Анонимная надпись

На заре своей службы в комитете я успел застать «пятый отдел». Был такой, если помнишь. Для помощи на местах. Звучало это следующим образом: «Розыск авторов анонимных антисоветских документов и листовок, проверка сигналов о фактах терроризма, помощь местным органам госбезопасности по предотвращению массовых антиобщественных проявлений». Во как. Особо обрати внимание на то, что авторов разыскивали исключительно «анонимных». Это ключевое место в истории, которую расскажу, пока мы тут зависли с этими Хэ…льсинками.

Так вот, где-то на переломе власти, когда Горбачев начал тренировать страну на заучивание слов «плюрализьм» и «консенсус», в один из районных пятых отделов нашей области был направлен молодой и перспективный оперуполномоченный Г. Ну, допустим Гришковец. Не, такая фамилия не пойдет. Лучше Громушкин. Точно. Не совсем Громыко, но с перспективой. Располагался ж этот самый пятый отдел в комнатушке три на два при местном районном отделении милиции.
Не успел молодой лейтенант госбезопасности по фамилии Громушкин оглядеться – пара недель прошла по прибытии к месту службы – как ему подфартило: в аккурат дело по его компетенции проклюнулось.
Пришла информация… Как пришла, спрашиваешь? Сорока на хвосте принесла, что на белой, девственно чистой, недавно обновляли, стене пакгауза, что вдоль железной дороги у самой станции, кто-то сажей написал: «Смерть КПСС». Крупно, заметно написал. Поезда перед станцией притормаживают – читай, не хочу. Даже по слогам можно, не спеша. Что? Слогов там говоришь, нет. Еще лучше – по буквам читай. На том месте еще и столб с железнодорожными прожекторами сиял и светофорчик, потому как рядом стрелка – разветвление путей.  Так что хоть днем, хоть ночью – любо дорого: сажей на чисто белой нетронутой стене! Залюбуешься.
Оперуполномоченный наш, как представил себе в красках эту картину, аж слюну сглотнул: точно диверсия, к маме не ходи!  Откуда, спрашиваешь, знаю про слюну? Ну, это я так для образности, чтобы ты прочувствовал. А Громушкин тогда прочувствовал до кишок это точно, потому как даже пяти минут себе не дал подумать, схватил трубку – дзинь-дринь – по спецсвязи доложил наверх: так, мол, и так, идеологическая анонимная диверсия.
Наверху, знать, тоже без дела живого затосковали – сидели, гадали: со всей этой намечающейся свободой слова останется «пятый» или как? Многие ставили на «или как». И тут такая удача. Обрадовались, конечно, оживились, и тоже шибко задумываться не стали – качнули информацию в Москву, прибавив от себя: проводим следственно-розыскные мероприятия, лучшие силы.
В Москве информация пришлась ко двору: похвалили и – на доклад. Короче, в течение часа дело уже на контроле ЦК КПСС оказалась.
Громушкину поступила команда: незамедлительно начать следственно-розыскные действия с привлечением местной милиции. Завтра старшие товарищи приедут, а ты, молодой, давай, не откладывая в долгий ящик, проявляй рвение. И намекнули про поощрение. Последнее было лишним: Громушкин и так копытом бил от нетерпения. Еще трубка не остыла, помчался он поднимать дежурного следака. Надо было поспевать. На дворе стоял месяц ноябрь, поздняя осень. А в наших краях, сам знаешь, темнеет и того раньше. До сумерек оставалась пара часов.
Однако, тот злополучный день как назло совпал с Днем доблестной милиции. Из чего вытекало, что редкие кадры, оставшиеся на посту в здании РОВД, были, мягко говоря, не совсем адекватные. Линейные, оперы – еще куда ни шло. А всякая штабная шантропа – отмечала.
Дежурный следователь, не загруженный делами, уже наотмечался крепко и с нетерпением смотрел на расплывающиеся фосфорные стрелки на часах, периодически капая в дежурную стопку коньяк из дежурной фляжки, крякая и заедая лимончиком, когда к нему ввалился гэбэшник и вместо поздравления заорал: «Собирайся, немедленно! Едем на место».
Когда дежурный следователь по фамилии… ну допустим Перевертайло…узнал, что речь идет даже не о поножовщине, то махнув рукой, спросил лейтенанта: «Будешь? Нет? Тогда я сам» - и опрокинул очередную стопку… Ну, что ты пристал? Воображение у меня хорошее, вот всё в красках и описываю. Ты слушай, не перебивай.
