Стихотворное 1995-2008 гг

А-ЛЯ БРОДСКИЙ

Размышляя о многобожии, о вершинах Олимпа,
я мечтаю о дне,
когда явится нимфа,
мне,
сидящему на краю тротуара
и глядящему вслед
солидному господину,
скользящему мимо
на сияющем новизной «Ягуаре»…

Много богов или мало,
видимо, не столь важно,
когда пьешь сухое вино,
ешь авокадо,
и тихо ждешь
сумерек и прохлады –
– чтобы вновь насладиться
тем, что будет,
если встать
и пойти по песку променада
за скучающей от безбожия, многобожия и даже единобожия
очень красивой
и молодой
дамой…

июль, 1995 г.



А-ЛЯ БРОДСКИЙ II

Железобетонная статуя циклопического осьминога
распласталась в синеве небосвода.
Уставшая от милосердной тревоги
маленькая старушка подходит
к латку, принимающему стеклотару,
по форме похожую на щупальца Минотавра,
заблудшего в облачных лабиринтах,
изменившего лик и телодвижения,
и теперь,
вслед за этой ухабистой рифмой,
ползущего вверх,
подобно бездыханной жабе,
душащей всех,
кто деньги меняет на тару.
И старушка этому
искренне рада,
не зная, что осьминоги, жабы и минотавры
высасывают из нее последние соки,
цинично
и безо всякой пощады.
О, проклятые циклопические уроды!
Вы гнездитесь в стеклянных пустотах,
как хитрые джины,
прячась от непогоды –
полные страха
пред крахом Вселенной,
и сосете из дряблых старческих венок
полумертвую жидкость, не ведая сами,
что материя есть – Ненасытность
многоклеточных умирающих тварей,
полчищ глупых самцов и алчущих самок,
вечно строящих свой
сумасброднейший замок,
тот, что в народе зовется недаром
пресловутой Вавилонскою башней…

                июль, 1995 г.




Устав от громких назиданий,
В тоске поникнув головой,
Во мгле полуночных мечтаний
Он ищет набожный покой...

Ему бы избежать признаний,
Ему не помнить бы обид,
Одно лишь страстное желанье
Его терзает и точИт:

Желанье нЕмых покаяний,
Самозабвенно сладких слез,
И в неге самобичевания –
Любви к себе апофеоз!

октябрь, 1995 г.





Осточертев от начертаний,
миры изранив суетой,
я ухожу в предел мечтаний,
где все зовется пустотой...

июнь, 1996 г.





ГОРСКОЕ

Я слышу горькие стенания,
Я слышу плач и детский крик,
И вот во мне кипит желанье
Клинка увидеть яркий блик;

И стали хлад познав в ладони,
С гримасой мести на устах,
Пойти на брань, изгнав в агонии
Слепящей злобой едкий страх...

То – дух во мне восстал звериный!
Бедой хрипи во мне палач!
Пощады зов к чертям отринув,
я вражий алчу слышать плач...!

июнь, 1996 г.





Ах, как от земли оторваться хочется,
и мягко поджав к животу колени,
лететь, лететь с нарастающей скоростью,
глоток вдыхая божественной лени…

январь, 1996 г.





Разбегаясь блеском граней,
рея сумраком комет,
ум пленяет мироздание
дивной музыкой планет –

– сфер небесных, что в кружении,
навсегда забыв приют,
беспредельностью движения
мерят вечный Абсолют…

…Так и я, не отставая
от космических часов,
жизни ход веду, не зная,
что в конце ждет всех концов:

смерти мгла? …иль кущи Рая?
…Ах, как медлит Вещий Суд!
Я боюсь, что дни, все тая,
в даль слепую убегут,

и изгнав свободный разум,
закружатся неустанно…
…Боже, все ль предначертАно?
Овладел ли миром фатум?

…Нет! – грядет свобода воли,
отвергая судеб круг,
и, воздав иной юдоли,
в мир пребудет Вольный Дух!

январь, 1996 г.




Приветствую вас,
господин Арарат!
Что вы молчите?
Вы мне не рады?
Помните,
очень давно, когда-то,
Бог Всеединый
в едином Ковчеге
у вашей вершины
спас человеков?
Так сказано в Ветхом.
То был – Потоп.
…Сегодня вы снова ждете кого-то?
Не царь,
не судья,
не вор и не поп,
художник-маньяк
обездоленный,
я гостем незваным к вам притопал…
Вы – гора.
Вам – хорошо.
Но и я, поверьте, – не овощ.
Я – фантазерище!
Вот я кто!
Старина,
окажите мне помощь.
Не безвозмездно:
я обещаю честно,
сочинить о вас лестную оду,
или, если угодно,
написать ваш портрет
в расчудеснейшую погоду…
…Ах нет!
Уж лучше
у подножия вашего
возведу я
храмины башню…
Только вы,
там,
на высоте многотысячной,
небесам
обо мне
шепните –
(они ведь к вам ближе)
– я всего
себя им отдам,
если, конечно,
они услышат…

…Просьба моя
вас удивила?
Вы в облаке спрятали голову?
Кланяюсь низко
вашим сединам
и благодарю
за спасение Ноево.
Я уезжаю на север,
к равнинам…
Быть может, там
обрету
горнее…?

