Практическая педагогика. Глава 51

                И в счастье, и в горе…


                Когда тебе  больно
                Я тоже страдаю,
                Слезами, печалью
                Сердце обливаю…

Последнюю неделю апреля я погрязла в  суете ежедневных мелочей. Как-то машинально выполняла то, что должна была выполнять. На душе было очень паршивое предчувствие: вот–вот случится что-то, чего не должно произойти. И оно–таки случилось.

- Титаренко опять в очередном загуле? – отмечая в журнале отсутствующих, вслух спросила я, подчеркивая, как мне надоели  его прогулы.

- А вы что, не в курсе, София Константиновна? – Лена Новикова печально, словно  стыдясь, положила мне на стол список отсутствующих.

- Что случилось? Подрался? Милиция забрала? – я перебирала все возможные ситуации. Любая из них меня бы не удивила.

- Бабушка у него… в больнице… плохо… - отрывками от волнения объяснила Лена, скорее изучая мою реакцию, нежели  пытаясь донести основную информацию.

Я хотела уже бежать к Тамаре Игнатьевне, но директор не отпустил.

- Найдете замену на свои три урока, можете идти куда угодно, - по–деловому серьезно отказал Петр Иванович. Его тоже можно было понять: ну где тут отыщешь  замену, если куча больных, а все свободные педагоги и так на заменах. Пришлось проводить уроки, но как я их проводила – не спрашивайте. Даже автопилот работал бы качественнее. Еле дождалась конца рабочего дня. Примчалась в больницу для того, чтобы узнать, что Тамары Игнатьевны уже нет в живых. Сначала был шок. Потом  сам собой возник вопрос: «Где Вовка?». Я бросилась к нему домой. Уже с порога поняла, что Вовка пьян, причем страшно пьян.

- О-о-о, неужели мама Соня? – он осмотрел меня с ног до головы и едко улыбнулся.
– Заходите, заходите. Я немного того, выпил. Да вы меня таким уже видели, не страшно. Меня все бросили. На этот раз и бабуля тоже. Хоть вы пришли, и то хорошо, - раскрыв шире дверь, Вовка пригласил меня войти, а сам споткнулся о коврик и чуть не упал. Своевременно ухватившись за дверную ручку, он сумел удержаться на ногах. Мой жест поддержки оказался лишним. Даже закрыл двери за мной и пригласил на  кухню. Сам передвигался тяжело, все время старался не упасть. Но потом он все же рухнул на диван.

- Вова, ты – пьян, - я вошла за ним в зал и на столике возле телевизора увидела почти пустую бутылку водки.

- Ага, - он вытянулся на диване в позе « по барабану». Вид имел классического беспризорника. – Слышала, моя бабушка, божий одуванчик, дуба дала… - Вовка потянулся за бутылкой, достал и сделал небольшой глоток.

- Когда хоронить будут? – спросила я.

- Хоронить? Не будут! Сожгут! – безнадежно выговорил Вовка.

- Как сожгут? Кремация? Зачем? – не понимала я.

- Она хотела возле деда на кладбище лежать, а там того… места нет. А для урночки есть. Так бабушка хотела. Прикинь, три дня назад рассказала  мне что и как делать, когда ее не станет. И тебе запретила говорить. Поэтому сори, не сказал. Ты ведь знаешь, воля покойников – святое…

- Где  Багира? – обычно песик  при моем появлении носился по квартире, мило виляя хвостом. Сейчас его не было.

- У Витька пока. Здесь воет. Соображает, что бабули нет. Она его кормила.

- Ты ел сегодня что-нибудь или … только пил? – мне было его очень жалко, как маленького ребенка. Вовка отчаянно махнул рукой:

- Не приставай ко мне с едой. Не хочу! – он очередной раз потянулся к бутылке. Сполз с дивана и занял пространство между диваном и столиком. Аккуратно  переступив через его вытянутые ноги, я забрала со стола бутылку.

- Только не выливай. Поставь там. Завтра нужно будет чем-то лечиться, - Вовка указал в сторону  кухни.

Я и не собиралась. Сама немного отпила для храбрости. Потом пошла на кухню, приготовила яичницу, бутерброды и чай.

