Допрыгнуть до счастья

 Эта повесть опубликована в литературном журнале "Метаморфозы" (сентябрь 2015) - Гомель, Беларусь.



                                                                                                                          Галина Пичура
Д о п р ы г н у т ь   д о   с ч а с т ь я

               

Влюбленность

В свои девять лет Оля знала, что такое женское одиночество.
Поздними вечерами мама нередко плакала, закрывшись в кухне. Она думала, что все уже заснули.   
«Ей станет стыдно, если про нее узнают, как ей плохо без папы», – рассуждала Оля, преодолевая порыв обнять мамочку. 
Сквозь неплотные шторы в детскую комнату проникал свет уличного фонаря, и было трудно не загадывать желаний, глядя сквозь полуприкрытые ресницы на таинственное радужное свечение и мятущихся вокруг фонаря мотыльков...
Устав от света, Оля плотней задергивала шторы, ложилась в постель и думала об Игоре  Королькове, своем однокласснике:
«Бедная мама! Вот у меня уже есть любовь и счастье – Игорь! А у нее ничего похожего нет. Это так ужасно – остаться одной, без любимого!»   
Оля дружила с Игорем еще с детского сада. Они общались, как два мальчика или две девочки, но ей давно уже удалось убедить себя, что Игорь  втайне  любит ее так же,  как любят в кино. Она вообще имела привычку выдумывать: 
«Если чего-то очень хочется, но этого долго нет, то почему бы не представить себе, что это уже есть? Так ведь намного интересней жить»,  –  догадалась она однажды и с тех пор так и поступала. 
Придуманная ею любовь Игоря становилась почти осязаемой, откликаясь собственной нежностью в его адрес. Никто об этом не знал, даже сам Игорь. Но постепенно эта выдумка перепуталась с реальностью и заполнила собой всю Олину жизнь.

Ради Игоря ей хотелось хорошо учиться, чтобы не краснеть у доски: не может ведь нормальный мальчик уважать двоечницу! Ради Игоря она завела тетрадку, в которую записывала умные мысли писателей и поэтов о любви и дружбе, иногда добавляя туда свои собственные соображения, искренно забыв о том, что накануне услышала их от мамы или бабушки Мани.
Ради  Игоря она перестала грызть ногти,  регулярно чистила туфли обувным кремом и даже начала делать зарядку по утрам, чтобы не сутулиться.   
Но самое главное, – она продолжала прыгать в длину на уроке физкультуры, замирая от страха, что вот сейчас услышит дружный хохот одноклассников, каждый раз ожидавших ее прыжков как  аттракциона веселья. Она мечтала «утереть им нос», но ничего не получалось: ей никак не удавалось  прыгнуть  далеко вперед от точки отталкивания, и она приземлялась почти там же, откуда прыгала.

Учитель то злился, то острил. Дети визжали от восторга. А сама Оля умирала от стыда. Чем сильнее она разбегалась, тем громче хохотали одноклассники, потому что от ее разбега ничего не менялось: она умудрялась притормозить при отталкивании, не очень понятно, зачем. И весь ее разбег был похож на клоунаду. Сто раз ей объясняли, что тормозить нельзя, но она тормозила. Может быть, ее организм  боялся прыжков в неизвестность и тормозил сам собой, без ее участия? Или ее душа несла в себе что-то ценное и хрупкое,  что ее тело боялось разбить при прыжке?
  Игорь был единственным, кто не смеялся. Однажды после уроков он пригласил ее  во двор детского садика напротив школы и натаскал целую кучу осенних листьев, чтобы служили ковром для приземления. Он не смотрел на Олю со стороны как зритель, а бежал и прыгал одновременно с ней, громко выкрикивая «Хоп! Хоп!»

 Он явно переживал за нее, и Оля почувствовала, что, как бы плохо она ни прыгнула, он все равно будет дружить с ней, а не с теми, кто над ней смеялся. И у нее вдруг стало получаться! Она перестала бояться провала и позора.
 Потом ей уже удавалось нормально прыгать и в школе, а класс разочарованно констатировал пропажу веселого представления.
 С тех пор Оля и Игорь стали ближе друг другу: их связывала общая тайна.

 
На даче
          Нередко до ее ушей доносилось, как мама в телефонных разговорах просила папу сходить с  ребенком в зоопарк, в цирк или на какой-нибудь детский спектакль во время каникул или в выходные дни. Взрослые не понимали, что она – давно не ребенок, и ей приходилось с этим мириться.
  После таких разговоров с папой мама обычно плакала. Но главное, она зачем-то все равно повторяла эти просьбы через какое-то время перед началом новых каникул, хотя в театры, кино, музеи и зоопарки с Олей всегда ходила только она сама или бабушка Маня. 
И все-таки иногда Оля общалась со своим отцом. Встречи происходили  по выходным: мама привозила ее в коммунальную квартиру у метро «Технологический институт».  В квартире было много дверей и комнат. В ней жили странные люди, которые или ссорились, или не разговаривали друг с другом. Зато их дети весело бегали по коридору.  Оле это оживление нравилось.
Здесь, в одной из комнат, раньше жил папа со своей мамой, бабушкой Эммой, еще до того, как женился на Олиной маме. А после развода он переехал в какое-то другое  место.  Но Оля  знала, что в выходные папа обязательно приедет к бабе Эмме на пару часов, а значит, пообщается и с дочкой. Он же не с ней развелся, а с мамой.
Но больше всего Оле нравилось бывать на папиной даче, в Разливе. Летом там  собиралось много соседских детей, с которыми она подружилась, и они целыми днями играли во дворе. А Нинка, хоть и была младше ее на целый год и вечно жаловалась на аллергический насморк, всегда заявляла, что нравится мальчишкам, потому что она – самая красивая.
Оле было неприятно все это слушать. В душе она считала, что красивая – не Нинка, а именно она. Но сказать это вслух, конечно, стыдно. А уж нравится она мальчикам или нет,  – этого она не знала, но спрашивать такое не стала бы ни у кого. Ведь если не спрашивать, то можно думать, что нравится.  Думать-то никто не мешает!
«Как хорошо, что ученые пока не изобрели  прибор для отгадывания мыслей!» – радовалась она, – «А то все наши тайны были бы уже совсем не тайнами! Все люди сразу перессорились бы друг с другом, и ни у кого не осталось бы друзей. Нинка, как только узнает, что я ее красавицей не считаю, сразу начнет злиться. Дружбе – конец! Но зато, можно было бы узнать, как ко мне относится  Игорь и мальчики на даче... Было бы хорошо... Но тогда не стало бы профессии разведчика. А про них –  такие интересные фильмы!»
  Что еще хорошего было на даче, кроме соседских детей, озера, леса, Финского залива и яблочного варенья, которое при Оле варили и давали попробовать, так это то, что баба Эмма кормила ее не внутри дома, не в душной комнате, а во дворе за деревянным столом. Ножки стола давным-давно вросли в землю, поэтому стол не мог двигаться. Скамейки тоже были с корнями, как у деревьев, будто скамейкины ноги выросли из земли.
Оля часто роняла еду на траву между столом и скамейкой, поэтому баба Эмма решила ставить ей стул с короткой стороны стола, где скамейки не росли, и стало очень удобно.
Папа обычно приезжал с друзьями в выходные дни. Всех кормили на природе, во дворе, как и Олю, и было шумно и весело. К вечеру папа уезжал с вместе со всеми в город, но иногда оставался до утра на даче. Он пытался поболтать с дочкой, хотя разговор у них   не очень-то клеился.