                февраль, 1996 г.






ПОСЛЕДНИЕ ВИРШИ
НИКОЛАЯ ВАСИЛЬЕВИЧА

Черные гады, исчадия ада,
ползут отовсюду… Чего же им надо?
– Лезут из дыр, из щелей выползают,
черные гады, исчадия ада…

Чур, вас, хвостатые, чур, вас, слепые!
Чур, вас, косматые, чудища сирые!
…Что? Не сидится во мгле преисподней?
Ищите, где веселей и свободней?
Крови невиннейшей алчете, гады?
Нечисти сонмища, бесов отряды!

Черт породил вас – к нему и идите!
«Не-ет! – отвечают, – ты – наш родитель!
Тыщами слов, околдованных Вием,
ум твой нам сделался вечным правителем!»

– Чур, вас! исчезните! сгиньте! изыдте!
«Нет, – верещат, – не гони, не изыдем…
Чада твои – мы с тобою навеки:
гады, исчадия, не-че-ло-веки…

Сам виноват – так тебе ли чураться
нас, порожденных тобою поганцев?
Нет уж, родной, без тебя в преисподнюю
мы не вернемся – хоть тресни хоть лопни!»

…Черные гады, исчадия ада,
ползут отовсюду… Чего же им надо?

                1 апреля, 1997 г.






ТРИДЦАТЫЕ

Страна склеивалась – по треугольникам,
красным и всяческой иной формы,
а школьницы и настоящие школьники,
собирая металлом,
лобызались,
начитавшись глупостей Зигмунда Фройда.
Ведь то были
годы
тридцатые:
НЭП закончилась, началась стройка…
И у школьниц – бедра и попоньки,
налились, как тетрадочные «пятерки».
И силищи мускульной становилось больше.
Всё
постепенно
орга-
ни-
зовывалось.
Только нервным и вечно страждущим,
всегда которым чего-то мало,
объясняли хорошо подготовленные товарищи:
«так жить – неправильно», –
сначала в подвалах,
а если везло – на воздухе свежем,
лесоповала.

октябрь, 1997 г.





НОЖКИ

Ножки - диво! -   
               свила стрекозками,
ловко к коленке
                блокнотик прижав,
и точно не помня
                о ножках-то вовсе,
писать
       начала
                репортаж,

о том,
     как с высокой трибуны
доклад многотрудный читал
властный старик,
                валом обрушивая
лозунги
          в замерший зал:

«Я верю, мол, снова будут
мартены
            гудеть
                огнём,
и праздником
               станут будни,
и ночь
      обратится
                днём,

и
  небоскребов
                армадами
воспрянет
            народный дух!
Нам жить
            и работать
                надо бы,
и нет у нас
              мнений
                двух…!»


…И только те
                дивные ножки
не тро-
          гала
              речь старика:
им словно мечталось,
                непрошеным,
бежать,
       да по вольным лугам,
бежать по некошеным травам,
бежать без ума,
                без оглядки,
туда, 
      где безумствует
                радость,
туда, 
    где безумствуют
                пляски,

где беглым
                мгновениям
                желаний
гимны
         хмельные
                поются,
где звоном
              звенящим
                кимвалов
сла-
    вится
          вещая юность…!


…И строчки в блокноте,
                те тоже,
в веночки сплетались травинками…
Ах вы,
         эти милые ножки,
бегите,
        бегите же,
                милые!

                ноябрь, 1997 г.






Инстинктом свинца обуянное,
время выдыхивает
                апокалиптическую доктрину,
ту,
   что огней
                плазмами
пьяная,
       небо взорвёт…
                и низринется!

1997 г.






Дурак дураком,
                пялится –
ищет, кому бы врезать?
Так –
мозжечок разжиженный
                пьяницы
к тре-
       звости
                мучает
ревность...
                1998 г.






Мы вас не боимся,
                Бен Ладен Усама!
Мы сами такие
                – мы сами с усами!

                октябрь, 2001 г.






Ай да, да погодка!
…Чудный денек!
…Мне бы в придачу
– немного денёг:
я бы от счастья
не ведал забот,
до неба допрыгнул,
до самых высот!

…Но как обрести
мне сию благодать,
чтоб жизнь мне мила
стала, как мать?

…Пойду,
по двору прогуляюсь
пешком;
ноги ведь носят –
и то хорошо.


сентябрь, 2002 г.

