Руина

       
Руина (полный развал, разруха) – период в истории Украины и Запорожского Войска между 1657-ым и 1687-ым годами, фактически являвшийся гражданской войной.
В это время российское царство, Речь Посполитая, Османская империя вели борьбу за контроль над Украиной, которая стала ареной кровопролитных сражений.
Фактически руина окончилась после того, как левобережный гетман Самойлович разбил войска Дорошенко и принудил его сдать гетманскую булаву и отправиться в Москву к царю “бить челом”.
Об этой борьбе между Дорошенко и Самойловичем и заключенных мирных договорах между Россией и Польшей, Турцией, Крымом и Россией изложено в настоящем историческом романе.







Г л а в а   п е р в а я

I

В июле 1670-го года сторонники Москвы Демьян Многогрешный, 
Ю. Хмельницкий и союзники их Калга-султан и другие с громадным войском загнали Дорошенко в ловушку под Стеблевым, окружили его и стеснили его так, что ему доводилось очень плохо – неожиданную помощь оказал гетману не кто иной, как Серко.
Дорошенко Петр Дорофеевич (1627-1698 г.г.) – гетман Войска Запорожского на Правобережной Украине в1665-1676-ом годах с правом наследственной передачи власти под покровительством турецкого султана Махмеда IV, противник запорожского атамана Ивана Серко.
Родился в семье наказного гетмана Дорофея Михайловича Дорошенко (внук соратника Петра Сагайдачного Михайла Дорошенко). Будучи реестровым казаком, выдвинулся в ряды казацкой старшины во время восстания Б. Хмельницкого в 1648-1654-ом годах против Речи Посполитой. Был при правлении Б. Хмельницкого и И. Выговского прилуцким и позднее черкасским полковником. В 1665-ом году был избран гетманом Правобережной Украины. Пытался распространить свою власть на Левобережную Украину.
Серко Иван Дмитриевич (1610-1680-ый годы) – кошевой атаман Запорожской Сечи. Иван Серко родился в семье реестрового казака в слободе Мерефа. Принимал участие в тридцатилетней войне (1618-1648-го года) на стороне французов, а также в освободительной войне Б. Хмельницкого (1648-1654-ый годы) от польского гнета. В
1654-ом году, будучи полковником, не захотел принимать присягу русскому царю и удалился на Запорожье.
С 1663-го года Серко избирается кошевым атаманом Запорожской Сечи.
Еще в 1669-ом году, с избранием в гетманы Демьяна Многогрешного, Серко вместе с запорожцами объявил себя против последнего и в союзе с Дорошенко настаивал на избрании другого гетмана, Юрия Хмельницкого. Затея их ввиду решительных действий Москвы успеха не имела. Год спустя Серко на короткое время меняет свои политические симпатии. Избранный кошевым, он снова становится сторонником Москвы.
Когда Дорошенко попал в ловушку под Стеблевым, Серко опять изменил царю, стремительным рукопашным боем он принудил к бегству сначала татар, потом людей Юрия Хмельницкого, которого пленил и выручил Дорошенко.
Хмельницкий Юрий Богданович  (1641-1685) – гетман Войска Запорожского, сын и приемник Богдана Хмельницкого. Родился в Сугобово, в семье Богдана Хмельницкого и Анны Самко.
Еще при жизни отца, будучи шестнадцатилетним юношей, был избран гетманом, затем провозглашение было продублировано после смерти Б. Хмельницкого. Гетманская власть оказалась, однако, не под силу юноше, и Юрий уступил ее Выговскому, сам же отправился учиться в Киевскую духовную академию.

4

В 1658-ом году Юрий Хмельницкий послал в Запорожье доверенного слугу своего отца, Ивана Брюховецкого, и просил запорожцев поддержать его кандидатуру на гетманство. На раде возле Белой Церкви Юрий был в третий раз провозглашен гетманом единогласно, а вслед за тем  на раде близ Ржищева было постановлено ходатайствовать перед русским царем о расширении прав малорусского народа, в смысле усиления гетманской власти и утверждения самостоятельности малорусской церковной епархии.
Русский воевода князь Трубецкой не принял этого ходатайства и потребовал созвать новую раду в Переяславле. Здесь в октябре в четвертый раз был избран гетманом Юрий, которого российская власть сразу вынудила подписать, так называемый, Переяславский договор, сильно ограничивавший власть гетмана и автономию Украины.
В 1660-ом году боярин В.Б. Шереметьев выступил с большим отрядом из Киева против Польши. Юрий должен был принять участие в том походе и шел за русским войском.
Шереметьев был остановлен под Любором, где воевода занял оборону и стал дожидаться Ю. Хмельницкого. Когда стало ясно, что Хмельницкий не придет, Шереметьев начал отвод армии к Чудному, где рассчитывал соединиться с гетманом. Здесь Шереметьев был окружен польско-турецкими войсками.
Осадив Шереметьева, поляки с татарами двинулись против гетмана и осадили его под Слободищем. Под давлением группы правобережных полковников во главе с генеральным обозным Тимофеем Носачем Юрий 15-го октября вступил в переговоры и сдался полякам на условиях Слободищенского трактата. Юрий принес присягу на верность королю. Капитуляция гетмана катастрофически сказалась на положении русско-казацкой армии Шереметьева.
4-го ноября капитулировал Шереметьев.
Когда слух о подданстве Юрия распространился на левом берегу Днепра, дядя гетмана Яким Самко поднял там казацкие полки. Борьба между ним и Юрием продолжалась с переменным успехом в течение всего 1661-го года. Летом 1662-го года Юрий осадил Самко в Переяславле. В то время к Самко прибыли на помощь русские войска во главе с князем Г. Ромодановским. Юрий стал отступать за Днепр и 16-го июня в битве под Каневом потерпел сильное поражение от войск Самко и Ромодановского.
В конце 1662-го года Хмельницкий созвал в Корсуне раду, отказался от гетманства и решил уйти в монахи. Он был пострижен в Корсунском монастыре и получил имя Гедеона. Но монашество не дало ему покоя. Юрий, обвиненный его преемником гетманом Тетеревым в сношениях с казацкой старшиной, был в 1644-ом году арестован, отвезен во Львов и посажен в крепость. Его освободили только в 1667-ом году после смерти Тетерева.
Позже Юрий был взят в плен татарами и отправлен в Стамбул. С Юрием обошлись в Турции милостиво и поместили его в одном из греческих монастырей. Там он оставался несколько лет, пока не понадобился турецкому правительству.
Турция решила восстановить гетманом Юрия Хмельницкого, который сбросил с себя монашескую рясу и сопровождал турецкое войско. Предполагалось, что он будет носить звание не только гетмана запорожского, но и князя Сарматского и править
Правобережной Украиной в качестве турецкого вассала.

5

Союз Серко с Дорошенко вскоре стал распадаться. Ситуация в Украине изменялась каждый день, как в калейдоскопе: одна за одной проходили опасные стычки на границах, в самом украинском обществе не прекращалась острая борьба. Действия Дорошенко предопределялись, прежде всего, интересами определенных социальных прослоек и политических группировок украинского сообщества, их соединяло стремление добиться независимости Украины, однако, они по-разному видели пути ее получения. Если Серко опирался на рядовое казачество и отстаивал радикальные действия во внутренней
политике, то Дорошенко рассчитывал и опирался на ту часть казачества (вдобавок более состоятельную), которая более склонялась к союзу с каким-либо соседним государством. Дорошенко, разуверившись в Москве и Варшаве, обратил свой взгляд, как в свое время Б. Хмельницкий, на Стамбул. Еще в 1669-ом году он заключил союз с султаном Махмедом IV. Это был рискованный шаг и он, в конце концов, не принес пользы гетману. Союз с Турцией часть населения Украины не восприняла, а вскоре в Умани был провозглашен полковник Михайло Ханенко новым гетманом Правобережной Украины, а тот заявил об ориентации на Польшу.
 Ханенко Михаил Степанович (1620-1680) уманский полковник, наказной гетман у Юрия Хмельницкого, гетман Войска Запорожского на Правобережной Украине в 1669-1674-ом годах. По преданию сын запорожского казака Степана Ханенко и дочери польского старосты, освобожденной им из плена.
В 1669-ом году Михаил Ханенко стоит на стороне соперника Дорошенко, Суховея.
Когда в 1670-ом году после неудачной осады Дорошенко в Стеблево Суховей бежал в Запорожье, Ханенко стал добиваться гетманства, не неудача заставила и его бежать к запорожцам. Отсюда он вошел в сношения с польским правительством, которое признало Ханенко гетманом и поручило ему выработать условия, на которых Украина снова могла бы соединиться с Польшей.
Ханенко был признан гетманом только на незначительной части Правобережной Украины. В большей части Правобережной Украины властвовал Дорошенко.
Суховей Петр – войсковой писарь, кошевой атаман Запорожской Сечи с 1668-го по 1669-ый годы, гетман Правобережной Украины (1670-1674).
Петр Суховей отстаивал идею подчинения Украины Крымскому ханству.
Родился он предположительно в 1645-ом году в казацкой семье Левобережной Украины, скорее всего на Полтавщине.
В политической жизни Украины Петр Суховей появился в 1667-ом году как кошевой писарь Запорожской Сечи.
Вместе с крымским ханом Адип-Гиреем вел ожесточенную борьбу за власть  с гетманом Петром Дорошенко.
Союз Дорошенко с Портой не воспринял и Серко, однако он решил воспользоваться, по крайней мере, одним, в самом деле, положительным моментом Андрусовского перемирия – возможностью объединить силы христианских государств в борьбе против агрессии Османской империи. Поскольку Сечь с 1667-го года находилась под формальным протекторатом Русского и польского монархов, то Серко умело играл на двух струнах, добиваясь материальной и финансовой помощи для Сечи от обоих
государств.

6

После того как Серко выручил Дорошенко под Стеблевым, не прошло и полгода, а Серко уже ни за царя, ни за Дорошенко, а за Польшу. Серко, проявив себя замечательным дипломатом, возобновил связь с Польшею, которая и дальше удерживала под своей властью значительную часть Правобережной Украины. Так что из двух бед приходилось выбирать меньшую. В своих связях с Польшею он опирался не так на короля Михаила Вишневецкого (1669-1674), как на великого коронного гетмана Яна Собеского, который высоко ценил борьбу казаков с Османской империей. Из тактических соображений Серко поддерживал результаты Острожской комиссии, на которой были выработаны условия относительно статуса Правобережной Украины в составе Польши. Конечно, речь шла о той части казаков, которая выдвинула в гетманы Михаила Ханенко. Чтобы закрепить союз, король Михаил Вишневецкий передал представителям Ханенко клейноды, в частности булаву и флаг.
Не только гетман, а и сам Серко от лица низовцев посылал в Варшаву послов. Так, в письме Михаила Вишневецкого к Серко от 12-го июня 1671-го года содержится благодарность за то, что было послано посольство Алексея Полезанка, и высказывалась надежда, что Серко будет под протекцией Польши. Позднее Серко и другие казацкие полковники приняли присягу на верность Польше, о чем и был прислан в Варшаву соответствующий документ от 6-го сентября 1671-го года. На первом месте среди запорожских полковников стоит подпись Серко.
Чрезвычайно большая роль Серко в распространении власти Ханенко на значительной территории Правобережья. В письме от 1-го октября 1671-го года один шляхтич писал: “Теперь так тянутся к Серко, как было за Хмельницкого, когда все к нему тянулись”. Одновременно кошевой атаман громил ногайские орды под Белгородом. В своем письме от 23-го декабря 1671-го года король Михаил Вишневецкий благодарил Серко за это и выражал надежду, что он и дальше будет воевать против басурманов, “чтобы Украина, золотой край, цвела в полном мире”.
Уверенно контролируя Побужье, Серко с Ханенко осуществили ряд важных походов против ордынцев. В начале 1672-го года Серко вместе с бывшим молдавским хозяином Хинкулом ударил по Молдавии, которая тогда была вассалом турецкого султана, и овладел ее столицей городом Яссы. Тогда же Хинкул передал ему молдавский престол: “Хинкул Серко, как свата своего, так как дочь свою отдал за сына Серко, посадил на молдавском хозяйстве”. Этими действиями Серко напоминал Б. Хмельницкого, который после успешного похода на Молдавию добился брака своего сына Тимоши с дочкой молдавского хозяина, чтобы со временем тот стал правителем Молдавии. Но, учитывая уважительные причины, Серко, оставив молдавский престол, должен был спешить на Левобережную Украину. В 1672-ом году тамошний гетман Демьян Многогрешный был безосновательно обвинен в измене царю и сослан в Сибирь.
Демьян Игнатьевич Многогрешный (1631-1703) – гетман Войска Запорожского на Левобережной Украине с 3-го марта 1669-го года. Он был сыном простого казака и, как “мужичий сын”, не пользовался уважением у современников. Участник казацкого восстания 1648-го года. В 1649-ом году записан в казацкий реестр как войсковой есаул. При Левобережном гетмане Иване Брюховецком стал полковником черниговским (1665-
1669-ый годы).

7

В 1668-ом году, как противник Андрусовского перемирия, стал участником антимосковского восстания, которое возглавил Иван Брюховецкий. Стал одним из первых полковников, которые перешли на сторону гетмана Правобережной Украины Петра Дорошенко, предлагая ему объединить под своей властью всю Украину.
В 1668-ом году, когда Петр Дорошенко стал гетманом обоих берегов Днепра, он назначил наказным гетманом на Левобережной Украине черниговского полковника Демьяна Многогрешного, а сам вернулся в свою столицу Чигирин.
17-го декабря 1668-го года “наказной гетман северский” Демьян Многогрешный был избран гетманом всей Левобережной Украины на казацкой раде в Новгород-Северске, и от имени всей старшины принес присягу царю Алексею Михайловичу. 3-го марта 1669-го года уже в Глухове генеральная рада вновь избрала его гетманом, где вскоре после присяги он заключил с царем Алексеем Михайловичем Глуховские статьи - единственный документ, который после смерти Б. Хмельницкого обеспечивал реальную автономию Левобережной Украины в составе Российского государства. Пытался не вступать в открытую конфронтацию с гетманом Правобережной Украины Петром Дорошенко, принявшим турецкий вассалитет. По не вполне обоснованным подозрениям в связях с Турцией в ночь с 12-го на 13-ое марта 1672-го года низложен казацкой старшиной в Батурине, выдан царским представителям и вскоре сослан в Сибирь.
Возник вопрос о новом гетмане Левобережной Украины. На этот раз Серко решил добиваться булавы, надеясь на широкую поддержку жителей левобережных полков. За его спиной стояло Запорожье. Серко хорошо помнили и на Слобожанщине, где тогда жила его семья. Добрая слава шла о нем и на Правобережье - без сомнения такому человеку было возможно объединить всю Украину под единоличной гетманской властью. В самый раз этого и не хотела Русская империя, которая последовательно осуществляла относительно Украины политику “разделяй и властвуй”. Ей нужен на гетманском престоле послушный исполнитель указаний “его царской пресветлой величественности” и вдобавок неспособный даже в помыслах возглавить антифеодальное движение в Украине. Для такой роли идеально подходил “глупый Самойлович”, который имел и отрицательные черты - завистливость, склонность к интриганству.
Самойлович Иван Самойлович (1630-1690) – гетман Войска Запорожского на Левобережной Украине с 1672-го по 1687-ой годы.
Он сын священника из села Ходорки (Сквирский уезд Киевской губернии), который переселился в Колядин. Получив превосходное по тому времени образование, был поставлен на место сотенного писаря. При покровительстве Ивана Брюховецкого – кошевого атамана Запорожской Сечи, боярина и гетмана Войска Запорожского (Левобережного), Самойлович был сначала назначен охочекомонным полковником, а затем наказным полковником Черниговским.
Был одним из деятельных участников переворота, затеянного Брюховецким против московской власти.
После падения гетмана Ивана Брюховецкого и удаления Петра Дорошенко на правый берег Днепра, Самойлович “пристал” к Многогрешному, присягнул на верность
московскому царю и получил от него прощение.
Воспользовавшись такими чертами характера Самойловича, русскому

8

правительству легко было привлечь его на свою сторону, и устроить вместе с его единомышленниками ловушку на Серко.
Сначала князь Ромодановский пригласил в Курск Серко для переговоров о гетманстве, чтобы тот лично передал ему важного белгородского мурзу Тенмамбета, взятого в плен 3 месяца назад на Куяльнике. Серко, получив уверение в безопасном проезде, отправился в дорогу в Сосницы в сопровождении зятя Ивана Сербина и нескольких доверенных людей 29-го апреля 1672-го года. На пути из новых Санжар его перехватил полтавский полковник, сторонник Самойловича, Федор Жученко, арестовал и отправил в кандалах сначала в полтавскую тюрьму, затем к Батурину. Федор Жученко с несколькими генеральными старшинами выдвинул лживые обвинения против православного запорожского полководца.
Мотив этого вероломства известен – борьба старшинских группировок за власть. Федор Жученко и его единомышленники, сместив с гетманства Демьяна Многогрешного, желали видеть на его месте Ивана Самойловича. Поэтому они не желали допустить на избирательный совет те широкие массы казачества, ни тем более запорожцев, возглавляемых Серко, которые имели огромный авторитет и могли решительно повлиять на ход советов в нежелательном для этой старшины направлении. Именно из-за подстрекательства Самойловича, который очень боялся, чтобы вместо него гетманом не избрали Ивана Дмитриевича Серко, против того, чтобы И. Серко добивался малороссийского гетманства, воспротивился и правобережный гетман Петр Дорошенко.
 Через несколько дней после ареста Серко Самойлович со своими соучастниками обратился к царю с письмом, оговаривая кошевого атамана. Таким образом, русское правительство получило желательный повод. ”Тишайший” Алексей Михайлович велел Ромодановскому привезти арестанта в Москву, так как стало известно, что “генеральная старшина и все Войско Запорожское и голытьба стремятся избрать на гетмана Ивана Серко”. Вскоре И. Серко был привезен из Батурина в Москву.


II

Между тем еще 3-го мая приехал в Москву старый черниговский полковник Лысенко и привез грамоту: старшина писали, что во время праздников воскресных полковники, сотники и атаманы, будучи в Батурине, приговорили быть раде в Конотопе, чтобы князю Ромодановскому с товарищами недалеко было идти, и на раде быть полковникам, сотникам, старшине войсковой и начальным людям, не собирая всего войска, чтобы не встало смятения в многоточных полках.
Князю Ромодановскому и думному дворянину Ивану Ржевскому велено было отправиться в Конотоп на раду для гетманского избрания. Но в начале июня Ромодановский дал знать государю, что в Батурин между старшинами начинается бесовство: да у Батурина стоят казаки табором, и 26-го мая приходило их человек 400 в город к старшине и говорили: “Прежнего гетмана Д. Многогрешного вы, неведомо где дели, другого гетмана нет. Мы под Батурином стояли для гетманского обиранья долгое
время, выходите с войсковыми клейнодами из города в поле на раду”. Старшины
9

отказались, боясь, что в поле казаки их побьют. Казаки приходили к Нилову с тем же требованием. Нилов, видя шатость, велел запереть малый город и не пускать вперед казаков. Кроме того, пришла в Москву весть, что казаки требуют освободить Серко и выбрать его в гетманы. Но никто не собирался его освобождать.
Пока Ромодановский и Ржевский двинулись к Конотопу, 5-го июля верстах в трех от Казачьей Дубравы встретили их старшины и говорили, чтобы великий государь пожаловал, велел им сделать раду, не ходя в Конотоп, в Казачьей Дубраве, на речке Красене, потому что под Конотопом стояли казацкие войска и конские кормы потравлены около города верст по десяти и больше.
- Что ж, - сказал боярин, - учиним раду и в Казачьей Дубраве, по вашему прошению.
Ромодановский стал по одну сторону Красени, старшина по другую. На следующий день старшина приехала к боярину с просьбою не медлить с радою.
- По указу великого государя надобно подождать архиепископа Лазаря Барановича, - отвечал Ромодановский.
- Нельзя ли без архиепископа? – просили старшины.
Боярин согласился и велел сходиться для рассуждения о статьях. Старшина вошла в государев шатер, потом отобрали половину казаков, бывших при старшине, и велели им идти на раду. Когда казаки собрались в шатер и в шатре боярин объявил вверенную грамоту и спросил старшину о здоровье, объявил, что государь милостиво похваляет их за неучастие в измене Демки и жалует прежними правами и вольностями. Начал читать Глуховские прежние и новые статьи вслух, а писарь Карп Мокреев смотрел статьи по тетрадям по своему белорусскому письму. Но вдруг чтец замолк: в шатер вошел царский посланный, жилец Григорий Синявин.
- Боярин и воевода князь Григорий Григорьевич! – сказал он Ромодановскому.
- Объявляю тебе великого государя радость: мая 30-го, за молитвами святого отца, даровал Бог царскому величеству сына, а нам великого государя царевича и великого князя Петра Алексеевича всея Великая и Малая и Белая России!
Старшины встали и начали поздравлять боярина. Чтение снова началось. Выслушав статьи, старшина и казаки говорили:
- Все эти статьи нам надобны, кроме 22-ой, в которой написано, что для своевольных людей учинить полковника, а при нем быть 1000 человек казаков реестровых: если где учинятся шатости и измена, то полковнику этому своевольников унимать. А теперь мы бьем челом великому государю, чтобы пожаловал – у гетмана полковнику и казакам у полковников компании быть не велел, потому что от таких компаний малороссийским жителям чинится всякое разорение и обиды.
Боярин отвечал, что государь пожаловал, велел этой статье быть по их челобитью. Поставили также следующие статьи: 1) Старшины и все войско били челом, чтобы от нового гетмана не терпеть им такой же неволи и жестокости, как изменника Демки, чтобы гетман никогда не смел казнить и оставлять должностей без войскового суда и доводу. 2) Старшины и все войско били челом, чтобы гетман без указа великого государя и без совета старшин к посторонним государям и ни к кому, особенно же к Дорошенко, ни о
чем не писал и изустно ссылаться не дерзал. 3) Если малороссияне действительно заехали

10

за реку Сожь, то должны отступиться от занятых земель и вперед королевских земель не заезжать, а жить с королевскими людьми спокойно. 4) Турецкий султан из-за Дорошенкова подданства начинает с королем войну: так, если султан и Дорошенко наступят на Польшу, то гетману, старшине и всему Войску Запорожскому Дорошенко не помогать. 5) Гетману, старшине и всему Войску никаких беглых людей и крестьян из Великой России не принимать, а которые приняты, то тех отпустить. Потому боярин говорил:
- Высланы были вами в Москву полковник Константин Солонина для прислуживания к переговорам между боярами и уполномоченными королевскими послами, где будет речь идти об украинских делах: польские послы не согласились допустить ваших посланцев к переговорам. Но все, что в ответе о ваших делах было говорено, все полковнику Солонине читали: так вперед вам своих посланцев на польские съезды посылать не для чего, одни только убытки и посольским делать затруднения. А как скоро на посольских съездах о ваших делах какой вспомин будет или договоры, то великий государь велит вас уведомить письмами.
Старшина положилась на волю государеву.
- Теперь, - сказал боярин, - объявите, какие вы хотите становить новые статьи?
- У нас никаких статей нет, - сказали старшина.
- Так, 17-го июня будьте в обоз к государеву шатру для обрания гетмана.
17-го июня, часу в третьем дня, приехал в обоз Лазарь Баранович, архиепископ черниговский, за ним пришел голова московских стрельцов Григорий Неелов, приехали генеральная и войсковая старшина и казаки, а перед старшиною несли государево жалованье – войсковые клейноды – булаву, знамя, бунчук, литавры. Архиепископ говорил, чтобы приступили к гетманскому избранию. Перед шатром в обозе устроили место, поставили на аналое Спасов образ, булаву положили на стол, знамя и бунчук поставили у стола. Боярин и старшина вышли из шатра, архиепископ говорил перед образом молитву. После молитвы боярин говорил на все четыре стороны:
- Великий государь указал мне быть на раде для обрания гетмана. И вы бы по своим правам и вольностям гетмана обирали, царское величество наложил гетманское обирание на ваше войсковое право и волю, кого вы Войском излюбите.
Проговорив речь, боярин отступил от стола прочь. Казаки провозгласили гетманом генерального судью Ивана Самойловича. Полковники – Райча и Солонина – взяли избранного под руки и поставили на стол, обозный Забела и другие полковники подняли ему булаву, укрыли знаменами и бунчуком.
- На гетманский уряд я не желаю, - начал новый гетман, - но нельзя же мне не принять царского жалованья, булавы и знамени. Только я объявляю, что великому государю буду служить верно, и никогда не посмею допустить со своей стороны измены, как это делали прежние гетманы.
Старшина, казаки и мещане закричали, что великому государю с гетманом служить готовы, пусть Иван берет булаву и будет гетманом. Иван принял булаву, после чего все двинулись в шатер, отслужили молебен, а Лазарь Баранович привел нового гетмана к присяге. Новый гетман Иван Самойлович был сын священника с западной стороны Днепра. Когда жители этой стороны толпами переходили на восточную сторону, как более

11

спокойную, перешел и Самойлович. Самойлович был человек грамотный, умен, хорош собою, ко всем ласков и услужлив, и потому скоро был поставлен в том же Колядине писарем сотенным. Приобрел расположение генерального писаря при Брюховецком, Гречаном и был сделан сотником в Веприке и, наконец, на Глуховской раде при избрании Многогрешного в гетманы Самойлович сделался генеральным судьею войсковым.


