Научный перекрёсток от Клёсова. Факты и мифы

Научный перекрёсток от Клёсова

(К методологии межнаучных исторических исследований в связи с удивительными открытиями ДНК-генеалогии)









ЗАМЕЧАНИЕ ОТ 2.01.2018 Г.

Выражаю признательность Анатолию Алексеевичу Клёсову за то внимание, которое он привлёк к моей персоне своей статьёй «Научный перекресток» ДНК-генеалогии в видении филолога» - http://pereformat.ru/2017/12/nauchnyj-perekrestok/#more-8169.

Однако вынужден констатировать, что вся его критика, очень деликатная по отношению ко мне лично, во-первых, не касается ни одной моей существенной идеи, а во-вторых, основана преимущественно на непрочтении, прямом искажении конкретных фраз и перемонтировании разных контекстов. Так, А.А. Клёсов изрядно поглумился над моим первым, вводящим в статью оборотом (названным «очередным пассажем»), в котором сказано, что благодаря опоре на реальный хронометраж (обнаруженный через ДНК-анализ) А.А. Клёсов нашёл в истории такие факты, которые расходятся с «тщательно учтёнными» ИМ фактами историков. Ниже некоторые такие факты названы («факты феноменальные: праславянское и праиндоевропейское, арийское, начало гораздо древнее, чем принято, да и современные люди пришли не из Африки, как принято»). И вот теперь Клёсов, перевернув наизнанку и слова и мысли, оспаривает меня своим утверждением моего наблюдения и тех же фактов: «Да нет там (у историков — Ю.Р.) ничего «тщательного», если ДНК-генеалогия приходит к другим выводам». Я именно и замечал, что Клёсов поправляет историков не огульно, по незнанию  их фактов, а прямо наоборот — по тщательному изучению тех феноменов, которые сами историки считают своими фактами (и которые как раз я непрерывно квалифицирую как мифы).

Ещё смешнее сюжет с терминами «арей» и «эрбин». Очевидно с самого начала,что я не придаю большого значения именованиям (как говорится, назови хоть горшком) и знаю в своём тексте далеко не одну вольность речи. В данном случае, понимая и принимая условный характер клёсовских терминов, я всего лишь между делом удивился непоследовательности чтения английского R — в первом случае как «ар», а во втором как «эр». Однако А.А. Клёсов высек меня и за свои термины, и за своё непоследовательное чтение, и за то, что он сам спровоцировал своими РАБОЧИМИ терминами возможность расширительного толкования времени существования ИСТОРИЧЕСКИХ родов.

Не разбирая в деталях всего остального, заверяю, что и другие нелепости, связываемые со мной, ко мне не имеет никакого отношения.

Учитывая этот передёргивающий уровень восприятия моих слов и столь мелкий уровень претензий, не вижу никакого смысла давать А.А. Клёсову новые поводы для словесного напёрсточничества и невольной деформации его светлого образа. Впрочем, как реалист, я догадываюсь, что А.А. Клёсову не составит труда придумать новые поводы.
Ю.Р.





Аннотация статьи "Научный перекрёсток от Клёсова".
Рассмотрение сенсационных выводов А.А. Клёсова из данных ДНК-генеалогии, отделение фактов от мифов и поправка, каковы имеются гораздо более сенсационные основания для изменения картины мира историками и лингвистами.




Надеюсь, набирающее силу научное направление ДНК-генеалогия (по-другому, генетическая генеалогия), с математической точностью позволяющее установить степени родства как в пространстве, так и во времени, уже известно настолько широко, что нет необходимости обосновывать его специфику и пользу. В России широкому кругу наиболее известны системные обобщения А.А. Клёсова, обнаружившие в истории благодаря генетическому хронометражу такое движение народов, которое, мягко говоря, сильно расходится с традиционными представлениями историков. И это при самом тщательном учёте установленных исторических фактов.

Уже из последнего, отчасти парадоксального замечания ясно, что Клёсов работает на скрёстке, стыке наук и, несомненно, печётся о методологической грамотности. Имеется в виду прежде всего межнаучная методологическая грамотность. Это не означает, что специальная методологическая грамотность Клёсова-генетика не важна. Наоборот, я полагаю её несомненной и неоспоримой. Прежде всего потому, что сам никогда не изучал ни слова в ДНК-генеалогии и могу принимать её наблюдения только на веру, если, правда, они изложены с необходимой, научной степенью логичности и чёткости. Клёсов всегда демонстрирует эту степень научности даже в тех предметах, которые не являются его специальностью, в том числе в простых и понятных даже мне вещах. Поэтому нет никаких оснований сомневаться в его специальной компетентности — по тем проблемам, которые просты и понятны ему как специалисту. Сразу оговорю, что я знаком с критикой генетиками клесовских генетических положений. Все претензии, по сути, не к самой его «химической кинетике», сколько к интерпретациям, в которых видят смешение генетического с биологическим, генетического с социальным, а также — историческим, лингвистическим и т.п.  (Сводку претензий см. у О. Балановского. «Фатальные промахи ДНК-генеалогии Клесова» - http://генофонд.рф/?page_id=1235). Попробуем разобраться.

И в самом деле без межнаучных контактов результаты ДНК-генеалогии представляли бы собой огромные базы данных без интерпретации. А без этих данных, как минимум, исторические интерпретации других наук большей частью повисают в гипотетическом, а не реальном времени. Очевидно, что тут есть проблема контакта наук. Вот как с этого начинает сам Клёсов, в статье посвященной как раз выяснению их разумного взаимодействия: «ДНК-генеалоги и не знают, что на самом деле нужно археологам-лингвистам, и искренне верят, что тем нужно именно то, что ДНК-генеалогия и генерирует. А именно, сведения о миграциях родов-гаплогрупп с соответствующими датировками» («ДНК-генеалогия, археология и лингвистика: трудности коммуникации», http://pereformat.ru/2014/02/trudnosti-kommunikacii).

Однако по факту Клёсов сталкивается лишь с отчаянным невосприятием этих сведений из-за терминологических и логических предпочтений специалистов других наук. Клёсов подробно разбирает, например, путаницу терминов, которая возникает от того, что обычно историки-лингвисты считают свои понятия незыблемыми: «Тем же обычно заканчивались и разговоры с лингвистами. Все как один требовали, чтобы я строго придерживался их терминологии, суть вопроса никого не интересовала». Как развёрнутый пример очень наглядно его общение с историком Л.С. Клейном: «К 19-му письму стало ясно, что мы оба уперлись в определения, дефиниции, и так и не доберемся до сути дискуссии...»

Однако по приводимой в статье конкретике совершенно на виду как раз системные смешения и подмены историков-археологов-лингвистов.

Перечислю кое-что, показывая содержательный сюжет статьи.

«Разговор был со специалистом по славянам... Праславяне, жившие 5 тысяч лет назад на Русской равнине, ему были и даром не нужны».

«Археологов обычно интересуют социально-культурные явления в древнем обществе. Но… отношения никак не являются первичным материалом раскопок... Это все – интерпретации более-менее фантазийного характера». «Археологи направо и налево употребляют понятие «индоевропейцы», которое, как известно, является понятием чисто лингвистическим, и при раскопках не выявляется». «Археолог хочет, чтобы ДНК-генеалогия давала ему сведения о распространении в Европе сельского хозяйства и связанные с этим социально-экономические особенности общества. А ДНК-генеалогия дает сведения о распространении в Европе гаплотипов и гаплогрупп».

«Например, у меня арии – это носители гаплогруппы R1a в III-II тыс. до н.э. (c расширением на несколько тысячелетий в древность и … до начала нашей эры...), которые продвинулись с Русской равнины в Индостан, на Иранское плато, и через Кавказ в Анатолию, Митанни и на Аравийский полуостров, пронеся по всем этим направлениям и регионам свою гаплогруппу R1a. Более того, это они же, арии, прошли далеко за Урал, на тысячи километров восточнее... Именно эта гаплогруппа... вплоть до настоящего времени, у современных славян гаплогруппы R1a, является идентификатором ариев и их потомков – и в Индии, и в Иране, и в Месопотамии, и на Ближнем Востоке, и на Алтае, у скифов, и вообще везде, куда они ни прибывали. Иначе говоря, арии – это род R1a... разнесли свои Y-хромосомы по миру, но наибольшую известность как арии получили по переходам на перечисленные выше территории. ...И название гаплогруппы – R1a – созвучно слову «арии»...» (имеется в виду английское прочтение букв ар-ей).

