Дед Козырин

Отрывок из приключенческого романа "Большая река".

– Хана тебе, старый, – дружественно приветствовал его участковый Черникин. – Журналюги маляву накатали, за твое злостное хулиганство в нетрезвом виде во время съемок.

– И чо будет? – мрачно сказал старик. Невысокий, худой, с длиннющими рассыпанными по плечам белыми волосами и неаккуратной, желтой от чая и табака, бородой он походил на мальчишку-сорванца, напялившего парик и старающегося казаться гораздо серьезнее своих лет и положения.

– Трое суток без объяснения причин и приговора; по приговору – от пятнадцати суток до шести месяцев, – привычно оттарабанил Черникин.

– Чота много, – мрачно сказал старик, отсидевший в разное время по разным срокам двадцать пять лет, и внимательно осмотрел стол. За его спиной стоял Косых, готовый при любом сомнительном движении схватить вредного дедугана за руки – в прошлый раз Козырин очень ловко швырнул в участкового тяжеленную фаянсовую кружку, так что тот еле успел увернуться. Следы от кофе на обоях до сих пор проступали из-под расклеенных всюду фотографий и циркуляров.

– А какая тебе разница, старый, – недоуменно развел руками Черников, – ты на Хозяина ровно четвертак отпахал, мы тебе сегодня полными гуманистами должны казаться.

– Четвертак мне Хозяин из жизни вычеркнул. А потом здесь похоронил, – мрачно ответил краевед. Он уставился в ободранный край стола и, судя по всему, был явно не намерен бузить.

Дед Козырин не давал скучать ни местной власти, ни правоохранительным органам. Где-то раз в пару месяцев он то устраивал несанкционированный пикет возле памятника Ленину, требуя его сноса; то обращался в жилкомхоз с просьбой выделить дополнительные площади его Добровольно-образовательному Колымскому музею; то выходил напротив школы и вызывал на публичный диспут о роли Личности в Истории всех желающих.

Училки боялись его до судорог и, встретив на улице, переходили на другую сторону, сам же дед по-джентльменски останавливался и старательно пытался доплюнуть до них через мостовую. При всем том дед Козырин истово интересовался историей Окурчана и его окрестностей, зная все, что можно было только узнать про эти места, где население весь период писаной истории не злоупотребляло мемуарами; а дневники считались прямым пропуском за колючую проволоку. Сидел он долго, по множеству статей и с перерывами, а по окончании всех лагерных сроков остался в этих местах навсегда. При всем том в 1986 году дед получил от поссовета двухкомнатную квартиру, одно из помещений которой он отдал под самодеятельный музей со свободным доступом, а после отъезда трех других семей из четырехквартирного дома захватил под него все прилегающее пространство. Музей этот справедливее было назвать «кабинетом диковин» – там, рядом с кайлом из шурфов Улягана можно было видеть бенинскую скульптуру из черного дерева, а посередине зала, аккурат над черепом мамонта, на цепочке от спускового бачка унитаза, привязанной к люстре, висело чучело крокодила, привезенное с Кубы каким-то партийным деятелем.

При этом, когда в начале девяностых бегство людей из поселка приобрело повальный характер, Козырин, прояви он хоть какую-нибудь гибкость и сговорчивость, мог получить в свое распоряжение любой не отключенный от тепла и света выселенный барак и расшириться до неимоверных пределов. Однако гибкость и сговорчивость после двадцати пяти лет лишения свободы категорически не входили в черты характера Козырина.

Однако, несмотря на все это (а частично и благодаря этому), Козырина в поселке, скорее, любили. Любили его за абсолютное бескорыстие (жил он сугубо на пенсию незаконно репрессированного лица), за его принципиальность, за его совершенно мессианскую веру в правильность выбранного им в настоящее время пути.

Районное же и областное начальства «от культуры» Козырина откровенно ненавидели. В поселковую администрацию постоянно приходили циркуляры, выходившие будто не из Управления культуры постсоветской России, а из полицайгединста какого-нибудь оккупированного района Новгородской области, расположенного в эпицентре поднимающегося партизанского движения. Добровольно-образовательный Музей предписывалось закрыть, расформировать, передать экспонаты в Областной Краеведческий музей М-ского Министерства Культуры, здание, в котором он располагался, – снести по причине аварийности, а место, где оно стояло, засыпать солью.

И год за годом за Козырина вступался весь поселок. Вступались обличаемые им глава поселковой администрации и участковое отделение УВД. Вступался директор школы и ненавидимые Козыриным школьные учителя. Вступались владельцы мелких поселковых лавок и директор самого крупного в Окурчане предприятия – Автотранспортной колонны.

Вступались парикмахерши и продавщицы, вступались приезжие старатели и местные шоферюги. Потому что дед Козырин был своего рода талисманом разваливающегося поселка и наглядным доказательством тезиса, сформулированного когда-то Хэмингуэем: человека нельзя победить, его можно только убить.


Рецензии