Громушкин, однако, парень был настырный и крепкий. Тряхнул следака хорошенько и тот, скрипя зубами, собрал следственный портфель: перчаточки, ручку, пинцетики, пакетики – в общем всё, что положено.
- Ты главное фотоаппарат не забудь, - наставлял оперуполномоченный пятого отдела. А сам, как учили, аккуратненько разграфил листы с заголовком «Карта следственно-розыскных мероприятий». Главное место отводилось описанию места преступления. Сложил листки в папку, взял следака под руку, чтобы не вихлялся и не шлепнулся, не дай Бог, и потащил с собой пешком. Транспорта свободного в РОВД на тот момент не оказалось, а молодому районному оперуполномоченному свой иметь пока было не положено – не дорос.
В общем, выдвинулись. Благо, станция находилась рядом с РОВД. Шустро добрались. Смотрят – действительно: стена, белая, а на ней крупно сажей, красивым почерком вензелями, но разборчиво – «Смерть КПСС». И жирный восклицательный знак в конце.
- Красиво нарисовано, - заценил следователь Перевертайло. Думаю, при этом еще икнул, чтобы убедительнее было.
Громушкин стал следака торопить, подпинывать: нечего, мол, тут любоваться, не картинная галерея. Стал следак место события осматривать, надпись с разных ракурсов щелкать на фотоаппарат. А лейтенант госбезопасности между тем стал эту самую надпись карандашом простым перерисовывать на карту следственно-розыскных мероприятий, старательно, аккуратно. Думаю, даже язык от старания высунул и прикусил. Во когда навык, приобретенный в художественной школе пригодился… Ну, это я так себе представляю, что в детстве он в этой самой школе учился: мама у него учителем рисования была … мне так кажется…
Следак посмотрел на рисунок лейтенанта и пришел в восторг:
- Один в один! Ну, ты Громушкин мастер! Зря в органы пошел, надо было сразу – в союз художников. Не пойму: зачем я фотоаппарат-то брал?
Громушкину похвала следака польстила, но на замечание по поводу органов он обиделся, нахмурился и всю обратную дорогу в отдел молчал. Думал про себя: придем, напечатаем фотографии и спецпочтой в область отправим – успеваем. А с этим пустобрехом больше говорить не о чем. Завтра сам приступлю к следственно-розыскным мероприятиям.  Или, может, даже сегодня еще успею дорожное начальство потрясти: эти обалдуи, небось, еще даже и не ведают, что у них под боком творится. Так он думал, предвидя свой первый успех, просто предчувствуя, как он всё быстро и ловко раскроет. Областные товарищи, даст Бог, завтра только к вечеру подъедут, а у него всё готово: на блюдечке с голубой каемочкой – пожальте: имя, фамилия, адресок анонима этого самого.
Но всё пошло наперекосяк. Во-первых, в отделе выяснилось, что следак забыл вставить в фотоаппарат пленку. Пришлось звонить в область, сообщать. На том конце провода зависла гнетущая, не обещающая ничего хорошего тишина.
- Я надпись зарисовал. Получилось точно.
- Это хорошо, - без эмоций сказали Громушкину. – Вышли спецсвязью. Прямо в Москву. Но фотографии, чтобы были. Предъявишь завтра спецгруппе.
- Есть.
У нас так всегда спокойно говорят, когда шутки кончились. А тут они и не начинались еще.
Так что стали искать пленку. Вернее следователь искал. Потом вставлять. Вернее вставлял следователь – трясущимися руками, в кривой фотоаппарат.
А Громушкин между тем вызвал курьера спецсвязи и прока тот ехал, уложил в пакет незавершенную карту следственно-розыскных мероприятий с красиво исполненным рисунком самолично им Громушкиным. Прошил все секретной строчкой, как учили, так что если вдруг попытается кто в пакет проникнуть – обратно так не зашьет. Начертал на пакете «Сов. Сек.». Затем перевязал, нагрел имеющийся для этого случая сургуч и капнул на соединенные концы перевязочной бечевы, и тут же пока не остыл сургуч, приложил имеющуюся у него для таких случаев печать. Курьер принял пакет, оставил расписку и отбыл, успевая на проходящий поезд.
К тому времени следак все еще заканчивал вставлять пленку в «кривой» фотоаппарат.