  После длинных перерывов в общении Оля начинала стесняться своего папу, как будто он был ей чужим. К тому же, ей очень не нравилось, когда он спрашивал  о ее делах, а сам, не дожидаясь ответа, начинал смеяться, хотя ничего смешного она ему не говорила. 
 
             С бабушкой Эммой тоже была проблема: она кормила Олю втихаря клубникой или малиной, купленными на местном рынке, и на за что не разрешала выносить ягоды во двор. Оля не хотела есть в душной кухне, тем более – в самую жару! И когда она все-таки выскакивала во двор с ягодами, ее наказывали. Бабушка начинала злиться:
– Дома ешь, а то орава твоя набежит, и придется всех угощать рыночной  клубникой и малиной. Знаешь, сколько стоит килограмм этого удовольствия?
  Оля не знала, сколько стоит килограмм удовольствия. Но она знала, что жадничать нехорошо, и горячо осуждала бабу Эмму.

               Когда папа уезжал, становилось немного грустно, но зато можно было бегать и безобразничать во дворе, никого не боясь. Оля любила после дождя вымазаться в грязи, а потом поливать себя и Нинку водой из шланга... А еще, было здорово собирать камни и осколки кирпичей вокруг дома, чтобы потом выкладывать из них  красивые дорожки.  Иногда она плела венки из полевых цветов и носила их с независимым видом, представляя себя принцессой.
Однажды они с Нинкой устроили во дворе демонстрацию моделей одежды. Бабушка Нины пришла к ним с целой сумкой нарядов для своей внучки, а бабушка Эмма приготовила все для Оли. Включили магнитофон, мальчишек посадили в жюри, а председателем выбрали соседку, тетю Свету, чтобы все честно было, ведь она случайно зашла за луковицей, зачем ей жульничать-то!
В общем, никто не выиграл: тетя Света сказала, что обе участницы конкурса одинакового очаровательны. Конечно, было обидно: каждой девочке хотелось получить корону победительницы или по красоте, или хотя бы за лучший показ нарядов. Но им обеим досталось по короне из золотистой фольги, а всем гостям – по порции мороженого. Зато никто не поссорился. И с тех пор самыми красивыми девочками в поселке Разлив считались Оля и Нина. Остальные им завидовали даже, потому что все мальчишки собирались у них во дворах для дружбы и уличных игр. 
На даче было здорово! Оля всегда находила себе занятие. А пару раз ей даже доверялось украшать выпечку розочками из разноцветного крема. Это было так интересно! Правда, когда баба Эмма отворачивалась, Оля съедала пару розочек и тут же  заменяла их новыми, творя красоту из кремового шприца. Иногда бабушка ловила ее за этим преступлением. Но ничего страшного не было: покричит-покричит, да и успокоится.  А когда она уж очень долго отчитывала внучку за какую-то провинность, та отворачивалась и незаметно показывала ей язык.   
«Конечно, так нехорошо делать», – рассуждала Оля, –  «Но и кричать на детей тоже нехорошо. Да и жадничать стыдно, хоть ягоды и дорогие. А если уж такая жадина, так свои бы ягоды посадила во дворе. Так она хитренькая: возиться не хочет! А вот с папой такой номер не пройдет: он бы заметил, если бы я ему язык показала, даже за его спиной. Он бы, наверное, почувствовал. А, может, и нет!  Надо будет проверить как-нибудь осторожненько. Тем более, что он тоже не разрешает ягоды во дворе есть».

Личный экскурсовод, Или «какую маму Бог послал!»