III

Москва не желала иметь в Украине гетманом такого энергичного, беспокойного, популярного, предприимчивого человека. Не забыли Ивану Серко и его руководство восстанием против воевод.
В начале 1668-го года на Левобережной Украине началось антимосковское восстание, которое поддержал Брюховецкий, надеясь сохранить гетманскую булаву.
Брюховецкий Иван Мартынович (1623-1668) – кошевой атаман Запорожской Сечи, боярин и гетман Войска Запорожского (левобережный) с 1663-го года по 1668-ой год.
Казацких предков Брюховецкий не имел, образование получил в униатской школе. Службу в Войске Запорожском начал в 1648-ом году, как старший джура (слуга) при гетмане Б. Хмельницком. В 1649-ом году становится реестровым казаком.
Брюховецкий служил при Ю. Хмельницком, уехал с ним в Киев и исполнял обязанности слуги.
В 1659-ом году был избран кошевым атаманом Запорожской Сечи.
В июне 1663-го года на Черной раде в Нежине Иван Брюховецкий был избран гетманом.
В январе 1664-го года за оборону Глухова от польско-татарских войск Брюховецкий был пожалован в Москве боярским титулом, женился на княжне Дарье Исконской из рода Долгоруковых.
Правобережный гетман Петр Дорошенко сносился с Брюховецким и уговаривал последнего отказаться от Москвы. Чувствуя непрочность своего положения, Брюховецкий сдался. Он изменил Москве и поднял против нее восстание: прежде всего, были выгнаны воеводы.
Весной 1668-го года Дорошенко потребовал, чтобы Брюховецкий отдал булаву, и присягнул ему. Обманутый Брюховецкий договорился с султаном и принял протекцию Турции.
В это время на Брюховецкого выступил Дорошенко. 7-го июня 1668-го года Дорошенко и Брюховецкий встретились на Сербовом поле близ Диканьки. Здесь казаки Брюховецкого схватили своего гетмана и отдали Дорошенко, последний приказал приковать его к пушке до суда. Но толпа не стала ждать суда над Брюховецким и забила его. И хотя Серко не испытывал симпатии к Брюховецкому, он поднял восстание на Слобожанщине, где он жил в то время и которая не контролировалась Брюховецким. Зиму 1667-1668-го годов Серко провел в слободе Артемовке (рядом с Мерефой), где жила его жена София с сыновьями Петром и Романом, и двумя дочками.
С небольшим отрядом восставших Серко идет к Днепру. Серко поддержали города
12

Цареборисов, Маячки, Змиев, Валки и Мерефа. Он объединяется с повстанцами и затем возглавляет их. Во время этих действий Серко заручился поддержкой казаков с Дона и подружился со Степаном Разиным. В марте 1668-го года Серко, которого избрали харьковским полковником, привел свой трехтысячный отряд к Харькову, где сразу же вспыхнуло восстание. Но царский гарнизон был хорошо вооружен, и повстанцам пришлось отступить. Под Ахтыркой произошло сражение, результаты которого историки описывают по-разному. В одних источниках говорится, что повстанцы потерпели серьезное поражение. Другие источники утверждают, что Серко разгромил российские войска под Ахтыркой и Полтавой. После этих событий Иван Серко возвращается на Запорожье.
Из Москвы Серко сослали в Сибирь, в Тобольск. Планы Серко, таким образом, рушились. Вместо гетманства он получает ссылку.
Итак, “Сибирь неисходимая” пополнилась еще одним украинским узником. В Сибири Серко ждала тяжелая судьба предшественников – тысяч украинских и белорусских ссыльных. Однако, как говорят, счастье с несчастьем в одних санях ездит. Османская империя впервые после 1621-го года, решившись на большую войну в Восточной Европе, развернула наступление на Украину, надеясь через нее ударить по Польше и России.  Весной 1672-го года турки захватили Каменец-Подольский, овладели значительной частью Правобережья и заставили Польшу подписать невыгодный мир. Дальше целью нового турецкого похода стал Киев… Это вызвало тревогу и беспокойство нескольких европейских государств, которые начали второпях формировать антитурецкую коалицию, а без Запорожской Сечи полноценной она не могла быть. В свою очередь, сечевики без Серко были, как пчелы без матки.
Первой это поняла Польша, которая уже попробовала на себе силу турецкого оружия и вскоре польские дипломаты начали настойчиво добиваться, чтобы царь освободил кошевого атамана из ссылки. Вторыми ходатаями явились запорожские казаки. Они написали письмо новому гетману Самойловичу, прося его “смиренно и покорственно… донести прошение к его царскому пресветлому величеству”, чтобы Серко был им возвращен “для лучшего промыслу над неприятелем”, а затем подали просьбу боярину А. Матвееву: “умилосердись яко отец над чады, чтобы милостивым твоим ходатайством… полевой наш вождь добрый и правитель, басурман страшный воин, Иван Серко, к нам  был отпущен, для того, что у нас второго такого полевого воина и басурманам гонителя нет. Басурманы, слыша, что в войске запорожском Иван Серко, страшного Крыму промышленника и счастливого победителя, который их всегда поражал и побивал и христиан из неволи освобождал, нет, радуются и над ними промышляют”.
Поляки в лице своего посла Христофора Ковалевского также просили в Москве о возвращении Серко “на общую услугу” московского царя и польского короля против начавшего наседать с юга неприятеля – турок, татар и Дорошенко.
Однако самым убедительным ходатаем был сам неприятель, те события к невыгоде русских и поляков стали громоздиться на юге после ссылки Серко, и приостановить которые было не под силу другим полковникам и воеводам.
Московский царь Алексей внял голосу. Он отвечал, что все просьбы запорожцев и
поляков будут выполнены, и полевой воин Серко к ним будет отпущен, и приказал

13

доставить Серко в Москву, где заставил экс-атамана привести личную присягу на верность в царских палатах, да еще в присутствии патриарха всея Руси Питирима.
Особенно князь Юрий Алексеевич Долгоруков и Артамон Сергей Матвеев накрепко увещевали Серко быть верным престолу царского величества, патриарх грозил клятвою и вечною погибелью, если помыслит что худое.
- Отпускаю тебя, - сказал царь, - по заступлению верного нашего подданного гетмана Ивана Самойловича, потому что царское слово непременно, писал я и королю польскому, и к запорожцам, что отпущу и отпускаю.
Серко стал вторым украинским ссыльным, который не остался в Сибири навеки, а был освобожден и получил возможность возвратиться на Родину. Алексей Михайлович в письме к польскому королю от 21-го мая 1673-го года писал об освобождении Серко, которому сразу же был дан приказ нанести удар по Крыму. Казацкий предводитель с блеском справился с этой задачей. Казаки совершили нападение на турецкую крепость Тягиню (теперь город Бендеры), взял Измаил и Очаков, а потом стал на отдых в Остре. В своем письме к царю от 4-го октября 1673-го года Серко извещал о разгроме ордынцев, которые шли Муромским шляхом на Полтаву, о походе казаков Днепром на Тавань (теперь Каховка).
В 1672-ом году Серко успел возглавить несколько удачных походов на Очаков.
Однако было бы ошибочно думать, что кошевой атаман возвратился из Сибири послушным исполнителем царских приказов. Громя войско Османской империи и ее союзников, он служил, прежде всего, не царю, а украинскому народу, всем славянским народам – и свободным, и порабощенным туркам, наконец, всей христианской Европе.






















14


В т о р а я    ч а с т ь

I

В начале зимы 1673-го года по берегу Самары, левого притока Днепра, ехала группа всадников – старый рязанский атаман Иван Миюска, восемь донских казаков и одетый в зеленый, подбитый лисьим мехом кафтан, юноша. Он был очень молод, на вид около пятнадцати лет, “хорош и тонок, долголиц, не румян и не русяв, несколько смуглявый, малоразговорчив”.
Спустившись берегом Самары к Чертомлыку, всадники добрались до Запорожской Сечи. Кошевого атамана запорожцев Ивана Дмитриевича Серко на ту пору на Сечи не оказалось – он был в походе под Тягином. Ивана Миюску принял генеральный судья Запорожского Войска Степан Белый.
- Отрок, что со мной прибыл, есть не кто иной, как царевич Симеон Алексеевич, сын московского царя Алексея Михайловича, и в том я клятву приношу на кресте и Святом Евангелии, - объявил Миюска генеральному судье. – А в доказательство слов моих изволь призвать его и взглянуть: на теле его имеются царские знаки – орлы и сабли кривые, а на правом плече и на руке есть знаки, похожие на царский венец.
Царский сын в Запорожской Сечи – дело неслыханное! Но объявлять об этом во всеуслышание генеральный судья не стал, решил дождаться прибытия кошевого.
Спустя неделю, по Сечи разнесся слух, что Серко возвращается и вот-вот будет. Царевич, все это время живший в Сечи, развернул два бывших с ним знамени и в сопровождении своих донцев выехал навстречу атаману.
Серко, принимая встречавших, только мельком взглянул на царевича, не выделяя его среди остальных. Умный и авторитетный политик, кошевой атаман запорожцев не спешил признавать новоявленного царевича, а сперва хотел присмотреться к нему как следует. В ту пору в Украине уже много лет шла гражданская война, в которую вмешивались Россия, Польша и Оттоманская Порта, и среди фигур тогдашней малороссийской политики Серко выделялся большой самостоятельностью и политическим весом. Действуя в интересах только Запорожского Войска, он ловко лавировал между различными противоборствующими силами.
Оставив войско, Серко поскакал в Сечь в сопровождении небольшой свиты – он спешил прочесть письма, присланные ему гетманом Самойловичем. Покончив с делами, кошевой приказал подать себе коня, выехал с несколькими доверенными казаками за валы городка и, встав в укромном месте, послал за царевичем.
Царевич не заставил себя долго ждать. Пригласив его сесть рядом, кошевой спросил, вглядываясь в юное лицо нежданного гостя:
- Слышал я от своего наказного, что ты называешься сыном какого-то царя. Скажи правду, боясь Бога: нашего ли ты, великого государя и великого князя Алексея Михайловича сын, или другого какого-нибудь, находящегося под великодержавной рукой его? Скажи истинную правду, чтобы мы не были обмануты тобой так, как иными,

15

бывшими в войске плутами.
Юноша порывисто встал и плачущим голосом заговорил:
- Не надеялся я на то, чтобы ты стал стращать меня, хотя и вижу, что оно так  делается. Бог мне свидетель, я – настоящий сын вашего великого государя, царя и великого князя Алексея Михайловича всея Великой и Малыя и Белой России самодержца, а не иного кого.
Кошевой молча поднялся, снял шапку и поклонился царевичу до земли. То же самое сделали и бывшие с ним казаки.
- Прости, царевич, нашу простоту и сердца на нас не держи. Вот, выпей с нами горилки!
Царевич стоял, набычившись, опустив глаза к земле. Но от горилки, однако, не отказался. Зуб, посол гетмана Самойловича, спросил его:
- Будешь ли писать грамоты своей рукой к гетману, а главным образом – к батюшке своему, к великому государю? Объявишь ли о себе?
- Господину гетману шлю поклон изустно, - отвечал царевич. – А к батюшке писать предопасаюсь, чтобы мое письмо не попало в руки боярам. А такого человека, который мог бы передать мое письмо прямо в руки государя, мне не сыскать. Ты, кошевой атаман, смилуйся надо мной: никому из русских людей обо мне не объявлять. Из царского дому я отлучился потому, что сослан был в Соколовский монастырь. Там я познакомился со Степаном Разиным, в бытность его на острове, и тайно к нему пришел, и состоял при нем, пока его не схватили. Потом я с казаками в Хвалынском море ходил, и струги гулящим людям нанимал. После того на Дон я пошел, а теперь хочу в Киев и к польскому королю ехать.
Гетманский посол Зуб уехал в Батурин, подробно рассказал Самойловичу о появлении на Сечи самозванца. И полетела из Батурина в Москву грамота с тревожной вестью.
Узнав о появлении в Запорожье “царевича Симеона”, царь Алексей Михайлович немедленно отправил к гетману Самойловичу и кошевому атаману Серко послов – стольника Василия Чадуева и подьячего Семена Щеголева.
Приехав 21-го декабря 1673-го года в Батурин, московские послы объявили гетману:
- Ведомо великому государю, что на Запорожье объявился вор и самозванец, пятнадцати лет, а с ним восемь человек донских казаков и вождь им всем Ивашка Миюска. И назвался он, самозванец, сыном его царского величества, блаженной памяти царевичем Симеоном Алексеевичем. Великий государь приказал объявить гетману и кошевому, что благоверный государь царевич Симеон Алексеевич родился в 1665-ом году, апреля 3 дня, а скончался в 1669-ом году, июня 18 дня, а погребен в церкви архистратига Михаила при патриархах, митрополитах и архиепископах русских, и при патриархе вселенском и судье Александрийском, о чем извещено было особыми грамотами гетману и кошевому. А со дня рождения и до дня смерти царевичу было всех лет 4. В нынешнем же году, если бы он многожительствовал, было бы 9, а не 15. В заключение послы просили гетмана дать им сопровождающих для поездки в Сечь.
Гетман, выслушав царских посланцев, попросил их с поездкой в Запорожье

16

повременить, так как там распространилось моровое поветрие, и пока не было вестей, закончилось оно или нет.
- Я отправил к кошевому своих гонцов, - сказал гетман, - и просил атамана Серко, чтобы он этого самозванца, пройдоху, вора и плута прислал ко мне со своими казаками. Но опасаюсь, что запорожцы мое приказание не исполнят: у них войско вольное, к ним кто хочет, приходит на волю, и отходит так же.
Вскоре из Сечи приехал Григорий Палех, доверенный казак кошевого атамана с известием, что Серко с казаками вышел на морские разливы, приказав, чтобы в его отсутствие царевича на Сечи почитали и всякую честь ему воздавали. Гетманские же посланцы по приказу Серко пока задержаны, а зачем – неизвестно.
Застрявшие у гетмана московские послы какое-то время томились без дела, пока в местечке Калиберде не повстречали запорожского казака М. Щербака. Узнав, зачем царские послы хотят попасть в Запорожье, он сказал:
- Ехать вам туда нечего – даром пропадете. На Запорожье объявился настоящий царевич, я про то все знаю и ведаю. Тот царевич своего деда Илью Даниловича Милославского ударил блюдом и оттого убежал. Об этом по всей Москве тогда слава носилась. Это правда – я ведь в то время сидел в тюрьме в Москве и по челобитью гетмана Д. Многогрешного был освобожден.
- Не царевич это, а вор, плут, самозванец и обманщик! – отвечал Чадуев и Щеголев.
- Плюньте сами себе в очи и рты свои завяжите! – оборвал их казак. – Иначе за такие речи смерть злую примите!
Не убоявшись этих слов, Чадуев и Щеголев решили на свой страх и риск добираться до Сечи. По дороге, в местечке Кишенки, на реке Ворскле, они повстречали возвращавшихся из Сечи гетманских посланцев. Те рассказали, что Серко действительно находится на морских разливах, а Войско Запорожское, выслушав письмо гетмана о самозванце, над гетманом смеялось и поносило его и московских бояр грубыми и непристойными словами, а самозванца, по приказу кошевого, величают царевичем. Сам самозванец на войсковой раде во всеуслышание бесчестил гетмана, называл его глупым человеком, а им, гетманским посланцам, сказал, что если бы не их “пресные души”, то велел бы повесить их. Если же гетману надо знать про него, сказал самозванец, то пусть он пришлет для освидетельствования своего генерального обозного Петра Забелу да судью Ивана Домонтовича. Под конец же “царевич” заявил, что бояре именем царского величества еще много раз будут за ним присылать разных послов с грамотами, но только он раньше чем через три года никуда не поедет, а будет с казаками ходить в Черное море и в Крым.
- Вы лучше на Запорожье не ездите, - предостерегали Чадуева и Щеголева гетманские посланцы. - Казаки вас по дороге повесят, не успеете даже до Сечи добраться, а царевича выдать и не подумают. Они убеждены, что он настоящий царевич. На его теле природные красные знаки есть: царский венец, двуглавый орел и месяц со звездой.
Гетманские посланцы отправились дальше, а Чадуев и Щеголев остались в Кишенке: ехать дальше было боязно. Вести приходили из Сечи плохие – запорожцы горой стояли за “царевича”, и грозились всех его врагов предать смерти.  А приехавший в Кишенки казак Игнат Оглобля, гонец к гетману Самойловичу от атамана Серко, вступил с

17

московскими послами в яростный спор из-за “царевича”, обозвал Чадуева собачьим сыном и чуть не избил его.
Чадуев и Щеголев оказались между Сцилой и Харибдой: поедешь в Запорожье – казаки жизни лишат, не поедешь – царь по головке не погладит. Что делать? Решили захватить в заложники несколько запорожцев, в том числе И. Оглоблю и М. Щербака, и отослать их гетману, наказав ему держать их до тех пор, пока послы не вернуться из Запорожья. А в качестве провожатых они попросили у Самойловича генерального есаула Черниченко и сорок казаков Полтавского полка. Дождавшись их прибытия, 1-го марта 1674-го года Чадуев и Щеголев отправились в Сечь.
Уже на подходе к Сечи, в десяти верстах, посольство натолкнулось на нескольких казаков, выгнавших пастись лошадей к речке Токмаковке. Среди них был донской атаман И. Миюска – тот самый, что привез “царевича” в Сечь. Сделали привал. Есаул Черниченко щедро угостил запорожцев водкой. Языки у казаков развязались, и И. Миюска стал рассказывать, что запорожцы нипочем не выдадут самозванца, потому что верят в него как в истинного царевича, и что он “волен у них во всем” и собирается идти в Крым, а над послами самозванец будет “озорничать”…
Новости были, конечно, неутешительные. Но что делать? Поехали дальше.
9-го марта 1674-го года царские послы, наконец, прибыли в Сечь. Кошевой атаман Серко и Войско Запорожское встретили их со всеми подобающими знаками почтения. На следующий день послов пригласили в курень кошевого атамана.
- Для каких великого государя дел вы к нам присланы? – спросил Чадуева и Щеголева атаман Серко. – Слышали мы, что за царевичем?
- Не царевич он, - ответили послы, - а вор, плут, самозванец, явный обманщик и богоотступника Стеньки Разина ученик.
Запорожцы переглянулись.
- Он самый истинный царевич Симеон Алексеевич! – сказал генеральный судья Степан Белый. – И он желает с вами видеться и говорить.
- Мы не к нему присланы, - с достоинством заявили царские послы, - а к кошевому атаману и ко всему Войску Запорожскому. И не затем, чтобы видеться с самозванцем, а затем, чтобы с собой его забрать.
- Вот мы вам его покажем, - миролюбиво сказали запорожцы, - и вы, услышав речь его и всмотревшись в лицо его, сами признаете в нем истинного царевича и поклонитесь ему.
- Вора за царевича никогда не признаю! – вспыхнул Чадуев, - а ты, кошевой, и вы, старшина запорожская, плуту и самозванцу потакаете! Коли так – никаких речей мы с вами держать не будем!
Чадуев выбежал вон из куреня. За ним последовал Щеголев.
После ухода послов вся рада - кошевой, судья, писарь Андрей Яковлев и куренные атаманы – в полном составе отправились в курень к самозванцу и там пьянствовали весь оставшийся день. Кошевой Серко, упившись, завалился спать, а самозванец, опоясавшись саблей, в сопровождении пьяных в дым судьи, писаря, атаманов и есаулов, отправились к избе, в которой остановились царские послы. По пути к компании присоединилось около трехсот запорожцев – все в разной степени опьянения.

18

Толпа подвалила к жилищу послов и громогласно стала требовать С. Щеголева – чтобы он вышел из избы к “царевичу”. Вместо него вышел В. Чадуев.
- Кто спрашивает Семена Щеголева? Для какого дела?
- А ну. Поди сюда! – заплетающимся языком крикнул самозванец.
- А ты что за человек? – сдвинул брови Чадуев.
- Я – царевич Симеон Алексеевич!
- Страшное и великое имя ты вспоминаешь, - серьезно сказал ему Чадуев. – Такого великого и преславного монарха сыном называешься, что и в разум человеческий вместиться не может. Царевичи-то по степям да по лугам так ходить не изволят. Не царевич ты, а сатаны и богоотступника Степки Разина ученик и сын, вор, плут и обманщик!
- Брюхач! Изменник! – ломающимся высоким голосом закричал “царевич”. – Смотрите, казаки, мои холопы мне досаждают! Я тебе устрою!
Выхватив саблю, самозванец кинулся на Чадуева. Тот вскинул пищаль и навел ею на “царевича”. Еще секунда и прозвучал бы выстрел… Но запорожский писарь Андрей Яковлев схватил самозванца поперек туловища, легко поднял тело подростка и унес его, укрыв за хлебной бочкой. Лицо самозванца покрылось красными пятнами, он всхлипывал и дрожал от злости. Яковлев потащил его прочь от посольской избы.
Тем временем пьяная толпа, похватав поленья и колья, кинулась к избе. Одни ломали дверь, другие полезли разбирать крышу.
- Ну, братцы, видно, смертельный час наш пришел, - сказал, перекрестясь, Чадуев, - простимся же друг с другом!
Разобрав пищали и мушкет, Чадуев, Щеголев и несколько сопровождавших их стрельцов приготовились к последней схватке.
- Государевы грамоты у нас! – крикнул в окно казакам Щеголев. – Вы бы ее сперва послушали! Великий государь вам измены не спустит.
Гомон за окном постепенно утихал – более трезвые, помня о царской грамоте и о десяти заряженных мушкетах, ждущих их за дверьми, стали утихомиривать буйных.
- Оставим до рады! До рады оставим их – пусть царскую грамоту читают! Успеем еще им кишки выпустить!
- Сбегут. Москали умеют из рук уходить!
- Караул поставить немедля!
Генеральный судья Степан Белый и есаул распорядились окружить посольский курень караулом. У дверей избы встал полковник Алексей Белецкий с казаками, вооруженными мушкетами. Во всякую минуту они готовы были открыть огонь.
Поздно вечером кошевой атаман Серко, проспавшись и узнав о происшедших событиях, прислал к царским послам депутацию – судью Белого, писаря Яковлева и куренного атамана Федора Серебренникова.
- Худо вы, Василий и Семен, сделали, что, будучи в Войске Запорожском, хотели застрелить государича, - сказал генеральный судья. – Послезавтра будет рада, и на той раде будет государич. Всем известно, что вы хотели его застрелить. Если он теперь велит над вами что-нибудь сделать, то войско ныне, как огонь, полыхнет – вас на части по макову зернышку разнесут! Так что как приедете на раду, бейте государичу челом и

19

кланяйтесь в ноги, чтобы простил вас.
- Если бы С. Щеголев, - вступил в разговор Яковлев, - вышел бы тогда, когда его вызывали и стал бы обличать государича или невежливо с ним говорить, то, конечно, государич бы за это саблей его зарубил бы. А после того, когда Чадуев государича хотел застрелить, казаки на вас до того стали злы, что прикажи им государич послов побить и в Чертомлык побросать – сделают, потому что они государича считают за царевича, и верят и слушают его, и что прикажет – то и будут делать.
Выслушав эти угрозы и увещания, Чадуев и Щеголев сказали:
- Называясь верными слугами царского величества, прося и получая его милости, вы послов великого государя, поверяя какому-то неизвестному вору, плуту и обманщику, убиваете  и смерти предаете! Недобрый это, не богоугодный и неверных слуг поступок. Мы не на смерть к вам присланы, а для объявления его  царской милости.
Войсковая рада собралась 12-го марта. Послали за Чадуевым и Щеголевым. У царских послов отобрали оружие, ножи и под караулом четырех казаков с мушкетами повели на майдан, где уже собралось и гудело запорожское “товариство”. Представ перед Войском Запорожским и его старшиной, Чадуев и Щеголев вслух прочли царскую грамоту, наказ и письмо гетмана Самойловича и вручили кошевому атаману. Серко встал и обратился с речью к запорожцам:
- Братия моя, атаманы-молодцы, Войско Запорожское, Низовое, Днепропетровское, как старый и молодой! Прежде всего, в Войске Запорожском у вас, добрых молодцев, того не бывало, чтобы кому кого выдавали. Из Сечи выдачи нет. Не выдадим и этого молодчика!
- Не выдадим, батьку кошевой! – заревело войско.
Серко продолжал:
- Братия моя милая! Если мы одного выдадим, тогда и нас всех Москва по одному растащит. А он не вор и не плут – прямой царевич! И сидит он как птица в клетке, и ни перед кем он не виновен.
- Да пусть они тому, кого плутом называют, сперва в очи посмотрят – тогда узнают что за плут! – раздались голоса. – Они на печать и письмо ссылаются, но сам царевич говорит, что все это пишут бояре, а царь про то и не ведает! Бояре эти письма прислали, и впредь будут присылать! А этих послов надо либо утопить, либо руки и ноги им обрубить!
Снова заговорил Серко:
- Поберегите, братья, меня. Поберегите, наконец, и ради тех наших казаков, что у гетмана находятся. Помните, что послы отослали их ради своей свободы к гетману. Так что давайте этих послов подержим живыми или одного из них отпустим, чтобы наших братьев освободить. А караул за послами крепкий – они от нас не уйдут!
Все это время самозванец стоял в церкви и смотрел на раду через окна. Когда, по приказу Серко, царских послов под караулом повели обратно к их куреню, войско снова заволновалось.
Надо царевича вывести на раду и послам его показать, чтобы послы все по его воле учинили, а коли не учинят, то побить их.
- Зачем же государичу на раду ворочаться? – возразил Серко. – Когда придет время,