«Мы с Л.С. Клейном уперлись в традиционные (с его стороны) определения и дефиниции ариев, которые и не позволяли решить «арийский вопрос» столетиями, и он совершенно не признавал подход к ариям по линии происхождения и рода». «Я не лингвист-историк, и не нахожусь в жестком плену устоявшихся формулировок... Если для меня арии – это носители гаплогруппы R1a на Русской равнине, а также их предки западнее (в Европе) и потомки (и братья) – восточнее, до Индии-Ирана (и Месопотамии – Ближнего Востока), и до Алтая и Южной Сибири вообще, то для Л.С. Клейна – это только те, кто в Индии-Иране и на ближайшем подходе к тем регионам. Ясно, что в этом случае славяне никак не могли от них, в Индии-Иране, произойти... И славянский язык произошел от арийского, на котором разговаривали 5000-4000 лет назад на Русской равнине, но он, понятно, не произошел от того уже измененного арийского, на котором разговаривали в Индии и Иране. Языка «индоариев» и «иранцев».

И «лингвисты делают подмену, ...говорят, что славяне не могли произойти от индусов и иранцев. И это сущая правда. То, что мы говорим, что арии – наши предки, приводит их в крайнее раздражение, потому что в их устоявшейся парадигме это звучит так, что мы якобы утверждаем, что славяне произошли от индусов, живущих в Индии». «В науках естественных табу нет, в гуманитарных – есть, и много. Потому что количественного описания, как правило, нет, есть только качественные, поэтому табу неизбежны. Мышление ограничивается установленными вехами-запретами». «Современное человечество объявляется «вышедшим из Африки», хотя метки в Y-хромосомах европейцев (да и всех неафриканцев) этому кардинально противоречат».

Как видим, факты открыты ДНК-генетикой, казалось бы, феноменальные: праславянское и праиндоевропейское (арийское) начало гораздо древнее, чем принято, да и современные люди пришли не из Африки, как принято. Достаточно очевидно по этим заявлениям, что ДНК-генеалогия позволяет проверить выкладки историков и лингвистов. Но они категорически не хотят ничего проверять, тем более менять что-то в своих взглядах. Так что дело не столько в «проблемах межнаучной коммуникации», «скрещеньях рук, скрещеньях ног», сколько, выходит, в инертности, в установках учёных, о чём в конце статьи Клёсов говорит прямо. Как может быть, чтобы такие факты не убеждали или хотя бы не требовали проверки? Да что ж они, историки-лингвисты, дураки, что ли? Это не ответ. А другого Клёсов не даёт, хотя то и дело на него наталкивается.

В чём тут дело? Каждый учёный может до конца стоять на своём только в том случае, если будет уверен, что у него всё правильно с точки зрения его науки. Наука сильнее и важнее учёного индивидуума. Он её раб. Говоря без фигур, научные установки возникают как следствие определённого методологического видения. И  в рамках этого видения не могут быть отменены, работая как условие его самосохранения, выявляясь как условность, общепринятая конвенция, в принципе не обсуждаемая, а часто даже не осознаваемая самими носителями условности-установки. Вот почему, чтобы осознать, почему так стойко держится нестыковка наук, нужно понять методологические принципы контактирующих специальностей. Нужно начинать с их проверки. По большому счёту, только на это и указывают речевые-терминологические схлёстки разных специалистов.

Если указывать самую суть, то история как наука базируется на ископаемых материальных данных, сохранившихся письменных источниках и на совокупности современных фактов, как-то касающихся первого и второго. А лингвистика имеет дело всё с тем же, но не как с предметами, а как со словами, письменными и звуковыми формами и значениями ископаемых и современных памятников, источников, фактов. Из этого явного, хоть и не полного, совпадения предметной зоны обеих наук ясно, что разделяет их прежде всего не предмет. Кстати, по предмету и ДНК-генеалогия не сильно выламывается из сферы исторических наук. Она ведь рассматривает как ископаемые данные, так и современные факты, так и памятники-источники-тексты. В качестве таковых берутся «архивные записи» в генах, обнаруживаемые через специальные тесты и компаративно-математический учёт. Таким образом, всегда важен не столько предмет, сколько подход — принцип увязки и интерпретации предметов. А этот принцип задаётся совсем не общими методологическими принципами всех наук (логичностью — последовательностью и непротиворечивостью, основанными на соблюдении законов формальной логики: тождества, непротиворечия, исключенного третьего и достаточного основания), а одним центром научного сознания, принятым учёным. Этим центром обыкновенно является теория (она же в состоянии интуиции есть вера) — способ последовательной и непротиворечивой увязки всех данных из одного основания с целью системного, органического исчерпания (завершения, предвосхищения) фактов. Как раз непоследовательность и противоречивость увязки своих данных, а также уверенность в завершенности своей системы Клёсов и показывал у историков-лингвистов, так и замечая локальную негодность их теорий. Об общей негодности Клёсов не говорил ничего, но привлек на помощь авторитет — не свой, а общепризнанный. (Замечу в скобках, апелляция к авторитету в доказательствах является обычной логической ошибкой и применяется правильно только как ссылка на источник или как риторический ход. Чудится мне, что Клёсов намеренно вызывает на себя перекрёстный огонь критики, поскольку, наверно, никак не дождётся серьёзного разговора на свои очень важные темы.)

В качестве первого критика нормальных учёных Клёсовым привлекается Н.С. Трубецкой, давным-давно, до всякой ДНК-генеалогии поставивший под сомнение в статье «Мысли об индоевропейской проблеме» общие и общепринятые принципы истории-лингвистики, все ещё действующие в науках привычки-установки: отождествления языка и народа, археологической культуры и языкового узуса, происхождения языков путём расхождения от общего предка (дивергенции из праязыка). По каждому из этих пунктов Клёсов, в принципе, соглашается, и приводит примеры и аргументы в их пользу. Но при этом почти всегда делает любопытные поправки мыслей Трубецкого.
 
1. «Т.:Существуют индоевропейские языки и существуют народы, говорящие на этих языках. Единственным признаком, общим всем этим народам, является принадлежность их языков к индоевропейской семье языков... К.: Действительно, нет рода «индоевропейцы», нет таких гаплогрупп и гаплотипов, нет соответствующих записей в Y-хромосомах. Но в некоторых случаях можно выявить соответствующие корреляции с гаплогруппами, с миграциями, в тех случаях, когда эти миграции проходили в составе довольно замкнутой популяции, принадлежащей в основном (или исключительно) к одному роду, к одной гаплогруппе, и, естественно, говорили на своем родном языке. Вот в тех случаях, видимо, нередких в древности, миграции переносили один язык, в его динамике, и когда миграции в таком довольно замкнутом составе продолжались тысячелетиями, то и язык, меняясь в своей динамике, передвигался тысячелетиями». Т.е. генетического языкового рода нет, но есть устойчивый однообразный языковой результат тысячелетней жизнедеятельности генетически одного рода, сохраненный в известных фактах. Что-то эта «корреляция» очень похожа на «фантазийную интерпретацию», оспоренную ранее Клёсовым как дурной навык историков. Тут кстати и замечание О. Балановского: « ПРИРАВНИВАНИЕ ПОПУЛЯЦИИ К ОДНОЙ ГАПЛОГРУППЕ. Это — в известном смысле центральный пункт. Это тот самый принципиальный, базовый, изначальный порок ДНК-генеалогии в исполнении Клёсова... Ошибка состоит в том, что прослеживать миграции гаплогруппы на многие тысячи лет и тысячи километров можно, поскольку это реальная цепь потомков в одной генеалогической линии (и популяционная генетика, точнее, филогеография этим занимается), но вот говорить, что так мигрировала некая популяция — никак нельзя».

2. «Т.: Существовал ли «один-единственный индоевропейский язык, так называемый индоевропейский праязык... Предположение это противоречит тому факту, что, насколько мы можем проникнуть в глубь веков, мы всегда находим в древности множество индоевропейских языков... К.: Первые носители гаплогруппы R1a скорее всего переняли ИЕ язык от рода R1, в котором жили. И если носители новой гаплогруппы R1a со временем мигрировали от рода R1, а это непременно произошло в древности рано или поздно, то ИЕ язык разошелся на ветви уже в то время ...  При такой схеме ясно, что единого прото-ИЕ языка просто не могло быть». Ссылка Трубецкого на то, что «мы находим в истории» сама по себе не слишком корректна, как и «скорее всего» Клёсова. Но для самого Клёсова это лишь оборот речи, он, казалось бы, напирает на логику. Имеется в виду, что сыновний язык мутирует настолько, что не сохраняет единства с отцовским и сразу становится вторым-третьим языком рода, т.е. вариантом. Однако очевидно, что тут простая перемена точки зрения, нарушение закона тождества: сначала заявлено генетическое родство отца и сына, потом акцентировано соседское соположение не-отца и не-сына, так сказать, внучатых братьев.