 В конце лета Олю забирали домой, в город.  Ее родители, мама с бабушкой Маней, довольно громко разговаривали по вечерам на кухне, как всегда, думая, что Оля давно спит. А ей не спалось после длинного дня, насыщенного переживаниями.   
Она слушала, как бабушка утешала маму, обещая ей, что она еще встретит  свое счастье. А если даже не встретит, так лучше уж оставаться без мужа, чем с таким, какой у нее был...
Оля понимала, что речь шла о ее папе, и затыкала уши, чтобы не услышать, не дай Бог, чего-то такого, после чего она уже не смогла бы его любить. 
  Не раз среди ночи она заставала на кухне бабушку: Оля шла в ночной рубашке,  почти не раскрывая сонных глаз, чтобы напиться, а бабуля вскакивала от ее неожиданного появления, наливала ей компота или водички, целовала в щеку и провожала обратно в комнату. Оля иногда нарочно вынуждала бабушку так делать, даже если пить и не хотелось, потому что та долго еще потом поправляла детское одеяло, гладила внучку по голове, проверяла губами, не горячий ли лоб, и Оля чувствовала себя маленькой и остро любимой.
  Вообще-то, дефицита любви она никогда не испытывала. Мама носилась с ней и ее делами почти круглосуточно: вечерами помогала с уроками и читала вслух интересные  рассказы или газетные статьи. А в выходные они ездили в  филармонию на концерты классической музыки по детскому абонементу или просто бродили по красивым улицам Ленинграда. Мама рассказывала про стили архитектуры и про историю разных памятников и зданий. Было интересно слушать и приятно замечать, что некоторые прохожие с завистью смотрят на Олю – единственную слушательницу такого симпатичного экскурсовода, как ее мамочка. Многие даже пристраивались, чтобы тоже послушать, и Оля не возражала: все равно ведь это – ее мама, а не их. 
А мама, и правда, была настоящим экскурсоводом! После института ей скучно стало работать в библиотеке, и она закончила курсы, где готовят знатоков города. Оля с бабушкой  хорошо помнили  то время, потому что мама поздно приходила домой. Сквозь сон Оля слышала, как она рассказывала бабуле про лекции и про то, как тяжело после рабочего дня ездить еще и на курсы, а потом готовиться к занятиям.  Но бабушка настаивала на том, чтобы мама выдержала эти трудности, потому что «лишняя специальность не помешает».
Какое-то время после окончания курсов мама работала по вечерам экскурсоводом, но потом ей надоело говорить одно и то же, и она устала от общения с противными людьми, которые задавали глупые вопросы или собирали деньги на ресторан в тот момент, когда автобус проезжал мимо памятника Петру Первому или мимо других важных памятников.
  Оля любила прогулки по Невскому проспекту. Она держала маму за руку, разглядывала витрины, прохожих, красивые дома, совсем непохожие на скучные  многоэтажки Гражданки, к которым она привыкла, и на душе почему-то становилось радостно.
 С мамой можно было шутить и дурачиться, как с подружкой, и было приятно замечать, как на них восторженно поглядывают дяденьки. Ну, не на них, а на маму, конечно. Хотя потом тут же замечали и Олю. Ей бывало немного обидно, что сначала смотрят на маму, а уже потом – на нее. Однажды она сильно расстроилась по этому поводу и высказала свои переживания вслух. Но мама улыбнулась и пообещала, что наступит день, когда все будет наоборот.
А после прогулки они всегда заходили куда-нибудь перекусить. Особенно им нравились горячие сладкие пышки, посыпанные сахарной пудрой. Выйдешь из универмага с разными покупками, и тут же, рядом, прямо на Желябова, – пышечная. Столиков, за которыми можно сидеть, там очень мало: только для детей и инвалидов. Для остальных придумали высокие столы без стульев, чтобы люди ели стоя. 
 Мама всегда ждала, пока освободится низкий столик, усаживала Олю и, если других детей или инвалидов не было, присаживалась сама. А Оля  ерзала на стуле и оборачивалась, выискивая, кому бы уступить место. Ей хотелось срочно делать добро, а в пышечной для этого всегда была возможность. Люди благодарно улыбались, когда она предлагала им  присесть, и это было настоящим счастьем. Мама хвалила ее за внимание к старшим, называла умницей и сажала к себе на колени.
Ее мама была самой красивой, доброй и умной. Оля всегда это знала. Пусть ей, Оле, не очень повезло с папой, раз он ушел, но зато, как бабушка говорит, «вот какую маму Бог послал!» 


Встречи с папой



В четырехлетнем возрасте Оля стала задавать много сложных вопросов. Однажды она спросила:
–  Мама! Почему ты с папой не дружишь? Он, что ли, плохой?
–  Ну, что ты! Он – очень хороший и любит тебя всей душой.   
 – Тогда почему ты с ним не играешь?
 – Ну, как тебе объяснить... А вот скажи-ка мне, дочурка, почему ты не играешь с Катей из 15-ой квартиры? Она, разве, – плохая?
–  Нет, Катя – хорошая девочка. Но мне с ней почему-то играть неинтересно.
–  Вот видишь! И мне с папой играть неинтересно. Хотя он – тоже хороший.
 На тот момент подобное объяснение казалось исчерпывающим и ставило все на места. Вопросов не возникало.
– Доченька, тебя все любят: и мама, и папа, и две бабушки. Тебе ведь нравится бывать в гостях у папы и у бабы Эммы?
– Нравится, – с тяжелым вздохом отвечала Оля, вспоминая немыслимого размера сковороду, на которой всегда дымилась жирная жареная картошка и множество котлет,   которыми баба Эмма «пыталась заполнить все Олино жизненное пространство», – как шепотом говорила ее мама бабушке Мане. И, если Оля не хотела есть вторую или третью котлету, Эмма настаивала на своем. Оля плакала и звонила маме, требуя, чтобы та ее немедленно забрала домой. Мама отвечала, что заберет ее завтра: не может же она ездить туда-сюда через весь город по сто раз в день! Но в таких случаях она обычно звала к телефону бабу Эмму. Они о чем-то говорили недолго, и после этого Эмма уже не впихивала свои котлеты в Олю.  И приходилось терпеть, пока наступит завтра и ее заберут.
Иногда  появлялся папа. Он весело подмигивал  дочке и всегда задавал один и тот же вопрос:
– Ну, что, двоечница, как поживаешь?
Оля сто раз говорила ему, что она еще не ходит в школу, а когда уже стала ходить, объясняла, что она никогда не была двоечницей, и даже для достоверности показывала свой дневник, усеянный пятерками. Папа довольно улыбался, но этот вопрос почему-то  продолжал весело задавать каждый раз при их встречах.
Когда он смеялся, Оля замечала, что его глаза становятся  озорными и хитрыми, как у самой Оли, и это было видно на всех фотографиях, да и знакомые удивлялись, как они внешне похожи. Папа был красивым и высоким, но его манера шутить раздражала и смущала Олю все больше и больше с каждым годом.
  Особенно она злилась, когда папа спрашивал, не собирается ли она замуж! А этот дурацкий вопрос почему-то больше всего забавлял ее отца. Он тут же начинал  громко смеяться своей шутке, а ей становилось стыдно. Ну, зачем он так говорит? Он же знает, что дети замуж не выходят! Она надувалась на какое-то время и переставала с ним играть. 
«Он, что ли, глупый совсем?  То – про замуж, то – про двойки...», – думала Оля. Однако за две-три недели она успевала соскучиться по папе и бабе Эмме. Вдали от них она испытывала к ним нежность. Хотелось верить, что папа защитит ее от всех обидчиков и оградит от проблем. И, хоть он живет отдельно, но крепко любит ее, Олю. Так всегда говорила мама. А зачем ей обманывать свою родную дочку! 
Разочарования  и обиды быстро забывались. Она просила маму отвезти ее к папе и бабушке Эмме снова и снова, и мама всегда  выполняла ее просьбу. Но уже через час или два, Оля просилась домой. 