-  Она мечтала потанцевать… со мной… на выпускном. Я ведь больше ее… никогда не увижу, - отрывками проговорил Вовка, открыв глаза, когда я поставила тарелку на столик и протянула ему чашку с чаем. Он взял чашку, но руки его так тряслись, что горячая жидкость хлюпнула на его и без того грязные джинсы. Вовка матюкнулся и растер мокрое пятно свободной рукой.

Я поняла, что ситуация безнадежная, забрала из его рук чашку с чаем и принялась сама кормить Вовку. Он не противился, ел и с благодарностью смотрел на меня. А на глаза наворачивались слезы.

- Если хочешь плакать – плачь! Я не буду воспринимать это как свидетельство твоего слабодушия. Я знаю, что значит потерять очень дорогого человека. Мужчины тоже люди, - он уткнулся мне в свитер и, как по команде, начал всхлипывать. Потом долго рассказывал о Тамаре Игнатьевне, о ее большом чувстве юмора и силе воли.

От такой исповеди у меня сжималось сердце. Я долго боролась со слезами, но они, коварные, все же полились. Так и ревели вместе в три ручья, сидя в обнимку посреди зала. Выревелись – стало легче. Я все перебирала его волосы, нежно вплетая  пальцы в спутанные  пряди. А Вовка все рассказывал и рассказывал  сжатым, надломленным голосом:

- Бабушка говорила, что если бы не я, она бы умерла прямо на похоронах моих родителей. Какое счастье, что она у меня была! Я помню каждую сказку, рассказанную ею. Я такого человека больше не встречал в своей жизни. Только вот ты.

Я молча гладила его волосы и слушала. Судя по тому, как Вовка сидел, втупившись в одну точку, он вряд ли помнил о моем присутствии. Мне так казалось.

- Она  обо мне все знала. Я это поздно понял. И о моих похождениях тоже. Она умела предвидеть. Всего неделю назад бабушка попросила меня сообщить родственникам, чтобы приехали. Но никто не приехал. Как и тогда, когда мои родители умерли, так и теперь. Они все отгородились от нас. Я лишь дважды видел своего дядька Петра, бабушкиного старшего сына. Начальником стал, паном. Где-то в Харькове, директор. Бабушка, видать, знала, что никого не будет, потому что соседку предупредила, заплатила ей, чтобы мне помогла все сделать. Ну, там поминки…, - Вовка закрыл глаза и замолчал.

Я не знала, что говорить. Рука моя так и застыла в его волосах. Я подозревала, что Вовка начнет выливать мне свои обиды, но к такому откровению не была готова.

- А я тоже виноват в ее смерти. Никогда ничего не рассказывал. А что рассказывать? Что все считают меня дерьмом? Что так тяжело что-то доказать, когда  вокруг ценится другое. В школе нужно сдавать на экскурсию десятку, а у бабушки закончились таблетки, которые стоят сто десять гривен. А их нужно купить срочно, всего за один день, иначе поднимется давление и никакие таблетки уже не помогут. Первый раз я воровал и сгорал со стыда. Как я себя ругал!  Потом привык. Если бы нужно было, я б за бабушку и убил бы, наверное.  Я пришел в час ночи домой, работал. А она в кресле… меня ждала. Плохо стало. Без сознания была. Витьок быстро в больницу отвез, но…, -  а потом наступила тишина. На несколько минут Вовка провалился в сон. Я тоже прикрыла глаза и  мысленно вспомнила наше первое знакомство с Тамарой Игнатьевной, ее добрые глаза, приветливую улыбку, аккуратную маленькую старческую фигурку, проворно перемещающуюся по квартире, наши чаепития и разговоры. А мне ведь тоже будет не хватать ее. Незаметно эта женщина стала и мне бабушкой. Рядом с ней было уютно и спокойно.

Вдруг  дыхание Вовки участилось, он выпрямился и оторвал голову от моих колен. Повернулся и встретился со мной взглядом. Словно впервые увидел рядом.

- Чего это мы на полу расселись? А хорошо сидим, - задушевные разговоры продолжились. - Ты первая училка, которая со мной говорила вежливо и как с личностью. Другие оскорбляли. Словно соревновались, кто больнее обидит. Знаешь, как называли?  Дебилом, умственно отсталым.  В младших классах я еще пытался доказать, что не дятел. Но потом… Кому? Зачем?

Чувствуя, как подступают к глазам слезы, я гладила его по голове, плечам, спине, что-то говорила успокоительное, ободряющее, пытаясь утешить.

