Три рассказа

Боев Александр
               

Сыну Серёге

               
Тот, кто врет о войне прошлой, приближает войну будущую".
В.П.Астафьев.


                ТРИ  РАССКАЗА

Российская газета. Неделя. 21 января 2010.
БЛОКАДНЫЙ АНГЕЛ
А.М. Курчева.

В начале войны я работала в Октябрьском райкоме - была секретарем комсомольской организации научно-исследовательского института связи. Тогда военно-призывной пункт находился во Дворце культуры Первой пятилетки, и мы всей комсомольской организацией отправились туда - подать заявления с просьбой отправить нас добровольцами на фронт. Но вместо фронта нас отправили «на окопы». По возвращении в Ленинград меня назначили начальником зарядной станции аккумуляторов для военных машин. И только где-то в декабре 41-го нас стали вызывать в военкомат. И хотя в повестке было сказано «с кружкой, с ложкой, со сменой белья», на фронт никого не отправили. Мы неделю отзанимались начальной военной подготовкой: на стадионе Лесгафта отрабатывали штыковой бой, маскировку, стреляли. И вот однажды среди ночи меня вызывают к комбату. Докладываю дежурному: боец такой-то прибыл по вызову.

- Проходите, проходите.
Открываю дверь - сидит директор нашего института, он-то и оказался командиром батальона ополченцев. Удивился:
- А ты что тут делаешь?! Ты, единственная, кто в институте знает зарядку аккумуляторов! - могла бросить свой боевой пост!
Так он меня отправил назад в институт.
И только в марте 42-го, не помню точно - 20-го или 25-го числа, меня отправили на станцию Борисова Грива. Там с начальником эвакопункта - Левин такой, - мягко говоря, нехорошая история получилась. В общем, мародерство было самое настоящее! И меня направил горком партии заместителем начальника эвакопункта по политчасти. Предупредили: ни с кем никаких разговоров не вести, кроме тех, с кем предписано!

Приехала в Борисову Гриву. От Ваганово и до пирса Ладожского озера лежали вещи эвакуированных. Март месяц, груженые машины по льду уже гонять боялись, а людей нужно было вывезти. Машины ходили облегченные. Эвакуируемые жили в бараках на бывших торфоразработках. Когда я заглянула внутрь бараков, у меня, что называется, волосы дыбом встали. Там и живые, и мертвые... Ужасная картина!