 
Недостающая рука



 Еще в детском саду, она замечала, как многие девочки и мальчики держат за руки мам и пап, весело прыгая то одной ноге, то на другой, а потом сразу на двух, зависая в воздухе на несколько секунд. Их мамы и папы помогали им зависнуть, крепко сцепив руки. В этом зрелище для Оли содержалось все самое лучшее за свете. Она невольно испытывала зависть. Второй руки для счастливого зависания у нее никогда не было: баба Маня могла многое, но не все.
Как оказалось, папину руку держала другая девочка, его новая дочка Таня, о чем Оля случайно узнала от соседей. 
Она не призналась папе, что знает эту страшную тайну, но дома дала волю своим чувствам. Она плакала, возмущалась, клялась, что никогда больше не будет приезжать к папе и бабе Эмме, и никакие попытки ее успокоить не помогали.
– Раз он любит другую дочку, так пусть с ней и дружит, –  решила она, но втайне рассматривала папины фотографии, растирая по щекам слезы.
Как тяжело она ни переживала свое открытие, но понимала, что ничего изменить не сможет, даже если будет плакать неделю подряд. А очень скоро она соскучилась по отцу и поняла, что не видеть его совершенно невозможно: это же – ее папа!
В конце концов, она решила любить его так, как будто никакой другой дочки у него нет. Но папиной руки ей по-прежнему остро не хватало. 
  Когда Оля повзрослела и пошла в третий класс, ей не раз вспоминались эпизоды раннего детства и свои наивные вопросы о взрослых отношениях. Сейчас ее теми мамиными объяснениями можно было бы только насмешить, но тогда она все принимала за чистую монету и шепотом откровенничала:
 – Мама! Ты только никому не говори, ладно? Мне с папой тоже играть  неинтересно. Но я его все равно очень люблю. Это ничего, что мне неинтересно?
– Ничего, родная моя.Так бывает иногда, –  тихо отвечала мама, и Оля догадывалась, что эта тема для нее трудная. Но она не могла удержаться от самого главного  вопроса:   
– А его новой жене и дочке интересно с ним играть?
  Мама краснела, долго молчала, а потом бросала небрежно:
– Наверное! Иначе бы не играли.



Жеребенок



 Оле было хорошо с мамой, но еще лучше – с бабушкой Маней, потому что с ней  всегда удавалось легко договориться о чем угодно. Например, когда маленькая Оля попросила купить ей жеребеночка, мама сразу отказалась:
– Лошади не живут в городских квартирах, могу предложить котенка!
Какие они все-таки странные, эти взрослые! Разве котенок может заменить лошадку?
Весь вечер после маминого отказа Оля пробовала усилить свою просьбу: она плакала, если рядом были слушатели и зрители, отказывалась от еды, не выходила из своей комнаты. Но мама была непреклонна.
Утром  она ушла на работу, и бабушка успокоила Олю, пообещав подумать о приобретении жеребенка. 
Когда мама вернулась домой, Оля радостно сообщила ей:
– Представляешь, бабушка сказала, что (не точно, слышишь, не точно!), но может быть, она купит мне жеребеночка. Мы его поселим на даче у бабы Эммы. Я буду о нем заботиться. Вот! Правда, здорово?
Мама промолчала, но вечером, когда все, как обычно, считали, что Оля давно спит, мама ссорилась с бабушкой на кухне:
– Мы же договаривались не противоречить друг другу! Есть ведь психология и педагогика. Мама, ты испортишь ребенка!
 – Вся твоя педагогика не стоит слез нашей Оленьки и ее нервов. Вот, после проявления твоих принципов ребенок весь день плакал. А в результате моей «беспринципности» девочка успокоилась. Значит, врет педагогика! В жизни оправдывает себя дипломатия, а не педагогика. 
   А потом мама спросила как-то странно:
– А кто сказал, что дипломатия и педагогика – не родственники?
   И вдруг она засмеялась:
– Ну, и  где же ты достанешь жеребеночка?  Куда ты его поместишь? В свою комнату?  И вообще, как ты собираешься выкручиваться?
 – Господи! Да она забудет про него через неделю или раньше!
Оля испытывала сложные чувства... Бабушка ее обманула, но разоблачать бабулю не хотелось: раз уж и она не может купить жеребенка, значит,  – это почему-то невозможно, – незачем и скандалить.
Свой обычный, в подобных случаях, слоган «обещание – выполняние»  Оля оставила при себе.