 


Посыплю голову пеплом.
Другу умою ноги.
Дом подарю бедным.
С сумой пойду по дороге.

ноябрь, 2002 г.




«Дилинг» и «толинг»,
«тендор» и «бренд»…
То – не слова,
– заклинанья!
Шаманская Русь,
англицким бредя,
к бесам бредет
на закланье...

ноябрь, 2002 г.







ВИРТУАЛЬНАЯ ИГРА


Однажды пойдет как,
               грохОча и пучась...
Поди,
   КопперфИльд там по новой шабашит?
Нет же! –
     что смерчами взвинчена туча,
             сама и пойдет
     ...ТЕЛЕ-
БАШНЯ…


...И двигаясь вот уже
                шагом за шаг, –
«Ша,
      господа
               москали вам!», –
дивой заморской:
                «Хелло, кореша!», –
с небес
         пропоет
                исполин.


И тотчас услышит:
                «Ни Синди, ни Кэмпбелл!
Башня, вы
              – в сто крат
                грациозней!
Вы топ! вы богиня!
                Такого ведь не было,
чтоб шла
          в километр бы ростом!»


«Бросьте! – ответит, – иду не за тем я,
"мисс-телебашни"
                веночку радоваться;
верна я иной,
                вековечной затее –
венец обрести –
                импе-
раторский!!»


Сказав же, шагнет как,
                вперед, через дом!
(Похоже, не шутит-то, невидаль...)
«Я – главное СМИ!
                Я – власть четвертая!
Но слыть таковой
                – надоело мне!


И этак я выше,
                я выше и сяк –
аршином
           ни чьим
                не измеришь!
В Останкино нынче – стреляй хоть гуся!
Я Кремлевскою стать
                вознамерилась!


...А чем
          я не шпилька с рубинами?
ДалсЯ мне
              курантишек бой!
А лилсЯ бы трезвон их малиновый
                без меня
            да над всею...?
...Ну ой! –


– Руста вы вспомнили в том кукурузнике,
блеф
    от юнца-каторжанина?
Нет,
   я другое:
              как фея, как муза,               
на Кремль иду
                – водружаться я,


единое дабы
                пред гибелью мира
царство
        восславить
                моё!
Царство эфира – кумиров обитель –
славить
          и ночью
                и днём!»


«...Чур, тебя, чур же,
                отродье бесово!» –
студент
        закричит тут,
                какой-то, в очечках.
И словно бы спичечка
                бичом небесным
падет
   ...да на пороха бочку!


Бах! – и отверзнутся грешных глаза:
«Она же – драконище,
                то еще!
Демон из техники,
                вся,
                до отказа –
железо одно
                да бетонище!»


...Но как же их много,
                сынов понедельника!
...Эко им?
           Трезвые,
                пьяные,
едут, бегут уже
                в бездну низвергнуть
зверя
        того,
              окаянного.


И вновь гоношится задира-очкарик:
«На "Небо Седьмое"
                – айда, левизна!
В кабак вознесемся
                да так раскачаем,
чтоб рухнула
                вшивая
                наземь!


Скопом – мы сможем!
                Скопом – не страшно!»
...Ага! Забурлил
                по кишечнику башни
народ,
       а она
           только дальше шагает:
Лубянку
         прошла
                ...и при-
бавила шагу!


Но кличем тем
                тыщи
                ощеренных пальцев
уж мясом царапчут
                по ржавчине кожи –
– карабчутся к черепу
                «Неба» кабацкого:
«Ну же, вскарабкались...?»
«...Вон оно,
              вот же!»


А там, наверху,
           – халявы разгул!
Ешь,
    пей,
       люби, что есть мочи!
(Сарданапал,
       он тоже так думал,
сгорая
     на поприще
                ночи...)


…Внизу же оставшихся
                ропщет толпа:
мол, кто-то дополз
                и до «Неба Седьмого»,
но сколько же падших к ножищам столпа
без «Неба»
           уходит
                в безмолвие...?


Лишь топот
              ответом
                грохочущим
                слышен;
крошится брусчатка
                под натиском тонн:
«Площадь на Красную
                раз
                наступимши,
монстры, мы
                восседаем
                – на Трон!»


И чудом кубы
                не срубив
                Мавзолея,
чудище рулит
               – на решающий шаг;
толпа онемела:
                «...Куда уже злее...?
...На Кремль шагнет же!»
                ...И ахает!


Браво! – он прав был,
                очкарик-студент:
зашелся
         народ бесшабашный
в кабацком «Седьмого»
                угарище «Неба»,
и судорога
             – цап! –
                телебашню!


Безумным зигзагом
                в хребте изогнувшись,
будто
      прошибло током,
громада
     срывается с места – «...Да ну вас!» –
бежит
      от Кремля
                наутек...


