В начале было слово. Часть 5

 Философ

Я не один встаю вначале дня
Сначала просыпается тревога,
Встают печаль и радость до меня,
И страх уже скребётся у порога.

Именно такую гамму чувств, описанную нашим классиком Расулом Гамзатовым, испытывал Киреев по возвращению из забытья. Надо заметить, что радость действительно была: от удивительно лучезарного, даже сверхъестественного света, струящегося в комнату сквозь широкое, зашторенное ажурной тюлью окно, обрамлённое прелестными золотыми портьерами, а так же из-за повсеместно звучавшей органной Фуги соль минор И. С. Баха, пронизывающей свет витиеватыми переборами, переливаясь в нём минорными, трогающими душу звуками нот, и в то же время светлыми и очищающими. И от близкого, доверительного шепота ангела: «Ты вознёсся, Киреев, возрадуйся и возвеселись!  Потому что ты в царствии небесном».
Он лежал с открытыми глазами, растворённый в волшебных свето-звуковых волнах, привыкая к новому состоянию жизни, к незнакомой квартире, к её небогатому убранству; на разложенном диване с белыми простынями совершенно голый, и улыбался, наслаждаясь счастливыми минутами, внутренне соглашаясь своему уходу в безвременную вечность.

Хлопнула соседская входная дверь, Киреев вздрогнул. За стенкой громко басом прокричали:
- Выходи строиться!
Дисциплинированный Киреев не стал ждать, когда за ним придут, и свесил ноги с дивана – может быть, здесь так принято звать друг друга к завтраку? Хотя в заоблачной стране завтраки – это нонсенс, как и обеды,  и ужины. Местный народ если и питается, то исключительно святым духом.
 На паласе под ним стояли мужские тапочки. «Какой сервис, - подумал он. - Всё предусмотрено». Встал, и направился к входной двери.
 Проходя по коридору, слева заметил кухню. «Надо же, - подумал Киреев, - расположение квартиры такое же, как у нас дома, даже гарнитуры одинаковые: пластиковые польские «Зося», приобретённые ещё в те времена, когда по земле бегали мамонты, или только что последнего из них хватила кондрашка – в его старческом возрасте трудно определить когда именно, и какие реальные события происходили в прошлом,  может быть их хронологию вдолбили тебе школьные учителя,  благо, что они раньше были намного настойчивее, чем сейчас.
 Захотелось есть, но сила воли взяла верх – пора бросать эти вредные земные привычки! Переходить непосредственно на протоны, электроны – чем здесь питаются? Пока не понятно. Может быть самим бозоном Хиггса? Наварят полную кастрюлю, разольют по тарелкам и едят ложками.
Сбившись от шальных мыслей с мерного шага, описав ногами восьмёрки, он всё-таки, дошёл до двери, прислушался – тишина. Вспомнив, что вежливость, и, в какой-то мере, предупредительность являются чертами интеллигентности, тут же решительно с большим апломбом продемонстрировал эти качества: открыл дверь, и смело вышел на лестничную площадку встречать глашатаев.

Сверху по ступеням спускалась одинокая старушка, почему-то в одежде – наверное, склероз не исчезает и после смерти, а если к нему приплюсовать силу привычки, то бабуся своей хламидой ещё долго будет пугать местное  раздетое население. Такая интеллигентная с виду, скорее всего при жизни работала  экскурсоводом во внутреннем дворике Бельведера, музее Пио-Клементино, в Ватикане, где, в том числе, выставлен Аполлон, потому как завидев Киреева,  сразу остолбенела, - ещё бы, после эталона красоты, узреть пародию на оригинал: отсутствие бицепсов, тонкие ноги, большой живот, между ними, имея плохое зрение, можно вообще ничего не рассмотреть!
Старушка оказалась настойчивой, и усердно пыталась это сделать, устремив взгляд в среднюю составляющую часть его обнажённого тела, возможно для того, чтобы имея полную картину, громогласно засвидетельствовать подлог – бедная, она думает, что находится на рабочем месте в Бельведере! Её желтоватое морщинистое лицо, от перенапряжения, наливалось молодым здоровым румянцем.
Киреев не знал итальянского языка, чтобы объяснить старушке, что он существует сам по себе, и на художественный оригинал совершенно не претендует. И, чтобы сгладить назревающий конфликт, благочестиво выразил даме своё почтение общеизвестной фразой в духе царящей здесь идиллии и братства на чистом на итальянском языке:
- Ti amo, donna!
Старушка охнула, и села на ступеньку – старенькая, ноги даже собственную принаряженную голограмму не держат, вот уже и головка опускается, но глаза по-прежнему цепко держат цель. Киреев поспешил ей на помощь - не дай бог, упадёт, и рассыплется на атомы! Как потом привинчивать один к другому? Это тебе не кубик Рубика собрать!
Но она воспротивилась помощи, замахала руками, не членораздельно вскрикивая – гордая! Или из касты неприкасаемых. Киреев в нерешительности остановился – не хватало ему конфликта в первый день появления на новом месте! Не успел заселиться, и уже перепугал жительницу. Главное, чем?  Он же к ней со всей душой! Надо смываться, теперь не до хороших манер!