Волшебник



Она лежала в постели и думала о жизни...
 «Эти взрослые...Они так скучно живут! Ничего интересного и стоящего у них нет!» –  и  она вспомнила, как в день ее рождения, когда ей стукнуло четыре года, к ним в гости приходил дядя Леня, мамин знакомый. 
Когда гости ушли, дядя Леня вытащил из коробки огромную куклу и вручил ее Оле, замеревшей от счастья и благодарности. А потом он весь вечер показывал фокусы, смешные и прекрасные!
  «Он – волшебник, этот дядя Леня», – догадалась тогда Оля, –  «Он умеет наколдовывать подарки!»
Она своими глазами видела, как из воздуха возникают конфеты и апельсины,  шоколадки и яблоки! Она попросила дядю Леню научить волшебству и ее. И он, представьте, согласился. А мама и бабушка счастливо улыбались.
  Дядя Леня научил Олю заклинанию, которое нужно было три раза произнести, потом три раза перевернуться вокруг своей оси, и тогда на столе появлялся задуманный предмет. Ну, например, шоколадка. Сначала все это делал сам дядя Леня, а потом стало получаться и у Оли!
– А вы только еду наколдовываете? А велосипед можете или платье? – на всякий случай, поинтересовалась она.
К сожалению, дядя Леня мог не все. Он был продуктовым волшебником. В тот вечер, Оля собрала в корзинку все, что было наколдовано, и угостила маму и бабушку фруктами и конфетами. Потом спохватилась и протянула корзинку дяде Лене:   
– Я вам не предложила отсюда брать, потому что вы же можете себе сами наколдовать все это, но если хотите, угощайтесь!
Утром следующего дня, едва проснувшись, она вспомнила о своем открытии  волшебного мира и радостно выскочила из комнаты с возгласом:
– Бабушка, мама! Идите скорей сюда! А дядя Леня уехал?  Ну, ничего, я теперь  –  тоже волшебница! Внимание! – голос Оли торжественно звенел на всю квартиру, –  Дорогие мамочка и бабуля, вот вы все переживаете, что денег не хватает. Так вот, больше в магазин ходить не надо! Все продукты я буду наколдовывать сама! И мясо, и молоко, и все, что нужно. Вы мне только скажите, какие продукты нужны... А уж я .... Ну, как? Здорово?!
Она ожидала праздника и восхищения, но заметила, как бабушка и мама переглянулись, и мама после этого нервно посмотрела на потолок.
 Оля в ужасе закричала:
– Это все было неправдой?!  Вы все это подкладывали? Пошутили? А я поверила! Так значит, никаких волшебников нет? А дядя  Леня – просто врун?
Оля горько зарыдала и закрылась в своей комнате. Ее била дрожь, и она долго не могла успокоиться. 
«Противные  взрослые! Зачем они врут детям? Как им не стыдно? Но как же они живут без волшебников? Это же самое страшное, если на Земле нет  волшебной палочки, добрых колдунов и ничегошеньки сказочного!»
Когда она немного пришла в себя, ей рассказали про волшебство природных  явлений, научных открытий и добрых отношений между людьми. Приводили примеры, показывали рисунки и фотографии взрослых чудес, но Оля смотрела на все это немного со стороны.
В этот день она стала старше и мудрее. Но что-то очень важное в ней навсегда оборвалось и исчезло.... Она прощалась с прекрасной сказкой в жизни человека и впервые испытывала великую скорбь утраты.
Дядя Леня еще несколько раз заходил к ним в гости, но Оля общаться с ним не захотела и мужественно отказывалась принимать его подарки. А когда через пару месяцев она узнала, что и мама с ним больше не дружит, то была этому очень рада.
Наказание
 Оля росла послушной, и ее старались не наказывать. Но однажды мама сильно разозлилась на нее и поставила в угол. Такого унижения Оля никогда еще не испытывала. Да, она была, конечно, не права, вырезав фату для куклы из новой тюли, висевшей в гостиной. Но она же хотела выдать куклу замуж по-настоящему!
Она стояла в углу, плотно сжав губы. Прошло уже два часа, и бабушка нетерпеливо посматривала то на маму, то на Олю, сообщая им про остывающий ужин. Вкусно пахло едой, но Оля не просилась на волю.
 Когда время ужина прошло, а она, голодная, все еще стояла в углу,  мама и бабушка, не дождавшись ее просьб о прощении, сказали почти хором:
– Оленька, давай, выходи: давно пора ужинать! Ты же больше не будешь так себя вести?
Однако ребенок оставался в углу, гордо выкрикивая  сквозь слезы:
  – Буду!
 Взрослые в ужасе посмотрели на дырку в занавеске, которую не успели снять, а мама сокрушенно пожала плечами.
Наконец Оля  не выдержала и запричитала, как старая бабка:
– Что же Вы наделали? Ведь если я теперь перестану портить шторы и вообще буду слушать взрослых, то вы подумаете, что это –  от страха, что вы меня накажете! А я не от страха хотела быть послушной, а просто потому, что я – очень хорошая девочка! А теперь, из-за вас, мне нужно стать плохой на всю жизнь! Потому что стыдно вести себя хорошо от страха... А я-то – хорошая, на самом деле! –  и четырехлетняя Оля горько зарыдала.
Ее кое-как успокоили, но наказывать больше не решались...



Страшное слово



А однажды случилось ЧП, которое навсегда осталось в памяти участников происшествия. Это было в первом полугодии второго класса...
Мама не отпустила Олю гулять, потому что та не выучила уроки. Во дворе на скамейке сидел Игорь, и Оля увидела его через окно. Она просила маму по-хорошему отстать от нее с уроками, но та вредничала, а Игорь мог и уйти. 
И тут из Оли вылезло это слово. Это единственное слово, которое навсегда осталось в памяти мамы, бабы Мани и Оли, и ничто не смогло его стереть ни временем, ни дальнейшей дружбой:
«Одинокая!» – неожиданно для себя выкрикнула Оля с величайшей злобой в голосе. И тут же испугалась побелевших маминых щек и выражения ее лица. Мама молча ушла в свою комнату, а Оля бросилась следом за ней со слезами и просьбами о прощении:
 – Мамочка, миленькая, прости меня, ну, пожалуйста! Я не знаю, зачем я сказала такое... Ты никогда, слышишь, никогда не говори никому про то, что я так сказала! Хорошо? Я случайно! Я больше не буду! Я люблю тебя! А ты меня? Ты меня, правда, любишь?
Мама успокоила Олю, обняла ее, и  сказала, что хочет побыть одна. Потом она выскользнула на балкон и закурила. 
Оля не спала всю ночь до утра. Жгучий стыд стучал в ее висках. И хоть мама ее не наказала и даже обняла и успокоила, Оля почувствовала, что шрам от случившегося навсегда останется у обеих.
Жених для мамы
Иногда мама курила, хотя это случалось редко. Например, после свиданий. Они происходили приблизительно раз в два месяца. Бабушка ей где-то находила каких-то  мужчин, которым нужна была жена.
У бабушки их уже мало оставалось: мама всех забраковала. Поэтому иногда бабуля по телефону просила своих знакомых найти для мамы новых подходящих мужчин, из которых нужно было выбрать одного хорошего человека.
Однажды бабушка даже плакала в телефонную трубку и говорила кому-то, что ей очень жаль маму, потому что молодость убегает, а мама все время одна, хотя одиночество переносит очень  плохо.
 В дни свиданий бабушка наряжала маму, уговаривала не волноваться, но и не терпеть, если попадется кто-то противный, а сразу уходить: 
–  Выпила чашку кофе, и, если нет желания продолжать общение, вежливо сверни его, сославшись на головную боль или еще на что-то, –  советовала она. Но мама не умела обижать людей и все равно мучилась. Ведь, как она говорила, нередко бывает, что человек-то – хороший, но просто – не для нее... За что же его обижать? 
Когда Оля чуть повзрослела, она стала принимать участие в подготовке мамы к свиданиям и очень гордилась тем, что ее мнение  учитывается:
 – Тебе эти бусы не подходят! Сними их! И такой цвет блузки тебе не идет, а эти туфли уже не в моде...
  Вечером, когда Оля лежала в своей постели, она шепотом молилась:
«Пусть сегодня у мамы все получится! Пусть ей повезет! Она – самая лучшая на свете! Самая добрая и красивая... И я ей правильно посоветовала, как лучше прическу сделать и какие туфли надеть... Мама в последнее время – такая грустная! Ну, пожалуйста, ну, пусть она встретит хорошего дяденьку и будет любить его, как я – Игоря!»
Когда Оля слышала звук ключа в замочной скважине, она подпрыгивала, как пружина, и тут же бежала к входной  двери в своей рыжей фланелевой пижаме, но там почему-то уже оказывалась бабушка, которая ходила медленнее Оли из-за радикулита, но в ответственные моменты все равно умудрялась опередить внучку.
– Ну, как? Понравился? –  хором спрашивала Оля и бабушка. Но мама грустно опускала ресницы, и им становилось все понятно.
– Ничего, в следующий раз будет удача, – утешала бабушка, уходя в кухню за корвалолом. А мама шла курить на балкон.