В общем, провозились больше часа.
Потом еще минут пятнадцать шли обратно. Добрались до места – и.. не узнали стену. Она была девственно белой, первозданной: никаких надписей. Не то, что надписей – даже черточек никаких. Потрогали стену – запачкались, побелка была свежей.
Громушкин громко произнес подходящие по этому случаю слова. Было ясно, что стену вымыли и забелили.
Как позже выяснилось, недоучел Громушкин возможности и прыть тех, кого, по молодости своей отнес к обалдуям. Ему бы с них надо было начать – привести к этой самой стенке, поставить и сфоткать под надписью. А потом сказать, чтобы охраняли до приезда начальства из области, но так, чтобы при этом  ни одна собака то, что написано не прочла. Можно не сомневаться, это самое начальство собственными бы … телами надпись это укрывало и согревало. А там, если аноним не сыщется – можно было бы этих самых героев к делу присовокупить.
Но молодому хотелось всё самому, так чтобы оперативно и – эх! – всех на лопатки. М-да.. Не подумал лейтенант, что за этими самыми обалдуями, на чьей территории надпись появилась, стояла та самая, в адрес которой эта надпись была исполнена. А угрозы в свой адрес честь, ум и совесть эпохи воспринимал крайне болезненно – и реагировала быстро и жестко. В конце концов, в Москве куда вся информация слилась? Ну, и всё.
Начальнику отделения железной дороги позвонил разъяренный первый секретарь райкома с подходящими к этому случаю словами. Начальник, не дожидаясь второго звонка, тут же подорвался, пристегнул зама и парторга, подхватили они по ведру с водой да краской, тряпки-кисти и помчались к злополучной стене. Из райкома им факсом пришла надпись – та самая, которую Громушкин зарисовал. Сверили – точно, она. Моментом смыли, забелили, пока народ не разглядел – и на рабочие места, делать вид, что ничего не случилось.
Между тем Громушкин растерянно стоял у стены и не знал, что предпринять.
- Давай возьмем уголь и напишем, как было, а я потом сфоткаю, - предложил следователь.
Громушкин прикрыл глаза и на минутку представил, как лейтенант госбезопасности и следователь-капитан милиции вырисовывают красивым каллиграфическим почерком с вензелями на девственно белой стене, крупно, под светом софитов «Смерть КПСС!». А за стеной собираются случайные зрители, подбадривают, аплодируют и требуют на «бис!».
Мимо, притормаживая, потянулись вагоны московского поезда.
В окнах торчали лица пассажиров, разглядывающие пристанционные строения, девственно белую стену и двух придурков на ее фоне – одного в милицейской форме, другого в штатском.
В общем, хватило ума: идею следака отвергнуть, как неосуществимую.
Уныло побрели обратно в отдел. Перевертайло канючил всю дорогу:
- Лейтенант, отпусти ты меня домой. Сегодня праздник, а у меня жена молодая. Совсем.
Громушкин в конце концов не выдержал:
- Вот доложу по инстанции, а потом – иди ты куда хочешь.
Опытный Перевертайло попытался было опять посоветовать:
- А, может, не надо сегодня никуда докладывать, а, лейтенант?
Но оперуполномоченный так грозно глянул на следователя, что тот пресек все дальнейшие разговоры.
Как и предполагал Перевертайло, сверху доклад Громушкина встретили не просто молчанием, а гробовым долгим молчанием. Громушкин держал трубку возле уха. На лбу проступали бисеринки пота.
В конце концов, трубка холодно и железобетонно задала вопрос, не требующий ответа:
- Ты идиот, лейтенант?
- Никак нет.
- Я не спрашиваю, - сказала трубка. – Разъясняю для идиота: Москва в курсе. Твой рисунок как раз туда едет на скором. Его там ждут как… - трубка немного замялась, подбирая что-нибудь особенно едкое, - улыбку Моны Лизы. Ты видел улыбку Моны Лизы, Громушкин?.. Завтра прибудет группа, с московскими для усиления. Так что, чтобы фотографии живые имелись. Понял?
- А надпись?
- Что надпись?
- На стене, - дрожащим голосом произнес Громушкин, с ужасом представляя, что сейчас поступит команда исполнить то, что предлагал Перевертайло.
- Точно идиот, - резюмировала трубка, не меняя тона. – Стену не трогать, но фотографии чтобы были. Ясно?
- Так точно.
На том конце провода послышались гудки.
Перевртайло посмотрел на лейтенанта – совсем мальчишка –  и пожалел.
- Слушай, у меня есть бабка. У бабки большая русская печь. Беленая. Там места сколько хочешь. Пойдем к ней и напишем, что следует, и сфотографируем, - сказал он
Это было хоть какое-то решение. На этот раз Громушкин упрятал в глубь бессознательного все свои сомнении и только спросил:
- А там кроме бабки никого.
- Никого, одинокая. А окна зашторим. И дверь на щеклду закроем, - успокоил его Перевертайло.