Предотвращая конфликт, он метнулся назад к двери, но та не открывалась, тогда, не долго думая, Киреев решил прогуляться на свежем, заоблачном воздухе - кинулся вниз, прыгая через ступеньки, выскочил из подъезда, и замер, ослеплённый ярким солнечным светом.  Глаза невольно закрылись. Разгорячённое волнением тело приятно окутывала прохлада. «Климат не райский», - подумал Киреев, распрямился, направив лицо к светилу, раздвинул руки, как Витрувианский человек Леонардо да Винчи, и стал ждать райских ощущений.
Однако, прохлада стала отдавать морозцем, Киреев вздрогнул, скидывая с тела набежавшие «мурашки» и открыл глаза, чтобы разглядеть заоблачный мир во всей красе.
То, что он увидел, не поддавалось никакому объяснению: под тапочками лежал знакомый мартовский снег! После морозной ночи оттаивали лужи на тротуаре! По дороге ездили автомобили, водители некоторых притормаживали подле него и приветственно сигналили, но, главное, все, в том числе и прохожие, шарахавшиеся от него кто с ужасом, кто хихикая, были одеты!
Он судорожно снял тапочки и прикрылся, затем бросился в подъезд, сбил на лестничном пролёте старушку, вернее, она сама рухнула при его очередном появлении, и на одном дыхании забежал на последний пятый этаж; ничего не соображая, ткнул тапком в кнопку электрического звонка последней квартиры и зажмурился.
Дверь отворилась, никто не закричал, никто не огрел его сковородкой, не дал оплеухи, а время шло! Ждать, когда его наконец-то прибьют, стало невмоготу, он открыл глаза. В коридоре стоял довольно молодой, голый мужчина в носках и  совершенно спокойно брился электрической машинкой перед зеркалом шкафа-купе. В глазах – ни тени изумления, как будто для него было обычным делом навещать друг друга нагишом.
- Заходи, - флегматично оглядев, пригласил он гостя, продолжая тщательно выбривать щетину.
Киреев зашёл, машинально захлопнув за собой дверь, и застопорился, не зная куда себя деть от нахлынувшего стыда.
- Проходи на кухню, - предложил хозяин, - сейчас будем завтракать. Ты, как я вижу, ещё не успел?
Киреев послушно выдвинулся на кухню, и прижался к стене, переминаясь с ноги на ногу.
- Ты от Любаши? – Сквозь жужжание машинки донёсся голос хозяина.
- Нет, от Марии, - честно признался Киреев.
- Мария… что-то не припомню, - задумчиво рассуждал голос, - Наверное, не из нашего подъезда. Да?
- Может быть, - сбитый с толку согласился с ним Киреев.
- Хотя, какое моё дело, - рассуждал голос, - это твой свободный выбор. Кстати, о свободе, интересное дело: свобода по Зигмунду Фрейду подразумевает большую ответственность, поэтому к ней мало кто стремиться, а вот кошки - совершенно свободные существа, и живут без всякой ответственности. Это что, по-вашему, Фрейд не прав?
«Намекает на меня, - подумал Киреев. – Я – свободный, в смысле – голый, и безответственный. Если б он знал, как в моём случае ошибается: не по своей воле бегаю как Адам в раю, всё - водка проклятая». Но вслух возражать не стал.
- Я не знаю, - ответил он, ему сейчас было не до Фрейда.
Жужжание прекратилось, но голос продолжал:
- Я думаю, что просто Фрейд неплохо относился к человечеству, полагая, что если оно разумное и свободное, то не может быть безнравственным, то есть не только быть безответственным, но и творить зло. А вот Кант утверждал, что человек всегда свободен – смело да? И независимо от того: нравственный он, или нет. «Свободная воля и воля подчинённая нравственным законам, - это одно и то же», - говорил он. – Но разве это так?
 На кухне появился хозяин в светло коричневом велюровом халате, другой, махровый, он протянул Кирееву со словами:
- Можешь одеть, если не нудист.
- Нет, - закричал Киреев и схватил халат.
- Хорошо, а то двое голых мужчин, не нудистов, не в бане могут навести на определённую мысль, которая мне не особо по нраву. А любая мысль, предусматривающая дальнейшие действия, лишает свободы, делая нас её рабом, а как хочется хотя бы по утрам чувствовать себя совершенно свободным – даёт зарядку на весь день.
Он поставил на огонь турку и стал делать бутерброды с беконом.
 – С Кантом можно согласиться, - продолжал хозяин, - но только в том случае, если все действия и мысли человека будут исходить не от его разума, а от сердца, и не будут противоречить нравственным запретам: не убий, не укради, и т.д. Но все мы прекрасно понимаем, что благородные догмы прививаются нам насильственным путём, против нашей воли. И хотя философ утверждал, что этот процесс  носит временный характер, что человек быстро освобождается под действием разума от звериных инстинктов, и становится нравственно свободным, - мы видим: это не так.
Он разлил сваренный кофе по чашечкам, разложил бутерброды по тарелочкам, поставил на стол сахарницу с маслёнкой и объявил начало трапезы.
- Спасибо, - отозвался Киреев, и они стали завтракать.