Крушение любви


Несмотря на все мамины личные переживания и острое чувство одиночества, Оля всегда оставалась главным содержанием ее жизни. Она была не просто обласкана, но и избалована. Однако мамина внутренняя боль не ускользала от Олиного внимания даже тогда, когда мама улыбалась и прыгала с ней через скакалку.
... А сегодня, в субботу утром, Оля  могла бы выспаться, но она вдруг проснулась раньше всех от какого-то внутренннего толчка. Тревожное и необъяснимое чувство заставило ее посмотреть в кухонное окно, откуда был хорошо виден школьный двор. Там, в такую рань, когда почти все отсыпаются после рабочей недели и никто не спешит на улицу, Машка Гутина  гордо сидела на качелях, а Игорь помогал их раскачивать, когда они замедляли свое движение. Машка весело смеялась и старательно кокетничала. 
Оля резко задернула кухонные шторы так, чтобы ее не было видно с улицы, и только один ее глаз в шторной прощелине наблюдал за крушением всех надежд на счастье. Это было невыносимо больно, и слезы, не скупясь, потекли по ее щекам.

Неслышно подошла мама. Порывисто прижав к себе Олю, она сказала:
 – Не плачь, доченька! Это ничего не значит. Поверь: все будет хорошо! Вот увидишь!
  Конечно, Оля знала: ничего хорошего уже быть не может, раз Игорь разлюбил ее. Но как хорошо, что мама не говорила взрослых глупостей про дружбу втроем или про то, что у Оли будет еще сто таких любовей в жизни! Ее мама поняла, что у дочки случилось горе и, не в силах сдержать эмоций, заплакала вместе с ней.
Вот и взрослость...
Как-то удивительно быстро промчались детство и юность! Говорят, так бывает у всех.
Исчезло чувство защищенности и справедливости... 

Обе Олины бабушки давно покинули этот мир. Мама вышла замуж и уехала с  мужем в Новосибирск, где тот преподает математику в университете. А сама мама устроилась там же в библиотеку.
Они с мужем не первый год обещают Оле, что со временем обязательно найдут работу в Ленинграде, чтобы вся семья жила в одном городе, а, может, даже в одном доме. Но пока все это так и остается мечтами. 
Оля стала врачом-ревматологом. Она увлечена работой, интересуется новинками и  научными открытиями в медицине. Пару раз ее посылали на семинары и конференции в разные города страны и даже заграницу. Она бы давно переехала в Новосибирск, но у нее – такая хорошая работа в Питере!
С личной жизнью пока не заладилось: успела рано выскочить замуж, но, увы, успела и развестись.