20

они увидят его и без рады. И все по воле его сделают! А пока время не пришло, отпустите их.
Вечером того дня в курень царских послов снова пришли Белый и Яковлев. Они объявили, что Серко приглашает их к себе, чтобы они посмотрели на царевича и поговорили с ним.
- Мы присланы от царского величества к Войску Запорожскому, а не к самозванцу, - сказал Чадуев. – И беседовать с ним не собираемся. А если кошевой все же сведет нас с самозванцем и вор этот озорничать с саблей, как в прошлый раз, начнет, то мы шеи свои безропотно подставлять не станем – не ждите!
Однако на следующий день Серко, собрав в своем курене всю войсковую старшину, призвал к себе царских послов и приехавшего с ними генерального есаула Чернеченко, и представил им самозванца.
- Что ж, господа послы, - обратился к ним  Серко. – Много вас приехало на Запорожье, поворовали… На великого человека руку подняли – государича убить хотели! И за это вы смерти достойны. Нам Бог с неба послал жемчужное зерно многоценное, камень самоцветный, чего искони веков у нас на Запорожье не бывало! Нам царевич рассказывал, каким образом он из Москвы был изгнан. Был однажды в палатах своего деда, Ильи Даниловича Милославского. В то время у Ильи Даниловича беседовал о делах немецкий посол, и той речи царевич помешал, за что Илья Данилович его невежливо рукой отвел. Тогда царевич, придя в царские палаты, сказал государыне Марье Ильиничне, что если бы дали ему хоть три дня на царстве побыть, то он бы всех нежелательных бояр немедленно перевел. А когда царица спросила его, кого именно он перевел бы, то царевич ответил, что первого – боярина Илью Даниловича Милославского, а за ним других. Тут государыня рассердилась и ножом в него бросила, и тот нож воткнулся в ногу царевича, отчего он занемог. После этого царица велела стряпчему Михайле Севастьянову кормить царевича ядом, да только тот стряпчий вместо царевича окормил какого-то певчего, лицом и возрастом схожего с царевичем, в царевичево платье переодел и положил на стол, а царевича втайне прятал три дня. Потом нанял двух старых нищих: одного безрукого, другого кривого, дал им сто червонцев и велел вывезти царевича из города в телеге под рогожей. Нищие вывезли его и отдали посадскому человеку, а тот человек отвез царевича в Архангельск. И царевич, проскитавшись много времени, пришел на Дон и стал плавать со Стенькой Разиным по морю, был у него кашеваром, но о своем настоящем не объявлял, а назвал себя Матюшкой. И только перед тем, как Степана Разина схватили и в Москву отправили, объявил царевич ему под присягой, кто он таков на самом деле. А потом писал царевич о себе царю, но только письма того бояре до его царского величества не допустили. А когда время настанет, он пошлет к его царскому величеству письмо о себе с таким человеком, который прямо к царю может пройти. Признаюсь вам: я, кошевой атаман Войска Запорожского, сначала этому рассказу мало верил, и велел священнику на исповеди под клятвой царевича допросить, истинно ли то, что он говорит. И царевич под клятвой ответил, что все, сказанное им, есть истинная правда. Поэтому теперь мы все верим в его царственное происхождение. А он нас жаловать хочет, просит от нас росписи, что, мол, Войску Запорожскому надобно? А надобно нам кармазиновых сукон по десяти аршин на

21

человека, и денежную, и пороховую и свинцовую казну, и ломовые пушки, и ядра, и мастера, который теми ядрами умеет стрелять…
Вслед за такой дипломатичной речью кошевого горячо говорили куренные атаманы и именитые казаки – все пространно сетовали на скудость царского жалованья, на нехватку припасов. Поняв, чего от них хотят, царские послы ответили:
- То, что это истинный вор, плут, самозванец и явный обманщик про себя тут говорил, будто он у вора, богоотступника и клятвопреступника Стеньки Разина был, так вспомните, что тому Стеньке за его воровство казнь учинена! И вы бы эти речи оставили, а лучше бы выдали нам самозванца и отправили его с сотней казаков к его царскому величеству. За это его царское величество пожалует вас милостивым жалованьем: пришлет на Сечь сукна, ломовых пушек, ядра, зелье, свинец и припасы всякие.
- Даже если мы тысячу казаков сопровождать его пошлем, то по дороге его отнимут и до царского величества не допустят, - ответили куренные. – А если придут сюда за ним дворяне и воеводы с разными людьми, то и тогда не отдадим вам государича. Вы его вором называете – так Москва и нас всех называет ворами и плутами. А мы сами знаем, откуда, кто есть!
Кошевой атаман добавил:
- А если государь, по приговору бояр, за то, что мы не отдали царевича, не велит гетману Самойловичу к нам на Сечь пропускать хлеб и всякое пропитание, то мы себе другого государя сыщем! Нам и крымские мещане хлеба дадут, да еще и рады будут, что берем. А про царевича уже крымскому хану известно, и он присылал человека узнать о нем, а мы ответили ему, что такой человек у нас на Сечи действительно есть, и ханский посол видел царевича. Кстати, говорят, что турецкий султан нынешней весной собирается на Киев идти… Что ж, пусть государи силами померятся, а мы себе место сыщем: кто силен, тот и государь нам будет!
17-го марта кошевой атаман отправил священника и одиннадцать куренных атаманов официально осмотреть на теле царевича “царские знаки” и объявить о том Войску Запорожскому. Ни царского венца, ни двуглавого орла, ни месяца со звездой на нем не оказалось, но на груди, от плеча к плечу, действительно, по телу самозванца шло восемь белых широких пятен, похожих на лишаи – “точно пальцем ткнуто”. “Об этих знаках ведает мать моя, государыня царица Марья, - сказал “царевич”. А теперь никто по этим знакам, кроме стряпчего Михайла Севастьянова, меня не узнает, разве только его царское величество”. С этого момента казаки еще больше поверили в подлинность “царевича”.
В этот же день, призвав к себе царских послов, Серко объявил, что отпускает их в Москву.
- Ни тому, что в царской грамоте написано, ни тому, что вы тут нам говорили, мы не верим. Но мы решили отпустить вас к царскому величеству и к гетману Самойловичу, а с вами отправим своих посланцев, чтобы они из уст самого государя услышали слова о царевиче, и нам о том объявили. А царевич собственноручно письма к государю и гетману посылает, в которых все, с собой бывшее, описывает.
После этого Чадуев, Щеголев и гетманский посол Чернеченко были отпущены из Сечи. С ними поехали посланцы Войска Запорожского – Прокопий Семенов, по прозвищу

22

Золотарь, Трофим Троцкий и писарь Перепилица.
В дороге послы узнали, что запорожцы везут с собой только войсковые грамоты, а свое письмо к царю самозванец отправлять не стал и порвал. Однако Чадуев и Щеголев подозревали, что письмо самозванца у запорожских послов все-таки есть, но они боятся, что бояре не допустят его до царя и везут письмо тайно, чтобы передать его царю лично, в момент церемонии целования царской руки.
4-го апреля посольство прибыло в Переяславль к гетману Самойловичу. Выслушав рассказ послов, гетман неистовствовал, что достать самозванца из Запорожья теперь никак нельзя.
- Они уверовали в него, как мусульмане в своего Магомета.
Через два дня посольство двинулось в Москву, куда прибыло в конце апреля. Чадуев и Щеголев подробно доложили обо всем, что видели, и признались, что остались живы только благодаря… взяткам. Казакам, которые приходили и угрожали им смертью, они давали по одному, два или три талера, и избавились от беды, только раздав почти все свои деньги.
Между тем, как только царские послы Чадуев и Щеголев покинули Запорожскую Сечь, “царевич” стал усиленно просить кошевого атамана Серко, чтобы тот дал ему сотню или две казаков, с которыми он мог бы уехать на Дон и возмутить там голытьбу.
- А когда та чернь приклонится, тогда я, собрав по городам людей, пойду к Москве! – убеждал атамана “царевич”.
- К чему тебе войско собирать? – возразил Серко. – Если хочешь ехать в Москву, то я тебе провожатых дам, и поедешь спокойно. Ты же царевич!
- Нельзя мне с малым числом людей к Москве ехать, бояре убьют меня! – захныкал “царевич”.
- Ну, тогда и не езди! – заключил Серко.
Эти разговоры повторялись довольно часто, и Серко заподозрил, что “царевич” попросту собирается сбежать, приказал казакам тщательно следить, чтобы самозванец тайно не ускользнул из Сечи. Кошевой с нетерпением ждал вестей от своих гонцов, отправленных вместе с Чадуевым и Щеголевым в Москву.
А послы тем временем, явившись в столицу, подали на имя царя пространный “лист”, в котором кошевой атаман и все запорожское “товариство” извещали царя, что на Сечи появился какой-то “молодик”, называющий себя царевичем Симеоном Алексеевичем, который от обиды, нанесенной ему матушкой-государыней, бежал из Москвы, долго скитался по России и, наконец, приехал в Запорожье, где сохраняется под строжайшим караулом и впредь так же будет сохраняться, пока Войско Запорожское не услышит царского слова – правда ли, о чем рассказывает царевич. Вместе с войсковой грамотой послы передали то самое собственноручное письмо “царевича” к царю, о существовании которого подозревали Чадуев и Щеголев. “Бью челом тебе я, сын твой, благочестивый царевич Семен Алексеевич, - писал самозванец царю Алексею Михайловичу, - который похвалился, было, при вашем царском пресветлом величестве, батюшке моем, на бояр твоих думных и за то хотели уморить меня, но не успели в этом – Бог меня спас. Потому я и се время твоими молитвами, батюшки моего, жив ныне на славном Запорожье при Войске Запорожском, при верных слугах вашего царского

23

величества. Когда, батюшко мой, сам своими очима меня увидишь и веры поимеешь, когда я перед твоим царским лицом стану, и к ногам паду, тогда правду мою познаешь. Бог всемогущий все ведает! И ныне я хотел к батюшке моему пойти, да боюсь, как бы по дороге зла какого мне от бояр не было. Еще бью тебе, великому государю, челом и на послов твоих Чадуева и Щеголева, что меня, сына твоего, взяв себе злой замысел, хотели из пищали застрелить. А Войско Запорожское верно мне служит, и за это, государь, пожалует их тем, о чем они челом тебе будут бить для лучшего их промысла над басурманами, потому как казаки не только в поле побеждали их, но ведаю прямо в землю неприятельскую приходили и там знатные победы над басурманами одерживали”.
Увы, в Москве насчет подлинности “царевича” никто не обольщался. В ответной грамоте запорожцам царь упрекал атамана Серко в том, что он “презрел царскую милость и дал вору и самозванцу печать и знамя”. Царь напоминал, что царевич Симеон умер, и требовал, чтобы кошевой сковал самозванца и прислал его в Москву.


II

Интрига с “царевичем” подходила к концу. Получив царскую грамоту, Серко немедленно отдал приказ сковать самозванца и его “вождя” – донского атамана Ивана Миюску. Вместе с ними Серко отправил в Москву хитро составленную грамоту, в которой в частности писал:
“Человека, который именуется вашего величества сыном, мы за крепким караулом, и честь не ему самому, вашему царскому пресветлому величеству – свету, нашему дыханию – отдавали, потому что он вашим прирожденным именовался. Теперь, как верный слуга, отсылаю я его к вашему величеству, желая верно до последних дней живота служить. Смилуйся, великий государь, пожалуй нас всякими запасами довольными. Просим мы не для собирания пожитков, как иные выспрашивают, а на защиту веры христианской”.
Надо ли говорить, что тут же на Сечь из Москвы были отправлены пушки, сукна, деньги и хлебные запасы, а сам Серко получил в дар от царя два сорока соболей.
17-го сентября у Смоленских ворот Земляного города стрелецкий полк головы Якова встречал присланного с Запорожья самозванца. Царевича поставили на ту же самую телегу, в которой везли Степана Разина, приковали его руки и шею к дыбе. В таком виде его повезли по Тверской улице в Земский приказ. В тот же день начался “розыск” над самозванцем.
На первом допросе самозванец, невесть с чего, объявил себя сыном знаменитого князя Иеремии Вишневецкого, владетеля Заднепровья и отца польского короля Михаила Корибута Вишневецкого.
- Я породы польской, роду Вишневецких. Отца моего звали Еремеем, а меня зовут Семенович. Отец мой жил в Варшаве. Под Варшавой меня немцы поймали и продали на реке Висле купцу из Глухова, а тот продал меня литвину. Прожив в Глухове недель пять, я
сбежал с товарищами. Пошли мы на Харьков и Чугуев к Донцу, а с Донца на Дон. С Дона пошел я с атаманом Миюской в Запорожье и хотел идти в Киев или в Польшу. Но Миюска
24

начал мне говорить, чтобы называл я себя царевичем, а я таким страшным и великим именем назваться не смел. Тогда Миюска меня убить хотел, и я из страха назвался. А еще больше Миюски принудил меня к такому страшному имени атаман Серко. Они хотели, было, собравшись, идти войной на Московское государство. А Стеньки Разина и не знал, узнал его уже в то время, как привели его казаки на Дон скованного.
Искренности в словах и раскаянии самозванца было мало, и “царевича” поволокли к первой пытке. Вися на дыбе, он признался:
- Я мужичий сын! Отец мой, Иван Андреев, прозвищем Воробьев, жил в Варшаве, был мещанином и подданным князя Дмитрия Вишневецкого, а в Варшаву он пришел жить из Лихвиц (город на Левобережной Украине). Мое прямое имя Семен. А воровству учил меня Миюска, он родом хохлач. Хотели мы собрать войско и, призвав крымскую орду, идти на Московское государство и побить бояр.
После второй, “огненной”, пытки он повторил то же самое. Характерно, что в показаниях, данных под пытками, имя Серко самозванец больше не упоминал.
“Розыск” над самозванцем был молниеносным. 17-го сентября его привезли в Москву, а уже на следующий день великий государь указал, и патриарх Иоаким, бояре, окольничие и думные люди приговорили: вора и самозванца казнить такой же смертью, какой казнен Стенька Разин.
18-го сентября 1674-го года самозванец Семен Воробьев был казнен в Москве на Красной площади в присутствии бояр и простого народа.


III

Серко ни минуты не сомневался в самозванстве Лжесимеона, но ему хотелось доказать царю Алексею и боярам самостоятельность Запорожского Войска.
Царь Алексей Михайлович после казни самозванца пожаловал атаману Ивану Дмитриевичу Серко два сорока соболей ценой по 50 рублей каждый. Серко, получив подарки, написал царю челобитную с просьбой дать ему на жительство вместе с женой и детьми городок Калиберду на левом берегу Днепра близ Переволочны. Кошевой писал: “устарел я на воинских службах, а нигде вольного житья с женой и детьми не имею, милости получить ни от кого не желаю, только у царского величества – пожаловал бы великий государь, велел бы дать в Полтавском полку под Днепром городок Калиберду”. Царь удовлетворил просьбу Серко и подарил ему просимый городок, а всему Войску Запорожскому подарил перевоз Переволочну. Однако из-за хитроумных интриг гетмана Самойловича Серко остался без Калиберды, а войско – без Переволочны.







25


Г л а в а   т р е т ь я

I

3-го июня Серко с отрядом казаков проверял малый разводной промысел за Днестром, и казаки напали на странную тропу. Это была татарская тропа, на которой промеж татарских были видны следы и казацких лошадей. Возле Запомницы погнали по тропе – она была хорошо видна, она простиралась среди высоких кустов. Проехали миль пять и около Волчьего склона в буераке нашли место привала того удивительного чамбула: объедены конские кости, которые были еще теплые, и кожицу из свиной колбасы, а также христианский сыр. Под кустом калины алела кровь, ее горячие брызги виднелись в густой траве. Здесь произошла какая-то драка или потасовка. А дальше один из сечевиков наткнулся на убитого казака. В нем узнали казака из Медвинского куреня Димку Лысого.
Тогда есаул поторопил запорожцев, и они дальше погнали лошадей по тропе. Вблизи Оргиева увидели малый татарский чамбул, а с ним посольство Дорошенко, направляющееся  в Крым. Старшим в посольстве был ротмистр. Надворный хоругви Дорошенко Иван Мазепа. Девять крымских татар гнали пленом пятнадцать закованных в кандалы запорожских казаков. Дорошенковцы захватили их на своих выпасах и отдавали хану в плен якобы в знак свидетельства своей приязни.
Черное посольство стало у переправы, когда его окружили запорожцы. Двое татар связали из тростника плотики, положив на них одежду, плыли с лошадьми на ту сторону, надеясь найти в кустах рыбацкие лодки. Их и увидели запорожцы, пустили обоих точными выстрелами на дно речки к днестровым ракам. Кони переплыли на ту сторону и поволокли плотики в степь. Остальные татары притаились в верболозе за полторы сотни шагов от того места, куда прямо из-за лошадей палили из мушкетов. Татарам бы и удалось спрятаться – они позатыкали рты пленным тряпьем, но те начали звонить в кандалы. Запорожцы услышали перезвоны, ворвались в плавни, татары бросились наутек. Плененные, закованные в железо, в ярости задавили одного ордынца в воде, а остальных побили на берегу, хотя басурманы и просили пощады, молитвенно попадали на колени, сложив руки на груди. Но это им не помогло. Белый чистый днепровский песок обагрился кровавыми пятнами – сгоряча перерубили пополам и одного дорошенковца, изрубили бы и других двух, но их остановил есаул, сказал, что их надо допросить. Их и пригнали к Серко, вначале Ивана Мазепу с арканом на шее. Русый, голубоглазый ротмистр был бледен, как полотно, язык у него заплетался, он спешил открыть кошевому сразу все тайны, и Серко раз за разом приходилось останавливать его и начинать все сначала. Серко сделал допрос в своем шатре, где сидел в глубине, а ротмистра посадил возле порога, чтобы видеть его вид.
Ротмистр был хорош с лица и весьма ученый и хитрый – пытался убедить кошевого, что Дорошенко послал на ту функцию гвалтом, что он давно просился у правобичного гетмана на тихую жизнь в свои Мазепинцы на Белоцерковщине, там у него

26

женщина и отец, но тот “сарыч” Дорошенко не отпускает и указал: если Мазепа не
выполнит его повеление, казнит семью.
Серко мало донимала эта болтовня, он расспрашивал о Дорошенко и его отношениях с Крымом и Портой. Ротмистр вез целую сумку писем: к хану Селим-Гирею, визирю ханства Субан Кози и визирю Порты Сулейман Кега, великому визирю Кепрюлю к султану Магомету, а также своему резиденту в Адрианополи Гавриле Лисовскому. Иные из них были написаны на латыни и по-турецки. Латыни в чамбуле не знал никто, и Серко приказал Мазепе прочитать реляции. Мазепа читал, наклонившись к свету, светлые волосы падали ему на лоб, он откинул их рукой, то и дело поглядывая на гетмана. Когда читал о Дорошенко или еще о ком-то, то выделял те слова, будто говорил сам Дорошенко и объяснял то, чего не мог понять кошевой. Дорошенко описывал в письме, что он не настаивал на силе, что ему плохие помощники ногайцы во всех сражениях обнажали тыл и что он один остался против поляков и Самойловича, что когда султан и хан откладывают обещанное движение к осени, он не устоит и сдастся на милость врага.
Затем Мазепа говорил, что от хана недавно были в Чигирине послы и принесли определенную весть на выдвижение. Ему известно и то, что около Цецероя сооружают большой лагерь, вероятно, для султана, а хан уже нацелился на Реут. Серко видел, что Мазепе очень хотелось говорить больше, он едва сдерживался, чтобы не придумать чего, однако боялся разгневать того, в чьи руки его преподнесла судьба. Он не мог усидеть на месте, часто потирал черный оттиск от волосяного аркана на шее, смотрел седому атаману в глаза, так, будто хотел вскочить туда сам. Он не просил пощады – боялся выдать перед строгим кошевым малодушие, а только говорил без умолку. Хорошо сказал Мазепа: о несправедливости Украине от ляхов и черной татарской чуме, о покинутой сыновьями матери и поросшими полями.
- Боже праведный, - прикладывает к груди руки с ровными, длинными пальцами ротмистр, - нигде нельзя нашему брату казаку жить своей волей. Там турки, там лях, там еще какой-то черт, и надо кому угождать, потому что иначе и детей малых, и мать продадут в полон. Убежал я от ляхов, хотел прожить тихо и мирно – то было. А как мне не хотелось ехать с этим ясырем! Попытался уговорить гетмана, так вы же знаете, какой он. “Или езжай, или тебя поведут…”
Долго слушал Серко, и сокрушенно почувствовал, что сыновья Украины, ловкие в изящном слове, латыни и философии, покончали школы и академии, волочатся по ее степям с закованными в кандалы братьями, чистыми сердцем и помышлением, которые, может, и вовсе не знали риторики и политики. Странно стало, что ротмистр и два его помощника не изрубили на привале чужих охранников и не убежали с пленниками на Запорожье. Он спросил Мазепу, не собирался тот поступить так, а тот, пожевав пересохшими губами, заглянул кошевому в глаза, едва слышно сказав, что не собирался, потому что “Дорошенко сказал – утоплю в реке Кон твою молжанку и отца, до десятого колена выкорчую род твой”. Мазепа уловил настроение кошевого, оберегался от лжи, которой, знал, тот не терпел и мог его наказать, старался не ошибиться, попасть назад в строй. В диком страхе оглядывался назад, где под ивой стояли запорожцы, готовые схватить его за руки и ноги, насыпать в пазуху песка и бросить в Днестр.
Мазепе казалось, что только он умолкнет, сразу отдалится от кошевого, выпадет из

27

его мыслей, и окажется в руках казаков и тогда… И он рассказывал о своем пополяченом
крае, о тамошних порядках и незаметно перешел на двор польского короля, при котором
когда-то служил, еще и шибко шагал по лестнице вверх, пока завистливые шляхтичи не   отрубили ступень, мудро распутывал все нынешние распри и замыслы, еще не раз направлялся на подобные замыслы государств византийского и римского, находил одинаковое и неотличимое. Серко заслушался. “Нынешний султан представил себя Юлием Цезарем, но ему до Цезарю, как хрущу до орла. Цезарь был великим воином, вел железные когорты, а этот собирает разночинное войско со всех концов света, такое войско гоже к грабежу, но негоже в боевой потребности. Если объединятся все наши когорты и атакуют, как Сагайдачный под Хотином, то победа будет такой же”.
“Как же ты много знаешь, как много рассуждаешь, - сокрушенно думал Серко, - и насколько мелка против тех мудростей твоя душа. И почему-то оно так ведется в мире, что мудрость мешает выдумать себе всевозможные заблуждения и кривые тропинки. Так высоко ценит сама себя? А какова цена ей?” Краем мысли Серко было жаль гасить такой светильник. Может, он еще когда вспыхнет во славу отчизны? А степь пахла горько, полынью, и жаворонок пел сверху весело и звонко. Может, жаворонок и спас посла Дорошенко?
Серко бросать в Днестр Мазепу не велел, а приказал отправить его в снятых с невольников кандалах в Батурин, как живое свидетельство близкого татарского и турецкого нашествия. “Пускай знает и на всю жизнь запомнит, как носить те железки”, - сказал Серко, потому что ведь не терпел никакого насилия над людьми.
Отправляя Мазепу в Батурин, Серко писал Самойловичу, прося прилежно со всем войском, чтобы его никуда не засылали. Самойлович дал слово и просил царя отпустить Мазепу назад, а то войско и так уже попрекает ему, гетману, будто он посылает людей на заточение.
Иван Степанович Мазепа был родом казак, получил шляхетство от короля Яна Казимира и был при нем комнатным дворянином. Рассказывают, что он  должен был оставить Польшу по следующему случаю: у него было имение на Волыни по соседству с паном Фальбовским. Слуги донесли последнему, что сосед Мазепа часто бывает у них в его отсутствие и очень благосклонно принимается  госпожою, с которой у него идет постоянная переписка.
Однажды Фальбовский выехал куда-то в дальний путь: на дороге нагоняет его холоп, везущий письмо от госпожи к Мазепе с приглашением приехать, потому что мужа нет дома. Фальбовский велел слуге ехать к Мазепе, отдать письмо, просить скорого ответа и привезти этот ответ к нему. Последний скоро возвращается с запиской, что Мазепа летит на свидание. Фальбовский берет письмо и ждет на дороге. Мазепа едет:
- Доброго здоровья!
- Доброго здоровья!
- Куда изволите ехать?
Мазепа выдумывает какое-то место, куда будто бы нужно ему ехать. Тут Фальбовский хватает его за шею.
- А это что? Чья это записка?
Мазепа обмер, просит извинения, говорит, что в первый раз едет.

