Приговор

Жил-был человек. Долго жил – уже больше полувека за спиной оставил и почти до пенсии добрался. И много чего в его долгой жизни было и уже произошло – интересного и не очень, весёлого и грустного, радостного и печального. И казалось ему, что теперь у него есть всё, что человеку от жизни только и требуется: жена, дети, внуки, квартира, дача. И даже некоторую известность он сумел приобрести – в определённых узких кругах, а вместе с ней - и кое-какую репутацию, причём весьма неплохую. В общем, всё хорошо, прекрасная маркиза…

Вот жил он так, поживал, время от времени чего-то там полезное, как ему казалось, поделывая, и неплохо ему жилось – даже, можно сказать, весьма комфортно. И, что самое главное, спокойно. Почти спокойно. Однако именно вот это «почти» как раз полного-то спокойствия ощутить ему и не позволяло. Проще говоря, не было у него в душе полного спокойствия – и всё тут!

Впрочем, и в былые годы спокойствия в его жизни никогда не было, но по совсем другим причинам, обычным: и одно дело надо было делать, и другое, и третье, а порой – и все сразу. И все – срочно. И он – делал. И, надо сказать, каким-то невероятным образом всё успевал. Но то, прежнее отсутствие спокойствия воспринималось им как состояние вполне нормальное и естественное: сама жизнь заставляла его суетиться, крутиться и вертеться, чтобы всё успеть. В общем, всё как у всех других нормальных людей.

Однако нынешнее беспокойство, которое в последние годы наш герой стал в себе всё сильнее и сильнее ощущать, казалось ему каким-то другим – безысходным, что ли... Ну вот  никак не мог он понять, почему так: вот вроде бы всё у него есть, а удовлетворения оттого, что всё это есть – нет. Как, в общем-то, нет и радости, которую, по идее, должно любому нормальному человеку приносить всё то, что у нашего героя уже было. Другой бы радовался этому, как дитя малое - погремушке, да и сидел бы себе на диване, в телевизор на Петросяна глядючи, и пивко с раками или креветками попивая, или с воблой, да сытое брюхо почёсывал бы и думал: о, какой я молодец! О, какую жизнь прожил – всё у меня есть, и все мной довольны, и от всех мне – почёт и уважение!

Но не было у него ни спокойствия, ни радости. И тогда начал он задумываться: а почему – так? Почему большинство других людей, его же приятелей-сверстников, всем своим нажитым багажом удовлетворены, да и живут себе поживают – тихо-мирно-бесконфликтно и в своё удовольствие, а он – не может? Отчего это ему вдруг спокойно спать по ночам пересталось? Отчего это он, блуждая по собственной квартире, вдруг перестал в ней место себе находить? Вроде бы всё вокруг своё, а как бы и… чужое. И даже не очень-то и нужное. И лишнее даже: вон, как, например, пианино - и чего стоит, место занимает, если на нём давным-давно не играет никто? Отдать бы его кому-нибудь – хоть бесплатно, лишь бы из квартиры задарма выволокли. А на место пианино поставить, скажем…

«Себя, - подумал он вдруг. – Типа скульптуры в полный рост. А что, идея! Самое то получится. Потому что…»

Потому что сам он в этой большой квартире – такая же вещь, как и это пианино. Никчёмная, в общем-то, вещь, и к тому же абсолютно бесполезная. Давно уже. Отработанный, как говорится, агрегат. На который, кстати сказать, все его домочадцы примерно так же и смотрят. Ну, правда, разговаривают… иногда, поскольку он-то всё-таки не пианино, а как бы человек.

«Вот именно – как бы, - усмехнулся он. – Как бы… но не более того…»

Подумал он так – и в мысль эту, вдруг пришедшую в его полуседую голову невесть откуда, вцепился. Мёртвой хваткой вцепился, потому как почувствовал, что вот оно – то, что ему в последнее время ни спать не даёт, ни места в доме найти не позволяет! Вот где-то здесь, рядом с этой мыслью и следует искать ответ на то, что с ним происходит!