3. «Т.: История языков знает и дивергентное и конвергентное развитие... Эпохе усвоения вульгарнолатинского языка иберами, галлами, лигурами, этрусками, венетами, даками и т.д., несомненно, предшествовал период приспособления языков всех этих племен к латинскому языку... К.: Гаплогруппа R1b, ныне представляющая примерно 60% европейского населения, прибыла в Европу 4800 лет назад... Носители этой гаплогруппы, эрбины, в III-II тыс. до н.э. говорили на доиндоевропейских языках... Произошел переход от доиндоевропейского языка гаплогруппы R1b (и доИЕ языков других европейских гаплогрупп – в первую очередь G, I, J) на индоевропейский язык гаплогруппы R1a... Трубецкой... в неявном виде имел в виду, что перечисленные языки не были индоевропейскими». (Замечу, что шифр R1b, если следовать тому, что и в арей, английскому прочтению, должен выглядеть не как эрбин, а как арби (араби?). Значит ли это, что не только мнемотехнические принципы руководят избирательностью Клёсова?)

4. Т.: «До сих пор при обсуждении «индоевропейской проблемы» учитывается только предположение чисто дивергентного развития из единого индоевропейского праязыка... Подлинное, чисто лингвистическое существо индо-европейской проблемы было позабыто... Стали рассуждать о местожительстве, культуре и расе индоевропейского «пранарода», между тем как этот пранарод, может быть, никогда и не существовал... Само существование индоевропейского пранарода доказано быть не может... К.:В принципе, с основными приведенными положениями можно согласиться, но с некоторыми дополнениями. Во-первых, разветвление гаплогрупп в ходе их динамики было именно дивергентным, и оно влекло за собой именно дивергентное расхождение языка по гаплогруппам...  Только затем, в Европе II-I тыс. до н.э. ИЕ язык распространился путем как дивергенции, так и конвергенции, что и привело в итоге к распространению ИЕ языка по всем европейским народам».

Не трудно заметить, что часть поправок являются прямо опровергающими Трубецкого по сути. Сведу до сигналов: нет индоевропейского народа — есть почти «индоверопейский» (арийский) род, нет пранарода как культурно-расового единства — есть генетический пранарод в языковом единстве. Казалось бы, это не логично. Если вы соглашаетесь, что нет записи «индоевропеец» в ДНК-паспорте, но считаете, что можно приписать его владельцу этот статус силой своей мыслительной «корреляции», то вы делаете сразу две подмены: и мнимо соглашаетесь с авторитетом, и переносите статус генетического явления на лингвистическое. Наоборот, в отличие от переноса лингвистического понятия на этническое явление, от чего остерегал Трубецкой. Неужто кажется, что обращённый термин логичен? Он мог быть таким только в том случае, если бы принадлежность к гаплогруппе арей всегда бы коррелировала с языком арийцев. А это очевидно не так. Клёсов то и дело приводит примеры того, что люди других языков частично «заражены» кровным кодом арей (лучшая иллюстрация: потомок Клёсова, говорящий на суахили). К тем же достоинствам логики: сведения о сельском хозяйстве, как хотят историки, извлекать из генов нельзя, а сведения о языковых продуктах по миграциям генов рода — можно. И на каком же основании делается эта избирательная корреляция? По личной симпатии, личному усмотрению автора?

На это со стороны своего коллективного традиционного усмотрения могут возразить лингвисты, что никакой язык не может сохраняться в своём единстве тысячелетиями. С.А. Бурлак, С.А. Старостин: «Не существует ли неизменяемых языков? Вся лингвистическая практика заставляет однозначно утверждать, что таких языков не существует. Нет ни одного засвидетельствованного в памятниках языка, который не претерпел бы существенных изменений хотя бы за тысячу лет своего развития... Собственно, развитие языка заключается в том, что при передаче его из поколения в поколение меняется представление о том, что "ближе к эталону", что "дальше от эталона"... Эта тенденция обеспечивает изменение языка и — при разном развитии в разных частях ареала — возникновение родственных языков путем распада языка-предка» (Сравнительно-историческое языкознание — http://krotov.info/libr_min/02_b/ur/lak_2005.htm ). Как видим, динамика языка такова, по этой общепринятой лингвистике, что он меняется вследствие поколенческих ошибок и неизбежно распадается. На этой обязательной (по договору, соглашению лингвистов) изменяемости основана, между прочим, глоттохронология (лексикостатистика). М. Сводеш: «Основная часть словаря изменяется с постоянной скоростью». Почему-то условную (и схоластическую по методу подгоняющего пересчета) лексикостатистику Клёсов принимает как вполне разумную в целом. Не странна ли и эта избирательность?

Нет, Клёсов внимательно читал лингвистов и заметил хорошую оговорку, дающую возможность разной «динамики»: распад языка происходит «при разном развитии в разных частях ареала». Вот почему Клёсов всегда подчёркивает для симпатичного ему языка арей динамику «однородного, замкнутого развития в некоторых ареалах» на протяжении многих тысяч лет. Допустим, это тонко и правильно (хотя опять приписывается по личному усмотрению). Но тогда проблема доказательства «корреляции» «исторической динамики» смещается на то, что считать, в лингвистике, однородным, устойчивым, некоторым. И какие факты признавать таковыми же в истории. В первом случае придётся нудно и долго обсуждать, казалось бы, простые понятия, прикладываемые к гипотетическим языкам и ареалам. Во втором — непрерывно сопоставлять (и произвольно отождествлять) несопоставимые явления: генокоды / языкотипы с археокультурами или слои грунта с эпохами / языковыми состояниями. Так оно по факту и есть.

И что удивляться, что его версию не принимают. Вот обобщение Клейна: «Все основные тезисы, положенные в основу его этногененетических взглядов, гаплогруппа как род, R1a как метка славянства, арии как биологическая общность, отказ от понятия «индоевропейцы», этнос как группа родов всё это идет вразрез с принципами современной науки» (Происхождение славян, версия биохимическая. - http://генофонд.рф/?page_id=500). Нужно согласиться с Клейном, даже если сомневаться в его принципах: какой ему резон менять своих условных, что он хорошо понимает, ираноязычных арийцев на условных ДНК-ариев, если миграции одного языка на плечах предметов ископаемых культур так же условно доказуемы, как миграции на плечах ДНК? При этом мифоистория Клейна высокоумно и даже в политкорректных терминах обоснована за многие сотни лет и закреплена конвенцией тысяч маститых учёных, а мифоистория Клёсова — дело-де нескольких выскочек в последнее десятилетие, спровоцированное тотальной модой на фолк-хистори. Буквально так озвучивает М. Подгайный: «Используемая им (Клёсовым — Ю.Р.) оригинальная авторская терминология... никак не соотносится с накопленными наукой знаниями в области лингвистики, истории, археологии, этнологии... «Латыш и литовец – индоевропейцы, а эстонец – нет» звучит точно так же как «аргентинец и португалец – латиноамериканцы, а канадец – нет». Это общепринятая условность...  Вообще сам принцип именования древнего генеалогического единства именем одной из позднейших веточек глубоко порочен с точки зрения правил генеалогической номинации. Потому, что ставит другие ветви генеалогического древа в неравное положение с терминологически выделенной... Но именно нейтральный термин «индоевропейцы» Клесову активно не нравится, и он стремится заменить его этнически окрашенным... «славяне»...» - Клесовщина. Или до чего доводит самодурство и невежество в области ДНК-генеалогии. http://haplogroup.narod.ru/no-klyos.html). Так что с двух сторон нет смысла приводить примеры. Вся статья Клёсова сплошь состоит из них и подробных объяснений битвы по понятиям с историками и лингвистами.

Клёсов, конечно, думает, что он опирается на более безусловную условность — на генетический факт. На самом деле этот его факт слит с его и чужими домыслами. Факт: гаплопгруппа ар-ей имеет возраст 6-12 тыс. лет и массово распространилась позже в исторических зонах, которые заселены (часто поныне) людьми, говорящими на интуитивно похожих языках. Не факт: эти похожие языки являются «родственными» «индоевропейскими» (даже закавыченные слова не имеют в лингвистике однозначных логических значений, но только несколько общеупотребительных толкований), потому что произошли от одного праиндоевропейского праязыка. Само понятие праязыка является умозрительным конструктом и признаётся фактом только крайне наивными лингвистами, вроде Боппа-Старостина; чаще всего считается рабочей, операционной фикцией (от А. Мейе до В.П. Нерознака), реже — логической фикцией, заблуждением ума (Гумбольдт, Марр, частично Трубецкой). Не факт: раз группа арей распространялась от одного предка и из одного центра, как индоевропейские языки от праиндоевропейского, и, два, зоны миграций-укоренения арей и зоны миграций-укорения индоевропейских языков преимущественно коррелируют, то следует отождествить неопределённое понятие «индоевропейский» с точным понятием «арей» и перестать пользоваться неопределенным понятием.