28

- Холоп, - кричит Фальбовский слуге. – Сколько раз пан был у нас?
- Столько же, сколько волос у меня на голове, - отвечал слуга.
Мазепа должен признаться во всем, но признание не помогло. Фальбовский велел раздеть грешника донага и привязать на его собственной лошади, лицом к хвосту. Раздраженная ударами кнута, испуганная выстрелом, раздавшимся над ее головою, лошадь понеслась изо всех сил домой через чащу леса, и остановилась прямо у ворот панского дома. Выходит слуга и видит – чудовище! Бежит назад, сзывает всю дворню, и та признает своего пана.
Кошевой поспешил вернуться на Сечь. Теперь имел убедительное свидетельство в большой войне, должен готовиться к ней. До недавнего времени имели какую-то надежду на Дорошенко: может, одумается – ведь посылал им доброжелательное, спокутливое письмо – откинется от  басурман, но теперь это было бесполезно ожидать. Дорошенко служил врагу и стал врагом им, запорожцам. Трудно, до боли в висках, думал Серко над тем, что вот уже столько лет льется в украинских степях украинская кровь, брат идет на брата, сын против отца, все они становятся под знамена с образом Христа и все их поведение говорит, что воюют они за правое дело. Что тому причиной, с чего все началось, и чем кончится? Думал над тем раньше, думает и сейчас… А кровь тем временем льется, и вскоре весь цветущий край превратится в дикую пустыню. И все то в пользу врагам Украины, прежде всего, тех же турок и татар.






















29


Г л а в а   ч е т в е р т а я

I

Но гораздо более страшной опасностью, нежели Лжесимеон, для Москвы был турецкий султан Махмед II. Оттоманской империей фактически управляли два великих визиря – Махмед Кепрюлю, а затем его сын Ахмед. Сам же султан Махмед IV предпочитал занятию государственными делами охоту, за что и получил прозвище “Могучий Охотник”.
Ахмед Кепрюлю решил завоевать Польшу, ну если не всю, то, по крайней мере, Подолию и Малороссию. Поводом для нападения было обращение гетмана Дорошенко с просьбой принять украинцев в турецкое подданство. Сам Дорошенко контролировал лишь небольшую часть правобережной Малороссии.
Еще в марте 1672-го года турецкий султан прислал польскому королю Михаилу Вишневецкому грамоту с выговором, что поляки “беспокоят” владения гетмана Дорошенко, который вступил в число “невольников высокого порога нашего”, то есть стал подданным турецкой империи. Поляки ответили, что Украина “от веков была наследием наших предшественников, да и сам Дорошенко не кто иной, как наш подданный”.
Тогда турецкая армия перешла Дунай и вторглась в Подолию на территорию Речи Посполитой. Армией формально командовал сам султан Махмед IV. Вскоре к туркам присоединилась орда крымского хана Эльхадж-Селим Гирея и казаки Дорошенко. Современники оценивали численность турецкой армии в 300000 тысяч человек.
Первым был взят город Каменец, “православные и католические церкви его были обращены в мечети, знатные женщины забраны в гаремы, многие христианские мальчики обрезаны и обращены в мусульманскую веру. Один обрезан был даже в соборной церкви, в присутствии самого султана”.
Осенью этого года турки взяли Львов и собирались идти на Киев. Ляхи срочно запросили мир. 5-го октября в Бугаче (Восточная Галиция) был подписан мирный договор. Польша уступила Турции Каменец с прилегающими землями и признала Петра Дорошенко подданным турецкого султана. Само собой, что ляхи выплатили огромную контрибуцию.
Близилась зима, и туркам не было резона оставаться на разграбленной и выгоревшей Украине. В итоге турецкое войско ушло зимовать за Дунай, крымский хан – к себе в Бахчисарай, а гетман Дорошенко – в свою местечковую столицу город Чигирин.
Пока султан с ханом гуляли по Украине, запорожцы по-прежнему занимались любимым делом. Летом 34 запорожские чайки гуляли по Черному морю, топили купцов и грабили побережье.
В Москве всерьез восприняли турецкую угрозу. В начале января 1673-го года большое войско под командованием воеводы боярина Ю.П. Трубецкого двинулось на Украину. В феврале Трубецкой был уже в Киеве.

30

В это время поляки прислали в Москву грамоту с предложением совместных
действий против турок на Украине. Русские бояре им вежливо отказали.
Однако московское правительство послало деньги и оружие казакам в Запорожскую Сечь и на Дон. В крепость Кодак и в Сечь были направлены воевода князь С.С. Волконский и полковник И. Купер с тысячью солдат “нового строя”.
9-го октября 1673-го года Серко форсировал Буг и вторгся в турецкие пределы. Запорожцы взяли город Тигин и сожгли его, жителей частично перебили, а оставшихся в живых увели в полон.
В конце 1673-го года Москва попыталась договориться с “турецкоподданным” гетманом Дорошенко, но хохол упрямился. И тогда в середине января 1674-го года русские полки и казаки гетмана Левобережной Украины Самойловича переправились через Днепр, сожгли Вороновку, Боровицу и Бужин, а 27-го января взяли город Крылов. Путь к Чигирину, где засел Дорошенко, был свободен.
29-го июля 1673-го года русско-казацкое войско под началом боярина Г. Ромодановского и гетмана Самойловича осадили Чигирин. Город имел две линии укреплений – верхний и нижний город. Гарнизон Чигирина составлял около 4 тысяч человек, имелось до ста орудий. Тем не менее, московская осадная артиллерия действовала достаточно эффективно, и Дорошенко готовился, было, сдаться. Но в начале августа разведка донесла о том, что на выручку Чигирина идут большие силы турок и татар.
Боярин и гетман испугались и 10-го августа отступили от Чигирина, а 12-го августа уже вошли в Черкассы.
Крымский хан через день после отступления русского войска был встречен Дорошенко за 10 верст от Чигирина и для начала получил от гетмана в подарок до двухсот невольников из левобережных казаков, а для всех его татар – дозволение брать сколько угодно людей в неволю из окрестностей Чигирина за то, что жители с приходом русских войск отступились от Дорошенко.
В итоге Ромодановский и Самойлович приказали войску переходить на левую сторону Днепра, а Черкассы сжечь. Население города безропотно смотрело на пожар, а затем также отправилось на левый берег. Обыватели прекрасно понимали, что с ними сделают татары после захвата Черкасс.
Узнав об отходе Ромодановского и Самойловича, десятки тысяч жителей городов и сел Правобережья кинулись переправляться чрез Днепр. Паника овладела жителями Украины. Где только услышат, что близко появились басурманы, тотчас обыватели поднимаются с семьями и с пожитками, какие успеют наскоро захватить. Часто они сами не знали, где им искать приюта, и шли, как выражались тогда, на “мандривку” или на волокиту. Большая их часть направлялась на левую сторону. На перевозах против Черкасс и Канева каждый день с утра до вечера толпилось множество возов с припасами, ожидая очереди для переправы. Едва успевали их перевозить. Перешедши за Днепр, они тянулись на восток к слободским полкам искать привольных мест для нового поселения. Но некоторые с западной части Украины бежали на Волынь и в Червоную Русь, в польские владения…
… Дорошенко мимо разоренной и залитой кровью Умани направился к 

31

султановскому стану, находившемуся где-то недалеко от Ладыжина. Когда гетман въезжал в турецкий обоз, ему загородила путь густая толпа украинских невольников, кланявшихся в землю и моливших о заступлении перед султаном.
5-го сентября гетман представился падишаху, получил бархатный колпак, отороченный собольим мехом, золотую булаву, коня с богатым убором и халат – обычный дар султанского благоволения подручникам.
Махмед IV приказал Дорошенко отправить в Турцию в его гарем 500 мальчиков и девочек в возрасте от 10 до 15 лет.
Осенью 1675-го года запорожский кошевой атаман Серко вместе с донским атаманом Фролом Минаевым, приведшим 200 казаков, и царским окольничим И. Леонтьевым (2000 стрельцов) ходили на Крым. К ним присоединился и отряд калмыцкого мурзы Мазана.
У Перекопа Серко разделил свое войско. Одна половина войска вторглась в Крым, а другая осталась у Перекопа. Казаки взяли Козлов (Евпатория), Карасубазар (Белогорск) и Бахчисарай и, обремененные добычей, отправились назад. Хан Эльхадж-Селим Гирей решил напасть на возвращавшихся казаков у Перекопа, но был атакован с двух сторон обеими частями Запорожского Войска и наголову разбит.
Казаки скоро двинулись домой. Вместе с ними  шло 6 тысяч пленных татар и 7 тысяч русских рабов, освобожденных в Крыму. Однако около 3 тысяч рабов решили остаться в Крыму, а затем велел молодым казакам догнать их и всех перебить. После Серко сам поехал к месту бойни.
- “Простите нас, братья, а сами спите тут до страшного суда Господня, вместо того, чтобы размножаться вам в Крыму между басурманами на наши христианские молодецкие головы и на свою вечную без прощения погибель”.
Поход русских и калмыков на Крым привел в бешенство султана Махмеда IV. И вот по совету Ахмета Кепрюлю султан осень. 1675-го года послал в Крым из Константинополя на кораблях 15 тысяч отборных стамбульских янычар и велел крымскому хану Эльхадж-Селим Гирею со всей крымской ордой с наступлением зимы перебить всех запорожцев, а саму Сечь разорить до основания.
Крымский хан решил расправиться с запорожцами на святках Рождества Господня, когда все Запорожское Войско хорошо гуляет и крепко выпивает.
Как скоро зима через мастерство крепких морозов своих замуровала днепровские глубины и речки полевые твердыми льдами и приодела достаточными снегами, тогда крымский хан тот же час приказал сорока тысячам крымской орды быть готовыми для военного похода, а пятнадцати тысячам янычар велел дать лошадей, не объявляя никому, куда именно он поведет их в поход.
Когда кончился Филиппов пост, тогда сам хан, снявшись из Крыма со всем названным войском своим, пошел по направлению к Запорожской Сечи, стараясь держаться в нескольких милях от берега Днепра, чтобы не быть замеченным запорожцами, зимовавшими по днепровским островкам и притокам рек, и чтобы все войско запорожское низовое каким-нибудь способом не узнало о том. На третью или четвертую ночь Рождества Христова, в самую полночь, хан, приблизившись в Сече, захватил сечевую стражу, стоявшую в версте или двух верстах от Сечи на известном 

32

месте, и от этой стражи узнал, что войско пьяное спит беспечно по куреням, и что другой стражи нет ни около, ни в самой Сечи. Хан очень обрадовался этому и сейчас же, выбрав самого лучшего из пойманных сторожевых, пообещал ему свободу и большую награду, приказав ему провести пехотных янычар вовнутрь Запорожской Сечи через ту форточку, которая по показанию самих сторожевых, не была заперта на ту пору. И так, отправивши всех янычар в Сечь с низовым запорожским сторожевым, хан приказал им, вошедши в нее, “учинить надлежащий военный над пьяноспящими запорожцами промысел”. Сам же между тем, объехавши с ордой вокруг Сечь и густо обступивши ее, стоял неподалеку наготове, чтобы не выпустить и “духа имеющих утекать” запорожцев.
Но на этот раз над турками и татарами сбылась старая пословица: “Что человек себе сулит, то Бог выворачивает наизнанку”. Аналогично русской пословице “Человек предполагает, а Бог располагает”: надежда хана выгубить все запорожское войско и разорить самый кош не осуществилась. Хотя хан и знал, что войско запорожское привыкло в праздничные дни подпивать и беспечно спать, но не припомнил того, что множество этого же самого войска имело обыкновение собираться в праздники Рождества Христова до Сечи со всех низовых днепровских лугов и что большинство из этого войска были трезвые, а не пьяные люди. Но вот настал “полуночный час”. Все войско, не слыша ни о какой тревоге и не имея вести о намерении басурман, закрывшись в куренях, беспечно опочивало. В это самое время янычары, тихо введенные в открытую форточку пойманным запорожским сторожевым, вошли в Сечь, и пополнили собой все ее улицы и переулки и так стеснились, как то бывает в церкви. Однако, имея в руках готовое оружие, они помрачены были всевидящим Богом в их разуме: войдя в Сечь, они и не подумали о том, что дальше делать и каким способом разорить то рыцарское гнездо низоднепровских казаков, наших мальтийских кавалеров, и как их всех выбить до конца. Или, быть может, начальники янычар, за теснотой, не могли сойтись и посоветоваться между собой, как начать и кончить свой злодейский умысел. Так или иначе, но, наполнив собой всю Сечь, захватив все сечевые арматы (пушки), заступив все открытые места, янычары стояли несколько времени в недоумении и тихом молчании.
Когда же повернуло с полночи, и Бог Вседержитель благословил соблюсти в целости православное и преславное низовое запорожское войско, тогда он отогнал сон некоему Шевчуку, казаку одного куреня. Этот Шевчук, вставши для своего дела и отворивши кватарку (по-польски означает “четвертая часть” окна, то есть форточка, окно), начал в оконную щель присматриваться, рано ли еще или нет, и неожиданно увидел людей, неприятелей-турок, всю улицу заполнивших собой. Шевчук пришел в ужас. Однако тот же час тихо засветил несколько свечей в своем курене, сообщил знаком пятерым или шестерым товарищам своим, еще не ложившимся спать, но сидевшим в углу куреня, закрывшимися там и игравшими в карты. Товарищи, услышав слова Шевчука и побросав карты, сразу бросились ко всем окнам куреня своего и, не отворяя их, стали присматриваться в оконные щели, чтобы убедиться, правда ли то, что сказал Шевчук. Когда же и сами увидели, что Сечь их наполнена неприятелем – турками, то немедленно и возможно тихо побудили всех товарищей своего куреня, которых было до полутораста человек, и сообщили им о грозившей беде.
Товарищи встали, тихо поодевались, осторожно забрали в руки оружие и потом,

33

после совета с куренным атаманом, решили устроить следующее: поставить к каждому окну по несколько человек лучших стрельцов, чтобы они беспрестанно стреляли, а другие только заряжали ружья и первым подавали. Устроивши все это без великого шума и помолившись Богу, казаки сразу пооткрывали все окна и оконницы, и начали густо и беспрестанно стрелять в самое скопища янычар, сильно поражая их. Тогда другие курени, услышав выстрелы и увидевши неприятеля, тотчас открыли со всех сторон через окна густой и беспрестанный мушкетный огонь, и как бы молнией осветили темную ночь в Сечи, тяжко поражая турок, которые от одного выстрела падали по двое и по трое человек. Янычары же, не имевшие возможности, вследствие своей тесноты, направлять оружие прямо против куренных окон, стреляли в воздух и, “аки козлы между собою мятущихся”, падали на землю убитыми и утопали в собственной крови.
Когда толпы янычар стали редеть по улицам и переулкам так, что их едва третья часть осталась в живых, тогда запорожцы, видя, что стреляя из куреней на неприятеля, они стреляли друг против друга и наносили себе вред, крикнули единогласно к ручному бою. И так по той команде тотчас все разом, высыпавши из куреней с мушкетами, луками, копьями, саблями и дрекольем начали доканчивать ручным боем еще оставшихся в живых турок, нещадно поражая их. На самом рассвете дня они покончили с турками, и всю Сечь, и все курени со всех сторон, и всю божественную церковь, и все арматы окрасили и осквернили басурманы кровью, а все сечевые улицы и переулки неприятельскими трупами завалили. Трупы же лежали, облитые их же собственной кровью, склеенные и замороженные сильным морозом, бывшим в то время. Как велико было их число, видно из того, что из пятнадцати тысяч янычар едва полторы тысячи ушло из Сечи и спасено татарами на лошадях.
А между тем хан, стоявший около Сечи в ожидании конца задуманной облавы, увидя несчастный конец неудавшегося замысла, взвыл, как волк, подобно древнему Мамаю, побежденного русскими на Куликовом поле.
Крымский хан Эльхадж-Селим Гирей бежал в Крым так быстро, что отряд запорожцев в 2 тысячи человек так и не смог догнать остатки татар и турок. В ходе этой “заварухи” было убито 50 и ранено около 80 казаков. Своих убитых запорожцы предали земле “чистым и знаменитым погребением”, а сотни турецких и татарских трупов спускали под лед. О количестве убитых басурман можно судить по тому, что сделав шесть прорубей в Днепре, казаки занимались этим неприятным делом целых два дня.
Утром после боя казаки обнаружили 150 спрятавшихся татар, из которых было четыре аги. За них крымский хан прислал “двенадцать тысяч киндяков и шесть больших бут доброго крымского вина”, а за каждого агу еще по две тысячи левов. Казаки не смогли устоять и уступили пленных с миром.


II

Самойлович бил челом, чтобы государь отпустил к нему сыновей его. “Твои дети, - был ответ, - пребывают при его царском величестве в премногой милости, которая
никогда отменена не будет. Отпустить же их к тебе за нынешними украинскими  смутами
34

невозможно, чтобы украинские народы непокорные не подумали, что гетмановские сыновья высланы из Москвы по немилости”.
Предлог отказа был не очень искусно придуман, но пример четырех гетманов заставил Москву быть подозрительною.
Между тем военные действия продолжались на западной стороне. 23-го июня Ромодановский и Самойлович подошли к Чигирину, поделали шанцы и начали беспрепятственную стрельбу в город. Много домов было разбито, много казаков и горожан перебито и переранено.
Дом Тукольского также был разбит гранатами. Митрополит ушел в верхний город и там заболел от страха. Крымский хан прислал своего доктора лечить его.
В конце июня московские войска под начальством копейного и рейтарского строя полковника Сасова и других чинов начальных людей, а малороссийские под начальством бунчужного Леонтия Полуботка и черниговского полковника Борковского отправились под Чигирин с крымской стороны. В двух верстах от города встретил их брат гетманский, Андрей Дорошенко был разбит, победители преследовали его до городской стены и истребили весь хлеб в окрестностях Чигирина, потерявши только шесть человек убитыми и одного прапорщика, взятого в плен.
Но в это же время пришла весть, что крымский хан переправился через Днестр под Сорокою, где строят мост для переправы самому султану со всем турецким войском, которое двигается в Умань, а из Умани прямо под Киев. 6-го августа турецкий отряд явился под Ладыжин. Здесь сидел известный своими партизанскими подвигами против татар и турок грек Анастас Дмитриев, из купца ставший начальником вольной сбродной дружины, казацко-польско-волынской. С Анастасом заперлись в Ладыжине полковник Мурашка и Савва. Ратных людей было 2500 человек да мещан с женами и детьми с 20000, из них боевых людей тысячи с четыре, пушка одна, и та испорчена, вал худой, запасов никаких.
80 турецких пушек загремело против города. Мурашка с протопопом и сотником перебежали в неприятельский стан. Но защитники Ладыжина выбрали в полковники Анастаса, чтоб биться до смерти. Отбивши пять приступов, ладыжинцы отчаялись, сдались и были все объявлены пленными. Переодетый Анастас пошел за простого мужика, и успел потом освободиться из плена. Мурашку взяло раскаяние: стал он браниться, называя визиря и султана воришками, проклинал Магомета и потерял голову.
Из-под Ладыжина турки двинулись под Умань. Уманцы сдались. Турки, оставив залог в их городе, двинулись далее по Киевской дороге. Но уманцы, раздраженные насилиями уманского гарнизона, перерезали его и заперлись в городе. Визирь и хан, услышав об этом, возвратились и взорвали Умань подкопом.
С другой стороны татары пошли освобождать Чигирин, но, как скоро 9-го августа появились они под городом, Ромодановский и Самойлович отступили к Черкассам, куда пришли 12-го августа. На другой день явились к Черкассам и хан с Дорошенко: от второго часа дня до вечера был бой. Государевы люди, как доносили воеводы, многих татар и казаков побили, и пришли в обоз в целости. Но выходцы из неприятельских полков объявили, что хан и Дорошенко переправляются на восточную сторону Днепра, а
турецкий визирь от Ладыжина прямо идет на Черкассы. По этим вестям Ромодановский и

35

Самойлович сожгли Черкассы, оставленные еще прежде жителями, переправились на восточную сторону и стали против Канева.
В то время татары явились с азовской стороны, подошли под стены города Змиева и Мерефы, и побрали многих жителей в плен. Но харьковский полковник Григорий Донец выступил против них, настиг за Торцом, на речке Бычок, побил наголову, освободил всех пленников, захватил мурзу татарского и одного знатного турка.
Страх, нагнанный на Украину турецким и татарским нашествием, не был, однако, продолжителен: в первых числах сентября турки были уже на дороге в свою землю. Хан и Дорошенко, проводя султана до Днестра, повернули назад и сначала, казалось, имели намерение перейти на восточную сторону Днепра: авангард их войска уже был здесь, но был побит, и 8-го октября хан отправился в Крым…


III

Гетман возвратился в Батурин отдохнуть от трудов военных. Но внутренние враги не хотели дать ему отдыха, и опять пошли старые слухи, что государь хочет возвратить Многогрешного из ссылки и поручить ему часть войска. В начале 1675-го года царь должен был в своей грамоте уверить Самойловича, что этого никогда не будет, и требовал казни плевосеятельным  людям. Схвачен был в Нежине, отослан  к гетману и казнен им плевосеятель, толковавший об измене и в восточной Украине…


IV

В мае явились в Москву запорожские посланцы с грамотами от Серко. Кошевой писал, что король польский зовет их к себе на службу, но что они не могут двинуться без указа царского. Просил, чтобы гетман Самойлович шел вместе с ними на Крым и тем отвлек хана от оказания помощи султану. Жаловался, что перевоз на Переволочне не отдан им, просил, чтобы отданы были на Запорожье клейноды, бывшие у Ханенко. Серко отвечали, чтобы к польскому королю не ходил, а шел один со своими запорожцами на море. Клейнодов отдать нельзя, потому что они вручены Ханенко королем Михаилом, а Ханенко отдал их гетману Самойловичу. О перевозе послан указ к гетману. Этот указ состоял в том, чтобы гетман учинил по своему рассмотрению…
С весны 1675-го года начали думать о возобновлении военных действий: 26-го апреля государь послал Ромодановскому и Самойловичу приказ собраться с Белгородским и Севским полками и с казаками двинуться к Днепру, к тем местам, в которых Днепр удобен для переправы, а пришедши к Днепру, писать к коронным и литовским гетманам, чтоб они, согласовав между собою, шли к Днепру же в ближние места…
Самойлович объявил царскому посланцу, что готов исполнить указ великого государя, но что надобно только ограничиться изгнанием татар, а не соединяться с
поляками. Полякам всего досаднее то, что на этой стороне малороссийские люди живут

36

под царскою рукою во всяких вольностях, покое и многолюдстве. Полякам непременно хочется, чтобы какою-нибудь хитростью эту сторону в свои руки прибрать и также как ту сторону, разорить и людей погубить. Особенно этого добивается коронный гетман, князь Дмитрий Вишневецкий, потому что на этой стороне их местности были. А присяга их известна: боярина Шереметьева за присягою в Крым отдали! Теперь короля своего на Украйне покинули и разошлись по домам.
Соединение русских войск с польскими было решительно отвергнуто, и в начале осени началось отдельное движение русских войск: Ромодановский и Самойлович сошлись у Обечевской гребли, между рекою Галицею и Прилуками, в 5 верстах от Монастырища и в 5-ти от Днепра… Заслышав приближение этого войска, два полка сердюков Дорошенко бросили города Корсунь, Богуслав, Черкассы, Мошны и другие, и ушли в Чигирин. Жители также покинули свои города, села и деревни и перешли на восточную сторону. Это движение нагнало сильный страх на Дорошенко, который тщетно просил помощи у турок и татар, занятых войною с поляками, и хотя Ромодановский с гетманом, не предпринявшим ничего важного, разошлись – один в Курск, а другой в Батурин – однако положение Дорошенко не улучшилось.
Ненависть к нему была возбуждена сильная, потому что подданство султану сказалось в последнее время всею своею черною стороною для Украины. Чигирин, по свидетельству очевидцев, превратился в невольничий рынок, всюду по улицам татары выставляли и продавали ясырь (пленных), даже под самыми окнами Дорошенкова дома. Если кто из чигиринских жителей по христианству хотел выкупить земляка, то навлекал на себя подозрение в неприязни к покровителям Украины – туркам и татарам. Дорошенко решился обратиться к Серко: нельзя ли посредством Запорожья как-нибудь продержаться, получить выгодные условия от царя, остаться гетманом?
В конце сентября Серко дал знать в Москву о своей верной службе: по царскому указу пришли в Запорожье князь К.М. Черкасский, стольник Леонтьев, стрелецкий голова Лукошкин, Мазин-мурза с калмыками, атаман Ф. Милаев с донскими казаками. Серко соединился с ними, и 17-го сентября все пошли чинить воинский промысел над крымскими улусными людьми, за Перекопью разбили татарскую заставу, села попалили, много полону побрали и христианских душ много освободили, и все здоровы назад пришли.
При этом Серко бил челом: “Многое время, не щадя головы своей, промышлял я над неприятелем. А теперь я устарел от великих волокит, от частых походов и от ран изувечен. Жена моя и дети в украинском городке Мерефе скитаются без приюта, от татар лошадьми и животиною разорились, а мне, Ивану, теперь полевая служба стала невмочь, присмотреть за стариком и успокоить его некому. Милосердный государь! Вели мне, холопу своему, с женушкой и детишками в домишке пожить, чтобы живучи порознь, вконец не разорился, а при старости бесприютно не умереть. Вели мне дать свою грамоту, чтобы мне, живучи в домишке своем, утеснения ни от кого не было”. “Не время теперь, - отвечал царь, - жить тебе в доме с женою и детьми, а когда будет время и воинские дела станут приходить к успокоению, тогда мы тебе пожалуем, в доме жить позволим и нашею царскою грамотою обнадежим”.