Задумался он – крепко задумался и надолго. Прокрутил, как киноплёнку, жизнь свою туда и обратно, а потом и ещё раз, и ещё, и ещё, и… понял. Отчётливо понял, как будто ему, полуслепому, кто-то стёклышки в очках, до того сильно запылённых, взял и чистой тряпочкой протёр… А когда понял, опустил голову и усмехнулся  - совсем невесело, а очень даже печально. А если точнее сказать - растерянно…

«А ведь на самом-то деле я теперь и не живу вовсе, а так… существую, - подумал он. - Как бы по инерции. Вроде как двигаюсь куда-то… да и то, как в народе говорят, – ни шатко, ни валко… - и всё. А куда… зачем… А правда: куда? И зачем?.. Чем занимаюсь? Что делаю?..»

Подумал он, взвесил всё как следует – объективно взвесил, ни спуску, ни поблажек себе не давая, - и совсем голову опустил. Потому что, хорошенько подумав, вдруг понял, что всё, что он делает, чем в последние годы так упорно занимается, по сути, и яйца выеденного не стоит. Теперь не стоит. Не надо всё это никому, если уж совсем-то по большому счёту мерить. Лет тридцать назад или сорок – да, надо было. Почти всем надо было, потому что, как говорится, имело спрос. А спрос (фу-у-у, слово-то какое торгашеское!) имело, потому что жизнь в стране другая была, и ценности у людей другими были - совсем не такими, как нынешние. А теперь всё это – пережитки прошлого. И сам он – пережиток. Реликт, если по-научному. И не более того…

Сел он на диван, закурил сигаретку и стал логическую цепочку, что в голове у него так нежданно возникла, дальше выстраивать. Выстраивал, выстраивал, выстраивал… и выстроил. И пришёл к выводу, что жить так, как он теперь живёт, нельзя. Потому что это – не жизнь. Потому что и не живёт он вовсе, а так – перекатывается из одного дня в следующий, причём без особой надежды на то, что тот, следующий, будет лучше и интереснее предыдущего. А точнее сказать – совсем без надежды. Потому что не будет он, завтрашний день, ни лучше, ни интереснее. И следующий за ним – тоже не будет. Поскольку надежды-то, оказывается, сделать его лучше у него и нет. Совсем нет, никакой…

А раз так жить нельзя, подумал он, то вариантов что-то изменить у него только два: или обрести надежду, которая заставит его опять захотеть жить по-человечески, или достать из сейфа пистолет. А поскольку такой надежды у него нет, да и не предвидится что-то, а пистолет – вот он, рядом, в сейфе пылится, то стоит лишь руку протянуть, и…

«А как просто-то всё, оказывается! – удивился наш герой. – Раз – и привет… И по инерции больше катиться не придётся, и вместо пианино в гостиной стоять… Да уж лучше так, чем вместо пианино…»

Ткнул он окурок в пепельницу, вздохнул и снова закурил.

«И ведь горевать-то, по большому счёту, никто не будет, - понял он вдруг. - Никто. Так, всплакнут для приличия, траур девять дней… или сколько там полагается… поносят, а потом… а потом и забудут. Причём быстро забудут, потому как жизнь нынче вокруг такая суматошная – всё бегом, бегом, бегом, бегом... так бегом, что плакать-горевать особо-то и некогда: жить надо, выживать!..»

Докурил он сигарету, раздавил её в пепельнице, вздохнул невесело и снова потянулся к пачке.

«Да и кому плакать-то? Жене? Ну, это вряд ли, - думал он, закурив новую сигарету. – Мы уж который год только по вечерам и видимся, да и то… да и то лишь потому, что в одной квартире живём. Вернее – проживаем. И она всё больше не со мной разговаривает, а по телефону, то – по работе, то – с подругами… Или в соцсетях по интернету с ними общается. А может, и ещё с кем-то… Впрочем, мне это уже даже как-то и совсем неинтересно, с кем… Дети – те вообще сами по себе: им ни до меня, ни до моих дел и дела нет. Кстати сказать, никогда и не было… Так что они меня ещё быстрее забудут, чем супруга. А супруга… ну, супруга-то, может, и подольше помнить будет: ведь была ж у нас с ней любовь-то когда-то – была… Да, была: слова из песни не выбросишь, это правда… А потом… особенно в последние годы… куда всё ушло? Давно уж у нас с ней всё так обыденно стало, так буднично, как… как будто одну и ту же заезженную пластинку каждый день на старый патефон вместе ставим: во всём… да, во всём оба наперёд знаем, что будет через минуту… или через две… или уже в следующее мгновение… И завтра, и послезавтра, и… и всегда… До последнего дня. До самого последнего…»