Однако обо всём по порядку.
Нахожу эвакопункт - сидит секретарь Левина , дама такая, вся в бронзулетках, в золоте.
-Где начальник эвакопункта? - спрашиваю.
- Он на линии. А вы кто?
- У меня к нему письмо из горкома партии. Найдите мне Левина!
Я не говорю, кем назначена.
- Как я его найду?! Где я его буду искать?
(А мне в горкоме сказали, что у них там, в Борисовой Гриве, есть полевая связь, что найти начальника можно в один момент.)
- Возьмите и прозвоните по линии. А я зайду в первый отдел (недалеко от них был политотдел 390-го автобатальона, где мне тоже следовало представиться), а потом вернусь к вам.
Я ушла. Какое-то время спустя возвращаюсь.
- Левин сейчас будет.
Пришел. Отдаю письмо:
- Я к вам заместителем по политчасти.
- Ну что ж, хорошо.
- Мне, пожалуйста, все списки эвакуированных. Какая рота сейчас будет работать на транспортировке?
- Да я вот не знаю...
- Знаете что?!. Давайте разговаривать так. Вы все знаете, и я все знаю. В эвакопункте составляются списки в порядке прибытия эшелонов на станцию. Поэтому, пожалуйста... В письме (я была посвящена в его содержание) достаточно четко написано, что вы должны и что я должна.
- Роты не я назначаю. Нужно идти к комбату.
- Хорошо, к комбату схожу я... после того, как у меня будут списки на руках, когда я буду знать, кто в какую очередь должен отправляться. И еще я должна знать, кто где живет.
Заглянула в списки - не разобраться!  И я пошла к комбату. А он где-то в конце этой Борисовой Гривы находился. Иду, спрашиваю у военных:
- Где комбат?
- Как услышите, кто-то громко ругается, - это комбат и есть.
Прошла метров двести - слышу, кого-то за что-то распекают на чисто русском (в кавычках) языке.
Захожу. Сидит ординарец.
- Как доложить?
- Доложите: я из горкома партии, прибыла на должность замначальника эвакопункта по политчасти.
Комбат доругал ординарца, потом, даже не предложив сесть, обратился ко мне:
- Что у вас?
Я видела, как он обошелся с дежурным офицером, и поняла, что нормальных слов от него услышать невозможно. А я к такому лексикону еще не привыкла.
Говорю:
- Знаете что, товарищ комбат, перед вами не только замначальника по политчасти, но и женщина. Я вас попрошу: найдите для меня нормальные слова. Давайте договоримся сразу, что при мне вы материться не будете. Есть же и другие варианты обращения с людьми, правда?
Комбат посмотрел на меня оценивающим взглядом:
- Садитесь.
С ним мы договорились на удивление быстро. Я взяла у него роту солдат. Вызвали командира роты. Пришел совершенно замученный человек. Их с Синявинских снимали - и сюда, на Дорогу жизни, это называлось «на отдых».
Говорю:
- Я буду заниматься отправкой людей, будем работать в тесном контакте. Вы мне объясните, что и как, я человек совершенно не военный и многого не понимаю.
Командир роты мне рассказал, как и что делается. Еще я с ним договорилась, что он мне даст дезкамеры. Потому что отправлять людей без дезобработки было преступно.
Вызываю людей по списку, спрашиваю:
- Когда прибыли?
- Вчера.
Вызываю других.
- Вчера.
Все «вчерашние»! А где же те, что прибыли четыре, пять дней назад? Думаю: что же мне с вами делать?
- Поступим мы с вами так. Отправление завтра, начинаем в 6 часов утра. Сегодня ночью наводим порядок в бараках. Мертвых выносим. Живых – сейчас придут две дезкамеры - пропустим через дезинфекцию.
Разбила людей на три группы, назначила старших.
- Вот вам по бараку. Кто первым барак уберет, тот и будет первым садиться в машины. Пока бараки не будут убраны, пока люди не пройдут дезинфекцию, никто никуда не поедет!
- Кто вы такая?
- Кому надо, я все объяснила. Но учтите: отправлять буду только я!
- Мы пойдем к начальнику!
- Кто хочет идти к начальнику, милости прошу! Кто хочет уехать в 6 утра, идет со мной. Кто ко мне придет после беседы с начальником, также будет подключен к работе по наведению порядка в бараках.
Были такие, что пошли к начальнику, он заявил, что уже не у дел. Что он им еще говорил, я не знаю, во всяком случае, через некоторое время они пришли к нам. Я сделала вид, что не знаю, куда и зачем они ходили, спросила, кто в какой группе.
- Ваша группа вон там, идите и работайте.
Таким образом мы и навели в бараках порядок (я работала вместе со всеми), даже полы вымыли.
Утром начали отправлять. Правда, в первую очередь все-таки грузили совершенно ослабленных, тех, кто уже не держался на ногах.

Тяжелее всех было, конечно же, шоферам. Они, бедняги, спали, не вылезая из кабины, положив голову на баранку, пока грузится машина. Будишь человека, а он не соображает, чего от него хотят. Пришлось тоже устраивать очередность, отгонять машину на километр, чтобы водитель более- менее смог отдохнуть.
Мне и самой-то спать было некогда. Эшелоны из Ленинграда ходили только ночью. Примешь эшелон, а с шести утра, даже с полшестого, нужно уже автомобили грузить. Иногда я кемарила, облокотившись на крыло машины. Однажды чувствую, меня кто-то за плечо теребит. «Что, уже готово?» Открываю глаза - брат! «Вася, ты как сюда попал?» - «А я с той стороны Ладоги, еду в Ленинград».