Уже не первый год ходит она на слепые свидания и разочарованно возвращается домой. Но детей у Оли пока нет. 
И так же, как когда-то бабушка Маня, так теперь и Олина мама обзванивает из Новосибирска ленинградских подруг и знакомых в поисках женихов для дочери, –  в общем, многое повторяется. Только маму после этих ужасных свиданий встречали родные люди: Оля и бабушка Маня. А Оля возвращается в пустую квартиру, где ее встречает ... тиканье часов на стене в прихожей.
  Папа живет со своей новой семьей в Москве: его жена, оказывается, давно настраивалась на жизнь в столице. 
Иногда отец приезжает в Ленинград по делам, и они с Олей ездят на могилу к бабушке Эмме, потом сидят в кафе и вспоминают что-то доброе и нейтральное, что не могло бы затронуть болезненные струны каждого из них. Папа по-прежнему шутит:
– Ну, когда ты опять выйдешь замуж, двоечница?
Но Оля уже не злится на него за эти вопросы, хотя никому другому она бы не позволила так бесцеремонно касаться, даже в шутку, темы своей неустроенной личной жизни.
Есть и другие темы, которые они старательно обходят молчанием. Например, о папиной дочке Тане... Оле и хочется спросить, и страшно. Вот если бы они с самого детства дружили, тогда – совсем другое дело. А так... Папа почему-то избегал их знакомить. Возможно, и сама Таня этого не хочет. Иначе она бы уже давно написала или позвонила  Оле. Ведь когда-то Олин отец ушел именно к Таниной маме, бросив  жену и маленькую Олю! Победителю к лицу великодушие. Но нет, Таня не проявляла интереса...
... Так они и общаются с отцом, объезжая опасные темы, как слаломисты  – флажки на снегу. Взрослая дочь немного стесняется его, своего папу, который  не читал ей детские книжки, никогда не сажал на свои плечи во время праздников и демонстраций, не провожал в школу, не помогал решать задачки, не отвечал на ее детские вопросы и уже вряд ли ответит на взрослые... Да и маловероятно, что она захочет задать ему свои вопросы о жизни.
     Тем не менее, она очень дорожит этими встречами, и всякий раз, видя отца, любуется его стройной фигурой, благородными чертами, улыбкой, такой красивой и такой родной! Эта улыбка напоминает о бабушке Эмме и том времени, когда Оля была совсем маленькой...
«Как хорошо, что у меня есть еще одна родная душа на Земле, помимо мамы!»,  –  нередко думает она. 
В трудные минуты жизни ей особенно хочется поддержки отца, но она ограничивается телефонным звонком в Москву: врет, что все у нее замечательно, слушает папин голос, и ей всегда становится немножко легче.
Однажды, в очередной приезд отца, они вдвоем обедали в кафе, и Оля предалась сентиментальным воспоминаниям о детстве, даче, бабушках... 
– Папа! А ведь у меня есть еще одна родственница – тетя Ира! Я была бы рада познакомиться с ней хотя бы сейчас. Пришли мне ее адрес и телефон! Хорошо? Насколько мне известно, твоя тетка никогда не выходила замуж. Детей у нее нет. Думаю, ей тоже не хватает внучки и семейного тепла и она обрадуется, если я напишу или позвоню ей. Да я смогу и увидеть ее! У меня там подруга живет, в Нью-Йорке!
 В конце семидесятых тетя Ира, родная сестра Эммы, иммигрировала в Америку, а Оля родилась уже после этого, поэтому о своей американской родственнице она могла судить лишь по фотографиям и рассказам.
Сейчас, когда родители – в других городах, а квартира кричит пустотой, когда пережит развод, а неуклюжие попытки устроить свою личную жизнь продолжают «доставать до печенок», Оле  особенно часто вспоминаются  ее заботливые бабушки, Маня и Эмма, такие разные, но такие родные! Их, конечно, не воскресишь и никем не заменишь. Но все-таки как хорошо, что живет на планете еще одна бабушка, далекая, но, к счастью, живая. Ее внутренний образ легко было нарисовать в воображении похожим на Эмму...Такая же энергичная, заботливая, шумная, любящая...
На похороны Эммы тетя Ира приехать не смогла: как сообщил папа, она слегла с приступом гипертонии, и ее едва откачали. Так что Оле не довелось познакомиться с бабушкиной сестрой. Но такая потребность давно в ней жила.
  –  Представь, папа, приеду я к Светке, своей однокласснице, на пару недель, и заодно навещу тетю Иру. Думаю, она обрадуется! Привезу ей русских сувениров, письмо от тебя, но главное, – множество фотографий. Как ты думаешь, мы подружимся? Было бы здорово... У меня опять появилась бы бабушка, пусть даже за океаном... А у тети Иры – внучка... Буду ее иногда навещать, писать ей письма, звонить...
Она так размечталась, что не сразу заметила, как изменилось папино лицо. Он промокнул салфеткой губы, подозвал официанта, расплатился, хотя и не доел, и, посмотрев на Олю каким-то особенным взглядом, который она будет вспоминать всю свою жизнь, произнес:
– Ты извини, но я опаздываю. Совсем забыл о назначенной деловой встрече... Я расплатился, так что ты не спеши, доедай...
–  Папа, ну, так как же насчёт тети Иры? Пришлешь мне ее адрес и телефон, хорошо?
Отец  посмотрел на часы, немного нервно улыбнулся и ворчливо бросил:
–  Оля, все это потом. Я же сказал, что опаздываю! 
 Он быстро встал и ушел.
Странные предчувствия мешали спокойно лечь спать, и, придя домой, она начала набирать номер папиного мобильного телефона. Никто не отвечал. Она оставила ему сообщение на автоответчике, но он не перезвонил... Она писала письма...Увы, безрезультатно.
С тех пор прошло три года. Отцу было отправлено множество писем и открыток с праздничными поздравлениями, но он  молчал, исчезнув из Олиной жизни без всякой  видимой причины.
Чтобы убедиться, что он жив, она периодически слушала его голос. Когда определялся ее телефонный номер, отец не отвечал. Однако он всегда бодро произносил  свое «Але!», если она звонила с чужих телефонов. Оля слушала его голос и молча глотала слезы, так ни разу и не решившись спросить:
«За что?»
  В ней бунтовала гордость: за это время он ни разу не поздравил ее ни с Новым годом, ни с днем рождения.
И все-таки однажды, изрядно накрутив себя, она отправилась в Москву, чтобы, наконец,  лично выяснить,  в чем дело. Остановилась в гостинице неподалеку от отцовского дома.
... Дверь открыла его жена. Она сухо сообщила, что Олин папа жив и здоров, но его в данный момент нет дома. Войти вовнутрь не предложила.
– Ты на меня зверем-то не смотри! Я тут ни при чем: все твои поздравления и  послания у него в письменном столе в сохранности... В ящике лежат. Некоторые даже нераспечатанные. Некогда ему! Ну, а то, что он общаться с тобой не хочет, так тебе видней, что у вас там случилось, – не глядя Оле в глаза, насмешливо процедила она и добавила,  – Наверное, заслужила, раз родной отец прервал с тобой отношения.
Дверь  выразительно захлопнулась перед носом незваной гостьи, и гулкий стук враждебным эхом разлился по лестнице. 
Спустившись на несколько пролетов вниз, Оля громко разревелась, как маленькая.