Поднялся он с дивана, прошёлся по комнате, накинул махровый халат – что-то вдруг зябко ему стало, аж до дрожи. Постоял с полминуты у сейфа, вспоминая, куда запрятал ключ от него, но так и не вспомнил: давно он в последний раз в сейф заглядывал – наверное, лет пять назад. Или даже шесть - где уж тут вспомнишь? А вот вспомнить надо бы: замок в сейфе надёжный - если вдруг открыть понадобится, то отвёрткой или ещё чем его ни за что не сковырнёшь…

Оглядел он гостиную, зачем-то подолгу останавливая взгляд на каждом из попадавшихся на глаза предметов, и снова уселся на диван.

«Зачем это всё? Для чего? К чему мне всё это?» - спросил он себя.

И не нашёл ответов…

И, было, совсем уж пригорюнился, как вдруг…

Вот почему не только неприятности и беды, но иногда, хотя и гораздо реже, чем беды и неприятности, и что-то хорошее, светлое, радостное имеет странную привычку сваливаться человеку на голову вот именно так – вдруг? В народе по этому поводу говорят: как обухом по голове… Ну, с неприятностями и бедами всё более или менее понятно: на то они и неприятности, чтобы нападать исподтишка… А вот почему хорошее тоже иногда приходит именно в том момент, когда его уже и ждать-то давно перестал, когда уже разуверился в том, что оно вообще придёт? Что это – случайность? Так ведь не бывает их в нашей жизни, случайностей-то – по определению не бывает! И это наш герой знал твёрдо – из собственного жизненного опыта знал. И из чужого – тоже… И не только знал, но и свято в это верил: случайностей в жизни не бы-ва-ет! Всё, абсолютно всё в жизни происходит только так, как и должно произойти! И никак иначе!

Вот и сейчас его будто обухом по темечку ударили: бух! – и вся мешанина из мыслей, что в его голове, как потревоженный осиный рой кружила и гудела, куда-то моментально исчезла, а на смену ей пришло озарение – чёткая, яркая, понятная картина всего того, что с ним, нашим героем, в последние годы происходило и произошло. И почему происходило. И что именно такого особенного с ним совсем недавно произошло, что теперь заставило его задуматься о том, как и зачем он живёт. Вернее, существует…

- Дурак, - сказал он себе. – Старый, безмозглый идиот… Вот оно! Вот она – твоя надежда! Вот!..

Надежда есть! Есть! Точнее, была – вот совсем недавно была, и какая! И пришла она оттуда, откуда он её и не ждал совсем. А не ждал потому, что уже вообще ничего от жизни не ждал: думал, что всё у него идёт так, как и должно у человека его возраста идти. Потому не только надеяться на какие-то перемены перестал, а и вообще об этом не задумывался: а зачем задумываться и что-то менять, если и так всё нормально? Ведь всё в его жизни, как он считал, давно определилось, устоялось, утвердилось, зацементировалось, как добротный фундамент. Чего менять-то?

- Определилось… - усмехнулся он. – Устоялось… Эх ты, чучело огородное…

Дурак, что и считал так, и думал. Неправильно думал и неправильно считал. Потому что существование – вот такое, как у него – это не жизнь. Жизнь – это…

Такого с ним не могло и не должно было случиться, но… случилось. Нет, не так: это он, старый идиот, был твёрдо уверен в том, что подобное происходит только в книжках или, на худой конец, в мыльных операх: весьма пожилой уже мужчина - и молодая, красивая, удивительная женщина с прекрасными глазами и огромным добрым сердцем, наполненном любовью и состраданием ко всем, кто в этом нуждается!