Паек нам выдавался хороший - 800 граммов хлеба, а вот поесть не всегда получалось. Часто шоферы предлагали: «Поехали в столовую». «Не, ребята, я не могу, некогда мне». - «Ну, мы тебе что-нибудь привезем». Шоколадом меня подкармливали. А хлебушек у меня накапливался. И вот, когда появился Василий Михайлович, я с ним переправила продукты своим в Ленинград. Там у меня оставались две сестры и племянник десяти лет. Маму в марте мы уже похоронили...

Я проработала в Борисовой Гриве до первых чисел октября. Вернулась в город - и сразу в институт. Осень, дожди, а вся институтская крыша разбита! А у нас же аппаратура! Обнаружила я на чердаке кровельное железо. И стала таскать листы на крышу; где лист под лист подсунешь, где сверху положишь, прижмешь чем-нибудь. Вот Николай Федорович усмехается: не женское, мол, это дело - кровельные работы. Хотела бы я видеть тогда мужчин! Никто из институтских мужчин - тех, кто остался в городе, - не дожил до осени 42-го. Да и женщины настолько ослабли, что не до кровельных работ было. А многие просто боялись на крышу выходить. И я. если бы не занималась альпинизмом, еще неизвестно, как бы себя повела...

Да! А Левина расстреляли - приговор привели в исполнение в 24 часа после разбирательства в первом отделе, то есть в «Смерше». Слишком серьезными оказались злоупотребления. Я не вникала в суть дела, но говорили, что с ним люди расплачивались золотом. Пришли ребята из первого отдела: «Там вот Левина будут расстреливать...» «Для меня это не зрелище...» Не пошла...

***

Санкт-петербургские ведомости .  № 6 . 16.01.2014
БЛОКАДНЫЙ ПАРОМЩИК
Анатолий Шумович.

Поезд доходил до станции Борисова Грива – там был оборудован эвакопункт. Детей высаживали из вагонов его работники – женщины, девушки. Кормили кашей с хлебом, поили сладким чаем. А через какое-то время сажали в кузов полуторки или на судно и везли в Кобону, на другой берег Ладоги, свободный от немцев. Так были спасены мои двоюродные братья семи и десяти лет. Взрослыми я спрашивал, знают ли они что-нибудь о людях, которые их вывезли из осажденного города. Нет, они ничего про них не знали.

Много написано о героях Дороги жизни – моряках Ладожской флотилии, водивших тендеры по озеру под бомбежкой, о водителях ледовой трассы. И очень мало о героических работниках эвакопункта, принимавших из Ленинграда блокадников и отправлявших их на Большую землю. Мне повезло – я узнал о них из первых уст: из рассказов начальника эвакопункта «Борисова Грива» Лаврентия Ароновича Левина. Он после войны был управляющим трестом № 41 «Стройдеталь», в котором я проработал 15 лет главным механиком.
Михаил Дудин! Знаменитый ленинградский поэт-фронтовик. Он часто читал свои стихи по радио. Читал протяжно, нараспев. Оказалось, он и говорит так же, будто поет.
– Ларя, расскажи мне по дороге про все это, чтобы на месте я был бы подкован, – попросил Михаил Александрович Левина. И он стал рассказывать.
«До войны я служил моряком в Кронштадте, потом учился в строительном институте, аспирантуре. С первых дней войны призвали на фронт – строить укрепления вокруг Ленинграда. В начале декабря 1941-го приказали немедленно прибыть в Ленгорисполком. Председатель Ленсовета Петр Сергеевич Попков вел заседание комиссии по вопросам обороны города. Зачитал постановление Военсовета фронта от 6 декабря – начать эвакуацию ленинградцев с 10 декабря, доведя к 20 декабря число вывозимых людей до пяти тысяч в сутки. И приказ: «Назначить Левина Л. А. начальником эвакопункта на станции Борисова Грива».