Не трудно заметить, что тут использована какая-то аналогия генетических и лингвистических понятий. Сама по себе аналогия — это предполагающее умозаключение, не дающее ни строгого (как дедукция), ни правдоподобного вывода (индукция) (точное различение — в моём «Введении в логику»: Краснодар, 1991, с. 42-49). Если присмотреться, у Клёсова двойная аналогия, которая по результату является снятием аналогии (с помощью формально правильной дедукции). Одна аналогия старая, как мир: идея праязыка возникла по «мыслительной» аналогии с происхождением людей от одного предка (на почве позитивистского опыта, что в жизни дети перенимают язык отцов; это, конечно, так, если они вскармливаются отцами, а не матерями, врагами, обезьянами, собаками, волками; какой язык усваивают дети, не зависит ни от генетических, ни от языковых факторов). А теперь Клёсов, принимая на веру самую наивную лингвистическую фикцию, замечает «фактическую» аналогию точно установленного генезиса арей от своего предка с точно общепринятым (и как бы не гипотетическим) происхождением языков. И делает вывод, сращивая фактичность двух аналогий и отметая вероятностность: лингвистическая гипотеза верна, но в других масштабах и лицах.

Получается, Клёсов полностью разделяет традиционные идеи лингвистов и историков (хотя они даже сами их не разделяют в такой наивной форме), но предпочитает их лишь в своей прихотливой интерпретации, которая традиционалистам кажется весьма деконструктивной (по самой своей конструкции, искажающей «реальность», и контактности с другими конструкциями)? А с Трубецким, видать, Клёсов полумнимо солидаризуется, чтобы не оставаться в одиночестве на большой дороге околонаучного разбора-разбоя и защититься от традиционалистов авторитетом предка? При этом нужно помнить, что сам Трубецкой был абсолютным традиционалистом в лингвистике (как компаративист и фонолог), и лишь в конце жизни высказал в упомянутой статье антикомпаративное сомнение с точки зрения общей логики мышления и системной интуиции целого языка (однако не сомневаюсь, что под влиянием трудно осмысляемых и сначала яростно отвергаемых марровских идей).

Нет, не думаю, что всё это так просто. Проблема Клёсова в том, что он знает некоторые точные несомненные факты, владеет строгой логикой при анализе всех фактов и имеет точный интуитивный образ объяснительной конструкции целого, но при логической увязке всего этого в целостную систему принимает за факты некоторое количество мифов и ускоряет логику интуицией, сокращая число посредствующих звеньев в логическом выводе.

Но как может один человек отделить факт от мифа не только в своей специальности, но и в смежных науках? Клёсов вполне разумно привлёк мысли Трубецкого, позволяющие корректировать лингвистические постулаты в нужном ему направлении. Беда в том, что суть сомнений Трубецкого Клёсовым не воспринята так же, как и Старостиным, и всеми массовыми лингвистами (демонстрацию этого лингвистического невосприятия см.  в моих «Чудах знака...», в приложениях — http://www.proza.ru/2009/10/12/747). Для того, чтобы воспринять, нужно знать и понимать весь контекст идей лингвистики. Это не значит, вызубрить всех лингвистов. Достаточно, как минимум, чтобы инакомысленные взгляды не замалчивались, а для этого нужна система гласного обсуждения всех идей и конкурсного продвижения всего проблемного в центр общего внимания.

То же касается и собственно исторической науки. Господствуют какие-то общие соображения, как эталонная форма, на закономерное движение истории (исторический материализм, историософии, биогеохимическая энергия Л.Н. Гумилёва), слабо опирающиеся на конкретику движения народов и рас (только иллюстративно), а отдельно делаются позитивистские сводки разрозненных исторических материалов, обнаруженных там и тогда культур, интерпретируемых с помощью того же лингвистического мифа праязыка. Единая картина собственно исторического (космически заданного, общеземного), целесообразно-осмысленного житейски-хозяйственного возникновения и развития культур в принципе не выстраивается, да и само единство даже не предполагается.

В отличие от таких историков Клёсов обнаружил реальное единство истории, единый физический материал исторической жизни, и математически точно рассчитал схему исторического движения кровно-родственных цепочек (в идеале — смешений). Уточню: факты обнаружил не он один, он только осознал совокупность фактов и заявил их закономерное единство. Но на основе этих фактов нужно было делать не скорый вывод, реализующий посторонний фактам миф лингвистики, а простой, напрашивающийся логический шаг, не выходящий из поля точно установленных фактов ДНК-генеалогии.

Почему так странно, замысловато перемещалась эта гаплогруппа по Земле на протяжении многих тысячелетий? Клёсов всегда, когда подходит к этому вопросу, прямо признаёт, что не знает ответа (ну разве что предполагает в частностях, вроде как при переходе эрбинов на индоевропейские языки, что «это по какой-то причине стало привлекательно и экономически выгодно для элиты»). Очевидно ведь, что может быть сотни климатических, медицинских, экономических, политических, военных и других посторонних причин. Вот почему Клейн, хорошо знакомый с не одной сотней объяснений, даже не очень верит, что правильна сама последовательность миграций, выявленных Клёсовым. Поскольку ни один ареал не даёт 100% генетической чистоты, всегда можно допускать случайный результат случайных перемещений. С этой стороны критикует Клёсова и генетики, приводя множество тонкостей, которые, как минимум, одновременны и параллельны миграциям его ареев (см. того же О. Балановского). Т.е. Клёсов не сообщает полную картину, играет словами? Таковы и возражения М. Подгайного, доцитирую его ключевую мысль: «Используемая им (Клёсовым — Ю.Р.) оригинальная авторская терминология не только никак не соотносится с накопленными наукой знаниями в области лингвистики, истории, археологии, этнологии, но и в корне противоречит традициям генеалогической номинации» (обращаю внимание, возражение всё же не по сути миграций гаплогрупп, а по «генеалогической номинации»). А вот если бы был для историков хозяйственный, политический или другой весомый мотив, диктующий именно такое расселение сквозь времена и пространства, то можно было бы подходить к проблеме и со всей исторической тщательностью. (Замечу в скобках, такие свои мотивы не так давно нашёл историк Ю.Д. Петухов и впрямь построил систему истории, иную мифохистори, чем общепринятая, но как-то даже коррелирующую с построениями Клёсова).

Итак, в историческом поиске, как в любом детективе, нужен мотив. Что это из тёплого Средиземноморья после 6 тысяч лет комфортного сидения на Балканах ареев (для правильной «номинации» я говорю только о гаплогруппе, но не в цифровом, а словесном обозначении) потянуло на Русскую равнину, потом Урал (и Сибирь), а потом опять на юг, в Индию, Иран, Малую Азию и т.д.? Не нужно даже пытаться искать конкретные единичные причины. Мы всё равно не угадаем, там сотни тысяч эпизодов, а любая единичность будет только подтверждать случайность событий.  Нужно исходить из единства всех событий, которое фактически дано и сохранено в генах, а интуитивно — невероятно. Нужно искать единую причину всех миграций устойчивого клана-клона ареев на протяжении тысяч лет, во время которых они то и дело контактировали и смешивались с другими, и разными, генетическими клонами.

Раз это было так долго и в столь разных климатических зонах и в столь разных контактах, то дело не в сезонных, не в климатических, не в географических и не в социально-политических причинах. Ареев либо стихийно несло ветром истории, и тогда это были слабые бессознательные существа (что вряд ли из-за их доминирования или устойчивости), либо они сами создавали ветер истории — двигались по якобы хаотическому маршруту в соответствии со своим (или чьим-то) планом. А вот чтобы иметь такой тысячелетний план расселения и смешения рас, нужно обладать совершенно выдающимся пониманием мироустройства, которое и нам сейчас кажется невозможным. Только таким может быть наиболее короткое исчерпывающее (позитивистски экономное) объяснение установленных ДНК-генеалогией фактов, если не привлекать никаких других внешних фактов и произвольных аналогий, а исходить только из самодостаточности жизни и мышления людей тех эпох. Исходить из того, что они люди — с головой, мозгами, умом, сознанием, целями. Очевидно, что это объяснение не даёт ни примет людей активно действующей гаплогруппы, ни даже не утверждает, что такие действия были их собственной инициативой, а не кого-то ещё. Из имеющихся фактов выясняется только движущая идея какого-то Отцовского Рода, возможно, перенятая сыновним Родом, но никак не их имена. Всё это ещё нужно установить. Если можно.