И – искра, вдруг вспыхнувшая однажды в её глазах и взорвавшее его сердце…

Какая книжка? Какая, к чёрту, опера?!

Просто однажды она, эта удивительная женщина, вошла в его дом и… Нет, не так: это ему только показалось, что она вошла в его дом – на самом-то деле она в его жизнь вошла. И с её приходом что-то сразу же изменилось. Но не в доме, а в нём  изменилось. А он этого тогда не понял. Или не почувствовал. Точнее – не так: почувствовал, но не понял. Тогда не понял, а вот сейчас, только что – и понял, и почувствовал! Да ещё как!

Вот так.

И никак иначе…

Старый, тупой, безмозглый идиот, говорил он себе. Окаменевший истукан, однажды разуверившийся в существовании любви и вбивший себе в голову, что её, любви, на самом деле не существует, что её кто-то придумал и вдолбил это придуманное понятие в головы юным, начинающим жизнь дурачкам, чтобы они в самом начале своей жизни хотя бы в любовь верили, если сами по себе не смогут найти веры во что-то другое. Или – не захотят искать.

«Ты всё забыл, всё растерял на своём пути, - говорил он себе, кривя губы в горькой усмешке. – Ты сам во всём виноват! И всё, что теперь с тобой происходит, - это наказание за утрату веры в любовь… А она – есть! Есть, оказывается! И любовь – это, оказывается, самое сильное чувство, какое только может познать человек! Самое-самое! И самое-самое прекрасное! А ты - разуверился... Почему? Как? Когда это случилось?.. Не знаю… Не помню… Не могу вспомнить, хоть убей… Глупец! Ты – глупец, братец! А вот она пришла - и коснулась тебя своим теплом, своей истиной. Пришла, как озарение – ярче, чем вспышка сверхновой во Вселенной. И - как наказание за неверие… А ты ничего поначалу и не понял… А потом… теперь… вот сейчас - и растерялся… И что… что теперь делать?!»

Жить – значит любить, лихорадочно думал он, вскочив с дивана и кружа по комнате. Может, и не так, как любят в юности или в молодости – так, увы, уже не получится: слишком уж тяжёл груз прожитых лет… Ну, хотя бы просто знать, что где-то есть человек, заглянув в глаза которого – просто заглянув в них! – тебе вдруг захочется улыбнуться, засмеяться, а может – и заплакать от счастья, оттого, что вот он, этот человечек, вдруг почему-то ставший тебе невероятно родным и близким, может по твоему зову, зову твоего сердца, оказаться рядом с тобой, улыбнуться тебе, и ты сумеешь понять его без слов – просто по лучистому, как весеннее солнышко, взгляду, по внимательным, добрым глазам, по тихой улыбке, по необыкновенному взаимопониманию, которое ты при прошлых встречах, по своему тупому неверию не замечая того умом, ощущал каждой клеткой своего тела, каждым нервом, каждой частичкой своей души, вдруг всколыхнувшейся и восставшей почти из небытия! Души, которая уже в тот сокровенный миг должна была всё понять и принять и… и… и… и почему-то не поняла… В тот миг не поняла. Зато сейчас…

«И сейчас ты можешь вернуть то, что утратил в последние годы, в чём разуверился – вернуть самое святое, что только и есть в этой жизни – любовь! - говорил он себе. - И она обязательно вернётся! И тогда снова захочется и жить, и творить, и петь, и… и… и…»

И то, что он делает, людям всё-таки нужно, вдруг понял он. Пусть и не столь многим, как в прежние времена, но нужно. Даже необходимо: в этом он убеждался неоднократно. Ведь и не многие люди – тоже люди, и не хлебом единым…

Сердце билось часто и гулко, но тревожно и радостно. Совсем как перед первым в жизни свиданием: подобного он не испытывал уже миллион лет. Точно – миллион. Или чуть меньше…

«Хотя бы иногда… пусть изредка… пусть даже совсем редко… видеть её, говорить, чувствовать рядом… заглядывать в эти удивительные глаза! - лихорадочно думал он,  шаря по карманам халата в поисках мобильника. – Пусть изредка, как будет получаться… Но зато точно знать, что она – есть, что она существует, а не пригрезилась мне в чудном, волшебном сне… Только бы рядом… хотя бы иногда…»

Наконец, он нашёл и вытащил из кармана халата телефон и принялся отыскивать в нём нужный номер.

