Как служивых на границу отправляли

(ФРАГМЕНТ)


У царских палат яблоку негде упасть: служивый люд, мастеровые со ткачихами, нищие с калеками, дети с леденцами, торговцы тут как тут встали с лотками. Растерялся Пахом в толчее такой, да голос услышал:

- Новобранцы! Слухай мою команду! В одну шеренгу станно-вись! – прокричал малый ростом капрал гулко, аж в ушах зазвенело.

Ну вышли, ну стали: один семечки лузгает, другой в носу ковыряет, а третий с ноги на ногу переминается, глядит по сторонам, будто ища место отхожее… И Пахом к ним пристроился, ноги расставил, руки за спину заложил – любо дорого глядеть, вся стать при нём и красота матушкина.

Ладная амуниция досталась ему: нигде не висит, нигде не торчит. Орденов бы на неё навешать, только где ж их взять?! Задарма такое не выдают, заслужить их надо, отличившись на бранном поле. И тогда, чувствовал Пахом, все девки его будут. Настёна первая к нему кинулась бы…

- Здорово! – ткнул его пальцем в бок детина Ермола, незнамо откуда взявшийся.
Кивнул ему Пахом в ответ, подивившись явлению.

- И ты тут? – ткнул пальцем в другой бок Пахома рябой, что каши просяной хотел попробовать и вениками торговал на базаре.

- В пору, гляжу, одёжка тебе, - подошла тёща Никифора Иваныча. – Меня в ваш отряд определили, взамест  Никифора Иваныча, сказали, что от меня проку больше будет, нежели от шапки.

- Вижу, не все явились. Ну да ладно, - прохрипел да прокашлялся в кулак капрал.

 – Приказано всех новобранцев на кордон отправить, чтоб служба мёдом не казалась. Шалят нынче наши соседи, ничего не поделаешь, - на этом руки развёл, оправдываясь. – Отправляетесь вы сейчас. Кхе-кхе! Приказ даю по дороге оборотня искать. Старшим назначаю… старшим назначаю… - стал шарить глазами по шеренге, - Пахома! Что к чему на месте разберётесь, - махнул на всех да скрыться захотел с глаз долой.

- Как же так? – подал голос Пахом. – Я ж не привык, я ж не ведаю, я ж не могу, – поглядел на товарищей новых, думая, что бузить начнут, да те вздохнули только с облегчением – не их выбрали.

- А у тебя никто не спрашивает – ничего не поделаешь! Твоё дело теперь стороннее – вовремя колчан со стрелами подать – ничего не поделаешь. Ишь ты! – усмехнулся капрал. – Стрельцы без стрел который месяц сидят на кордоне, а ты тут … эх! – рассерчал он, слово не подобрав, топнул, сверкнувши шпорой.

- Ничего не поделаешь! – закручинился Пахом.

И началось прощание. Разбрелись служивые: кто махоркой решил разжиться в дорогу дальнюю, кто кралю обнять напоследок, кто родичей. Гармонист откуда ни возьмись объявился, растянул меха, рванул прощальную. Бабы запели по обычаю:

И какими вас ждать, молодцы?
На конях ли вы приедете-ете,
Аль порубаны вы будете-ете,
Аль со стрелою в груди-ии…
Будете лежать во полюшке-ике…

Юродивый,  размахивая гнилым тряпьём, танцевать давай, мычать непонятное. А гармонист знай себе играет весело, девками румяными со всех сторон облепленный.
Покрутился, повертелся Пахом, глядь - стрел кучу навалили, кои тут же потребовали собрать да на возах пристроить.

- Грузите стрелы! – команду дал Пахом служивым, только никто и пальцем не пошевелил.

- Чтобы стрелы были погружены! Иначе в острог определю за неподчинение! – рявкнул капрал подошедши.

А кому ж в острог хочется? Сел Пахом на колоду, что стояла там для казни, приуныл. «Хорошо мне, - подумал он, - должно быть, не скоро подведут к этому месту». Ясно увидевши топор занесенный над собою, зажмурился.  «Просто так не сгину! Голь на выдумку хитра», - стал чесать темечко, размышляя. Чесал-чесал, и смекалка тут на выручку к нему пришла.

- Ну-ка, соберите-ка стрелы, да уложите хорошенько, связавши, - сказал он ребятне оголтелой, что крутилась подле, - самому скорому леденец куплю.
Муравьями ребятишки засуетились, похватали, уложили стрелы как надо – упрашивать не пришлось.

Расплатился Пахом с ними сладостями, а те и рады были помочь не за так, покуда служивые прощались. А Пахому некому сказать: «Жди возврата моего в скором времени». Даже бахарь, друг его, не захотел пройтись до площади, помахать вослед рукою.

Только подумал он о нём, как народ притих, обступивши кольцом крепким бахаря с супружницей, пришедших на проводы, ведь эдакую потеху поглядеть всем интерес:

- Никуда ты не поедешь! – истошно завыла Аксинья, павши в ноги к бахарю посреди площади. – Не пущу! – крепко ухватилась за рукава. - Одумайся! Неужто тебе плохо живётся у кладбища? Я ж для тебя стараюсь, я ж для тебя прибираюсь! Брось дурное! – в глаза глядела с мольбою, тряся того за кафтан. – Ты ж старый!