Именно с точки зрения этой необходимости-возможности, с другой стороны, обнаруживается и целевая, завершающая интуиция установленной Клёсовым системы фактов, причиняющей, перводвижущей исследовательскую мысль (тут я ссылаюсь, конечно, на термины и аристотелевскую методику В. Гумбольдта, «О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития»; конспект и толкование см. в моей «Модели историко-языковых реконструкций» - http://www.proza.ru/2012/05/10/1727). Речь сейчас не о утверждении новой аналогии для возведения здания истории, интуиция движет до аналогии. Эта целевая интуиция является своего рода предварительным целостным образом выстраиваемой научной системы, показывающим, какую проблему она должна решить, когда достигнет стадии логической завершенности. Это совсем не случайно, поскольку все исторические науки являются телеологическими по своему, разрабатываемому в них содержанию (это очень давнее понимание, но лучшие объяснения, на мой взгляд, даны Вл.С. Соловьёвым и П.А. Флоренским).

Для популярного пояснения сути замеченного исторического процесса можно привлечь более конкретное содержание, разумеется, на этой предварительной стадии общности произвольное, не строго выведенное, а как раз как ряд рабочих аналогий, уместных по затронутому контексту.

Поскольку ареев в момент появления было очень мало в общем составе населения Земли, то вероятность первоначальной случайности их выживания довольно мала. Да и потом они должны были быть чрезвычайно жизнестойкими (способными, умными, деятельными), чтобы вытеснять другие племена и тем более оплодотворять их своей кровью и авторитетом. Предположить, что эта жизнестойкость есть следствие мутации необходимо, но не достаточно. Человек же — не чисто биологическое существо. Он конкурирует не этим, а цивилизационно-культурным способом действия. Это означает, что у молодого племени ареев внезапно появилась высокоразвитая, конкурентная культура и цивилизация (для стихийной эволюции, которая в природе занимает и миллионы лет, 6 тыс. лет общественно-духовного строительства как раз внезапно). Но это невозможно внезапно. Чем развитей цивилизация и культура, тем в большем объеме она заимствована от предшественников — от тех, с кем вступаешь в контакт с рождения, а это далеко не только кровные предки. Чтобы понять причину подъема генерации ареев, нужно точно знать, кем были и как жили их отцы  в прямом и переносном смысле — кто и почему покровительствовал молодняку, по крайней мере, в начальный момент. Очевидно, что тут для понимания нужно привлекать всё содержание жизни, т.е. прежде всего знания историков и филологов.

Но когда таких знаний нет в отношении даже более близких эпох, что делать? Остаётся для начала помыслить так, как могли мыслить отцы ареев, — по аналогии, ведь мы сами отцы своего маленького семейного народа. Если они стали культивировать младое племя, значит они делали это за какие-то достоинства этого племени. Все люди поощряют умных и старательных детей, а наказывают и ограничивают дурных и беспутных. Если вспомнить, что момент появления ареев коррелирует с тем, что называют неолитической революцией (готовилась десятки тысяч лет до этого), с которой население Земли стало расти в явной прогрессии, поднялось массовое зерновое хозяйство и началась техническая революция (вплоть до металлургии), то станет ясно, каковы были главные человеческие качества людей для той эпохи. Плодовитость, сноровистые руки, быстрая обучаемость, высокая способность к мышлению и речи. Очевидно, только за эти человеческие достоинства и можно было культивировать ареев, сначала накапливая их запас в одном благоприятном регионе, у перекрёстка ойкумены, а потом распространяя их гены по другим ареалам.

Важно предвосхитить и постоянную схему распространения. Если установлены устойчивые перемещения одного рода в истории, то так открываются лишь точки и моменты неизвестных кровных и языковых контактов. А какие языки и как контактировали, это ещё следует устанавливать. Впрочем, достаточно очевидны возможные варианты этой типовой языковой ситуации.

Везде и в каждую эпоху, как и в латинской Европе (использую клёсовскую тему), были стыки разных родов и языков и происходила их конвергенция. Но люди, вроде эрбинов, не обязательно переходили со своих языков на индоевропейские. Путем длительного воздействия «индоевропейского»-арейского (для Европы корреляция индоевропейского-латинского документирована текстами и конвенцией лингвистов) происходило превращение более «простых» языков в «индоевропейские» в полном согласии с мыслью Трубецкого («Язык может сделаться индоевропейским или, наоборот, перестать быть индоевропейским»; но за этой мыслью стоит идея Марра о целевом едином языке).

А с народом в  то же самое время могло происходить нечто другое. Если вливание арейской крови было массовым и постоянным, то происходила ассимиляция местных в пришлых: при отцовском наследовании процентная примесь местной крови становилась все менее заметной. Аборигены тогда точно переходили на свежую кровь. Из чего абсолютно не понятно, какой язык появлялся или принимался новообразованным родом. Если более авторитетным был язык аборигенов, то побеждал он, если наоборот — доминировал язык пришельцев-ареев, а возможно и более равноправное слияние языков, если они были как отцовский и сыновний (так что корреляцию нужно устанавливать и доказывать в каждом случае).

Другой вариант, если кровное вливание было периодическим, то чтобы не прерывать наследование, должны происходить подмены арейской крови местной. Смешение стало неконтролируемым. Аборигены превращались в авторитетных ареев и пытаясь перейти на их язык, превращали его в вариант, смешанный с местным (это как раз ситуация большей части романской Европы). Если вливание было спорадическим, то оно касалось только местной элиты, которая принимая в себя авторитетный статус вместе с кровным вливанием, переводила авторитетный язык на местную основу — совершенствовала местный по своему истолкованию образца.

Впрочем, реальная сложность в движении кровей и языков, как всегда, гораздо выше. Ведь не понято, что значит само явление миграции. Обыкновенно предполагается, что некий род переходит из одного места в другое и там вступает в массовый контакт с местными. Так говорят о миграции популяций. Такие факты, разумеется, случаются. И такое предполагает Клёсов. Но в реальности, как ему справедливо указывают (хоть сами не имеют строгого понятия популяции), что он ведь не восстановил всё движение популяций в любой интересующий его момент, а всего лишь сделал вывод по утечкам гаплогруппы, опять-таки, как и в случае с лингвистикой, применяя аналогию - уже с движением популяций. (Тут и природа его фокусов: Клёсов не отождествляет ошибочно всякий раз, а делает аналогии, предполагает интуитивно, без намерения окончательной истины. Ошибка возникает от методологически неправильной интуиции, от сокращения, скорого вывода, которая как методологическая установка не может быть замечена с точки зрения собственной методологии.)

Но это полбеды. Для достижения нужного эффекта предполагается ещё миграция популяций в масштабах рода. Но вот аналогия (смотрите не на современные порядки чисел, а на вечные процентные соотношения): представьте, что вдруг в Европу, точнее, сначала в Грецию с её 12 млн., сразу хлынет поток всех сирийцев. Больше 20 млн. Это сразу война сирийцев с греками. До победного конца. Сколько останется сирийцев, если они даже победят? А ведь  нужно занять и другие страны. Кем, и откуда пополнение? Иначе говоря, весь род, в принципе, не может мигрировать, и таким путём ни с кем конвергировать не может (это ситуация колонизации Америки, но только хуже: в США до Колумба проживало не менее 15 млн. индейцев; лет за 30 от нескольких тысяч колонизаторов их стало в тысячи раз меньше — см. хотя бы «Википедию» «Демографическая катастрофа индейцев Америки»).

Кажется, возможен только способ, который предполагает Петухов: миграции небольшими выселками, по мере переполнения ареала исхода, но на протяжении тысячелетий. Технически это конечно, возможно. Но если приходит семья или две, они никак не смогут ассимилировать местных, а наоборот, растворятся в них (или в лесах-степях). И так будет раз за разом. Никакого отчетливого отцовского наследования по пришлым не будет в принципе. Если только выселки не станут заметно частыми, целенаправленными (как сейчас в Европе). Но тогда опять конфликт и, возможно, война. Кто и зачем может иметь такую тысячелетнюю цель на войну? При том, что в те эпохи земля вообще была не заселена. Нет, если возможно, что тысячи лет кто-то расселял людей по плану, то план и его осуществление были намного разумнее. Раз ценились способности клона ареев, то самый простой способ его размножения — племенные отводки. Мужской молодняк командами-конвоями отправлялся в качестве мужей в те края, где было отцовское наследование, а женский в качестве жен — в другие, с материнским наследованием. Так могли перемещаться именно гаплогруппы, а не популяции, а маршруты у них были, конечно, не совсем такие, как это может выглядеть сейчас, если представлять движение популяций.