«Только бы ответила! – дрожа, будто в лихорадке, думал он, перебирая в телефоне список абонентов. – Только бы взяла трубку! Только бы… только бы… не отвергла!..»

Он вдруг замер и застывшим взглядом уставился в пол. Сердце, только что бившееся в бешеном темпе, сбилось с ритма и будто замерло…

«Поздно… - подумал он. – Поздно, братец, спохватился: ничего изменить в этом… - он окинул вмиг потускневшими глазами сумрачную гостиную, - уже нельзя: меня просто не поймут. Ни дети, ни внуки… Жена, может, и поймёт – и поймёт, да и удерживать… вряд ли станет… потому что всё у нас с ней давно не так… а дети – нет, не поймут. И не простят. А я не могу вот так – чтобы не простили. Не могу просто взять - и уйти. Да и… некуда мне… И – поздно…»

 Не выпуская из руки телефона, он закурил сигарету и откинулся на высокую спинку дивана.

«Но и жить так, как сейчас, я больше уже не смогу, - думал он, глядя на лениво расплывающийся по гостиной сигаретный дым. – И без той, которая вернула мне веру в любовь, тоже не смогу: теперь это просто невозможно! Для меня невозможно… А… а для неё?.. Кто я для неё?.. Зачем я ей?.. А жалости… или жертвенности я не приму. Не смогу принять… Жертвенность – великое чувство, но жертвенность – не любовь. Нет, не любовь. И если она не сможет… или не захочет полюбить меня, то…»

Вот и закончилось всё, не успев и начаться, подумал он и ощутил, как замирает душа, воспрянувшая, было, в возродившейся надежде, вдруг превратившейся в призрачную и несбыточную мечту.

Вот и закончилось…

Но ведь было же что-то – промелькнула же какая-то искра между ними! Пусть и на краткий миг промелькнула: он не мог ошибиться, не мог! Он не мог не почувствовать этой искры – может быть, искры Божьей, дарованной им обоим Свыше! Ну нет в этом мире ничего случайного – нет! Значит, точно - Божьей!!!

«Мне нельзя потерять эту надежду, - решил он и своими сильными пальцами сжал телефон с так, что тот едва не треснул. – Нельзя! Нет у меня такого права – терять! Я и так уже… я и так уже всё потерял. Почти всё… Эта надежда – последняя. И если она не сбудется…»

«И пусть потом… позже … когда-нибудь… если она остынет ко мне… и если найдёт себе человека, достойного её любви… или её такой человек найдёт… я не стану её удерживать, - вдруг твёрдо решил он для себя. – Ни на минуту, ни на секунду. Ни словом, ни взглядом. Я переживу это. Я смогу это пережить. Потом – смогу… наверное… Сейчас – нет… Сейчас – точно нет…»

И, помедлив ещё мгновение, он нажал кнопку вызова.

«Последняя моя надежда, - думал он, напряжённо вслушиваясь в гудки. – И – единственная… И ничего другого мне не надо… И уже не надо будет ни-ког-да…»

За окном светило ослепительно-яркое декабрьское солнце. По подоконнику, с любопытством заглядывая в сумрачную комнату, прыгала одинокая синичка – наверное, тоже пребывая в надежде заполучить хотя бы малую толику человеческого внимания и тепла...

«Ту-у… ту-у… ту-у… - монотонно звучало в плотно прижатом к уху телефоне. – Ту-у… ту-у… ту-у…»

«А если… если она не ответит? – подумал он со страхом, вдруг перехватившим его дыхание. – Или ответит и скажет… и скажет «нет»? Что тогда? Что тогда мне делать?.. Господи! На Тебя, Всевышний, все мои надежды! Господи, помоги мне! Спаси меня, Господи, дай мне надежду – последнюю надежду, Господи! Ни о чём больше не прошу, и не буду просить Тебя, но дай, дай мне эту надежду, Господи!..»