- Но теперь все позади. Тебя воспринимают как личность, - повторяла я, чувствуя теплую тяжесть его тела на своих коленях, пока не поняла, что он внутренне собрался. Голова его поднялась, и Вовка посмотрел на меня  своими воспаленными  черными глазами:

- Знаешь, что мне сказала бабушка, когда мы  последний раз говорили? Она сказала, что ты  та женщина, которая сыграет в моей жизни очень важную роль. И она знала, как сильно я тебя люблю.

Я ничего не могла сказать. Так и сидела, уставившись в этажерку, стоящую в углу. Я не усмотрела, когда маленький мальчик, который лежал у меня на коленях и жаловался на жизнь, исчез и появился взрослый мужчина, который желал меня, как женщину. Резким движением он привлек меня к себе и обжег жарким поцелуем, обколов своей, видимо,  трехдневной щетиной. Я ойкнула и  он отстранился.

- Ты останешься  со мной? Я не буду тянуть тебя в постель. Мне просто  нужно знать, что кто-то рядом. Что ты рядом, - его глаза просили, но я читала в них безграничное желание.

- Я останусь, если тебе  одному тяжело, но поклянись, что  никакого секса. И не пить!  А еще  слушаться, - решила оговорить все моменты.

- Клянусь! – подозрительно быстро согласился Вовка.

- Тогда иди,  переоденься и вымойся. Я постираю твои вещи, -  поднялась и пошла на кухню.

- Еще чего. Я  и сам умею стирать, - огрызнулся Вовка, и я поняла – он вернулся к жизни.

На кухне был  полный бардак: куча грязной посуды, кастрюли из-под каши и супа. На столе громоздились шкурки от, как минимум, десятка апельсин. Вовка всегда ел апельсины, когда ему было плохо. Я представила, сколько времени нужно будет потратить, чтобы все убрать, когда почувствовала  Вовку у себя за спиной. Он умел бесшумно подходить, стоять  и наблюдать. Но я всегда чувствовала его взгляд.

- И не вздумай здесь что-то убирать без меня. Там в комнате телик посмотри, пока я приведу себя в божий вид. Потом вместе разрулим этот свинюшник. Настроения не было чистоту наводить.

Через полчаса он вышел из ванной свежим, побритым, с мокрой головой и в спортивных широких штанах. Его обнаженный торс меня заставил смутиться.

- А футболки у тебя никакой нет? – спросила, выдержав паузу любования. Вовка  лукаво прищурился:

- Это я тебя специально соблазняю. Рассчитываю, что заберешь свои условия  назад.

- Тогда спасибо, что хотя бы штаны надел, - решила отплатить той же монетой и выключила телевизор. – Пошли убираться на кухне.

Я мыла тарелки, Вовка вытирал их полотенцем и складывал  на сушилку. Меня поражало. С какой легкостью и быстротой мы вдвоем справлялись с домашними делами. У меня вдруг возникло такое чувство, словно знаю Вовку всю свою жизнь, какой, видимо, без него словно и не было. Это открытие вызвало у меня легкую улыбку.

- Чего смешного, Соня? – спросил Вовка, заметив мою ухмылку.

- Ничего. Удивляюсь, какой ты хозяйственный парень.

- Ага, очень ценный экземпляр. Умею готовить, убирать, вот видишь, вытирать посуду. Мыть я тоже умею, просто ты забрала эту миссию. Я буду классным мужем для тебя, Соня… - он отбросил полотенце, обхватил меня своими большими сильными руками и поцеловал. Было чувство, словно я провалилась  в какой-то вакуум невесомости. Собрав все свои силы, я отстранилась.

- Ты обещал, - решительно напомнила.

- Это просто была реклама. Что я умею делать. Я не все еще продемонстрировал… И мы с тобой договорились о кровати, а не о поцелуях…, - он приблизился на минимальное расстояние и, вероятно, снова применил бы истязания своими колдовскими поцелуями, если бы я не выкрикнула:

- Я уйду, а ты останешься сам. Я серьезно. Научись держать себя в руках. Мне тоже много  чего хочется, но я ведь…, - выговаривая это, я поймала себя на мысли, что если бы Вовка не послушался и склонил к близости, я бы не сопротивлялась. По той простой причине, что тоже его желала. Но воспитание, этикет, совесть, траур… Я не знаю, что это было, но оно заставляло меня  сдерживать все свои порывы. Вовка же, боялся, больше, чем я думала, моего исчезновения, поэтому оставил все попытки эротических нападок. Спали мы в разных комнатах, и мне было приятно просыпаться от прикосновения его нежных ладоней.