Разумеется, в этой цепи аналогий я фактически, хоть и с оговорками, допустил и главное наблюдение Клёсова о какой-то корреляции гаплогруппы ареев с «индоевропейцами» («ариями»). Я, конечно, не о тех фактах, где «корреляция» Клёсова совпадает с корреляцией лингвистов. А только о возможности сделать иную, нелингвистическую корреляцию. Однако обращаю внимание, что её нужно делать не путём логико-поэтической реализации мифа лингвистики, как у Клёсова, а осознанием открытой им генетической материи истории как целесообразной формы, осуществляющей закономерность этого исторического космоса рождающегося человека. Как приём это, всего лишь, интуитивирование, но как логическая техника это системно-различающее усмотрение предмета по законам и правилам научной методологии (как научная практика полноценно применялась многими, от Аристотеля до Гумбольдта, до эпохи позитивизма, а наиболее разработана как теория М.К. Мамардашвили, Г.П. Щедровицким). Нужно научиться понимать разницу между произвольными скачками мысли и логическим следованием и закономерным соответствием. Как раз из-за этой разницы возникают мои оговорки и поправки историко-филологических интерпретаций Клёсова, верных в направлении, но некорректных методологически, нестрогих по выводам и прямо ошибочных по части терминологии. Разумеется, я сейчас говорю не об ошибочности его терминов арей и эрбин. Они как раз очень закономерны (даже с казусом арби). Ошибочны те термины, которые я в начале абзаца взял в кавычки: «индоевропейцы»,«арии», а также «праславяне», «праязык» и т.д.

Никаких таких синтетических пранародов (и праязыков) никогда не было. Это фикции, условно, конвенционально принятые за реальность. (Нет смысла кого-то цитировать: тема необъятная, и она тщательна разобрана мною в «Модели реконструкций».) В отличие от собственно клёсовских терминов, их условность вытекает не из условности самого предмета, а из условности конкретно-исторического контекста их возникновения. Они фиксируют только предрассудки учёных той поры, заметивших похожесть своих родных, европейских языков, на индийские или ираноарийские языки памятников (Веды и Авесты) (один из первых вариантов, от А. Потта,  А. Куна, был даже «индогерманский», а «праславянский», или Urslavisch, возникло по уже отработанной компаративной модели). Именно эти устаревшие или местно-логические коннотации и проявляются в терминологической путанице, которую так подробно осветил Клёсов и с которой соглашается Подгайный, но считает её более правильной, чем клёсовская путаница. Вот-вот: ещё можно разбирать и путаницу двух путаниц. Сейчас, при современном объёме знаний, эти термины — вообще простые переменные в дискуссиях. Кажется, нужно искать им правильные замены, как уговаривает историков Клёсов? Нет, нужно искать истинные предметы, как Клёсов, а слова, как у него же, найдутся сами. При этом я уверен, что удастся установить подлинные самоназвания народов и языков для каждой эпохи и для единого исторического движения.

Для этого надо лишь мыслить логично в каждой науке, последовательно и непротиворечиво, разумеется, вовсе ничего, ни одну сакральную идею и веру не ограничивая в мышлении  крестами, запретами, табу (а на практике, в быту пусть каждый скрещивает пальцы и фиги, крестится или обрезается как ему нравится). Тем более нужно мыслить логично при неизбежной корреляции межнаучных знаний. Уже совершенно очевидно, что под давлением открытых естественнонаучных фактов нужно перепроверять все научные построения. Информация ДНК-генеалогии выявляет цельно-исторический перекрёсток генных рядов в синхронном и диахронном срезах, соединяя в одно информационное целое не только живущее, но и жившее человечество. Именно поэтому генные архивы чётко сохраняют реальное Время как целостное космическое единство, космическое яйцо, с потенцией детального градуирования, точного хронометража. Это подлинная база, реальная почва исторических наук, хронологическая сетка реально бывшей истории, на которую можно и нужно поставить скелет теории и нарастить фактическую плоть. Собственно, Клёсов уже начал это делать, выйдя за границы только своей специальности на перекрёсток трёх наук и сводя их содержание в мифотеорию, мифологический крест своей двойной аналогии. В этой сборке аналогии, в сводке удивительных новых фактов с замшелыми мифами, нужно видеть не столько мифохистори, сколько последний поклон, дань старой донаучной традиции, поклон родному дому перед обращением на подлинный путь. Это поклонный крест на распутье. Можно идти назад, замыкаясь в генетических шифрах, можно пойти налево — выколупывать осколки исторических генеалогий, можно двинуть направо — фантазировать жизнеописания человеческих и языковых генотипов. А можно продолжать идти прямо — проверяя каждый подворачивающийся факт, собирать историю и время в целое (общую правильную схему проверки-сборки и конкретный пример её неизбежно ошибочного, рабочего приложения см. в моей «Поэтике истории» - http://rasskasov25.narod.ru/index.html, сокращение до сборки есть на Прозе.ру).

Не так важно, куда идёт сам Клёсов. Важно, что наука в целом всегда идёт прямо (впрочем, и вбирает в себя и лево и право, и даже зад, доводя целое до космической завершённости), как бы ни метались отдельные учёные рабы науки. Чтобы метаний было меньше, нужно чётко следовать логике. Применительно к разбираемому предмету это значит понимать правильную последовательность выдвижения и проверки гипотез в алгоритме взаимодействия наук.

Исследование начинается с определения ГЕНЕТИЧЕСКОГО единства рода — по преобладанию тождественной генетической органики, разной в процентном отношении для разных обстоятельств и эпох (тут, кстати, оттолкнуться от Гумилёва: внешняя пассионарность выше в неоднородном, молодом, сыновнем роде, а чем старше, древнее род, тем меньше он себя проявляет; бегающие по ойкумене ареи, очевидно, были сынами своих, где-то таящихся Отцов). Далее устанавливается НАДРОЖДЁННОЕ, духовное единство рода — по установкам процедуры рождения и захоронения (в этнографических и археологических описаниях важен постоянный алгоритм, выявляющий корреляцию обрядов и предметов с реальным хронотопом; духовная единородность даже генетически разных родов устанавливается какими-то неврождёнными «маркерами», если по Клёсову, или, по Петухову, «знаками», вроде позы роженицы или погребённого, охряного окраса, савана и т.п.). ЭКОЛОГИЧЕСКОЕ единство рода — по предметам потребления и экосферной нише (тут выявляется жизненно-бытовое тождество всех, ряд-рита-ритуал, и отличие каждого, церемониал-порядок-ря`ды; по идее, это ойкуменное отграждение — от кола-кома-кума менное, измеряющееся от центрального кола и кома-гама, команды (кома-нуды), меняющееся и меняющее ком в зависимости от кола-солнца, климатической зоны, от оград — угодий, пастбищ и поселений, от огородов, от граждан-кумов и т.д.). ХОЗЯЙСТВЕННОЕ единство рода — по предметам и инструментам технического и социального привода (техника ладения-изготовления предметов труда, управы и улаживания-урегулирования взаимодействий; техника обработки, устройства, конструирования, которой, для исследователя, соответствует система контактов, мирского лада людей — техника отчуждения, присвоения, договаривания и т.д.; посыл истмата о производительной силе очень верен, но не доведён до строгой, неидеологической науки). ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ единство — по знаковым сколам памятников и принципам экономии сил на выведение, т.е. производство, смыслов (системное пользование ценностью, холение, схолия-занятие есть и творение смысловых предметов для сознания, эстезис, по Канту, существующий в виде поточного производства как ценностей, так и обучения автоматическому пользованию их смыслами, значимостями; а содержанием памятника автоматически фиксируется космогония, миросозерцательный хронотоп эпохи; это чистая сфера поэтики, теории произведения ведения; примеров и системных исследований у меня много, начиная с политэкономических опытов, кое-что в свободном доступе; где что искать, можно понять по "Что можно вычитать у РЮС" — http://www.proza.ru/2010/02/19/401). СЕМЕЙНО-СОБОРНОЕ единство — по атрибутам длительного сохранения, удерживающим сверхценную реальность (от сакральных строений, образо`в и оберегов, безделушек, указывающих границы коллективных верований, сверхвременного сознания, и до орнаментальных символов, штрих-кодов и модных примет на утвари, орудиях, теле; на поверхности это различные, строго ареальные идентификаторы веры, принадлежности к своей группе той или иной степени общности: пирсинги, татуировки, свастики, крестики). КУЛЬТУРНО-ЯЗЫКОВОЕ единство — по добровольно принятым скрепам, ограничениям пространственно-временной деятельности и общеупотребительным скриптам и шифрам (строение обычных и выделенных зон или циклов, массовых, интимных, непристойных, табуированных, сообщает как о нравственных нормах, так и моральных установлениях; локальное наличие или отсутствие повторяющихся рисок, мет указывает либо на бытовой шифр, либо на проявление системы письма местного языка; письмо появляется тогда, когда и людей в современном смысле ещё не было, наиболее детальные объяснения см. у Марра, что-то есть в моём Извлечении «Отьего чтения Боянова» - http://www.proza.ru/2009/09/17/709).