Не выпуская из руки телефона, он вскочил с дивана и бросился в свой кабинет, к иконам, на бегу повторяя свою сумбурную, сбивчивую, но искреннюю, рвущуюся из сердца и из души молитву.

«Господи, прошу Тебя!.. Умоляю Тебя, Господи! Услышь меня – ну хотя бы раз услышь, прошу Тебя!.. - горячо шептал он, уже стоя перед иконами, истово крестясь и продолжая вслушиваться в гудки телефона. – Господи, услышь меня и помоги мне! Помоги мне, Господи! Помоги… или… или… или скажи, что мне делать… Прошу Тебя, Господи…»

Он истово кланялся, произнося слова извергающейся из него, как лава из проснувшегося вулкана, молитвы. Долго кланялся, едва не ударяясь лбом о стоящий под иконами старинный комод, всё надеясь услышать ответ, потому что верил, что на такую горячую, искреннюю, чистосердечную молитву не дать ответа Бог просто не может.   

Но Господь молчал…

И только телефон, зажатый во вспотевшей от волнения ладони, продолжал посылать в пространство свои равнодушные «ту-у… ту-у… ту-у…»

«Нет… - подумал он, отчётливо чувствуя, как грудь заполняется холодной пустотой. – Видно, не судьба…»

Не дождавшись ответа, он поднял глаза на иконы.

- Не судьба, - повторил он вслух, всё ещё умоляюще глядя на строгий лик Святителя. – Ну, что ж…

И в тот же момент его взгляд, будто сам по себе, метнулся чуть в сторону от икон, немного правее – туда, где на той же стене, что и иконы, но немного выше, висели старинные часы в большом, потемневшем от времени дубовом футляре…

Часы были большими, даже огромными, с крупным циферблатом и тяжёлым позолоченным маятником. Часы были исправны, но из-за слишком громкого боя ими уже много лет не пользовались; так, висели себе и висели – для украшения интерьера, потому что почти вся мебель в кабинете была того же роду-племени, что и часы. Ну не выбрасывать же их – пусть себе висят… Впрочем, часы эти давно уже как бы никто и не замечал - настолько гармонично вписывались они в обстановку кабинета. И уж тем более никто давным-давно не касался старого футляра – ну, разве что пыль иногда смахнуть. Никто…

Никто, кроме самого нашего героя. Хотя это было очень и очень давно – лет пять назад. Или даже шесть.

В тот день, когда он спрятал в этом футляре ключ от сейфа…

«Ну, вот тебе и ответ… - подумал он - подумал как-то равнодушно и буднично, и почему-то ничуть этому своему равнодушию не удивившись. – Вот тебе и наказание - за неверие в любовь. Наказание, ибо любовь – от Бога… А ты – разуверился в ней. Или и не верил никогда?.. Нет, верил. Верил! Но… А жить без любви… как? И зачем? Значит, вариант номер два? Ну, что ж…»

Он перевёл взгляд на телефон, подождал ещё несколько мгновений и сбросил вызов; трубка послушно перестала посылать в пространство свои однообразные печальные сигналы, и в наступившей тишине, так и не прозвучав наяву, будто повисли все несказанные и неуслышанные слова, а с ними, медленно растворяясь в холодном безмолвии, – и несбывшаяся надежда…

«Надежда умирает последней, - кладя телефон на комод, под иконы, усмехнулся он. – Так, кажется, принято говорить… в подобных случаях… Ну, значит, так тому и быть…»

Он поднял глаза на тёмный, в золотом окладе лик Спасителя, долго всматривался в него, а потом тихо сказал:

- Ты, Господи, будешь Судиёй мне, грешному. Потому что только Ты можешь им быть. Но - там… - он мотнул головой вверх. - А здесь, на земле, приговор себе я вынесу сам. Дозволь мне, Господи, сделать это... Обещаю: он будет справедливым… 

И, медленно перекрестившись, протянул руку к футляру часов…

И в то же самое мгновение знакомой долгожданной мелодией запел лежавший на комоде, под иконами, телефон…


Рецензии