- Соня, уже девять, а на одиннадцать кремация бабушки, - тихо сообщил Вовка и  погладил мои  плечи. Я вспомнила предыдущий день, и печаль от потери  Тамары Игнатьевны снова обволокла сердце.

Мы вместе пережили с ним и кремацию, и захоронение урны  с прахом Тамары Игнатьевны возле ее мужа на старом загородном кладбище. Соседка, спасибо ей, помогла   приготовить стол к поминкам на 9 дней. Были в основном соседи по  подъезду. Из родственников Тамары Игнатьевны – только Вовка.

А потом Вовка принес мне три толстые тетради, перевязанные розовой лентой.

- На. Бабушка просила, чтобы я это тебе отдал, когда ее не станет…

- Что это? – интересовалась я, развязывая  ленту и листая тетради. Аккуратный почерк бабушки Вовки я узнала сразу.

- Дневники. Бабушкины. Это сейчас мемуарами называется. Там  много интересного, я читал. О тебе тоже есть. Она, как оказалось, гадать реально умела. Да ты все сама прочтешь. Я это, к Витьке сегодня и завтра. Чтобы тебя не смущать.

Два вечера я посвятила увлекательной истории жизни Тамары Игнатьевны, прочитанной из  ее дневников. Они перевернули мое представление о жизни, мои взгляды с головы на ноги.  Две голодовки: одна попала на детство, вторая на юность. Учиться приходилось сложно – много сил отбирали походы за  пять километров в школу  из села в райцентр. Ранняя смерть мамы в 33 заставила  заменить мать  своему меньшему брату. А потом изнурительная работа на заводе в две смены.  Первое замужество было вынужденным. Скоро муж стал ревновать, пить и бить как  ее, так и брата. Унижения терпела долго, но когда  из-за побоев случился выкидыш, убежала к тетке в Киев. Здесь началась другая жизнь. Жили с теткой-вдовой дружно и хорошо, пока не  началась  война. Тяжелая работа в госпитале санитаркой спасала от голода и ее, и брата.  Уже в  44, когда немцы отступили из города, брат тяжело заболел и умер.  А в 45 встретила  второго мужа, отца двух своих сыновей. Женились только через год, когда узнала, что первый погиб. Страна отстраивалась и семья строилась. Все славно, ладно и  хорошо. В любви и взаимоуважении вырастили  мальчиков. Со старшим сыном Петром поругались, когда не угодила жене его, невестке Татьяне. Собрались те и укатили в Харьков. Больше никогда и не приехали ни разу. Петро поначалу матери звонил, посылки присылал, а как директором завода стал, позабыл, что мать есть в Киеве. Тамара Игнатьевна душа в душу жила с  меньшим сыном, Вовкиным отцом. Вовка, оказывается, страшно был похож на отца. Для матери Вовкиной Катерины Тамара Игнатьевна стала второй мамой. Сын стал тем святым в жизни, что эти двое любящих ценили больше всего.  Авария изменила все. После аварии Тамаре Игнатьевне оставалось жить  лишь ради внука.

Как я переживала, читая размышления Тамары Игнатьевны о Вовке:

« Я сидела возле телевизора и чувствовала, как разрушается его душа. Он не понимает, что мне не нужны такие его жертвы. Мой внук ворует… И я не могу ничего сделать, чтобы это предотвратить. Больше всего убивает мысль, что ворует он из-за меня. Как плохо чувствовать свою беспомощность. Что я могу? Говорить? Он не слышит, считает, что уже взрослый…»