Лишь путём восхождения от самых физичных, вещных материй, точно и разумно осмысливаемых из самих себя, можно переходить на следующий уровень, делая подобное осмысление нового материала, но опираясь на предыдущее, только что выведенное знание. На этом пути постепенно выяснятся все уровневые и перекрёстные корреляции, которые в соединении и могут быть точным портретом не только исторического рода, но любого разбираемого предмета (эпохи, цивилизации, культуры, целой истории). Это своего рода табличный алгоритм (веерная матрица, по С.Г. Кордонскому), который на любом содержании следует довести до чёткости периодической системы.

Например, из материи рода по этому алгоритму чётко выводится полное историческое образование, реально действующее в истории, этнос. Проще всего передать структуру этноса в виде цепи определений. Род — кровно-родственная связь особей, народ — алгоритм воспроизводства (рождения-захоронения) индивидов, племя — система питания и воспитания индивидуумов, община — контактный агрегат разных состояний и видов людей («наши»-nation, «свои»-svea), общество — механизм образования типовых отношений (типов) как, по Г.Г. Шпету, общных тел (схолий, радений, образований, конгломераций, дел), собор — способ органического и символического слияния индивидуумов и обществ в единое целесообразно действующее историческое (космическое) существо (семья, церковь, партия), культурный язык — бытийное орудие (вспомним М. Хайдеггера, а в быту - органон, машина эйдетирования, см. Мамардашвили) произведения  человека из человекообразных существ путём открепления врождённых наклонностей и навыков и их сублимативной перешифровки.

Тут видно, что этнос — это этосонос, носитель-сохранитель своего характера, врожденного и поставленного после рождения, на протяжении всей жизни, пока, как минимум, сохраняются базовые гены, а как максимум - культурный язык, объединяющий уже совершенно новый генетический сброд. Из этого совершенно очевидно, что жесткая, мифолингвистическая привязка языка к роду, к гаплогруппе совершенно бессмысленна. В чём тут дело? Почему предрассудок настолько силён, что даже Клёсов со всей силой своего естественнонаучного мышления идёт у него на поводу? (Между прочим, историки на практике тоже следуют этой уловке, когда это удобнее и никаких лучших объяснений, чем мифолингвистические, у них нет.)

Дело в трудной наблюдаемости языка, которая возможна только при точной силе умозрительного различения. Не осознаётся, что каждый наш язык, на котором мы говорим, на самом деле состоит из двух языков — культурного и врождённого.

КУЛЬТУРНЫЙ ЯЗЫК есть «целемерное произведение», по термину Шпета, он создается сознательным и бессознательным путём, производится на протяжении многих тысячелетий. Он живет в культуре, как системе культивирования общных предметов, — в  вещах, отношениях, знаках, памятниках, а с помощью носителей языка лишь озвучивается, ретранслируется. Носители не просто приобщаются к нему по своей прихоти и начинают вещать от имени языка. Нет, язык рождает их, если они с появления на свет попадают в его бытийные объятья (вот зачем сократовская майевтика или буддистская дваждырождённость). А младенцы по возрасту и уму попадают туда не случайно, а по воле Отцов, тех, кто сознательно или бессознательно окружает детей своим или нужным, авторитетным языком. Культурный язык является рождающим орудием — рождающим и индивидуумов, и род, и этнос в целом. Главное в языке, чем он структурирует, вставляет в реальность и в людей в этих многообразных родах,  — его орудийное строение: склад (сложение и хранилище) предметности, фигура (персоны и процедуры) жизнедеятельности, способ словесного поступания, форма логической мыследеятельности, тропа поэтического ведения. В общем орудийный строй языка восходит, по А.А. Потебне, к способу «сравнения» (сравнивания, уравнивания, ровнения) мысле-предметов (вещей, образов, чувств, понятий), что в сфере души, сознания работает как «внутренняя форма» (интуитивное наблюдение-ведение смысла за звуком и выведение звука по логике смысла — подробное освещение см. в «Модели реконструкций»). По сути эта форма есть вочеловеченная, овнутрённая часть языка, которая (по принципу, но не по первоначальной мощи) работает точно так же, как объективный язык бытия. Именно через этот мостик внутренней формы рождающая сила языка начинает сознательно культивироваться этносом, имеющим уровень хотя бы рода. С этого момента рождающий культурный язык становится родовым языком. Любой язык может быть родовым. Но без сознательного культивирования каждый язык будет оставаться лишь врождённым.

ВРОЖДЕННЫЙ, ЕСТЕСТВЕННЫЙ ЯЗЫК — это совокупность речевых навыков, автоматически возникающих на первых годах жизни индивидуумов на базе врождённых произносительно-различательных способностей под целевым воздействием окружающей культурно-языковой среды. Чем менее сознательно и культурно такое воздействие, тем примитивнее естественный язык. Чем меньше человеческих требований к новорождённому, тем меньше он будет очеловечиваться. Если его изолировать в непроницаемую клетку с постоянным внешним кормлением, он никогда не станет человеком и не приобретёт даже животного естественного языка. Максимум того, что получится спонтанно, это естественный язык ползающей на четвереньках биомассы, единый для любой биомассы, — гласные клики и кликсы (вздохи, ахи, хрипы, пёрды). Разумеется, такой экспериментальной стерильности влияний в естественной природе не бывает. Поэтому каждый человеческий детёныш (т.е. морфологически развитый как современная человеческая особь) всегда вырабатывает до 3-5 лет свой индивидуальный врождённый язык по виду господствующих влияний в среде обитания (у собак он получит собакоподобный язык, у волков — волкоподобный, у русских — русскоподобный). И только через этот канал он связывается затем с родовым языком, если таковой его окружает.

Именно потому, что врождённый язык так ничтожен, никто из лингвистов не воспринимает его как человеческое явление. Все думают, что имеют дело лишь с культурным языком — общественным взаимодействием, средством общения, семиотической системой, системой обмена информацией, интерференцией языковых кодов (надеюсь, знающий человек осознает скрытые цитаты). Однако на деле всегда сводят любой исследуемый язык к системе речевых навыков — артикуляции, звукам, формам, конструкциям, фонетическим законам и прочей физической и физиологической случайности с попутным смешением со звукоразличением, фонемами, морфемами, высказываниями и другими психологическими произвольностями. Нет ничего удивительного, что случайно-произвольно выделенные явления индивидуальной или коллективной физиологии-психологии в той же компаративистике связываются, хоть, может, и правдоподобно и правильно по самой технике связывания, но алогично по основаниям и мифологично по результатам. Они не соответствуют ни закономерностям, ни реальной жизни как врождённого, так и культурного языка. Прошу заметить, что самый ранний системный опыт критики всех фикций лингвистики сделал поздний Бодуэн де Куртэне (хотя начинал он как стопроцентный традиционалист, компаративист и теоретик), как раз обнаруживая бытийно-орудийный статус и фундамент языка (без различения двух его ипостасей). А современное понимание у лучших филологов (отнюдь не в лингвистике, а с точки зрения поэтики) дошло пока лишь до констатации «языкового существования» как непостижимого взаимодействия личности с языком-мнемонической средой: «Сущность понятия языкового существования как раз в том и состоит, что отрицается возможность какого бы то ни было единого плана и намерения, которое могло бы всецело охватить и направить этот в принципе неохватываемый, открытый и разнонаправленно ориентированный феномен» (Б.М. Гаспаров. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. -
Ни врожденный, ни культурный язык никак не развиваются сами по себе. Они не являются живыми существами, организмами, субъектами исторического процесса. Они абсолютно косные, неподвижные, инертные образования: в основе один — орудийный дом, склад бытия, другой — рефлекс, орудующий лишь при наличии стимула. Весь видимый «автоматизм» их развития сводится только к реакции, восстанавливающей систему, после какого-то внешнего, мало- или высококультурного воздействия на неё. Причем, если воздействие вынужденно или намеренно разрушающее, то система все равно не ломается так просто, а работает в тех руинах или через те приводы, что остались (как Нагасаки после бомбежки, как русско-китайский пиджин или как разговаривает глухой или читает слепой). Вот почему языки не развиваются ни по каким фонетическим законам. Это лингвисты придумывают такие законы, наблюдая особенности языков и подтасовывая сочетания особенностей в целую историю по аналогии с действительно закономерной физико-физиологической редукцией звуков и т.п. Такова нормальная природа ума: восполнять любую кашу фактов до целостной системы. Но глупо думать, что наука в целом может ошибаться и заставлять лингвистов больше двухсот лет делать бессмысленную работу. На самом деле вся эта кажущаяся полубессознательная забава лингвистов является фантастически важной, немыслимо сложной работой по генерализации всех мировых языков, - сначала по полевому сбору и сохранению (тут бессознательность даже полезна, чтобы не искажать сборы), а потом по созданию будущего единого языка, по провидению Марра. Разумеется, доделываться она будет на других, правильных основаниях.