37


V

Жестоко промахнулся Дорошенко. Турки не думали восстанавливать единства в Украине, а между тем Дорошенко, сделавшись турецким подданным, возбуждал против себя и свой народ и христианских соседей. Мир Польши с Турцией не мог быть продолжительным. Заодно с Польшею готовилась действовать против нее Москва: Дорошенко, союзник турок, должен был первый принять на себя удары врагов ислама. Между тем силы его умалялись. Народ, как и прежде переходивший с правой стороны Днепра на левую, теперь бежал туда большими толпами. Значительная часть перебежчиков двигалась на восток, в привольные степи южных пределов Московского государства (нынешних Харьковской, Воронежской, Курской и Екатеринославской областей). Правая сторона Днепра все более и более безлюдела. Дорошенко и Ханенко приходилось властвовать над бедными остатками каждый день уменьшавшегося народонаселения, бороться чужими силами за опустелую родную землю. Дорошенко обратился к Москве, опять уверяя в своей преданности государю, просил его принять в подданство, но все-таки не иначе, как на тех же условиях, какие предлагал прежде: чтоб Украина была едина и свободна.
- У меня детей нет, - говорил он. – Я о себе не хлопочу, но дело идет о всех людях наших.
Московское правительство ласкало Дорошенко обещаниями. После того как поляки сами, уступивши Турции Украину, отказались от наследства над этою землею, удобнее было соглашаться с Дорошенко насчет единства обеих сторон Днепра. Но Самойлович боялся, чтоб его не лишили гетманства, передавши Дорошенко, а потому старался вооружить Москву против Дорошенко и советовал не доверять ему. Вместо примирения с Дорошенко послано было против него казацкое и московское войско под начальством Самойловича. Это войско не сделало ничего важного, но Ханенко, а с ним и несколько полковников, прислали просить милости царского величества. 17-го марта 1674-го года Ханенко и несколько полковников правого берега Днепра явились на раду в Переяславль. Ханенко положил гетманскую булаву и бывшие с ним правобережные полковники, и избрали гетманом Самойловича.
Значительная часть южной Руси правого берега Днепра переходила снова под власть русского государя. Осталось только покориться самому Дорошенко. Действительно, чигиринский гетман отправил к Ромодановскому генерального писаря Мазепу, который еще служил у Дорошенко и объявлял, как он уже делал это много раз прежде, что желает быть в подданстве великого государя. Но Дорошенко ни за что не хотел, чтобы ненавистный и презираемый им поповский сын Самойлович, тем более что сам Дорошенко боялся за собственную жизнь и ожидал, что если он сдастся, то Самойлович казнит его, как Брюховецкий казнил Самко. Потом оставшиеся ему верными старшины и полковники боялись того же и предпочли еще раз попытаться удержать независимость при турецкой помощи. Дорошенко колебался и, уверившись, что враг его Самойлович крепок и пользуется царскою милостью, еще раз пригласил на помощь турок и татар. Это значило, как говорится, поставить  на карту последнее достояние.
38

На турок надежды уже не было: два раза приходили они на помощь Дорошенко и не принесли никакой пользы, а только разорили край. В следующем 1675-ом году и русские, и поляки собирались совместными силами наказать Дорошенко, но не сошлись между собой. Все еще думая удержать за собою казаков, польский король вместо передавшегося  России Ханенко назначил гетманом бывшего подольского полковника Гоголя.
Остап Гоголь родился в подольском селе Гоголи. Накануне 1648-го года был ротмистром “панцирных” казаков в польском войске под командованием Самуила Калиновского, которые дислоцировались в Умани.
В 1648-ом году был полковником Кальницкого полка, активным участником восстания Б. Хмельницкого, в 1654-ом году руководил Подольским полком.
В 1660-ом году О. Гоголь склонялся к казацкой автономии в составе Речи Посполитой, он стал шляхтичем.
В 1664-ом году Гоголь перешел под булаву Дорошенко.
В конце 1671-го года коронный гетман Ян Собеский взял Могилев, резиденцию Гоголя. Сам Гоголь убежал в Молдавию и оттуда прислал Собескому грамоту про свое желание ему подчиниться.
В награду от Собеского получил село Вельховец.
Со временем полковник Гоголь стал гетманом Правобережной Украины.
Умер в 1679-ом году в своей резиденции в Дымере, похоронен 7-го января в Киево-Межгорском монастыре недалеко от Киева.
С малою горстью казаков О. Гоголь держался на Полесье. Гетман Самойлович отклонял московское правительство от посылки военных сил вместе с польскими в Украину, представляя, что как только казаки будут вместе с поляками, тотчас задерутся между собою.


VI

Дорошенко, готовый отдаться Москве, попытался сделать это так, чтобы не миновать Самойловича. Он пригласил на раду кошевого Серко с запорожцами. Сюда же прибыли и донцы под начальством Фрола Минаева. Дорошенко в присутствии духовенства присягнул на Евангелии на вечное подданство царю, просил запорожцев и донцев ходатайствовать, чтобы царь оставил его со всем “товариством” (товариществом) в своей милости и оборонял своими войсками от татар, турок и ляхов, чтобы правая сторона Днепра, находясь под рукою царскою, опять была населена людьми.
Серко дал знать об этом в Москву, но Самойлович и теперь боялся, чтобы таким образом не составилась сильная партия, и не лишила его гетманства в пользу Дорошенко. При помощи Ромодановского он успешно действовал в Москве, оговаривая Дорошенко и Серко, и представлял, что такой поступок – нарушение его прав как гетмана.
Царь приказал объявить выговор Серко за то, что он устраивает такие дела мимо гетмана Самойловича, потому что ему, гетману, а не кому-нибудь иному поручено уладить  с Дорошенко.
39

Этот запорожский поступок, нарушавший порядок, установленный на последней Переяславской раде, сильно не понравился в Москве… Ромодановский наравне с гетманом был оскорблен поступком Дорошенко, который от 12-го октября уведомил его о своей присяге перед Серко и Фролом Минаевым и просил прислать в Чигирин добрых людей “для достовернейшего разговора”. Ромодановский отвечал: “Если ты вправду поддался царскому величеству, то приезжай ко мне и к гетману Самойловичу и присягни перед нами”.


VII

В январе 1676-го года, в последние дни жизни Алексея Михайловича, прибыл в Москву тесть Дорошенко Павел Яненко-Хмельницкий с товарищами и послами из Запорожья, и привезли турецкие санджаки – бунчук и два знамени тафтяные (означавшие прежнее подданство Дорошенко Турции, от которого он совершенно отрекался).
На спрос, зачем приехали, послы объявили:
- Приказал нам Петр Дорошенко у великого государя милость просить, чтобы царское величество пожаловал, вины его изволил простить и принять под свою высокую руку, и позволил бы остаться ему в прежнем своем чине гетманом и войсковые прежние клейноды были бы при нем. А он, Дорошенко, служить будет вовек, не щадя здоровья своего. Впрочем, гетманский чин в воле великого государя. Бьет челом Петр Дорошенко, чтобы великий государь, пожаловав его, сродников его и все поспольство, указал им жить по-прежнему на той стороне Днепра, в старых своих поселениях, при пожитках своих и вольностях, как живут во всяких покоях и вольностях на сей стороне Днепра малороссийские жители, чтобы на той стороне церкви Божии не разорились, а им на сей стороне между дворами не величаться. Слухи у нас носятся, что заставят нас покинуть дома, сжечь города и перейти на сю сторону.
На челобитье Дорошенко, объявленное послам, был дан указ: “За подданство и присылку санджаков великий государь милостиво похваляет. Присяга перед Серко вправду не вменяется, присяга должна быть принесена перед князем Ромодановским и гетманом Самойловичем. Все прежние преступления прощаются. На обоих сторонах быть одному гетману – Ивану Самойловичу. Городом Чигирином со всеми поселениями жалует государь Петра Дорошенко и все поспольство. Для обороны Чигирина и Канева ратные люди будут присланы в то время, когда Дорошенко присягнет на вечное подданство перед боярином и гетманом.
Жить Дорошенко может, где захочет, и никакого притеснения ему не будет. Брат Дорошенко Григорий будет освобожден и отослан к боярину и гетману”…






40


Г л а в а   п я т а я

I

С 29-го по 30-ое число января 1676-го года, с субботы на воскресенье, в 4 часу ночи скончался царь Алексей Михайлович, на 47-ом году от рождения, благословив на царство старшего сына Федора.
Федору Алексеевичу досталось нелегкое украинское наследство, где до настоящего воссоединения, тем более умиротворения, было еще далеко. В Чигирине на Правобережье сидел гетман Дорошенко, в Батурине – гетман Самойлович. И если последний  добился булавы  с помощью Москвы и старался служить ей верно и прилежно, то Дорошенко десять лет назад был избран казаками – Москве мало чем был обязан. Хотя в письмах своих государю клялся в верности и приязни, но почти беспрерывно пересылался с крымцами и султаном.
В Москве знали об этом, не без помощи Самойловича, и поэтому в будущем видели Украину под одной булавой. В Сечи маячила и третья булава – не против ее взять и кошевой атаман Иван Серко, тоже на словах клявшийся в верности Москве, а на деле искавший покровительства Крыма. Оно понятно: Москва эвон где, а Крым под боком и у него разрешение даже на рыбную ловлю надо спрашивать. А что возьмешь с Москвы? Обещания?
Но и это еще не все. Украину Польша считает своей, во всяком случае, Правобережье это уж точно их “ляцкое”, хотя еще не забыть крестьянское восстание против шляхты, вылившееся в жуткую резню, когда убивали даже за польское платье, убивали тысячами без разбора от новорожденных до стариков. И с того времени Правобережье все еще впусте пребывает: жутко полякам осваивать землю, пропитанную кровью их единоверцев. Даже Киев – матерь городов русских – по Андрусовскому трактату должен стать польским. Но Москва его никогда не отдаст (это Киев-то), и поляки столь обессилены войной с Турцией, что не могут потребовать оговоренного в Андрусове. Не до жиру – быть бы живу.
И Турция тоже требует свой кус от Украины, ни много, ни мало Правобережье от Днестра до Белой Церкви. Проглотила Подолию (откусила от Польши) и теперь рвет Украину.
- Вот такие наши невеселые дела на Украине, государь, - сказал Иван Михайлович, обрисовав состояние дел на сегодня.
- И что же мы должны предпринять немедля? – спросил Федор Алексеевич.
- Надо убрать Дорошенко, он все еще клонится к туркам. Это видно из его отказа присягнуть тебе.
- Что он говорит, почему не хочет присягать?
- Говорит, я уже присягнул государю вместе со своими казаками. И довольно.
- А он действительно присягал?
- А иди, проверь. Говорит, присягал. А если говорит, не верите, пришлите ко мне из

41

Москвы знатную особу, я перед ним присягну.
- Может, действительно надо послать?
- Как укажешь, государь.
- Составь грамоту, Иван Михайлович, обнадежь в нашем покровительстве и пошли кого из стольников.
По указу государя с грамотой к Дорошенко поскакал в Чигирин стольник Деремонтов с наказом обязательно заехать в Батурин к гетману Самойловичу, дабы знал он об этом предприятии.
Узнав о цели поездки Деремонтова, гетман твердо проговорил:
- К Дорошенко я тебя не пущу!
- Но почему? Я же послан государем.
- Государь не знает, что все переговоры с этим оборотнем покойный Алексей Михайлович передавал князю Ромодановскому Григорию Григорьевичу. Только он чует уловки этой лисы.
Самойлович понимал, что будь в Москве Матвеев, он бы не допустил такой промашки. Ясно, что сейчас возле нашего государя люди, не имевшие представления о дипломатии.
- Государь его еще и величает “Петр Дорофеевич”. Не стоит этот выскочка “вича”. Он спит и видит Правобережье под султаном. Его надо смещать, и чем скорее, тем лучше. Хорошо бы заманить в Москву. Езжай, стольник, назад к государю и вези мое письмо ему, в котором я все объясняю. Сидят там около него советники говенные.
Выслушав рассказ воротившегося с Украины Деремонтова, и прочтя письмо гетмана, Федор Алексеевич сказал:
- Ну что же, Иван Самойлович прав. Тут мы промашку дали, Иван Михайлович. Переменять указы отца я не буду, пусть князь Ромодановский шлет к Дорошенко своего человека и ведет тут же линию, которой ранее держался. Пишите в Курск грамоту князю Григорию.
- Он, говорят, держит у себя тестя Дорошенко в заложниках.
- Вот это напрасно. Пусть отпустит старика. А то мы так Дорошенко на Москву никогда не дозовемся.
Несмотря на молодость и слабость здоровья, Федор Алексеевич быстро вникал в дела государственные, многое схватывал на лету, рассуждал здраво, а если где ошибался, то не упорствовал, а признавал ошибку, даже с некой благодарностью тому, кто указывал на нее. Был терпелив и добр даже к своим недоброжелателям. И если делалось его именем зло, то лишь за его спиной, обманными, лукавыми путями. Эвон какую “паутину” в верхней горнице наплели, дабы свалить в яму его лучшего дипломата. И все ведь “государевым именем”. Федор был юн, и в силу этого “паутины” видеть не мог, а прозрению еще не пришло время.


II

Князь Г.Г. Ромодановский – старый заслуженный воин, уже успел и с поляками, и
42

со Стенькой Разиным повоевать, и с Богданом Хмельницким участвовал в Переяславской раде, провозгласившей воссоединение Украины с Россией. И ему-то как раз горше всех видеть хилые плоды этого “воссоединения”.
Князь в мечтах видел Украину частью России: и Правый и Левый берег, и Слободскую Украину и, разумеется, Киев.
- Причем тут поляки? – спрашивал Ромодановский и сам же отвечал: - Когда Киев освящен, окрещен нашим русским князем Владимиром Святым. Он издревле русский. Так что, какой-то там, смешно сказать, выборный король Ян Собеский на него рот разевает.
Как человек военный, Ромодановский считает, что Сечь Запорожскую можно сделать не разбойным гнездом, каким она ныне является, а царевой военной частью. Стоит только взять ее на все виды государева довольства – денежное, продовольственное, оружейное.
- Отчего Сечь разбойничает? От нищеты и скудости. Вот и выглядывают, кто больше подкинет. Крым или Москва, на ту сторону и потянет.
- Но ведь они же православные, князь, - возражает адъютант Горяинов. – А Крым-то басурманский.
- Хлеб, Горяинов, во всех верах одного вкуса, что у нас, что у басурман, что у иудеев. А потому голодный запорожец, съев басурманский калач, закидывает крест за спину и несется с саблей на православного, и далее “ал-ала-ла” по-ихнему кричит.
- Но разве в Москве это не понимают?
- Все понимают, да деньги-то где взять на все про все. Так что Украина нам дорого, ох, дорого будет стоить. Поляки вон в Андрусове Правобережье себе вымозжили, а проглотить не могут. Все потому ж: нет средств и силенок.
Узнав о ссылке Матвеева, князь Ромодановский не скрыл недовольства:
- Зря. Такого мужа, отличного вояку и отменного дипломата. Зря. Надо было лучше туда того, кто его спихивал, по крайней мере, полезнее б было для державы.
Когда от государя пришла к Ромодановскому грамота с просьбой предложить переговоры с Дорошенко, “насколько возможно обнадеживая его и не отпугивая угрозами”, Григорий Григорьевич, не задумываясь, отправил туда Горяинова с наказом:
- Посмотри, чем дышит этот чигиринский сиделец, в чью сторону клонится. Самойлович его поливает грязью, это ясно отчего, ему одному хочется гетманствовать на Украине. Оно и нам бы это надо, и государю. Но государь хочет все мирно кончить, а Самойловичу драку подавай. Государь зовет Дорошенко в Москву, судя по письму, с искренним желанием добра. Однако в Думе Милославский и Долгоруковы верховодят, не удивлюсь, если Дорошенко в Сибирь следом за Многогрешным спровадят. Езжай, и дабы тебе легче было с Дорошенко говорить, бери с собой его тестя, а то он тут у меня хлеб проедает да вшей кормит.
Тесть Дорошенко Яценко Хмельницкий оказался живым подвижным старикашкой, всю дорогу напевал, как он “копав, копав криниченьку во зеленому саду”, и на всякой остановке искал, где б достать горилку. А достав, напивался,  и тогда “криниченьку” было слышно за семь верст.
- Ну, пьешь же ты, отец, - как-то обмолвился Горяинов.
- Я пью? – удивился старик. – Вот Богдан Зиновий, сродник мой, тот пил, так пил.

43

Я, например, тверезым его и не упомню. Что сделаешь, фамилия наша не зря такая – Хмельницкие.
- Сказывают, оттого и помер он, с перепою.
- Кто его ведает. Одни говорят, что ляхи отравили.
- А за что ж он жену повесил?
- А за что бабу вешают? За прелюбодейство. Это же надо – гетманша, а польстилась на какого-то портного. Ну, Зиновий и велел их вместе связать, как их застали в таком виде. Славная картина вышла, всем бабам в назидание.
- А как же дети?
- Что “дети”? Дочка кричала, за мать просила. А он: ото, доню, и тебе в науку.
- А сыны?
- А что “сыны”? Георгий был мал еще, а Тимофей уже погиб тогда и тоже из-за бабы. Хотел с господарем молдавским породниться, у того шибко дочь красивая была. Тот отказал. А он и попер на него,  в бою согласия добыл, да вскоре и сложил голову свою непутевую. А Георгий ныне у султана не то гость, не то пленник, не разберешь. Этому наоборот, бабы интересны, даже в монахах побывал!
Расхваставшись своей знаменитой, хотя и пьяной фамилией, старик однажды, особенно перегрузившись, проболтался:
- А и Дорошенко, не породнись с нами, вовек бы гетманом не стал, истинный Христос. А как узнали – Хмельницкого зять, так и руки до горы: даешь Дорошенко!
Но назавтра, проспавшись и, видимо, вспомнив свою болтовню, попросил Горяинова:
- Ты, сынок, не бери в голову стариковскую болтовню. Мало ли чего я спьяну наворочу.
- Не бойся, отец, я не беру, - успокоил старика Горяинов, догадываясь, что тот боится, не передаст ли он все Дорошенко. – На Украине все вожди-атаманы горилку любили.
- Это верно, сынок. Вот Северин Наливайко, какой герой был, а без вина не мог, за то и прозвище получил, что едва входил в корчму, говорил: “Наливай-ка”. А его родную фамилию никто и не ведает, забыли напрочь.
Чигиринский гетман встретил посланца Ромодановского хорошо, даже обнял дружески, хлопал по спине, уронив мимоходом:
- Гость к гостю, хозяину на радость
Поняв, что до Горяинова не дошел смысл, тут же объяснил:
- У меня со вчерашнего шестеро гостей с Запорожской Сечи. Зовут к себе на Кош.
Дорошенко внимательно следил за лицом московского гостя, произвело ли это сообщение на него какое-то впечатление. И Горяинов понял, что хотел этим сказать  гетман: я не только Москве, но и Сечи нужен.
- Ну, отец разве не дорогой гость, - сказал Горяинов подчеркнуто: мол, запорожцы ерунда, а вот отец.
- Ну, как же, ну как же, - полуобнял Дорошенко тестя. – Еще какой дорогой! Идэм до хаты, батько. А князю Григорию Григорьевичу за то спасибо передай. Если б еще с Москвы Гриця вытягнуть, то б добре було.

44

- Грицко, твой брат, под государевым покровительством, это государю писать надо.
Оба понимали, почему Дорошенкова брата в Москве держат (заложником за брата-гетмана, дабы к туркам не передался), но, ни тот, ни другой не обмолвились об этом. “Государю писать надо”, и все.
Получив из рук Горяинова государеву грамоту, Дорошенко подчеркнуто благоговейно поцеловал ее, прежде чем сорвать печать. И именно в этом поцелуе почудилась Горяинову фальшь, невольно на ум пало: иудин поцелуй.
Гетман был статен, высок, строен, моложав, и в повадках его чувствовалась властность и некое самолюбование. Русские слова перемешивались с украинскими. Украинские были там, где гетман слегка “шутковал”, русские, когда говорилось о деле серьезном.
Видимо из-за жары застолье было “по-пид вишнею”. В саду за длинным столом собралось около двадцати человек. Здесь были запорожцы, старшина чигиринская. Горяинова Дорошенко посадил не рядом, а напротив: “Щоб я тебе весь вечер бачив”.
Первый тост Дорошенко предложил за государя, за то, чтоб в царстве был мир и тишина на всей земле, чтоб был он здоров и весел. Все дружно выпили, навалились на закуску – жареную баранину с кашей. И тут поднялся чигиринский полковник и сказал:
- А теперь я предлагаю выпить за нашего гетмана Петра Дорофеевича Дорошенко, чтоб был он здоров, чтоб булаву держал крепко и чтоб враги трепетали от его имени.
Дорошенко не смотрел на полковника, но именно по его лицу Горяинов понял, что тост этот “за гетмана” традиционен так же, как и произносящий его полковник. За государя – гетман, за гетмана – полковник.
Застолье быстро пьянело, Дорошенко опять поднял кубок.
- Я знаю, Иван Самойлович хочет забрать у меня булаву. Но не он мне ее дал, не ему и отбирать. Булаву мне, вон, запорожцы вручили.
- Правильно! – рявкнул кто-то из гостей.
- Никогда не отдадим булавы, - закричали чигиринские старшины.
- Я пью за то, чтоб не отдавать булавы Самойловичу, - закончил гетман и единым духом осушил кубок, не дожидаясь никого.
- Вот ему! – закричал запорожец и состроил кукиш. – Дулю ему з маком, а не булаву, тому московскому прихвостню.
Глядя через стол прямо в глаза Горяинову, Дорошенко говорил меж тем о наболевшем.
- Бог судья гетману, Ивану Самойловичу. Но как он не понимает, что Чигирин - это защита от басурман всего Малороссийского края, а он хлеб нам привозить на продажу запретил. Это как? Уморить нас надумал? А как письмо пишет ко мне, словно я хлопчук какой. Вот государь написал, так и читать приятно, и величает, как положено, и доброжелателен, как отец.
- А что тебе написал государь, Петр Дорофеевич? – полюбопытствовал захмелевший запорожец.
- Государь-то! – изморщил лоб гетман, вспоминая текст письма. – Государь нас обнадеживает. На Москву зовет.
- И ты поедешь?

45

- А зачем? Мне и здесь хорошо, в Чигирине. Пустит Бог, и помирать здесь буду. – И неожиданно, прищурившись, спросил: - Демьян Многогрешный поихав до Москвы, де вин ныни?
- В Сибири с медведями челомкается, - хохотнув, отвечал запорожец.
- Вот то-то. Я лучше в Сечь махну. Примите меня?
- Примем, батька, примем, - закричали запорожцы в едино горло.
- А не выдадите, как донцы Стеньку Разина выдали?
- Не выдадим, батька, - орали дружно пьяные голоса.
Дорошенко, ловя взор Горяинова, взглядом вопрошал: “Видал, как дорог я им? Видал? А ты в Москву”.


III

Где, когда и какой дурак власть добровольно отдавал, потому как, кто у власти – тот у сласти. А на сласть, как и на власть, кто же не падок.
У казаков главные атрибуты власти – клейноды, булава и бунчук. Самый захудалый казак спит и видит себя с булавой. У чигиринского гетмана клейноды есть, а вот у кошевого Сечи Запорожской Ивана Серко клейнодов нет, они перехвачены гетманом Самойловичем, оттого и сердится Иван Дмитриевич на Самойловича. И пишет ему: “Хотя мы теперь новому великому государю присягнули, однако, если ты и впредь не будешь нас допускать к милости царской, то вредно это будет тебе одному. Много уже терпим, да и терпению нашему и конец будет”.
Слезницу запорожского кошевого государю читал Стрешнев:
- “… А еще, великий государь, гетман Самойлович чинит нам всякие препоны: не пропускает к нам хлебные припасы, задерживает царское жалованье, не позволил стаду запорожскому зимовать в чигиринском полку, отчего оно вполовину пало. В казаках от того шатания, многие ворчат, что-де зря султана обижали, он бы нас не оставил, как ныне Москва оставляет. А я-то знаю: то не Москва, а гетман вред нам творит”.
- Нехорошо Самойлович делает, - сказал Федор Алексеевич. – Нехорошо. Надо отписать ему, чтоб казаков не задирал.
- Я думаю, и эту слезницу серковскую приложить, - заметил Милославский.
- Ладно ли это?
- Мы ему все жалобы на него всегда отправляем. Раз его одного прочили в гетманы, пусть все знает о себе.
- А что Серко там от обид султану напоминает? - поинтересовался Федор.
- Да письмо они соромное султану Махамеду написали всей Сечью.
- А-а, - вспомнил Федор и засмеялся весело, и тут же наизусть повторил строку, которая ему особенно понравилась: - Який ты, у чорта лыцарь, коли ты не можешь голым задом ежака раздавить. Охо-хо-хо.
Смеялись все бояре, сидевшие по лавкам, весьма довольные, что скукоту сам государь разогнал. Такой молодой, а рассмешил всех, и надо же, грамоту
запорожскую запомнил, хотя читал ее всего раз и давно уже, еще при Алексее
46

Михайловиче. Разумен, ох разумен наш великий государь, хотя и молод. Даже уста царские не осквернил срамным словом, заменив его на “зад”.
Посмеялись, Федор посерьезнел, взглянул на казначея:
- Михаил Тимофеевич? Знаю, знаю, скажешь, казна пуста. Ищи и расплатись с Сечью. То наша передовая застава от турков, а мы ее голодим. Нехорошо.
Повернулся государь к подьячему, сидевшему за столом с бумагами и пером наготове.
- Запиши это исполнить Лихачеву Михайле Тимофеевичу с возможным поспешанием. Как вы не понимаете, что задержкой жалованья мы казаков сами на турецкую сторону толкаем. А Самойловичу отныне строго, Родион Матвеевич, хлеб в Сечь пропускать без всяких препон.