- Аксинья, не позорь, - поднимая её с колен, сказал бахарь тихо. – Я всё без тебя обдумал. Мне надо жизнь поменять, поглядеть, что твориться на кордоне, как бьются славные сыны Отечества с иноземцами, защищают наши берега. Я, вот, век прожил, а баталий не видал. Что хорошего на кладбище жить, тухнуть? Мне ещё можно себя показать.

- Ты себя уже показал – лучший сказочник.

- Сказочник. Горько мне от этого, ведь вымысел пишу. Мне б жизнь повидать, написать такое, что за душу б тронуло, мир переменило! Отечество моё в опасности, а я забавляюсь, - затряс её за плечи. - Эх, не понимала ты меня никогда, Аксиньюшка!

- Это я-то тебя не понимала? – встала Аксинья, подол отряхнула, обидевшись. – Да что ты без меня? Поезжай, может и найдёшь ту, что тебя понимать будет, только сомневаюсь я, что найдётся такая, - слёзы вытерла, выпрямилась королевною, не баба, а глыба ледяная стала, ажно почудилось Пахому, что глаза её засинели морозом. – Можешь не вертаться, коль найдёшь. А ежели не найдёшь, всё одно не приму обратно, потому как не та я теперь - свободная птаха. Убиваться не стану, так и знай!

- Что с тобой делать, окаянная? Думаешь, легко мне вот так тебя оставлять, после слов таких-то? Да не за бабой я еду! Не за ба-бой! – проговорил, чуть не плача.

- Делай что знаешь… - махнула Аксинья да к терему поплелась, конец платка волоча по земле, пошла, света белого не видя перед собой, зато гордая при народе-то.

- Аксинья! – окликнул её бахарь. Не повернулась.

И стоял бахарь, глядел вслед. Поначалу шагнул вперёд, да раздумал бабу свою уговаривать, ногою топнувши, к обозу поспешил.

- Ну, принимайте старого вояку! – подошедши к телеге, вспрыгнул бахарь на облучок.

- И чего ж тебе не сиделось при жене красавице? – стал любопытствовать народ. – И чего ж тебе не жилось в тереме богатом?

- Вкупе и влюбе жил - это так, да скука одолела, не об чем стало мечтать.

Дурак, знамо! – подумали все про него, да обижать человека не стали.

Поехали. Затряслись телеги, несмазанными колёсами завизжали одна другой громче, застучали по булыжнику. Понурые служивые сидели на них, ноги в лаптях да сапогах свесивши. Позади всех телега с тёщей Никифора Иваныча Шапкина пристроилась. Восседала та баба в платке цветастом, накинутом поверх наряда золотом расшитого. Юбка её широкая подпрыгивала подолом над блестящими чеботами заморскими со шнурками. Руками вожжи она держала, правила вперёд, не конфузилась, тем, что с мужичьём связалась.
 
Вот ведь, как в жизни бывает! – думал Пахом не о ней. – Жил себе бахарь, сыром в масле катаясь, сказёнки пописывал. Жена при нём красавица. Ни нужды, ни забот не знал, а тут… на тебе – надоело сидеть при кладбище. Ежели б у меня жена Настёна была, так никуда б я от неё не делся, рядом бы голубком ворковал и днями и ночами. Не понять мне, что погнало бахаря на службу царскую. Только жалко отчего-то Аксинью.

- Хорошо, наверно, что тёща Никифора Иваныча с нами. С бабой оно веселей и сытней всегда,  а с такой бабой тем паче, - заметил бахарь громко, а баба улыбкою ответила.

Как выехали за город, тёща «стой» закричала, будто пчелой ужаленная. Остановились что бабу выслушать.

- Чай притомилась, сударыня? - бахарь у неё спросил ласково.

-  Запылилась я! – громом ответила тёща. – Вы ж, окаянные, гоните, а я сзади чихаю, продышаться не могу. Пропустите живо мою телегу вперёд! Вы пыль поднимаете, а мне изволите терпеть? – озадачила служивых.

- Это за что ж мы бабу вперёд пропускать должны? – возмутился Ермола. - Не родилась ещё та баба, что будет мне указкой.

- На сносях я, хотя б за это, - поглядела на него тёща Никифора Иваныча так, будто испепелить захотела.

Подивились тут служивые, да тёщу вперёд пропустили – грех таким отказывать. Со времён ведь незапамятных принято баб на сносях уважать, потому как проку от них для царства больше, ежели от девок обычных. Хорошо, когда в войну да поруху бабы рожают!

Вроде, чужие берёзы плетями зелёными машут, места незнакомые, с низинами да речками, избы с другими наличниками, а всё, вроде, своё, потому как понимают здесь тебя люди – один язык, одни обычаи.


Рецензии
Не дурно. Но маловато. Интересно было бы почитать и остальное.

Дастин Зевинд   15.09.2016 09:33     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.