Подлинное развитие языков связано с развитием самого реального мира, дома бытия, предметов и фактов. Именно в этой связи как сочетание теоретико-«органического» и практически-«пользовательского» развития предполагалось изучение языков Гумбольдтом, основателем сравнительно-исторического языкознания. А первый систематический (конечно, неполноценный) опыт сравнивающей увязки форм и значений слов с предметами и способами словесного видения у нас сделал ещё А.С. Шишков, а на Западе Г. Шухардт в аспекте «истории слов и вещей». Но человеческая реальность даже в единстве слов и вещей тоже не развивается сама по себе или под диктовку какого-то внешнего дирижёра. С изначальных стадий человекообразности, ещё в животном мире, на почве рефлексов и внешних мет зарождается осмысленное восприятие и действие. И тогда же начинается примитивное целеполагание, осмысленное перемечивание вещей, предметное письмо, постепенно доходящее до культивирования еды, жилья, своего рода, всего бытия и, наконец, - до культивирования своего языка с помощью письма, полностью выделенного как род деятельности. Именно тогда появляются родовые языки.

Они появляются сначала, конечно, как языки своего, каждого рода, чтобы вернее воспитывать, обучать, передавать знания опыт, коротко говоря, чтобы надёжнее выживать в своей ойкумене как можно большее время. Родовое стадо благодаря родовому языку начинает доминировать в своем ареале над всеми другими стадами. Роды плодятся и размножаются. Рано или поздно начинают контактировать друг с другом, и возникает проблема общего языка — смешения видов и видовых языков всё для той же цели успешного выживания и процветания уже по всей Земле. На этих путях возможен и обязателен общеземной родовой язык. Его отличительная особенность — сохранение в себе признаков и способностей всех языков мира, возможность их легкого понимания и преобладание общечеловеческих ценностей в языковом мировидении (это общепринятый с Уорфа, но плохо принимаемый лингвистический термин, хотя можно было и с Гумбольдта и Шишкова).

Можно ли установить, был ли единый родовой язык у того большого рода, который выделяется Клёсовым по тождеству гаплогруппы и соединяется им произвольно (не произвольно — силой методологической интуиции) до целостного сверхисторического единства? Если такое единство было на самом деле, то уже ясно, что родовой язык был. Вопрос какой. Какой по своей работе культивирования и какой по принадлежности к народу.

На первую часть в общем ответить очень просто. Если было такое многотысячелетнее единство носителей языка, если в движениях и контактах порождались сыновние и дочерние языки, то создание таких языков и было главной работой родового языка. Нетрудно понять, что раз язык занят порождением языков, то это уже третья-четвёртая степень его самосознания. Это не просто местный, ареальный или общечеловеческий родовой язык, а, как минимум, ареальный языковой родовой язык. То есть этому языку должны быть доступны (конечно, в практическом ведении, как магическая практика, типа йоги, сталкинга и т.п.) такие тайны человеческих натур и языков, о которых современные учёные даже не подозревают. Само собой, если такая культура языка была, то она и закрепляться и передаваться должна была для «магов» каким-то недоступным или неизвестным для нас способом. Например, многие ли из нас прочитают узелковое письмецо некуперовского «индейца»? А это очень простая конструкция письма, если знаешь, в каких нитях, цветах и узелках отражены какие предметы, ограды, типы, персоны и действия твоего рода. Разумеется, нет смысла гадать, какими средствами запечатлевал язык ареев все свои сведения. Важно помнить, что языковой родовой язык — это язык с высокоразвитой письменностью.

Так же до всяких разнообразных изысканий можно определить, чей, какого рода это был язык. Это легко сделать как по результатам всеисторической деятельности такого языка, так и путем интуитивной самоидентификации его, ныне живых носителей. Замечу, именно так на практике делает Клёсов — приписывает все результаты народу (а не языку), и осознаёт все языки, попадающие под результат, изводами своего родного языка. Уж не буду показывать в деталях произвольность такой практической медитации.

Нужно действовать в теории, и опять логически строго, следуя уже обозначенному алгоритму выведения, осознавая объективную предметность результата и психологическую его «ощутительность» по каждому пункту.

Если и впрямь считать, что именно люди этой гаплогруппы десять тысяч лет заряжали соседские народы своей кровью и языком, прямо по Гумилёву, отдавали биохимическую энергию, то в результате от них должен остаться очень специфический, издыхающий народ. Сейчас на тех же исторических просторах Евразии нужно искать этнос, который должен занимать очень большую территорию расселения только по традиции, а не по делу её обустройства и тем более не по желанию обустраивать. В народе должно преобладать дряхлое непассионарное население. В общепринятых порядках должны господствовать контрастные, но одинаково иждивенческие принципы кормления и сиротская неприкаянность. В общих местах должно поражать бьющее через край внешнее и внутреннее нестроение. Общество должно прозябать от загибающегося хозяйства и разорванных жизненно-важных связей и смыслов. Изобилие эгоистических мирков, исключающихся из целого (це мое!), должно смиряться только добровольно принимаемой идеологией сильнейшей алчности. Культура должна стать орудием воспитания сиюминутности помыслов и полного невосприятия подлинных памятников родной речи.

Трудно ли увидеть в этих фактах и ощущениях самих себя? В таком сочетании их нет больше нигде. Это и есть системный самоидентификатор русскоязычного РОДА. Таким он и должен быть на излёте своей рассеивающей жизни и дела по расселению народов. Но в таком качестве этот русскоязычный род, как замечено, не воспринимает даже памятников своей родной речи. Как же увидеть себя в зеркале? Как ощутить разруху в своей голове? Даже жанров и норм живой речи не воспринимаем — всюду склока, скандал, тотальное словесное взаимонепонимание. Что уж говорить о памятниках древних, например, известных как Влескнига или Боянов гимн. Учёное позитивное большинство плюёт на эти фальсификаты, потому что ничего связного в них не воспринимает, а малое число сумеречных фанатов (часто восставших изз ада магов и шаманов) возносит их до небес, сакрализируя бред своего личного восприятия - с пеной у рта против восприятий других фанатов, часто товарищей по палате. Как ни странно, в своих позициях правы и те и те, потому что одинаково заблуждаются в самых принципах восприятия памятников родового языка (подробный разбор, решение проблемы и примерные реконструкции из Влескниги даны в моей книге «Зашифрованная история. Направления научного подхода к реконструкции истории и языков с помощью Влескниги», которую обе стороны отказались только по названию даже читать, не то что издавать. «Отчёт об исследовании Влескниги» и сюжет невосприятия «Молчание ягнят» см. на  http://www.proza.ru/2014/02/12/1933). Русскоязычный род в целом сейчас вовсе не культивирует и совершенно не знает своего родового языка.

Если этот род, именно в нынешнем состоянии дряхлой подбирушки с угодьев (особенно в форме украинского вымогаемо), и действовал в такой грандиозной истории, то лишь как слепое орудие. Чье-то орудие.

А если он не был чужим орудием, если русские действительно жили так долго и так пассионарно, то не могли не сохраниться записи деяний рода в памятниках языка и в самом языке как завершенном произведении бытия.

Так ли это, нет, есть один способ узнать. Нужно наконец-то начать слушать свой родовой язык и по-читать предков.


Рецензии