Вышел я из поезда в Борисовой Гриве – темно, пусто, кругом ни души. Через четыре дня сюда придет состав с несколькими тысячами человек: дети, старики – голодные, больные. Как их принять? Эти четверо суток не спал ни минуты. Начальник станции показал деревянный дом – контору леспромхоза. Я велел прибить на нее доску с надписью «Эвакопункт». С местным милиционером мобилизовали всех служащих, нашлись и добровольцы, которые стали готовить помещения к приему людей. Рядом, в поселке Ваганово, приспособили для этого дела пожарную часть, клуб, общежитие. Местные жители приносили кровати. Но этого было мало. Решился на отчаянное. Позвонил Попкову.
– Петр Сергеевич, прошу вынести решение оборонной комиссии об эвакуации жителей поселков Борисова Грива и Ваганово в Кобону. Освободившиеся дома можно будет занять теми, кто приедет из Ленинграда.
– Решение-то решением, а как люди-то – согласятся?
– Мы уже разработали план эвакуации с майором милиции Аверкиевым и начальником автоколонны Ивановым. Будет решение – выполним.
– Хорошо. Дам я указание Кобоне принять на время людей.
Вот так решались вопросы в войну. Через полчаса курьер принес телеграмму с решением, и мы стали выселять местных жителей из их домов, грузить в машины и по льду – в Кобону. Кто хотел, мог остаться для работы в эвакопункте.
Нужны были носильщики. Это мы поняли, когда приняли первый эшелон. Дети не могли нести свои вещи. Они не улыбались и не говорили. Они поскорее хотели уехать подальше от блокады. Однажды колонна автомашин уже с детьми задержалась с отправкой. Доложили, что от бомбежек образовались полыньи. И мы попросили детей слезть с машин и дождаться, когда приготовят объездную дорогу. Никто не сошел. Так и просидели в машинах, пока не сообщили, что можно ехать.
Со взрослыми было еще труднее. Многие норовили всучить что-нибудь ценное, чтобы их пораньше отправили, или просто отдать на сохранение. Пришлось решать и эту проблему. Создали комиссию по приемке ценных вещей. Оборудовали комнату-сейф в штабе. Мне пришлось подписывать каждую опись...»

Из рассказов Лаврентия Ароновича во время наших частых поездок по Ленинградской, Псковской, Новгородской и Вологодской областям, где были подведомственные тресту предприятия, я узнал, что было с ним после блокады.
Весной 1943 года построили железную дорогу через Шлиссельбург, соединившую Ленинград с Большой землей, и эвакуация сошла на нет. Лаврентия Ароновича назначили начальником управления строительных материалов Ленгорисполкома.
Ну а потом принялся за восстановление, реконструкцию и расширение всех кирпичных заводов и заводов железобетонных изделий, гранитных карьеров, деревообрабатывающих предприятий. А тут «Ленинградское дело». Мы с Людмилой Сергеевной – это моя жена – много ночей прислушивались к шагам на лестнице. Отделался легким испугом – перевели в Новгород начальником управления стройматериалов. На меня не было ни одной анонимки. Если бы хоть одну кто-нибудь написал – расстрел неминуем.

В 1957 году вернулся в Ленинград: пригласили организовать новый трест № 41 «Стройдеталь».
За труд в мирное время Лаврентий Аронович был удостоен многих правительственных наград, но носил на лацкане пиджака только одну – нагрудный знак «Ветеран Дороги жизни». Он считал это дело главным своим жизненным свершением.
Работал Левин до восьмидесяти лет. Умер дома на руках у Людмилы Сергеевны. На гражданскую панихиду в Дом архитектора пришли ветераны Дороги жизни, строители, друзья, которых у него было много. Среди них Михаил Дудин, Евгений Лебедев, Георгий Товстоногов.

Когда мы с Людмилой Сергеевной спустя полгода везли памятник, при въезде на Охтинское кладбище скопилась очередь – не пропускали без каких-то бумаг.
Охранник подошел к нам, посмотрел на памятник и приказал: «Пропустить без всяких документов!». На гранитной плите было вырезано «Разорванное кольцо» и выбита надпись: «Левин Лаврентий Аронович – начальник эвакопункта на Дороге жизни.

***

Не убавил, не прибавил , не комментирую.

И  ТО СКАЗАТЬ…    

В нашей семье из четырёх, ушедших на фронт, вернулись двое , худшее случилось с оставшимся  -  из пятерых выжила одна мама.
Часть деревенских стариков ,живших на Карельском перешейке, была отправлена в эвакуацию эшелоном , успевшим в августе  проскочить, ещё не занятую немцами Мгу.
Остальные жители Мустамяк ,по забитым дорогам перегоняя колхозное стадо, направились на подводах в сторону Ленинграда . Среди них была и моя будущая мать -  Санька Варварина . Совсем одна, без чьей либо помощи и поддержки.