IV

Однако гетман Самойлович решил с Дорошенко действовать по-своему. Подняв семь полков, он двинул к Днепру, отдав приказ по полкам готовиться к сражению с бунтовщиками и возмутителями чигиринскими, не желающими присягать новому великому государю.
- Довольно с ними цацкаться.
Войско двинулось открыто, не таясь и не скрывая своей цели. И Дорошенко, узнав об этом, тут же снарядил гонца в Москву с грамотой к государю. “Гетман Самойлович ведет на Чигирин войско, затевая меж братьями по вере междоусобие, этому ли его учит слово великого государя”.
Подойдя к Днепру, гетман позвал к себе в шатер всех полковников. Они подъезжали по одному, и еще на подъезде слышали, как Самойлович громко диктовал писарю послание чигиринскому сидельцу.
- … Ты должен, не мешкая, вместе с воинством своим покинуть город и, переправясь на левый берег, присягнуть великому государю на верность, сложить с себя добровольно регимент и, сдав клейноды, отправиться в Москву перед великой честью и милостью царя, который зовет тебя к себе, а ты как нашкодивший кот бежишь в кусты.
Собрав полковников, гетман зачитал им письмо, приготовленное для Дорошенко, те одобрили текст. Затем велено было от каждого полка выбрать по два человека, и эта группа отправилась через Днепр в Чигирин. Возглавил ее полковник черниговский Василий Бурковский.
Навстречу посланцам гетмана из города выехал Дорошенко, окруженный своими полковниками и есаулами.
- С чем пожаловали? – спросил Дорошенко Бурковского. – По чьему указу?
- Государь и все войско требуют, чтобы ты присягнул и сложил с себя начальство. Вот и письмо гетмана до тебе.
Бурковский тронул пятками коня, подъехал вплотную к Дорошенко, протянул грамоту, свернутую трубочкой и запечатанную. Затем повернул назад, воротился к своим
спутникам.
47

Дорошенко сорвал печать, развернул грамоту, быстро прочел и, быстро сунув ее за пазуху, отвечал:
- Без согласия Войска Запорожского я никакого дела не могу начать, тем более сложить с себя регимент. Десять лет назад я был избран всем войском, и только оно может решать мою судьбу. Только войско. Я отпишу гетману ответ, вам привезут его.
С тем Дорошенко поворотил коня, ожег его плетью, и быстрым скоком помчался в город. Сопровождавшие его растянулись, плохо поспевая за гетманом.
- Это дело долгое, - сказал Бурковский, - пусть кони попасутся.
Соскочил с коня, разнуздал его и, закрепив конец повода за луку седла, пустил пастись. Спутники последовали его примеру.
Сам  полковник лег на землю, подложив руки под голову, и надвинул папаху на глаза, решив, что так скорее время пройдет. И действительно, под фырканье пасущихся коней и тихое звяканье трензелей, задремалось Бурковскому сладко. И показалось, что лишь смежил очи и вот уже чей-то голос:
- А вот и посыльный скачет.
Бурковский сел, надел папаху, зевая, потянулся, хрустнув косточками. От Чигирина мчался к нему верховой. Полковник поднялся. Посыльный подскакал и кивнул Бурковскому:
- Ходи до мене, полковник.
Затем слез с коня, и когда Бурковский подошел, представился ему:
- Я полковник Петриковский. Вот письмо Дорошенко. Отойдем на пару слов.
Петриковский вел коня в поводу. Убедившись, что уже никто их отсюда не слышит, сказал:
- Передай гетману, чтоб Дорошенко веры не давал. Он давно в Крым к хану послал за ордою и сговаривается о том же с Серко и запорожцами. Ради Бога не верьте ему.
- А зачем же ты ему служишь?
- Ты полковник, а того не сообразишь. Если я съеду, кто же вам правду о нем донесет?
- А и верно, - смутился Бурковский. – Прости, брат.
- Прощай! – Петриковский поймал стремя, взлетел в седло и с места пустил коня в ходкую рысь. Ускакал, не оглядываясь.


V

- Ого-о! – развернув грамоту Дорошенко, сказал Самойлович. – Изрядно бумаги и чернил перевел.
И углубился в чтение.
“После присяги царскому величеству хочу я быть единомышленником и единоутробным (от одной матери – Украины) братом вашей милости, но и прежде я всегда оказывал любовь и дружбу вашей стороне, тайно засылая и остерегая насчет приближения неприятелей. И ныне, получив предостережение от коша насчет турецкого и татарского замыслов, я уведомил о них боярина и вашу милость, вследствие чего вы и
48

двинули полковника черниговского и других полковников на защиту нашему углу. Благодарю за помощь нашему бедному уголку и желаю преславному войску победы над нашим общим неприятелем. Одному поступку вашей милости удивляюсь: послали вы войско навстречу неприятелю, а между тем мимо меня, тайно засылаете и наговариваете не только города, но и пехотные полки, обещая им хлеба и довольство, а городовым жителям мирное и безобидное пребывание под чужим забралом.
Неужели это защита – войска отводить на свою сторону? Неужели это мирное пребывание – чужие углы портить? Вы подвинули свои войска к Днепру, как пишите, для того, чтоб нам надежнее было, покинув город, дома, жен и детей, переехать с клейнодами войсковыми и старшиною к вам для принесения присяги новому государю и сложения регимента. И прежде писал я о причинах, впрочем, не могу ехать и теперь (так как вижу, что ваша милость больше всего хлопочет о клейнодах). Напоминаю: ехать мне не только к вам, но и в столицу, как человеку, ни в чем неповинному, не страшно. Но отдать вашей милости клейноды, поверенные мне не один раз в положении десяти лет всем войском – это было бы с моей стороны слишком смело. Какой бы я благодарности при этом дослужился бы, какой на будущее время славы и чести дому своему добыл? Рассуди сам высоким своим разумом и оставь это дело. Имеет ваша милость от царского величества свой регимент, никто вашей милости не завидует, не мешает. Пишите, что если не послушаю вашего совета, то полковнику черниговскому велено против нас промышлять с войском. Очень хорошо для временной чести и прихоти начать междоусобие! Благословит ли нас за это Бог? Не будет ли неприятель над нами смеяться? Не будем за это осуждены? Я при  моей невиновности, никому зла не желаю и всякому прошению ответ дать готов”.
- Фу-уф! – отложил грамоту Самойлович. – По нему выходит, что я затеваю междоусобие. Эх, с больной головы на здоровую! Что он хоть на словах говорил?
- Без согласия запорожцев слагать с себя регимент не станет, - отвечал Бурковский. – Но полковник его, Петриковский, с глазу на глаз умолял не верить ему.
- А я верю, что ли?
Гетман встал, прошелся по шатру, вздохнув, молвил:
- Государь вон  к нему доверчив шибко. Опять грамоту прислал, просит не ссориться  с ним. И с Серко велел ладить. А как?
- Надо, наверное, к Серко послать кого-то.
- Надо, конечно. Вон и государь велит обнадежить их и жалованьем, и прочим довольствием.
- Кого-то из казаков. Они между собой быстро сладят.
- Нет. Казака нельзя. Он либо споется с ними, либо они его утопят как предателя. Слать надо из рейтар кого-то. А ты веди полки назад, распускай по домам. Не будем поперек государеву желанию вставать.
Иван Дмитриевич Серко, старый заслуженный казак – запорожец, неоднократно избиравшийся в кошевые, за его сметку и ум и искреннее желание всегда бороться за интересы Сечи и его жителей. Казаки даже не ставили ему в укор, что в нескольких верстах от Сечи живет его жена с детьми на невеликом хуторе с огородом и пасекой. Хотя в Сечи исповедуется строгое безбрачие, дабы не возиться с “жинкой”, кошевому прощается это нарушение запорожского товарищества ради его высокого и заслуженного

49

авторитета. Да и отъезжает он к жене редко, разве что занедужит, или меду взять
товарищей угостить, или браги хмельной, которую женка его Гапуся готовить великая мастерица.
В Сечи не принято выделяться богатым платьем, и даже на кошевом надет старый, вытертый бешмет с уже выцветшим позументом. Поэтому посланец гетманский рейтар Иван  Пчеломед выглядит против кошевого королевичем, хотя в пути долгом пропылился и загорел, как природный арап.
Выслушав гетманского посла, Серко сказал:
- Все это слова, которыми мы по маковку сыты. А вот почему гетман наши клейноды, отобрав у Ханенко, у себя держит?
- Того я не ведаю, Иван Дмитриевич.
- А на кой ляд тогда бежал сюда через всю Украину? На заднице чирви давить?
Рейтар Пчеломед не мог сказать о тайном поручении гетмана, понюхать, чем дышит Сечь, не ждет ли хана, и отвечал как велено:
- Я ехал сюда, Иван Дмитриевич, чтоб сообщить вам о государевых милостях запорожцам, и о скором их удовлетворении.
- Вот пойдешь сегодня на круг, и послушаешь казаков, что они тебе скажут. Особливо о любви к гетману и к его милости.
Иван Пчеломед был не робкого десятка, но то, что он услышал, стоя на бочке среди бушующей казачьей вольницы, заставило екать его сердце: “А ведь убьют, черти дранные, и фамилии не спросят. Убьют”.
- Ты зачем ихав, москальска душа? Жданики ваши мы давно зъилы!
- Эх, хлопцы, кто там ближче, снимить з его портки, оторвить яйця!
- К чертям свинячим этого гетмана! Вин сука и кровопивец!
- Пусть вин тика сюда зъявиться, мы его на угольях поджарым.
- Ни, хлопцы, мы его в Днепру утопим!
- Щоб ему трясучка, окаянному, приключилась.
Со всех сторон неслось такое срамословие, что Пчеломед пожалел о согласии выйти на круг: “Сказал бы кошевому, да в обиду. Все равно этого гетману не перескажешь. А перескажешь, кнута заробишь”.
С бочки посланец слез мокрый, как мышь из пива. И на обратном пути к гостевой избе его едва не поколотили, придравшись отчего-то к его лампасам.
- Ишь, высветился, злыдень.
Кошевой не появился, и где он, никто не мог сказать или не хотел. Старый казак принес глиняную миску с кашей и, молча поставив на стол, ушел, не сказав ни слова.
Пчеломед догадался, что это его обед, но никто не мог обнаружить ложки. Переждав некоторое время в надежде, что ложку принесут, он подступился к миске. Сперва попробовал через край, но лишь перемазался, и тогда, сложив два пальца по-старообрядчески, стал ими орудовать, как ложкой, гордясь собственной находчивостью и стыдясь такого своего свинства. И каша-то пшеничная была приготовлена разве что для свиней, но Пчеломед понял, что именно она и является основной пищей для запорожцев, и что если б и он поел ее с неделю, то, наверное, тоже взбесился бы и срамословил начальство не хуже сегодняшнего круга.

50

Спал он на лавке, подложив под голову свою дорожную сумку. Утром опять
принесли ему ту же кашу, и опять без ложки.
- А ложки нет, что ли? – спросил он казаков.
- Ложка, как и сабля, у каждого своя, - ответил тот.
На этот раз он приспособил вместо ложки какую-то щепку, найденную у печи. Вскоре явился пьяный казак и сказал Пчеломеду:
- Ходим до кошевого. Он зараз выдаст тебе ответ для гетмана.
Пчеломед пошел за казаком. Когда вышли в избу, за столом сидели пьяные кошевой, писарь и есаул, а перед ними наполовину опорожненная четверть с горилкой.
- Ну-у, - насупился Серко, - ты понял на кругу, что нужно сказать гетману?
- Но там только бранились.
- А ты что хотел? – трахнул Серко кулаком по столу, что едва не упала четверть с горилкой, и тут же, вскочив, подбежал к Пчеломеду, схватил за грудки, прижал к стене. – Да я тебя! Ответа захотел? Дайте мне саблю, я снесу ему башку, к чертям собачим.
Но пьяное застолье не спешило подавать саблю, хотя у есаула она была при себе. А кошевой, продолжая трясти посланца, как грушу, кричал, распаляясь:
- Да я зайду от Стародуба, подыму весь Низ, и задам перцу твоему гетману. Он попомнит Серко, сучье вымя. Я присягал великому государю, царю. Пусть приедет сюда Самойлович, пусть приедет и поклониться Войску Запорожскому, вот тогда мы и признаем его над собой. А если придет Петро Дорошенко, то он станет нашим гетманом, пойдем за его бунчуком. А твоего Самойловича побоку, пусть катится от нас ко всем чертям.
- Иван, будя, - сказал есаул, разливая по кружкам горилку. – Причем хлопец? Его послали, он сказал, что велели, а ты с него душу вытрясаешь.
Серко отпустил Пчеломеда, прошел к столу, сел и скомандовал есаулу:
- Налей же и ему, гость, чай.
Есаул засмеялся, стал наливать Пчеломеду горилки.
- Кто же так гостей трясет, Иван?
- То я не гостя, гетмана тряс, щоб вин сказывся. Чего стоишь? – обернулся к посланцу. – Сидай к столу, да сердце не держи на Серко. Ну!


VI

Гетман Самойлович принял стольника Алмазова в Батурине с наивозможным уважением и предупредительностью. Как же, ведь это был посланец самого государя, и все, что он станет говорить, должно приниматься гетманом как слово царя.
В самой большой горнице гетманского дома длинный стол, рассчитанный не менее как на полусотню человек, был весь уставлен разнообразными яствами, бутылями с вином и горилкой. И даже этим обилием гетман подчеркивал свое уважение к московскому гостю.
- Вот здесь нам никто не помешает, - сказал гетман, приглашая гостя за стол. – Садись, Семен Ерофеич.
51

- Ты ждешь гостей? – спросил Алмазов, взглядом прикидывая, где бы сесть. Увидев
жареных карасей, сглотнул слюнки и сел напротив них.
- Да нет. Сегодня ты у меня главный гость, Семен Ерофеич.
Гетман сел напротив гостя через стол, взял бутылку с горилкой.
- Что будем пить?
- Да я, что и ты, Иван Самойлович.
- Ну, значит, горилку.
Хозяин налил полные кубки, Алмазов вздохнул с сомнением. Гетман понял причину вздоха, успокоил:
- Пей столько, Семен Ерофеич, сколько считаешь нужным. Никто тебя понуждать не станет. Ну, как там государь? Как здоровье его?
- Увы, болеет часто Федор Алексеевич. Меня когда принимал, на престоле сидел. А бывает занеможется ему, в спальне, в постели принимает. Даже послов иногда.
- Уж и поболеть не дадут, сердешному.
- А что делать? Он всем нужен.
- Ну, выпьем за его здоровье, за здоровье великого государя.
Выпили, и стольник навалился сразу на жареных карасей. Ел прямо руками, выбирая косточки, и с пальцев стекал жир. Гетман подал через стол гостю рушник.
- Возьми, Семен Ерофеич, руки вытирать. Вкусны?
- Очень вкусны, Иван Самойлович.
- То моя Мотря-повариха готовит. Никто не может так поджарить, как она. Из-за этого и держу ее.
Утолив голод двумя огромными карасями, Алмазов обтер руки, губы.
- Я что прибыл-то, Иван Самойлович. Государь очень обеспокоен ссорами меж старшиной на Украине.
- Я догадываюсь, кто это ему жалился. Полковник стародубский Рославец Петр. Верно?
- Вот, вот, Рославец жаловался, даже архиепископ запретил в Стародубе службу отправлять.
- А почему запретил, не сказал, конечно? А запретил потому, что Рославец при всем честном народе избил священника. Я ему как гетман назначил войсковой суд за это. А он, испугавшись, кинулся в Москву: спасай, государь. Вот и рассуди, Семен Ерофеич, верно ли я поступил.
- Все верно, Иван Самойлович, но государь очень уж просил тебя пойти с ним на мировую.
- Я бы, конечно, государеву волю исполнил, если б Рославец только мне досадил и если б он повинился принародно. Но ведь Рославец говорит, что многие старшины меня не любят и даже вся сторона против меня. Я говорю, у нас в малороссийских городах великую вольность дали. Если бы государевой милости ко мне не было, то у них на всякий год по десять гетманов было бы. Ты, Семен Ерофеич, чтобы правду государю доложил, поспрошай старшину, полковников, есаулов, да и простых казаков, поспрошай обо мне.
- Я буду спрашивать, Иван Самойлович, буду. Ты уж прости.

52

- Чего “прости”, я сам на этом настаиваю. А, кстати, где сам виновник всей этой
затеи?
- Рославец-то? Он в Москве.
- Ну вот. Как же без него разбираться? Тут, того гляди, турки с ханом явятся, а мы с кляузником валандаемся.
- А что, турки – это серьезно?
- Пока это слухи, но ведь не бывает их на пустом месте. Пищали всегда наготове должны быть, а порох сухим. На то нас великий государь и держит, чтоб хан не застал нас в постелях и не вырезал.
Как и собирался, стольник Алмазов поехал по полкам, никому явно не выдавая цели своей поездки, хотя все знали, что послан он великим государем, а отсюда вытекали и догадки: государь хочет знать о боеготовности полков, значит, следует ожидать военных действий. Дабы завуалировать истинную цель, Алмазов, приезжая в полк, интересовался всем: как полк питается, где хранится оружие, полковая касса. И лишь в долгих разговорах, как бы мимоходом, спрашивал о гетмане: что он за человек? нравится ли народу?
Ответы “старшины”  и рядовых были благоприятны для Самойловича, и Семен Ерофеич остался этим доволен: не придется огорчать государя.
Перед отъездом в Москву он вернулся в Батурин и рассказал гетману о результатах своей поездки. Самойлович не скрывал удовлетворения.
- Вот так и скажи государю. И еще скажи, пусть шлет Рославца сюда, я его пальцем не трону. Пусть суд решает. Заодно с ним будут судить и его сообщника протопопа Адамовича. Вроде он подстрекал Рославца на недовольство. А мне сдается, оба они хороши, один другого стоит.
Гетман не стал посвящать Алмазова в планы предстоящего похода, который он, объединившись с Ромодановским, должен был совершить на Чигирин. Из Москвы в Путивль для поддержания этого похода уже шел с войском князь В. В. Голицын.
Все же людям военным удалось убедить государя, что в Чигирине, по слухам, Дорошенко пересылается с султаном. Последнее, почти в каждом своем письме, утверждал гетман Самойлович.


VII

Однако Самойлович с Ромодановским решили, что переходить Днепр со всеми войсками не стоит. Поэтому они остановились, не доходя ста верст до Днепра, и вызвали в шатер стольника Г. Косачова, имевшего под рукой пятнадцать тысяч московского войска и бунчужного Л. Полуботка, командовавшего четырьмя полками.
- Господа, - сказал Ромодановский, - мы с гетманом решили именно на вас возложить главную задачу взятия Чигирина. Лучше, если вы убедите их сдаться без боя. Потом приведете всех без исключения к присяге великому государю. А Дорошенко вы должны убедить сдать клейноды, обещая ему прощение всех его вин и царскую милость.
- Кому я должен сдать клейноды? – спросил Полуботок.
53

- Мне, - сказал князь. – На это я был уполномочен еще покойным государем.
Когда бунчужный со стольником ушли, Ромодановский сказал гетману:
- Надеюсь, ты понимаешь, Иван, почему я не сказал “нам”?
- Догадываюсь, Григорий Григорьевич. Щадишь самолюбие Дорошенко?
- Отчасти, Иван Самойлович, отчасти. Но главное - у нас не должно остаться никакой зацепки для отказа. Если б ему сказали, что клейноды надо сдать гетману Самойловичу, он бы взъерепенился: я тоже гетман! Вы два недруга, а я меж вами лицо постороннее, но еще с полномочиями Алексея Михайловича. Мне сдавать гетманские клейноды будет ему легче и не столь обидно. Но, как ты понимаешь, булаву у него принимать мы будем вместе.
Чигиринские казаки встретили Косачова и Полуботка на подступах к городу внезапным лихим налетом. Со свистом и визгом налетели они на передовой отряд Полуботка, те, хватаясь за саблю, ругались почем зря:
- Чи вы сказились, суки!!!
- Чи вы погани! Свинячи потроха!
Заслыша родные ругательства, чигиринцы быстро поостыли, стали огрызаться:
- А вы тоже хороши. Вместо хлеба пушки на нас везете.
- Так вы ж бунтуетесь.
- Хто вам набрехал?
- Хана до себе зовете.
- Брехня.
- Королю присягаете.
- Да мы шо, не православные, чи шо?
Леонтий Полуботок, выехав вперед и привстав в седле, закричал:
- Хлопцы, я бунчужный Полуботок, послан князем Ромодановским, щоб сказать вам, никто вас воевать не собирается. Мы пришли, чтоб укрепить город от хана, а главное, принять от вас присягу на верность великому государю Федору Алексеевичу.
- И тако-то.
- И все. Поэтому бросим сабли в ножны. Кто ж их на брата подымает? Подымем лучше чары с горилкой за встречу.
- Верна-а, бунчужный!
- А горилка е?
- Есть в обозе на Янычарке.
- Раз сулили, вели до обозу.
Чигиринцы и полуботковцы смешались, не спеша поехали в сторону речки Янычарки. Полуботок нашел чигиринского сотника командовавшего группой.
- Вот что, сотник, в обозе наперво строй своих орлов к присяге, а потом уж к бочке.
- Ведомо, сперва дело, а потом уж пьянка.
- Да и пьянке не час. Выпьете по чарке-другой и ворочайтесь в Чигирин, пусть выходят все на присягу.
- И гетман!
- А гетмана Дорошенко зовет к себе князь Ромодановский. Он ждет его за Днепром. А на присягу пусть идет и весь церковный клир. Поди, доси здравие покойному государю

54

возглашают?
И уж к обеду потянулись из Чигирина на Янычарку присягать великому государю
казаки, ковали, скорняки и попы. А те из казаков, кто был горазд на выпивку, те и по два раза удосуживались поклясться в верности “великому государю Федору Алексеевичу”, не скрывали от товарищей:
- Уж шибко горилка у Полуботка добрая.
Бунчужный опытным глазом замечал таких “двойняков” и даже “тройников”, но скандала не поднимал, напротив, они даже его веселили: “Бисови дети! Хоть черту за чарку присягнут”.
На склоне дня прискакал из Чигирина сотник к Полуботко.
- Гетман до себя зовет.
Вместе с сотником бунчужный поскакал в Чигирин. В своем дворце в великой горнице ждал его хмурый Дорошенко.
- Ты кто? – начал он разговор с вопроса, пропустив мимо ушей приветствие гостя.
- Я генеральный бунчужный Леонтий Полуботок.
- Что ж ты за бунчужный, если мимо гетмана его людей баламутишь?
- Я не баламучу, гетман, а привожу к присяге великому государю, которому вся держава уже присягнула, кроме Чигирина.
- Но Чигирин на польской стороне.
- Ну и что? Киев тоже на польской стороне, а присягнул царю, не Собескому.
Дорошенко, видя, что Полуботок не из робких, сбавил тон:
- Но ты бы мог сперва ко мне, а потом бы…
- Я так и хотел, Петр Дорофеевич, но твои казаки встретили нас саблями. И потом, мы с тобой по чинам далеко не равны, потому князь и велел тебе только к нему обращаться.
- Ну что ж, и тут ты прав, - вздохнул Дорошенко и неожиданно предложил: – Садись к столу, Леонтий. Выпьем по чарке.
- Спасибо, гетман, но…
- Садись, садись, никаких “но”.
Выпили, закусывали холодцом. Полуботок, намотавшийся за день с присягою и почти не евший, наворачивал холодец с чесноком за обе щеки, почти не жуя.
- Скажи откровенно, Леонтий, как казак казаку, что мне там готовится?
- Ничего, Петр Дорофеевич, кроме почета и ласки ничего.
- Многогрешного Москва тоже на почет звала. А ныне где он?
- То время было другое, Петр Дорофеевич. Да и царь. А Федор Алексеевич во всех грамотах предупреждает: Дорошенко не обижать, не бесчестить. Я думаю, сдадите вы князю клейноды и будете иметь от государя только великие милости.
- Значит, добр государь?
- Очень. Одна московская баба мужа убила. Ее, как положено, осудили в землю окопать. Государь узнал, велел выкопать и простить ее, молвил при том: “Доброго мужа жена б не убила, знать, был злодей”.
- А где ныне князь?
- Я оставил его на Трубеже. Он там ждет тебя, Петр Дорофеевич. Езжай без

55

сомнения.
- Хорошо. Я утром отправлю брата с генеральным писарем, а потом и сам отъеду.
И чуть свет поскакали от Чигирина к Ромодановскому двоюродный брат гетмана Кондрат Тарасенко и генеральный писарь Михаил Воехович с единственным вопросом: остаются ли в силе данные прежде Дорошенко обещания в сохранении ему здоровья и имущества?
- Все остается в силе, - ответил Ромодановский. – Тому порукой честь княжеская и крест честной.
Воспользовавшись временем, пока посланцев кормили кашей, Самойлович позвал к себе Воеховича.
- Послушай, Михаил, дело прошлое, забудем о наших разногласиях, но скажи мне, кто с этой стороны звал Дорошенко на гетманство?
- Прости, Иван Самойлович, но я не вправе сообщать тебе это. Спроси самого Дорошенко, это его тайны. Ему и самому решать, открывать их тебе или нет.
- Ты ж генеральный писарь, ты ж все ведаешь.
- Вот потому и не имею права болтать.
- Ну что ж. Может, ты и прав, Михаил, что не лезешь поперед батьки, - сказал Самойлович. – Тогда я сам назову тебе человека. Это полковник Петр Рославец. Верно?
В лице писаря явилось некое замешательство, хорошо замеченное гетманом.
- Ты, Михаил, полагаю, и здесь захочешь иметь хорошую должность?
- Да. Конечно, - согласился Воехович.
- Так вот, сядь и напиши сказку о том, что предлагал Дорошенко полковник Рославец. А я взгляну, каков у тебя почерк и достоин ли ты звания генерального писаря. Если почерк добрый, ясный – будешь им. А если как курица лапой, то извини…
- Но я…
- Пиши, пиши. Отныне я на Украине гетман, а уж генеральному писарю не слушаться гетмана…
Самойлович придвинул Воеховичу лист бумаги, перо и вышел из шатра, оставив одного.
Когда писарь заканчивал сказку, появился и гетман, словно мог видеть через полотнище шатра, что писание оканчивается.
Взял лист, быстро пробежал его взглядом, похвалил:
- Почерк у тебя добрый, Михаил. И я возьму тебя к себе, если Дорошенко отпустит.
- Но он уже не будет гетманом.
- Да он сдаст клейноды только. А богатство его, а честь ему остаются. Может, и писаря не захочет отпустить.
Дорошенко ждала небольшая группа из полковников и есаула, а он пришел во главе двухтысячного отряда. Видимо, все еще сомневался в искренности князя Ромодановского и на всякий случай захватил с собой такую силу. И даже есаулу наказал:
- Ежели я увижу обман и измену, я выхвачу саблю. Это будет тебе знаком, пускай хлопцев в бой. Пойдем сразу на прорыв в сторону Днепра.
Перед белым шатром князя был разостлан персидский ковер, на который, предполагалось, будут положены клейноды Дорошенко – булава, знамя и бунчук.