...Жирафой нелепой,
              галопом корявым,
                бе-
жит
   по Смоленской дороге...
Её не догонят
                и джипы с феррари,
разве что
           залп дальнобойный...


...Но на тебе:
                в комнату входит
                отец
и молвит
          с укором
                сынишке:
«Хватит, Хусепе!
                Не порть себе детство!
Читал бы ты лучше
                – книжки».


Парень расстроен,
                парень не рад:
на самом
           любимом
                месте...
Пора было бить
                разрывными снарядами,
бить
     по испуганной
                бестии!


И мальчик ослушался воли отца:
"No passaran,
                эскадрилья!"
...Бомбы, ракеты
                сверкают, свистят,
бьют по мишени,
                как в тире...!


Куда же бежать
                от смертей урагана?
И взвыла
          махина
               истошно...
Но ах,
       кровожаден же тот мальчуган:
разносит он милую
                – в крошки!


Башки не видать аж,
           «Седьмого-то Неба»...
Победа одержана
                – с блеском!
Настигнута башня была
                и
                по-
вергнута,
       не
  добежав
         до Смоленска...


...Дымятся
         у древней дороги
                останки:
груды камней
                и металла;
«Останкинской» их
                называли когда-то...
Чего ей,
      скажи,
         не хватало...?


И будет кружить теперь племя воронье
над трижды
            тем проклятым местом.
Взявшим кабак
                как павшим героям
там
   возведут
            монумент.


Так –
   завершаются
                все
                эпопеи.
(Кстати-то, башенка
                строится новая...)
Стоит над Москвою
                Московский Кремль,
стоит
    ради Господа Бога.


...А что же очкарик?
                – Привет он отправил
тому мальчугану…
                на Кубу!
В сетях Интернета –
                "BASHNIA" – игра есть!
Не просто игра
– наука.

                май, 1998 г.





ПЛАЧ ФРАНКЕНШТЕЙНА

...Челюсть разинул –
                рыдает урод,
рожу
      за злую
              гонимый:
«Меня вам
               негоже
                бояться, народ,
каким бы уродом
                я ни был.

Это я с виду
             ужасен и зол.
А так – я ведь сущий овечка:
                лук и бобы
украшают мне стол;
мысли
         приходят
                о вечном...

...Но нет мне отрады!
Не верит –
             никто!
Один я
      на белом
                свете!»
И вновь из образины
                вырвался стон:
«Как же ужиться
                с этим?

…Да что уживаться…
                Стоит ли жить??
Ответь-ка,
             отец Франкенштейн?!
…Руки ли взять
                на себя наложить?
Свернуть самому себе
                шею?

Нет же!
        Нельзя нам с собою кончать,
наук шаловливых
                проделкам!
…А, может, мне к людям пробраться,
                как тать,
с феерией
             шуточек
                мелких...?

Но люди-то правы:
                я тварь – ещё та,
лютым чета
                троглодитам;
ребенка, поди,
                говорят, неспроста,
готов
         аж живьем
                проглотить я...

А что, если правда?
                Народ,
                он не врёт.
Народ
       – это грозная сила.
Возропщет с испугу
                и даже добро
втопчет
         в зловонную псину.

...Вижу, молчишь ты,
                отец Франкенштейн,
жизни
      содетель безбожный.
Поздно мне слушать
                твои утешения!
Ты имя
        мне дАруй
                – твоё же!

...Азъ – Франкенштейн!!
                – ферштейн, папА?!
Я сам –
      всему суд и порука!
Так вот,
        сочленивший меня,
                – и попал
ты в мщения
                первую
                руку!»

Свершилось:
                вершит
                над творцом
                самосуд
тварь
      безо всякой пощады.
«Гер Франкенштейн,
                ведь это – абсурд:
твое же
         гнобит тебя
                чадо...?

...Да что там...
               И чада уж близок черед:
загубят
          страшилище
                люди.
К уродам у них – свой особенный счет.
Знаю,
       как всё это
                будет...

Когда же случится,
                и рОковым днём
меня
     опрокинут на вилы,
в ока
         мгновение
                имя моё
станет
        для вечности милым.

Легендой я стану
                с момента, когда,
адски
     мне вшитое
                сердце
кровавое вынут,
                немедля отдав
псам,
    дабы вшивыми
                есться!

...Но вот ведь на что мне неведом ответ:
о чём это
            травы с цветами
в утренней неге,
                встречая рассвет,
плачут
        росой,
               как слезами...?»

И вновь закручинился страшный урод,
упал,
     замотал головою,
и прежнего пуще
                разинувши рот,
взвыл
      несмолкающим
                воем...

                апрель, 2003 г.





ЯПОНСКОЕ

Обрел тишину в бамбуковой роще.
Сам превратился в полость бамбука.
Струёй устремился зеленой, тощей
в небо синее - в поисках звука.

                январь, 2008 г.


Рецензии