 «Вот и всё, - думал Киреев, жуя бутерброд, под монотонные, не требующие усилий для понимания звуки речи хозяина квартиры, - кончились мои путешествия в облаках, здравствуй моя старая, никому не нужная, полная вбитых в мозги догм, серая жизнь. Да, ещё – короткая. Сколько мне осталось? Полтора суток? Почему, чёрт её возьми, она оказалась такая серая? И почему же тогда мне не хочется ничего в ней менять? Этот счастливчик кичится своим стремлением к свободе, а мне нравится плен тех обстоятельств, в которых я прожил, не считая последнего нюанса. Сколько человеку нужно свободы для счастья? По потребности? Выходит, мне меньше всех надо, если для меня то, что есть - благодать? И какой ещё свободы мне возжелать? От чего освободиться? От жены, которую люблю, от детей, от своей памяти по сырым, развешанным по батареям пелёнкам, потому что денег не хватало на памперсы? От своих балбесов-учеников, которых я тоже люблю?
 Главное: ради чего? Для того чтобы стать космонавтом? Это – без желания, без детской мечты? Или великим композитором? Разве получится без искры в душе? А если предпринимателем? Здесь творческий талант не нужен: купил – продал. Я со своим безразличием к стяжательству прогорю на первой сделке! Да, и надо ли превращаться в печатный денежный станок, если к этому не лежит душа, это обязательно лишит сна и покоя переизбытком вредного для меня адреналина, того покоя, который даёт возможность сутками слушать музыку в себе и вне себя, не наблюдая часов болтать с домашними, друзьями, с учениками; тихими вечерами трогать мыслями вечность, чувствуя себя одновременно человеком и былинкой мирозданья».

Растроганный собственными рассуждениями, не найдя отдушины в разговоре с хозяином квартире, Киреев тоскливо запел про себя одну из своих любимых задушевных песен сразу в два голоса, он это умел:
Под окном черёмуха колышется
Опуская лепестки свои,
За рекой знакомый голос слышится,
Да поют всю ночку соловьи.

- Вы видите вокруг себя разумное поведение человечества? – Не унимался хозяин квартиры - Пессимисты и реалисты, видя такое обстоятельство, придумали карающие органы судебной власти, чтобы держать слишком вольных людей в неком подобии нравственности. В мире правит закон, а не нравственная воля. Хотя если написать о человечестве настоящую, реальную правду, то вряд ли её кто будет изучать. Она никому не нужна.
- А что там Кант говорил на счёт человека? – Перебил его Киреев, надеясь услышать от собеседника что-нибудь понятное.
- Ты знаешь, мне кажется, он любил человека, ставил его проблемы на первое место. Человек для него – главное. И все измышления Канта о законах бытия, сознания сводились к одному: чтобы человек стал человечнее, чтобы прекратились кровопролитные войны, чтобы не морочили ему голову всякими идеями, иллюзиями и утопиями, разъединяющими, порабощающими сознание. Он показал путь, следуя которому человек должен реализовать себя посредством целенаправленных действий, чтобы стать достойным своего звания.
- В общем, - сказочник, - задумчиво произнёс Киреев.
- Идеалист. – Уточнил его собеседник. - Сейчас я тебе подберу чего-нибудь из одежды, комплекции, правда, у нас разные.

Минут через двадцать, они стояли у подъезда и прощались. Киреев был одет а ля лыжник: трико, спортивная куртка с шарфом, белая вязаная шапочка, - но без лыж, его новый товарищ – с иголочки: серый костюм с галстуком, сверху – лёгкое двубортное приталенное пальто тёмного цвета, на голове – шляпа с удлинёнными полами, - картинка. «Интересно, кем он работает, - подумал Киреев. – Явно не сантехником, и не хозяином фирмы, так как сел в маршрутное такси, если только не решил напиться. Хотя, такие щёголи не пьют, да и голова больно светлая, не иначе как в самом деле философ».


Рецензии