56

В шатре был накрыт стол с винами и немудреными походными закусками – кислой
капустой, жареной рыбой, дичью и ржаными калачами.
Дорошенко, увидев, что никто не собирается на него нападать, что в обозе мирно дымят костры, готовя общую кашу, оставил своих компаньонов в полуверсте от княжеского шатра. И вот, видимо, переговорив обо всем, отделился от войска и на высоком белом жеребце неспешно направился к шатру в сопровождении знаменосца и бунчужного, скакавших с гетманом почти стремя в стремя.
У ковра персидского встали князь Ромодановский, гетман Самойлович и архиепископ черниговский Лазарь Баранович, прибывший накануне в лагерь по вызову князя.
- Благословишь сей акт, отче, - коротко обозначил его роль Ромодановский.
А Самойловичу роль его обозначена была еще красочней:
- А ты, Иван, замкни уста. Будь нем, как налим.
На подъезде к шатру конники перевели коней на шаг и вскоре остановили их саженях в трех от ковра.
- Добрый день, господа, - сказал Дорошенко.
- Здравствуй, Петр Дорофеевич, - отвечал Ромодановский.
Самойлович по-налимьи смолчал, но уста покривил нехорошей усмешкой: кому, мол, “добрый”, а кому-то и не совсем.
Все три всадника одновременно сошли с коней. Дорошенко забрал у бунчужного бунчук, одновременно передав ему повод своего коня. И в сопровождении лишь знаменосца подошел к ковру. Встал. Все молчали. Никто из них еще не присутствовал при такой процедуре – сдаче клейнодов, но все понимали ее унизительность для сдающего. Поэтому заговорил князь Ромодановский, стараясь придать голосу торжественность.
- Великий государь поручил мне, Петр Дорофеевич, принять от тебя клейноды, которые ты с достоинством носил десять лет, ни разу не уронив и не склонив их перед неприятелем. За верную службу твою великий государь жалует тебя своей государской милостью и льстит себя надеждой видеть тебя перед очи его светлые.
Ромодановский умолк и опять повисла неловкая пауза, должен был говорить Дорошенко в ответ на государевы милости. Но по всему было видно, что он никак не решится или не может начать. Глаза его заблестели, и Самойловичу даже показалось, что по щеке Петра Дорофеевича искоркой пробежала и скрылась в бороде слеза. А может, ее и не было, может ее, просто захотелось увидеть гетману Самойловичу. Иди теперь гадай.
- Только к ногам государевым, князь, и только по его воле высокой кладу я свою булаву, - срывающимся глухим голосом произнес Дорошенко.
Затем вытащил из-за пояса знак своей власти – золоченую булаву, поцеловал ее и медленно, словно раздумывая, опустил на ковер и рядом с ней положил и бунчук. Потом протянул руку к древнему знамени, забрав его у знаменосца и, поцеловав край материи, положил и знамя возле булавы.
И они одновременно со знаменосцем повернулись кругом и направились к коням, но Ромодановский окликнул:
- Петр Дорофеевич! Дорогой!
Дорошенко остановился, обернулся.

57

- Петр Дорофеевич, - с легкой укорицей сказал Ромодановский, - меня-то не
обижай, - и жестом пригласил его в шатер. – Али мы не христиане. Осушим чарку,
разломим хлеб.
Лицо Дорошенко просветлело, и даже улыбка под усами прорезалась.
- Спасибо, Григорий Григорьевич.
В шатре за столом они сели вчетвером, четвертым был архиепископ Баранович. Чарки наполнил сам князь, как хозяин, и сам же предложил:
- А выпить предлагаю за здоровье великого государя нашего Федора Алексеевича.
Выпили, дружно навалились на кислую капусту. Поскольку Самойловичу ранее велено было “замкнуть уста”, он и помалкивал. Князю неволей пришлось раскачивать беседу.
- А где жить думаешь, Петр Дорофеевич?
- Оно бы лучше в Чигирине, но как я понимаю, государь не хочет, чтоб я там был.
- Твоего же интереса ради, Петр Дорофеевич. Чигирин сегодня-завтра будут турки промышлять, какая тебе там жизнь будет, человеку уже не воинскому. А государь тебя в Москву зовет.
- Не хотел бы я с Украины уезжать.
- Ну, не хочешь, так и не хочешь. Кто ж гонит тебя, живи тут. Обустраивайся на нашей стороне, съезжай с польской. Давай-ка по второй нальем.
Ромодановский опять стал наливать чарки, усиленно придумывая тему для продолжения разговора и уже жалея о приказе гетману безмолвствовать “как налиму”.
- Да вот Иван Самойлович, он тебе здесь лучший кус нарежет, - нашелся князь и даже ткнул локтем: не молчи же, сукин сын.
- Угум, - отозвался гетман, демонстративно жуя добрый кус дичины. Князь понял: велел немым быть – вот и получай.
Тогда князь сказал напрямки:
- За что пьем? Иван Самойлович, твой черед, говори, за что пьем вторую чарку.
- Вторую пьем… - поднял гетман свою, - вторую пьем за здоровье третьей.
И тут же вылил ее в рот так же легко, словно за плечо плюнул.
Архиепископ тоненько захихикал, даже Дорошенко улыбнулся, но Ромодановский обиделся. Но чарку все же выпил. И тут заговорил архиепископ Лазарь:
- Казаки пьют горилку, как воду, теперь понятно, с кого они пример берут. С гетманов.
Конечно, Самойлович разыгрывал “налима” в пику князю, а в душе он ликовал долгожданную победу. Наконец-то он – единственный гетман над всей Украиной, кончилось раздражавшее всех двоевластие, ущемлявшее обоих виновников, отнимавшее у них силы, сон и здоровье. Нет, он не станет мстить своему вчерашнему недругу Дорошенко, он не настолько глуп и понимает, что у свергнутого гетмана пол-Украины друзей и сторонников. И стоит им заметить, что Дорошенко пытаются обидеть, они доставят немало хлопот Самойловичу. А потому после третьей чарки Иван Самойлович вполне искренне сказал:
- Ну что ж, добро пожаловать, Петр Дорофеевич, нашу неньку Украину. Выбирай себе любой хутор чи закуток. А я помогу, чим смогу.

58

- Спасибо, Иван Самойлович, - серьезно ответил Дорошенко.
- Вот и, слава Богу, - обрадовался князь столь удачному завершению застолья.
- Аминь, - подвел черту архиепископ и размашисто осенил всех крестом.


VIII

Ранним утром у шатра остановил гонец взмыленного коня, велел разбудить гетмана.
- Что за спешка, - сказал казак из обслуги гетмана.
- Мне велено было спешить.
Самойлович, спавший в шатре на походном ложе, услыхав разговор, спросил громко:
- Кто послал тебя?
- Стольник Алмазов, гетман, - отвечал гонец.
- Он где?
- Он в Переяславле, привез из Москвы полковника Рославца.
- А-а, это хорошо, - закряхтел Самойлович, слезая с ложа. – Охрим, готовь коней.
- Может позже, Иван Самойлович?
- Пока ты седлаешь, как раз я соберусь. Делай, что велено.
Поручив полковникам разводить полки по местам их зимних постоев, гетман в сопровождении судьи, писаря, бунчужного и есаула отправился в Переяславль, заранее торжествуя еще одну свою победу.
В Переяславле стольник Алмазов, едва поздоровавшись, сказал:
- Великий государь просил передать тебе, гетман, чтобы ты простил Рославца, не наказывал.
- Дорогой Семен Ерофеич, сейчас открылись новые обстоятельства его преступления, о которых, конечно, великому государю неведомо было. И судьбу преступника решать будет суд, не я. Кстати, где он?
- Здесь, в дальней горнице.
- Пусть приведут его.
Полковника Рославца вывели во двор, где под дубом стоял гетман, обивая плетью пыльный сапог.
- Здравствуй, Иван Самойлович, - заискивающе первым приветствовал Рославец.
- Здравствуй, да не засти, - холодно отвечал гетман, - я, было, надеялся, что другого такого приятеля у меня нет, Петр, а ты, забыв Бога, сговорился с протопопом, хотел меня убить.
- Я ни в каком сговоре с протопопом не бывал, гетман. Моя вина одна, что без твоего ведома и отпуска поехал к государю.
- Ой, одна ли, Петр? – прищурился гетман. – А у меня на руках есть сказка, написанная дорошенковым писарем, что вы ждали лишь согласия Дорошенко и даже крест ему целовали. - Голос гетмана вдруг загустел, поднявшись до крика: - может, мне еще тебе этот крест показать?
59

Рославец побледнел и всхлипнул, пал сперва на колени, а потом и ниц,
растянувшись у ног гетмана.
- Прости, гетман.
- Я не Бог, - процедил сквозь зубы Самойлович, оборотясь к генеральному судье Ивану Домонтову, сказал: - Назначь, Иван, суд, да в членах суда чтобы были самые уважаемые казаки. А протопопа нежинского Адамовича вели взять в караул.
- Хорошо, Иван Самойлович.


IX

В 1675-ом году султан Махмед IV прислал в Сечь письмо, в котором предлагал казакам признать свою зависимость от Турции и покориться ему как “непобедимому лыцарю”. На что последовал ответ запорожцев: ”Ты – шайтан турецкий, проклятого черта брат и товарищ и самого Люцифера секретарь! Какой ты к черту лыцарь?”
В своем письме казаки не стеснялись в выражениях. Кончалось подлинное письмо так: “Вот как тебе ответили плюгавче! Числа ж не знаем, ибо календаря не имеем, а день у нас який и у вас, так поцелуй же в сраку нас! Кошевой атаман Иван Серко со всем кошем запорожским”.
























60


Г л а в а     ш е с т а я

I

Туркам срочно потребовался новый гетман и за неимением лучшего они решили поставить на давно уже побитую карту. Юрий Хмельницкий в монастыре дослужился до архимандрита, но затем был взят в плен казаками Дорошенко и передан туркам, которые отправили его в тюрьму. Теперь турки решили вывести Юрия из Еди Куллэ (Семибашенного замка) и доставить его к великому визирю.
Там возложить ему на голову бархатный колпак, а на плечи – соболью шубу и провозгласить гетманом и “князем малороссийским Украины”. Турки выдумали этот новый титул, чтобы подействовать на украинское население. Тем самым сыну Б. Хмельницкого как бы давалось наследственное право.
Чтобы Юрий не мог отказаться от предложения быть князем, мотивируя пострижением в монахи, визирь приказал Константинопольскому патриарху Парфентию снять с Юрия монашеский обет. Патриарх, не мудрствуя лукаво, выполнил волю великого визиря.


II

Каменный мешок не самое лучшее место в Стамбуле для простого смертного, а уж для Юрия Богдановича Хмельницкого тем более. Темнота с еле-еле иногда пробивающимся сверху лучиком света и духота, сдабриваемая запахом где-то рядом протекающих нечистот, и даже крысы, бегающие едва ли не по лицу пленника, не так донимают несчастного, как мириады клопов, не дающих ни днем, ни ночью покоя. От них все тело горит огнем и иногда Юрию, уставшему от вечного беспрерывного чесания и бессонницы, хочется взвыть волком. И он воет, но даже и на вой уже сил не хватает, вместо воя голос срывается на скулеж.
Благодаря скорее своей фамилии, чем способностям, успел Юрий четыре года пробыть гетманом Украины. Разорвал союз с Россией, подписал в 1660-ом году с Польшей Слобожанский трактат, с чем не смог согласиться народ, и вскоре восстал и изгнал Юрия с гетманства. С того и пошли его несчастья и свое тридцатипятилетие встретил наследник Богдана в стамбульской темнице. Вряд ли долго смог бы он выдержать это страшное заточение: либо разбил бы себе голову о камни, о чем уже начал подумывать, либо сошел бы с ума.
Но вот в один прекрасный день Юрия вывели из каменного мешка, привели в жаркую турецкую баню, помогли сбросить пропитанную, прогнившую одежду и в четыре руки мыли и мылили его исстрадавшееся, измученное тело. Лежа на мраморной лавке под ловкими руками банщиков, Юрий ловил себя на мысли, что все это видится ему во сне. Что вот он проснется и опять окажется в каменном мешке, осыпанный кровососами. “Если

61

проснусь, покончу с собой”.
Но все было в явь, просыпаться не пришлось. После бани его тело натерли какой-то душистой мазью, и сразу оно перестало зудеть и чесаться. Потом его одели в свежее платье, уже турецкое, и даже башмаки ему выдали турецкие, с острыми, длинными носками.
Уже ночью в темноте его повезли во дворец, а там провели в кабинет султана, где хозяин сидел за огромным столом, углубившись в толстую книгу.
Не поднимая головы от книги, султан указал Юрию, где садиться и еще долго молчал, не желая отрываться от текста. Повернув страницу, он, наконец, поднял голову от книги, спросил негромко:
- Ну, как, Юрий?
Чем интересовался султан, было неясно, но переспрашивать его не полагалось, и Юрий ответил то, что должно было понравиться султану:
- Все прекрасно! – имея, разумеется, в виду сегодняшнее чудесное избавление от клоповника и прогнившего рванья.
- Прекрасно, что “все прекрасно”, - улыбнулся султан. – Я рад, что ты умеешь ценить хорошее к себе отношение, Юрий. Ты в этом отношении настоящий турок.
- Да, - смутился Хмельницкий, - надел, что дали, государь.
- А что если тебе и мусульманскую веру принять?
“Только этого еще не хватало”, - подумал Юрий, но вспомнив клоповник, отвечал смиренно:
- Как будет твоя воля, государь. Однако я пострижен своим патриархом в монахи, это, наверное, сперва надо расстригаться.
Юрий, оказавшись в Стамбуле, постригся с единственной целью, дабы уйти в тень, чтобы забыли о нем, чтобы его не трогали. Однако его не забыли, по чьему-то навету нашли и упекли в каменный мешок, обвинив ни много, ни мало в шпионаже, в пользу Польши. И сколько ни доказывал Юрий, что та “Польша не шла ему и не ехала”, а в темницу все-таки загудел. Шпион!
- Ну, с патриархом я бы уладил, - сказал султан. – Тут важно твое согласие.
“Мое согласие? Да кто его тут спрашивает?”
Султан словно услышав мысли собеседника, сказал примирительно:
- Ну, ладно, это дело десятое. Я чего тебя позвал, Юрий. Хочу спросить тебя: не соскучился ли ты по булаве?
- Нет, не соскучился, - отвечал Юрий, почувствовав в вопросе султана какую-то ловушку. Еще скажи, что соскучился, отправят на плаху, чтоб голова по булаве не скучала! От этих “поганых” всего ждать можно.
- А жаль, - вздохнул султан. – Ныне твоя Украина без гетмана осталась. Осиротела.
- Как без гетмана? – встрепенулся Юрий. – Умер, что ли Дорошенко?
- Лучше б умер, - жестко сказал султан. – Он передался царю, положил к его трону булаву. Шакал, настоящий шакал.
Мгновенно понял Юрий цель вызова его к султану и сразу почувствовал, как спина его стала выпрямляться, а грудь наполняться знакомым чувством достоинства. Тут же забылся каменный мешок, и услужливая память задвинула его так далеко, словно было 

62

это все давным-давно, почти в другой жизни.
- Ну, так как, Юрий? Поднимешь булаву? Или, может, предложить ее Серко?
- Нет, Серко нельзя.
- Почему?
- Мужик. Быдло. Какой он гетман, разбойничий атаман!
Юрий уже жалел, что так необдуманно ляпнул, что не соскучился по булаве. Еще как соскучился, но теперь, задним числом хвататься ему казалось не то, что соромно, а как-то не солидно. Подумает султан, мальчишка какой-то – то отказался, а то тут же запросил булаву. Юрий надеялся, что султан сам вернется к началу разговора и еще раз предложит ее ему. Тогда, слегка поколебавшись, можно будет и согласиться. А пока… Пока султан тянет жилы.
- Ты в какие годы был гетманом?
- Гетманом я был с пятьдесят девятого по шестьдесят третий год.
- Оно, молодым еще.
- Да, мне было девятнадцать, когда мне вручили булаву.
- А потом - кто вручил, тот и отобрал, да?
- Это все московские козни. Уверен, и Дорошенко стал их жертвою.
- Не напоминай мне больше об этом шакале, Юрий. Столько лет водил нас за нос.
- Хорошо. Не буду.
- Так почему не хочешь взять булаву, Юрий?
- Я не говорю, что не хочу.
- Как? Я спросил тебя, не соскучился ли ты по ней, ты ответил нет.
- Но я думал, государь, что ты шутишь.
- Хэх. Нашел шутника, мальчишка. Значит, как я понял, ты согласен взять булаву?
- Что делать, государь. Я сын бедной Украины, задерганной, забитой, а ныне еще оставшейся без головы, то бишь без гетмана. Конечно, я согласен.
- Вот и прекрасно. Завтра в тронном зале я велю созвать представителей всех европейских дворов и объявлю тебя гетманом украинским. То-то Россия с Польшей поперхнутся.
- Но объявить – это еще не стать.
- Понимаю, Юрий. Будет у тебя армия. Возьмешь янычар Ибрагим-паши и хана крымского. Это для начала. Да и Серко мы постараемся наклонить в твою сторону. А пока… Садись сейчас к столу и пиши грамоту войску запорожскому, зови его на свою сторону.
Юрий перешел к неведомому инкрустированному столику, где лежала уже бумага и несколько перьев возле бронзовой чернильницы.
- А как мне подписывать? Сразу гетманом? Они ведь там могут сказать, был, мол, гетманом да сплыл. Может, пока просто: Юрий Хмельницкий. А? Сама фамилия наша любой булавы стоит.
- А ты, пожалуй, прав, Юрий, – неожиданно согласился с ним султан и, несколько помедлив, предложил: - А что если мы тебя провозгласим князем малороссийским и вождем Войска Запорожского? А? Гетманом ты уже был, пора и в князья писаться. А?
- А это возможно? – спросил Юрий, все еще не веря в такое счастье.

63

- Для меня все возможно, - сказал султан. – Бери перо, князь! И пиши.
- Ну как? О чем? - спросил обалдевший от такого взлета недавний узник каменного мешка.
- Что за вопросы, Юрий? Как сердце тебе говорит, то и пиши.
Что говорило Юрию сердце сегодня? Конечно, оно было переполнено благодарностью тому, кто его вытащил из темницы, и даже не вспоминал о том, кто засадил его туда, хотя это и было одно и то же лицо. Именно так и начал Юрий.
“Спасителю нашему все возможно: нищего посадить с князьями, смиренного вознести, сильного низложить. Лихие люди не допустили меня пожить в милой отчизне. Убегая от них, претерпел я много бед, попал в неволю. Но Бог подвигнул сердце наияснейшего цесаря турского, тремя частями света государствующего, которых грешных больше милует, чем наказывает (с меня берите образец!) давал мне цесарь свободу, удовлетворил меня своей милостью и князем малороссийским утвердил…”
Юрий остановился. Уже, пожалуй, достаточно накланялся в сторону благодетеля, пора что-то и о деле сказать запорожцам, тем более что султан наверняка будет просматривать и утверждать грамоту. Они уж, поди, и забыли Юрия. Но даже если это так, не следует писать этого. Наоборот, надо написать так, словно ты вчера лишь был там. Юрий умакнул поглубже перо, захватывая больше чернил и продолжил:
“… Когда я был в Запорожье, то вы мне обещали оказать любовь и желательство и вождем меня иметь, так теперь обещание исполните, и отправляйте своих послов для переговоров со мною…”
Юрий поднял голову от письма, взглянул на султана, вновь уткнувшегося в книгу, несмело позвал:
- Ваше величество… государь.
- Что? – поднял голову султан.
- А где я смогу принимать послов запорожских?
- Послов? Гм… Зови их в Кизикермень. Там твоя ставка будет.
“Ну что ж, - подумал Хмельницкий, - вполне разумно. И от Сечи недалеко, и до Крыма рукой подать”.
Дописав свой будущий адрес, Юрий с удовольствием и гордостью подписал грамоту: “Юрий Хмельницкий, князь малороссийский, вождь Войска Запорожского”.
Султан прочел грамоту, она ему понравилась.
- Ну вот. Завтра в присутствии резидентов всех стран, в том числе и российского, торжественно провозглашу тебя князем малороссийским. А ты после этого можешь зачитать эту грамоту. Впрочем, нет, выступишь без бумажки.
- А что я должен сказать?
- Ну, как что? Что царь и король обезглавили твою родину и что в этот нелегкий час ты принимаешь управление и постараешься спасти ее, то есть родину.
- Хорошо, государь, постараюсь.
- Вот и все. Ступай, князь, отдыхай.
Юрий направился к выходу, но султан окликнул его:
- А грамота-то, князь!
Хмельницкий вернулся за забытой на столе грамотой.

64

- Завтра велю освободить из крепости запорожца. Пошлешь его гонцом с этой грамотой.
- Надо бы двух, государь. Мало ли…
- Хорошо, освобожу двух.