В июле стояла непривычно сильная жара, в конце августе полило, как из ведра.
К  сентябрю добрались до Парголова , поселились в стоящих справа от железной дороги двухэтажных бараках. Коров, замученных   в пути, пустили под нож. Женщины плакали по коровам,  чувствуя, что и их самих, ни чего хорошего не ждёт.
Шлиссельбург немцы заняли  8 сентября 1941 года,  началась блокада.
К началу зимы табор несчастных загнали на берег Ладожского озера, в  Борисову Гриву. На улицах валялись трупы. Уцелевшие дома стояли без печей, с вынесенными рамами, с выломанными и сожженными половицами. Стоявшая здесь до этого воинская часть  разнесла всё  подчистую, дома превратили в отхожее место, на полу толстым слоем лежало замёрзшее  человеческое говно.
Голод ,стужа и смрад.

Ледовая трасса начала работать с 22 ноября, но только 22 января принимается  решение о эвакуации населения города Ленинграда по льду Ладожского озера.
Про «население»  области забыли !
               
Правду о блокаде долго заглушали  пустой трескотнёй,  дурача  рассказами о высоком моральном духе и прочей  хренью . Реальность была иной. Посмотри на катастрофы последних лет. В огромном количестве жертв повинны не только немцы или стихия. Чем страшнее беда, тем больше в отечестве бардак и лихоимство.

Свой рассказ дополню фрагментом, напечатанного в 2004 году в журнале «Нева» «Блокадного дневника»  Кулябко В.Г.          
«…А машины приходят и уходят он (начальник эвакопункта) кого-то сажает в них по своему выбору, а не по списку, очереди или в каком - то ином порядке. Один гражданин хотел сесть в машину без его ведома. Начальник пункта подоспел и начал его вытаскивать. Тот спорил, наконец, развернулся и засветил начальнику в  физиономию. Тот свалился, вскочил, в свою очередь звезданул пассажира, свалились оба, и давай тузить друг друга. Наконец, подоспели какие-то военные и пассажира поволокли в комендатуру… Спустя час, подходит ко мне какой- то человек и заявляет, что может меня отправить. Спрашивает, табак есть? Я сразу же заявил, что за посадку в первую машину дам 100 грамм (пачку) табака. Он усадил  меня около столба, сказал, что  примерно через час он за мной придёт. Подходит машина, кто- то другой по указанию начальника берёт мои вещи и говорит: «Давай пачку табака». Отвечаю, что дам, когда я и мои вещи будут в машине.  Через минуту сам начальник открыл мне дверцы, человек внёс вещи, я, наконец, уселся, передал носильщику пачку табака. Тогда я только понял, что все предшествовавшие машины тоже уезжали только с теми, кто в том или ином виде давал взятку...»

Моя двадцатилетняя, совестливая, совершенно не пробивная и остававшаяся такой до конца жизни мать, очутилась среди этого ужаса в совершенном одиночестве. Мама жила не долго, о блокаде ни чего не рассказывала, всё  это  я услышал от людей, уже после её смерти.

Дистрофия  разрушает нормальную психику, срабатывает  инстинкт самосохранения.
Не  поняв , почувствовав, что оставаться  – верная смерть, мать  сговорила в попутчицы подружку  Полю Звереву и они – доходяги  ушли через озеро пешком .
В январе, после атаки дороги  немцами по льду   из Шлиссельбурга, выход на лёд запретили. Оцепили берег. Установили вдоль пулемётные точки и лупили по всему, что движется .   
Как ушли?
Как  две зачуханные замухрышки , не имея ни чего за душой , прорвались через оцепление ? Как они прошли 20 километров по льду?  Ответ с трудом укладывается в голове. Неужели   кто – то " за так " пожалел, пропустил, подвёз? 
 
Неисповедимы пути Господни!

Январь 2016 .