Когда они пришли к бабке и сообщили, для чего им нужна ее печь, старуху чуть кандратий не хватил, стала креститься и причитать:
- Свят, свят!!
- У нее отца, когда еще маленькой была, раскулачили с концами, - шепнул следователь Громушкину на ухо. – Всё помнит.

Пришлось Громушкину вмешаться:
- Это дело государственной важности. Никто не должен знать. Можете нас оставить, чтобы не присутствовать, - и для пущей убедительности удостоверение бабке в руки дал. Бабка удостоверение, как раскаленный уголь, ему обратно отбросила, еще раз перекрестилась, накинула плат, цигейку – и за дверь.
- Не сдаст, - заговорщицки спросил Громушкин.
- Не, она сама перепугалась до смерти. Выпьет с соседкой винца, чтобы забыть, и забудет.

Занавесили окна. Закрыли дверь на засов. Следак взял уголек, написал на печи: «Смерть КПСС!».
Оперуполнеомоченный сравнил со своей зарисовкой – вышло не похоже:
- Надо переписать.
- Какая разница?
- Что значит «какая»? Я ж всё с точностью зарисовал и наверх отправил.
- А ты скажи, что зарисовал неправильно.
- Ага, вот так, с вензелями? – и Громушкин ткнул следаку под нос свой рисунок из карты.
Следователь опять залюбовался работой и зацокал языком:
- Талант, ничего не скажешь. Твоя правда, если не совпадет, скажут, не иначе удовольствие получал, когда переписывал.
Следователь взял рисунок лейтенанта и стал аккуратно перерисовывать на печь. Но навыка, очевидно, не хватало. Опять вышло не похоже.
- Дай я, - и Громушкин сам взялся за работу. На этот раз вышло тоже не удачно: буквы разбегались, интервалы были нарушены, пропорции не совпадали…
Короче, через сорок минут бабкина печь была вся исписана жизнеутверждающей надписью «Смерть КПСС!». Остался один единственный нетронутый клочок.
- Соберись, - сказал Перевертайло. – Как йог: глаза прикрой, вдох глубокий, резкий выдох, вдох медленно, выдох резко.
Громушкин послушно проделал дыхательную гимнастику.
А Перевертайло продолжал:
- Не открывай глаза. Почувствуй третий глаз посреди лба. Есть?
- Есть.
- И вот теперь этим глазом, мысленным взором рисуй, как там на стене: «Смерть КПСС!» По буквам выводи, не спеши: эс, эм… Почувствуй каждую букву. Ну?
- Кажется, готов.
- Кажется?
- Точно, готов.
- Тогда с Богом! – благословил капитан милиции Перевртайло. Лейтенант госбезопасности, ровно дыша, сохраняя железное спокойствие на лице, решительно пошел к печи с углем в руке и, не отрывая взгляда от оставшегося последнего белого пятна, не моргая, уверенно вывел красивым почерком с вензелями: «Смерть КПСС!». После чего, отдав последние силы, Громушкин весь обмяк и, покачиваясь, добрел до бабкиного дивана, на который и рухнул, чуть не плашмя, лицом.
Наступившую тишину прервал ор Перевртайло:
- Есть! Получилось! ты талант, лейтенант!  настоящий герой – просто один в один!
Через несколько минут все было закончено.
- Будешь? – следователь достал из нагрудного кармана коньяк.
Лейтенант кивнул. Фляга оказалась почти полной.
- Это я, пока мы в отделе торчали, добавил из запасов, - похвалил сам себя Перевертайло.
Флягу уговорили быстро, закусывая бабкиной капусткой со стола, видать старая до их прихода присела подсолиться в охотку – не дали, паразиты!
Посмотрели еще раз на дело рук своих: на печи красовалось штук двадцать анонимных надписей.
- Надо бы убрать, - вяло предложил Громушкин.
- Не надо, бабка сама вымоет, - остановил его Перевертайло. - Это ей поручение государственной важности. А я завтра забегу, забелю.

Вот так молодой лейтенант госбезопасности Громушкин на заре своей карьеры при содействии местных органов милиции в лице следователя-капитана Перевертйло спас честь пятого отдела.
Приехавшая группа, разглядывая фотографию, допытывала лейтенанта:
- Есть ли у вас предположение, чьих это рук дело может быть?
- Никак нет, - четко докладывал лейтенант. – Аноним.
В Москве завели дели «О посягании…». К делу приложили план широкомасштабных следственных мероприятий. Оперуполномоченному Громушкину объявили первую в его профессиональной карьере благодарность. Но автора и исполнителя надписитак и не нашли. На моей памяти это был единственный случай, когда наша «пятерка» так и не установила анонима…

О, кажется, наш объявили. Пошли что ли? В самолете сядем рядом, я тебе еще пару баек расскажу.


Рецензии
И вот на такую ерунду тратились силы отдела вместо того чтобы ловить настоящих врагов?))))))))))

Алекс Венцель   13.11.2017 09:44     Заявить о нарушении