«Она появилась. Я так долго ждала, пока появится она. Вовка приводил и ту беленькую девочку Лену, и Марину с веснушками. Но я чувствовала, что все не то. А эта, я уверена, его судьба. Она пришла сама. Еще на пороге, увидев эту девушку, я поняла, что это та самая. Захочет ли она связываться с  таким, как мой Вовка? Ее может остановить все, что угодно. И это понятно. Тяжело идти против  людей, их языков, против родителей. Сможет ли? И Вовка у нее много крови попьет, прежде, чем она поймет, что он ей нужен точно так же, как и она ему». Это явно было обо мне. Удивительно было читать о  себе такое как-то  отстраненно. Мы так часто с Тамарой Игнатьевной говорили, советовались, сопереживали судьбам героев сериалов, а она никогда ничего такого  не сказала. И только с этих дневников я открыла другой мир. Мне, конечно, приятно было узнать, что Тамара Игнатьевна не осуждала нашей с Вовкой связи, а наоборот, была рада, потому что, если честно, данные мысли немного меня угнетали. Знать, что такой человек, как Вовкина бабушка, считала меня достойной быть рядом с  ее внуком, было неслыханной благодатью. Но Тамара Игнатьевна отошла в мир иной, а что делать с этим миром, и главное, что делать с моим миром, моим сознанием, которое одновременно безгранично любило Вовку и боялось начинать серьезные отношения с  этим парнем.

Одно я знала точно: Вовка сдерживается, но только до выпускного, как и  обещал. Что будет дальше? Я даже боялась себе представить. Поэтому я просто помогала пока что ему  готовиться к экзаменам. Выполняла роль заботливой мамы Сони. Это днем. Вечера и ночи Вовка  проводил у Витька, потому что  не мог находиться  в квартире один.

Я не могла спрятать удовольствия от наблюдения  за его откровенным обожанием. Он выведал, что мой любимый поэт Есенин и при каждом удобном случае цитировал выученные отрывки из поэзий великого поэта. Причем выбирал такие строки, которые касались именно нашего случая:

- Любимая!
 Я мучил вас,
У вас была тоска
В глазах усталых:
Что я пред вами напоказ
Себя  растрачивал в скандалах, -  и нежно обнимал  замазанными в муке руками.  Воскресенье. Мы лепим вместе пельмени на кухне. Раньше я ненавидела это занятие, но с Вовкой так смешно и приятно это делать, кто бы мог подумать?

 Он мог прибежать после уроков и выдать:

- Чтоб  глазами она васильковыми
Только мне, не кому-нибудь –
И словами и чувствами новыми
Успокоила сердце и грудь…
Классный чувак, как тонко и проблемно, а? – и наблюдает за мной.

- Это не о том, что ты думаешь, - убеждала я его.

- Ты сама на уроках говорила, что поэзию каждый понимает по–своему. Я думаю, что о том. А ты заметила, что все великие поэты – страшные бабники и пьяницы?

- Не все, - отрицала.

- Как не все? Маяковский пил, Пушкин пил, Блок ни одной юбки не пропускал. А это:

         На дне  стакана друг единственный отражен…
Про Есенина твоего я вообще молчу. Он тоже того, от сифилиса пишут и помер. По бабам много бегал.

- Помер не от сифилиса, хотя болел, что тут скрывать. Его вынули из петли в гостиничном номере. Есть две версии: одна - самоубийство, а вторая - помогли уйти из жизни. И я не от Есенина в восторге, а от его творчества. Это разные вещи, - еле сдерживаясь, объясняла я.  У меня лежало три кипы непроверенных тетрадей с творческими работами, а Вовка здесь мне баки забивал. И вдруг, это в его репертуаре, он брал мою руку в свою и нежно говорил:

- А в ботаническом саду пионы расцвели. Поехали на выходные?

- А если кто увидит? Сдурел? Мне тебя в школе хватает. И так все по углам шушукаются.

- Завидуют нам с тобой, Соня Константиновна. Ты даже не представляешь, как завидуют. После экзаменов рванем подальше из города, чтобы никто не увидел. В Умань съездим! В «Софиевку»! Там такой парк одуренный! - Вовка улыбался и уходил, но я знала, что расстаемся ненадолго.

За неделю до  последнего звонка в дверь позвонил Витек.

- Снегурочка, привет!  Забирай своего красавца. Мне  свалить нужно на время, чтобы менты не замели. Тут  дело одно прогорело. И веселей вам вдвоем будет, и для здоровья полезно, - улыбнулся, оставил вещи с Багирой и ушел.

Продолжение  http://www.proza.ru/2016/03/19/194


Рецензии
Грустно и жалко Тамару Игнатьевну. Вовка молодцом держится.
С грустью,

Любовь Голосуева   10.02.2020 15:11     Заявить о нарушении
Парень старается, но все же бабушка...

Ксения Демиденко   11.02.2020 22:25   Заявить о нарушении
На это произведение написано 14 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.