Трепетный образ


До поездки в Москву она пыталась оградить маму от истории своих прерванных отношений с отцом: надеялась, что скоро все наладится самой собой. Да и зачем  травмировать женщину, которая всю свою жизнь, в каждом разговоре с дочкой, старательно маскировала царапины в образе бывшего мужа, преодолевая давние обиды и разочарование в нем. И все это – для того, чтобы сохранить Оле неприкосновенным образ благородного любящего папы. Мысль о том, что ее дочь будет чувствовать себя обделённой, была нестерпимо болезненной.   
Подрастая, Оля стала догадываться о мамином гриме на моральном портрете отца, но инстинктивно ограждала себя от глубоких расспросов и разоблачений. Ну, не сложилось у родителей... Сколько таких сюжетов вокруг! Пусть отец даже в чем-то грешен: разлюбил и влюбился в другую... Это больно для любой женщины. Но какое счастье, что ее мать достаточно мудра и порядочна, чтобы из-за собственных амбиций не лишать  дочь общения с родным отцом и не настраивать против него! 
Оле тоже пришлось простить папу за многое: она выросла в неполной семье, пока он с новой супругой воспитывал ее сестру, которую так и не пожелал познакомить с ней.
  ... После вчерашней сцены с захлопнутой перед ее носом дверью надежд на восстановление отношений с отцом не оставалось. Пришлось позвонить в Новосибирск, чтобы рассказать о случившемся маме. Кто знает! Вдруг она поможет разгадать этот печальный жизненный кроссворд!
Оля слушала молча, не перебивая... Мама и сама сбивалась. Было слышно даже по телефону, как трудно ей дается каждое слово...
 –  Сегодня мне звонила его тетка из Америки. Телефон мой ей любезно предоставил твой отец. Откуда он у него, не знаешь? Ах, да! Вы же перезванивались, когда ты приезжала к нам в отпуск четыре года назад. 
  Оказывается, твой отец вчера ночью в срочном порядке звонил в США, чтобы сообщить тете Ире о твоих, доченька, намерениях ... завладеть ее наследством, прикинувшись заботливой внучкой. Раз уж ты доехала до Москвы, то сможешь добраться и до Америки, тем более, что ты ему когда-то говорила о подруге в Нью-Йорке.
Как выяснилось, твой папа еще три года назад предупредил тетку о твоих коварных планах. Но шансов, что ты, действительно, в самое ближайшее время прилетишь  в США, стало гораздо больше именно сейчас: уж очень ты решительно разговаривала с его женой, как ей показалось. Да и сам факт приезда в столицу говорит твоему отцу о многом. Ну, и как преданный родственник, он не мог не предупредил свою родную тетю о  грозящей ей опасности. Вот он быстро и отреагировал...
 Тетя Ира сообщила мне не без злорадства, что она –  неслыханно богата и ей пришлось приложить немало сил для того, что держать эту информацию в строжайшей тайне от всех вокруг, включая и нашу семью, многие годы. Но твой отец давно знал правду о ее состоянии, как знал он и то, что единственным наследником этого богатства является он сам. Тетя Ира пообещала спустить тебя с лестницы, как только ты появишься перед ее дверью и станешь изображать несуществующие чувства внучки. Судя по всему, твой папа постарался ярко нарисовать внутренний портрет ожидаемой гостьи: его тетка просто шипела от возмущения!
   
Когда мама закончила свой рассказ, была поздняя ночь. Тоскливая тишина и казенный уют гостиничного номера подогревали внутренний протест против пошлого мироустройства: хотелось закричать на всю Москву или даже еще громче, разбить эту бездарную картину, висевшую напротив, найти отца, схватить его за плечи и крикнуть в лицо:
  –  Какой же ты подлец! И, разумеется, судишь по себе. А я, представь, и понятия не имела о богатстве тетки и о твоей патологической жадности. И я так любила тебя! Я и сейчас еще люблю... 
Но она точно знала, что не смогла бы всего этого сказать. Еще, чего доброго, бросилась бы ему на шею и зарыдала. Лучше вычеркнуть его из своей жизни, как он вычеркнул ее. Но таким талантом – превращать родных в прохожих – она не обладала и была подавлена понимаем этого.
Захотелось сию минуту крепко прижать к себе маму и никогда больше не отпускать ее. Вот кто, действительно, – родной человек! Единственный на всем белом свете.
«Мама-мама! Зачем ты столько лет лгала, прихорашивая образ отца? Зачем? Как трудно теперь вырвать его из себя с корнем! Ты же знала ему цену, не могла не знать!»   
  ...Несмотря на бессонную ночь, спать не хотелось. Билет домой был заранее куплен на вечер, и делать было совершенно нечего. В таком настроении по музеям ходить не хочется. Знакомых в столице не было, и она решила просто прогуляться по городу. Был выходной день.
  Выйдя из гостиницы, она почувствовала голод, зашла в кофейню, перекусила и  потом долго бродила по улицам, не заметив, как... ноги сами привели ее в отцовский двор. Ей было бы сложно объяснить, зачем... Но, оказавшись у знакомого дома, она испугалась своего навязчивого и нелепого желания лично попрощаться с легендой по имена «папа».
Однако ей хватило сил, чтобы резко развернуться в намерении навсегда покинуть этот двор, не искушая себя дольше. Но вдруг она услышала голос отца:
– Нужно поторопиться: мы уже опаздываем к обеду. Невежливо по отношению к хозяевам...
  Он был в компании жены и дочери. Они вышли из парадного, воодушевленные, нарядные... В руках –  коробки, перевязанные упаковочными лентами...
Оля спряталась за дерево, и, к счастью, ее не заметили. Но ей казалось, что они могут услышать стук ее сердца: она впервые увидела свою сестру и папу, нежно ее обнимавшего. Троица дошла до машины, припаркованной во дворе, села и уехала.
А Оля долго еще не могла сдвинуться с места.



Эпилог

 Она перестала ходить на свидания и искать себе женихов:
«Все мужчины – предатели! Проживу и так...»
А два месяца назад случилось чудо: опаздывая на работу, она безуспешно   пыталась поймать попутку. Никто не останавливался, но неожиданно фортуна сжалилась над ней, и темно-синий жигуленок притомозил.  За  рулем сидел ... Игорь, ее первая любовь. 
 ... Они беспечно смеялись и болтали, словно еще вчера виделись в школе. Вспоминались прыжки в длину и другие события, ничего не значившие для окружающих, но такие важные для них! Незаметно перешли на серьезный тон...
Как оказалось, у Игоря тоже не сложилась семейная жизнь. Но главное, он и не подозревал, что Оля была влюблена в него в школьные годы.
... С этого дня начался их взрослый роман. Конечно, неизвестно, что будет дальше. Но Оле кажется, что этих лет разлуки и вовсе не было.   
Вот и сегодня... Она засыпает с улыбкой, потому что знает, что утром проснется, выйдет во двор, а Игорь уже ждет ее. Он возьмет ее за руку, и они куда-нибудь пойдут. Неважно, куда и зачем. Важно, что с ним не страшно... 
И, как когда-то в детстве, он опять научит ее перепрыгивать через разные жизненные препятствия...  И кто знает! Может быть, вместе они допрыгнут до счастья...



Рецензии