III

Явление Юрия Хмельницкого в Константинополе, которого в Москве считали умершим, произвело эффект взорвавшейся бомбы. В малороссийские полки и в Сечь были посланы царские грамоты о том, чтоб не слушать “прельстительных универсалов Юраски”. В Чигирин были отправлены генерал-майор Афанасий Трауэрнихт, стрелецкие головы Титов и Мещеряков с их приказами и полковник инженер Фан-Фрастан. В посланных туда трех стрелецких приказах насчитывалось до 24 тысяч человек.
К весне 1677-го года русские и гетманские войска располагались следующим образом: в Батурине на реке Сейм стоял гетман Самойлович с 20-ю тысячами казаков. Его главные силы во главе с боярином и воеводой Ромодановским (42 тысячи солдат, рейтаров и конных дворян) собрались в Курске. Резерв составили полки Голицына и Бутурлина в Полтаве и Рыльске (15-20 тысяч человек).
И в Москве, и в Батурине понимали, что целью похода турок будет захват Чигирина. Во-первых, город имел важное стратегическое значение, а во-вторых, малороссы привыкли считать его гетманской столицей. Естественно,  что турки будут стремиться захватить ее и сделать резиденцией Юрия Хмельницкого.
Прибыв в Чигирин в конце июня 1677-го года, Трауэрнихт сразу же занялся приведением в порядок укреплений верхнего города, а нижний город вместе с посадом должны были защищать казаки. Царские ратные люди возводили дубовые стены, недавно сгоревшие от пожара. Казаки в нижнем городе рубили стены, террасы, насыпали камнями, углубляли рвы.
Сообщение из Стамбула о провозглашении Юрия Хмельницкого князем малороссийским встречено было в Москве с великим неудовольствием.
- Скор, султан, скор, - говорили в Москве. – Шахматист изрядный. Не успели мы фигуру гетмана убрать, а он, на тебе, уже и князя выставил.
- Там тот князь, - скривился кто-то из бояр, - Юраска Хмельниченко, поскребыш Богданов.
- С этим поскребышем хлопот нам прибудет, - сказал Голицын. – А мы еще и с Дорошенко до конца не разберемся. Иван Волконский ездил – не привез. Чего ждем-то? Когда он там шайку разбойников собьет?
Князь взглянул на государя, сидевшего на своем месте в великой задумчивости, хотя все понимали, что вопрос голицынский ему адресовался.
- Государь, - позвал Голицын. – Федор Алексеевич!
- А-а, - встрепенулся Федор, выходя из задумчивости.
- Я говорю, надо Дорошенко в Москву везти, а то, как бы нам беды какой не дождаться.
65

- Надо бы. Да что-то Иван Самойлович опасается, как бы там возмущение оттого не началось.
- Вот как раз с Дорошенко и может начаться.
- Ты так думаешь, Василий Васильевич?
- Я уверен, государь, порох лучше подале от огня держать.
- А кого пошлем? Воротынского?
- Нет, я, думаю, надо послать Алмазова. Он в тамошних делах тверд. Да и настырен.
- Позовите, он ведь в передней.
Алмазов, как обычно, дремал в уголке, но предстал перед государем ясен, как новый алтын: я, мол, готов, указывай.
- Семен Ерофеич, придется тебе опять в Батурин ехать.
- Я готов, государь. За каким делом?
- Надо тебе привезти сюда Дорошенко Петро, бережения нашего и его ради. Мы знаем, гетман станет упираться, разные отговорки говорить, но ты тверд будь.
- Мне бы, государь, твой указ ему своеручный.
- Указ получишь. Но тебе главное уговорить по-доброму самого Дорошенко.
- Хорошо, государь, постараюсь, уговорю.
- Он отчего-то опасается сюда ехать.
- Ясно отчего. Боится за Многогрешным последовать.
- О Многогрешном и поминать не надо. То другая стать. Скажи ему, что я хочу в нем иметь советчика по украинским и турским делам. Что и усадьба у него тут будет добрая, и землю дадим, и людьми не обидим.
На этот раз Алмазову была выделена добрая, крытая повозка, в ней любая непогода не страшна. А, кроме того, из-за весенней холодной погоды дана в запас шуба для Дорошенко, дабы не было у него причины отказываться от поездки.
Гетман Самойлович, прочитав государеву грамоту, не стал особенно возражать против отъезда Дорошенко в Москву, однако заметил:
- Надо бы посоветоваться со старшиною, а то по отъезде Дорошенко Бог знает какие слухи пойдут.
- Советуйся, Иван Самойлович, но только же сам напиши Дорошенко письмо с указанием ехать со мною. Он ведь, чего доброго, может меня послать куда подальше.
- Государева человека не пошлет. Ясно, конечно, с тобой отпущу, но надо так сотворить, чтоб поменьше людей об этом знали.
- А сам говоришь, надо советоваться со старшиной. Чего-то я не пойму тебя, Иван Самойлович.
- Старшины – это одно, а народ – совсем другое. С тобой поедет генеральный судья Иван Домонтов, у него будет мой приказ Дорошенко ехать с тобой в Москву. Я вот лишь о чем попрошу государя, что когда будут на Москву приезжать с Украины мои ли люди, Серковы ли, пусть знают, в какой они милости и чести у государя. И еще, пусть государь освободит его брата, отпустит на родину, его уж теперь держать не к чему, а то мать их уж закидала меня слезницами. Вот тогда всякие слухи будут пресечены в корне.
- А где Дорошенко сейчас?

66

- Он в Соснице обосновался. Поляки сказывают, ныне вдруг опасаться стали, что я в купе с Дорошенко собираюсь с султаном в союз против них вступить.
- Мысль эта лишь в больную голову может пасть.
- Отчего? Вот Юраска Хмельницкий уже под бунчуком Ибрагим-паши оказался. Вчера б это в чудном сне не приснилось, а ныне в яви явилось.
Попутчик Алмазова генеральный судья Иван Домонтов оказался столь великим детиной, что когда сел к нему в коляску, то занял почти все сидение, притиснув бедного стольника.
- Однако! – пробормотал Алмазов, безуспешно пытаясь вырвать полу своего кафтана из-под широкого Домонтова зада. Но, так и не преуспев в этом, махнул рукой.
Генеральный судья всю дорогу не только теснотой, но и разговорами донимал Алмазова.
- На кой черт сдался вам этот Дорошенко?
- Государь хочет видеть его.
- Хм. Нашли, кого государю казать. Ни булавы, ни бунчука. Одна видимость. Никто он ныне. Тьфу. Плюнуть да растереть.
- Но, он же десять лет гетманствовал.
- Ну и что? Был гетманом, смотрели б, а ныне его гетманство лишь под женой осталось. Да и то управиться не может.
- Что так-то? Грозна?
- Куда там. К горилке даже склонна, а пьяная – слезы да в напреки. И было б за что. А то ведь Петр-то взял ее из жалости, из черного платья.
- Из монастыря.
-Эге ж. Была последней черницей и вдруг гетманшей стала. По-доброму б ее обратно в монастырь увезти, так ведь дети, сын с дочкой. Вот и терпит Федор Дорофеевич. Не позавидуешь.
Дорошенко, прочтя предписание гетмана о выезде в Москву, сказал с горечью:
- Кого и к смерти приговаривают, и тому заранее дают о том знать. Бог судья гетману.
- Но ведь гетман тоже не знал заранее, - сказал Алмазов. – Я ведь и к нему явился как снег на голову. И потом: не к смерти ты приговорен, Петр Дорофеевич, но к счастью -  лицезреть великого государя, о чем не то, что смерд, а иной дворянин помыслить не смеет.
- Да мне бы такое счастье, - гудел генеральный судья, - да я б, кажись, пешки побежал.
- Оно б не мешало, Иван, при таких-то окороках до Москвы пробежаться, - язвил Дорошенко. – Глядишь, на пару пудов полегчал бы.
- Обижаешь, Петр Дорофеевич, то я такой ладный от природы.
- А я думал, от галушек да вареников.
- Оно, если по правде, Петр, ты тоже не перышко, только в долготу попер, а я в поперек, - не сдавался Домонтов.
Как бы там ни было, Дорошенко сел в телегу к Алмазову, заняв сидение ровно наполовину, но зато приказал ехать следом другой телеге со слугами и с запасом еды и

67

питья. На недоуменный взгляд Алмазова отвечал, усмехаясь:
- В Москве, небось, голодно, а я к сытной жизни привык.
Стольнику Алмазову о той телеге тоже жалеть не пришлось, когда на остановках оттуда тащили к ним на стол соленье. И Дорошенко щедро угощал всем этим своего спутника. Не обходилось и без горилки. Пили в основном за “наше здоровье” и “добрый путь”. Но все в меру. Две-три чарки, не более.
И во дворце в передней, где некоторые именитые люди годами просиживали порты, дожидаясь царской милости, Дорошенко не задержался. Едва исчез Алмазов, сказав: я доложу, а Петр Дорофеевич умостился на лавку, как из дверей царских явился Стрешнев и громко объявил:
- Гетмана Петра Дорошенко к государю!
Дорошенко вскочил и провожаемый взглядами сидельцев, направился к царю.
Он вошел в зал, увидел на престоле царя, но не рассмотрел толком, пал на колени, стукнувшись лбом об пол.
- Встань, Петр Дорофеевич, - услышал он негромкий, почти детский голос. – Встань. Дай поглядеть на тебя, на такого.
Дорошенко встал, и только теперь рассмотрел, что на престоле царь без усов, без бороды, совсем юн. (“Як мой Семка”, - подумал Дорошенко). В глазах его детское любопытство, смешанное с восхищением.
- Так вот ты какой, Петр Дорофеевич, - говорил Федор, не скрывая своей заинтересованности в госте. – Много, много наслышан был о тебе и давно увидеть хотел. Звал. Да ты чего-то не хотел, говорят, ехать.
- Не было часу, государь, войско на мне… было.
Федор ровно и не заметил многозначительной паузы.
- Ну, теперь ты свободен, Петр Дорофеевич, живи в Москве. Советчика по турским делам лучше не придумаешь. Верно, Василий Васильевич? – взглянул Федор в сторону князя Голицына.
- Верно, государь, - привстал князь с лавки и опять сел.
- Выделим тебе двор, прокорм, а если хочешь, пошлем куда воеводою. Скажем, на Устюг.
- Спасибо, государь, лучше при твоей милости буду жить. Позволь мне семью с Украины забрать только.
- А где семья?
- В Сосницах, государь.
- О чем разговор, забирай семью, все пожитки. Перевози сюда, и звание тебе “гетман” я велю оставить в знак уважения к твоим заслугам.
- Булавы нет, какой я гетман, государь.
- Нет, нет. Вот у нас десятки князей без войска, однако ж величаются. И ничего. Ты был гетманом, Петр Дорофеевич, им и останешься до скончания века с вытекающими отсюда привилегиями и жалованием. Заслужил.
Когда Дорошенко был отпущен, князь Голицын, глядя куда-то выше головы государя, заметил:
- Не по Сеньке честь. Он с поляками нюхался. Они неспроста на него виды имели,

68

вон и Тяпкин о том пишет, а мы к груди государевой прижимаем.
- Перестань, князь, - поморщился Федор Алексеевич. – Мы не прижмем, султан прижмет. Эвон Юрий Хмельницкий – христианин, и уже под чужим знаменем. Это хорошо?
- Плохо, государь.
- А теперь вон с Сечью с Серко. Жалованье запорожцам до сих пор не послано. Будем ждать, когда им султан жалованье пришлет? Михаил Тимофеевич, где жалованье запорожцам?
- Государь, казна пуста. Поборы туго идут.
- А мягкая рухлядь? А золото из Сибири?
- Рухлядишко худо идет, государь. Инородцы бунтуются.
- Мне, что ли, учить, где деньги брать, - осерчал царь. - Чего у вас ни спросишь, ничего нет. Денег – нет, рухляди – нет. А на что держава живет? На престол силком затащили. Сиди. Царствуй. Правь. А как? А чем? Если ничего нет.
Федор встал с престола, скинул шапку Мономахову, и, быстро сбежав вниз, ушел, хлопнув дверью. Бояре молчали, пораженные случившимся. Отродя такого не было.
- Вот довели человека, - сказал Апраксин. – Он юн. Его беречь надо, а мы… Ты, князь, тоже хорош. Государь к миру клонится, всех примирить хочет, а тебе лишь повоевать. Он что, зря Дорошенко в Москву залучил? Именно для того, чтоб на Украине меньше ссор было.
- Я что не понимаю, - огрызнулся Голицын. – И говорил не в поперечье ему, а лишь для его уведомления, чтобы знал суть.
- Суть можно с добром сказать, а ты с ехидством своим аглицким. И это государю.





















69


Г л а в а     с е д ь м а я

I

Василий Михайлович Тяпкин, получив подробную бумагу с тайных польско-турецких переговоров, явился к гетману польскому Пацу с протестом.
- Это что ж, пан гетман, получается? С одной стороны, вы зовете русских вместе напасть на турок, а с другой – ведете тайные переговоры с султаном.
- Где? С чего вы взяли? – изобразил Пац удивление на лице.
- Да уж взял, пан гетман, мир не без добрых людей, кто надо и сообщил мне.
- И все же, кто это?
- А вот этого я не могу сказать.
- Мне для чего узнать хочется, пан Тяпкин, чтоб наказать брехуна.
- Вот потому я и не хочу сообщать его имя. Вы же сами через пана Чихровского просили помощи против турок у государя, обещая продление перемирия. И тут же шлете пана Карбовского для переговоров с турками.
- Ах, вам уже и имя резидента известно?
- Известно, пан Пац.
- Ну что ж, - вздохнул обескуражено гетман. – Мы и вправду отправили посланника в Седмиградскую землю, чтобы как-нибудь задержать турок от нападения на Польшу, а между тем мечтаем заключить договор о соединении с царским войском. Если твой государь из подозрительности не хочет соединить своих войск с нашими, то король готов дать заклад, какой угодно, готов сына своего отправить в Москву заложником, лишь бы только царское величество велел соединить войска без всякого подозрения и опасения.
- Ну, а если султан даст мир Польше?
- То королевское величество тебе тотчас об этом объявит.
- А на каких условиях вы согласны заключить мир с султаном?
- На условиях возвращения Каменца и всех завоеваний.
- Но султан наверняка на это не согласится.
- Тогда делать нечего, - вздохнул Пац. – Уступим все, чтоб республику не погубить. Но за это Бог взыщет на вас, пан Тяпкин, на вашем государстве. Республика в отчаянном положении, а вы переманываете к себе Дорошенко, забираете наши города: Чигирин, Канев, Черкассы.
- Что государь наш принял Дорошенко с городами, пан Пац, тому вам удивляться нечего, потому что царское владычество отбирает города и народы христианские не у народа и республики, а из-под ига басурманского, под которое вы их сами поотдали еще по договорам короля Михаила.
- Но мы вынуждены были, пан Тяпкин, так поступить, не своей волей, видит Бог.
- Вот и ныне султан вас за горло берет, тоже станете уступать не своей волей.
- Ну, тут мы еще поглядим, пан Тяпкин, - гетман полуобнял Тяпкина, наклонился к уху, сказал негромко: - Может, как другу, пан, все же скажет, от кого получил ведомость

70

о наших переговорах.
- Э-э, нет, пан Пац, - молвил Тяпкин, освобождаясь из объятий гетмана. – Сие  дружбой не продается.
- Ф-у-у, невозможный ты человек, пан Тяпкин, надо будет написать в Москву, что терпеть тебя нет сил.
- Пишите, пан гетман, разве я возражаю. Я и не такое терплю от ваших сенаторов.
- Паны сенаторы не могли вам обиды чинить, пан Тяпкин, коли король вас жалует.
- Не мне чинили, но моей вере. Когда я обмолвился о наших пленных, которых турки в полон гнали, паны, не скрываясь, радовались, что-де так им, схизматикам, и надо. И они же еще с нами союза ищут. Для чьей выгоды?
Поздно вечером при одной свече (экономии ради) В. Тяпкин строчил очередное донесение в Москву: “Волохи и молдаване, знатные особы приходят ко мне и говорят, что великий государь приказал силам своим смело наступать на Крым, а когда Бог благословит, Крым возьмут, то все христианские земли, не только Украина, Волынь, Подолия, но и волохи, и молдаване, и сербы передадутся под великую руку царского величества…”
Свеча светила едва-едва. Тяпкин поплевал на пальцы, снял нагар, немного посветлело. Он продолжал быстро, дабы при лучшем свете поспеть: “Теперь турки в большом числе стоят наготове, куда пойдут – в Польшу или к Киеву – узнать не по чему, только по некоторому тайному согласию у турок с поляками  надобно ожидать турок к Киеву, и поэтому государи молдавский и валахский показывают, чтобы государство Московское было в великой осторожности”.
Тяпкин насторожился, за окном послышался шорох, он бесшумно встал из-за стола, приблизился к окну. Там никого не было видно, лишь деревья шевелили темными листьями. “Померещилось, - подумал Тяпкин, возвращаясь к бумаге. – Пугливее зайца стал”.
“… Полякам очень не хочется, чтоб Крым и помянутые земли были под властью великого государя по причине православной веры, которая тогда бы обняла кругом области Римской империи. Поляки – ненавистники Церкви Божьей. Лютеранских и кельвинских костелов не смеют так разорять, как разоряют и пустошат восточные церкви, потому что за костелы стоит шведский король и Курфюрст бранденбургский, которые об этом в договорах написали. Поэтому здешние православные христиане просят великого государя ввести в договор с Польшей, чтобы не было им гонения от католиков”.
Поляки не смели задерживать почту резидента, но распечатывать ее и прочитать считали вполне приличным.
И увидев однажды в Сенате Тяпкина в окружении сенаторов, проходивший мимо король, гневно встречал совсем не по-королевски:
- Пан Тяпкин, - и даже палкой застучал о паркет, - по твоим затейным письмам мы до сих пор не можем заключить с царским величеством союз и получить помощь.
- А стоит ли читать эти затейливые письма, ваше величество? – отвечал, бледнея, Тяпкин.
Ответ был дерзостен, это вполне оценили сенаторы, и тут же растаяли, словно и не было русского резидента.

71

- Да как ты смеешь… да я тебя… - задохнулся в гневе Собеский, но, видимо, вовремя вспомнил о своем высоком статусе, резко повернулся на каблуках, аж взвизгнул паркет, и быстро пошел, громко стуча палкой о пол.
Тяпкин понимал, что дерзость с королем ему даром не пройдет. И не ошибся. Вскоре его вызвали к гетману Пацу.
- Пан Тяпкин, - заговорил Пац строго, - вы изволили в ваших письмах в Москву неверно и пристрастно излагать все происходящее здесь у нас.
- У меня есть глаза и уши, пан гетман. И я пишу моему государю, что вижу и слышу. И впредь буду также писать.
- Но мы посвящаем во все наши действия ведь не ради вашей личности, пан Тяпкин.
- Знаю, пан Пац, вы посвящаете меня в ваши лукавства, дабы я передавал их моему государю за чистую правду. Но так не получится, пан гетман, я скоро отрублю себе руку, чем обману доверие моего государя.
- Вы потеряли доверие нашего короля, пан резидент, и поэтому должны немедленно уехать в Варшаву. Король не желает вас видеть в Кракове.
- Ваш король забыл, пан гетман, что я подданный не его, а своего великого государя. И только он сможет выслать меня или отозвать. Пусть король обращается к нему, если он действительно король, а не простой шляхтич.
- Да вы предерзостны, пан резидент, - возмутился пан Пац. – Так знайте – король хотел отправить  вас в крепость, но я уговорил его не делать это.
- Ну что ж, русский резидент в крепости, это явилось прекрасным подтверждением его правоты.
- Пан Тяпкин, я заявляю вам от имени короля, что вы немедленно должны покинуть столицу.
- И не подумаю, пан гетман.
- Тогда вас увезут силой.
- Это другое дело. По крайней мере, мою дорогу не придется оплачивать. За королевский кошт я готов.
Тяпкина увезли в Варшаву, забыв, однако, что он не польский подданный. Он тут же воротился в Краков и подоспел в самый раз. Из Седмиградской земли прискакал гонец от польского резидента и привез условия визиря столь жестокие и жесткие, что королевскому двору было не до русского резидента.
Условия гласили: “Польша должна уступить Турции на вечные времена Каменец, Подолию, Волынь, Украину, всю по обе стороны Днепра. Поляки не должны вступаться, когда турки будут отбирать города, занятые русскими. Зато султан прощает полякам дань, обещанную еще королем Михаилом. Пусть поляки скорее высылают комиссаров для заключения мира, пока султан и визирь не вошли в польские пределы, а если войдут, то и на этих условиях не заключат мира”.
Два Паца – гетман и канцлер, прямо сказали Тяпкину:
- Пиши, скорее пиши государю, чтоб наши войска соединились.
- Кого же вы на соединение пошлете, если вы уступаете султану все: и свои, и чужие владения.

72

- Какие чужие?
- А Украина Левобережная чья? Разве ваша?
- Но, пан Тяпкин, то ваша вина, что не хотели войска наши соединить!
- Но вы же сами продление перемирия обставили столькими условиями, что вступило в противоречие одно с другим.
- Но поймите и нас, что утопающий и за бритву хватается.
Комиссары были посланы тайком от русского резидента, хотя гетман Пац и обещал Тяпкину его присутствие при заключении договора с султаном: “Обойдемся без этого невозможного русского”.
И когда Тяпкин явился за объяснениями к подскарбию коронному Морштину, тот сам начал с упрека:
- Мы очень удивляемся, что государь ваш не объявил нашему государю о взятии украинских городов.
- Еще больше удивится царское величество, - отвечал Тяпкин, - что ваш государь, презрев договоры, заключил мир с султаном, не договорившись с царским величеством, даже и мне, резиденту, который должен был присутствовать при переговорах, объявить не велел.
- Мы это сделали поневоле.
- И что же вы уступили султану?
- Подолию с Каменцом. Украина оставлена за казаками по старым рубежам, кроме Белой Церкви и Поволочи.
- А кому отошла Белая Церковь и Поволочь?
- Нам, разумеется.
- Ну что ж, вы туркам уступаете, а великому государю приходится силой забирать ваши уступления. Да вы и обижаетесь, что берет государь эти города, вам не объявляя.
- Вот государь ваш Дорошенко сманил, а ведь гетман этот сносился с ханом и султаном. Но боитесь кого?
- Это все слухи.
- А дыма без огня не бывает, пан Тяпкин.
Но Тяпкин не брал этого на веру, понимая, что поляки, злясь на Дорошенко, хотят просто опорочить его, и в донесении очередном писал: “Слухам этим нельзя совершенно еще верить, только надо соблюдать большую осторожность и проведовать о нем сущую правду, или для большей его верности, жену его, детей, братьев, тестя и тещу держать в Москве, а ему обещать большую государскую милость и награждения, чтоб верно слушал: потому что много поляки из зависти с сердца на него клевещут, желая, чтобы он пропал. Боятся его, потому что он воин премудрый и промышленник великий в войсковых поступках, все их польские франтовские штуки не только знает, но и видел. Король, сенаторы, гетманы и все войско про него говорят, что нет такого премудрого воина не только на всей Украине, но и в целой Польше”.
Сейм утвердил Журавинский договор с султаном. А 21-го марта 1677-го года король позвал к себе Тяпкина, повел его в сал, где опять клялся в совершенной и бескорыстной любви к великому государю.
- Пан резидент, пиши все мои слова, чтоб царское величество не подозревал меня

73

ни в каком лукавстве, но считал бы меня верным братом и ближним другом. Мир этот с
турками не сладок мне, принужден я к нему страшными силами поганскими, которые мне нельзя было одолеть без помощи…
Тяпкин согласно кивал головой на эти королевские признания, и ему искренне становилось даже жалко своего высокого собеседника, а временами он ловил себя на мысленном желании погладить короля по голове, как обиженного ребенка: не плачь, малыш, найдутся и твои цацки.





































74


Г л а в а     в о с ь м а я

I

С великим трудом и страхом добрался стряпчий Перхуров на трех подводах до Запорожской Сечи. Вез он туда государево жалованье и грамоту, которые должны были обнадежить запорожцев в поддержке Москвы. Сеча произвела на стряпчего удручающее впечатление: избы более похожи на сараи, не имели даже нар, казаки спали прямо на земляном полу, до сотни в одном таком сарае. Все были грязные, оборванные, и если что блестело на руках, так это оружие.
Кошевой атаман Иван Серко оказался сухопарым высоким стариком с седой головой и небольшой седой же бородой. Глаза с насмешливым прищуром, нос горбат как у турка.
- Государево жалованье – это хорошо, - сказал Серко. – А то мы считали, государь забыл о нас. Если кто и помнит, так это гетман Самойлович, да и то лишь для того, чтоб вредить нам.
- Но государь не велит ему этого, - сказал стряпчий.
- Государь не велит, а он свое говорит. Хлеб к нам не пропускает. Месяцами на одной рыбе сидим. А ведь если турки пойдут – кому первому встречать? Нам!
Серко вызвал есаула с писарем, распорядился:
- Что на возах, примите и поделите, на всех поровну. Что там у тебя?
- Там сукна и касса, - ответил Перхуров.
- Сколько в кассе?
- Десять тысяч рублей серебром.
Кошевой поморщился, распорядился:
- Кассу сюда в канцелярию, делите пока сукна.
Когда есаул и писарь ушли, Серко, помолчав, молвил грустно:
- Десять тысяч на мою прорву… Разве это жалованье? Вот султан тридцать тысяч золотом обещает.
- Сюда путь долгий, опасный, разбой на дорогах. Много денег везти рискованно.
- С тобой же вон охрана была.
- Что это за охрана, пять человек. А шайки разбойные индо до сотни доходят. Не то что ограбят, а и живота лишат.
- Тут, пожалуй, ты прав. Но как в Москве не понимают, что нам же жить чем-то надо. Ну. Мне еще хорошо, у меня пасека своя в восьми верстах отсюда. А рядовой казак? Ни жены, ни угла своего, зипун да сабля. Ему с чего жить? Либо с жалованья, либо с разбоя. Вот налетит такой голодный и злой, к примеру, на тебя. Или голову сложит, или кассу возьмет. Ну, если голову сложит, ему уж более ничего не понадобится. А если казну возьмет? То-то ему радости. Десять тысяч одному до конца жизни хватит куражиться. А на всех это по рублю. На эти деньги года не протянешь, разве что ноги. Москве это давно понять надо, что охрана дело недешевое. Грамотами сыт не станешь.
- В Москве говорили, что у вас есть грамота Юрия Хмельницкого.
75

- Ну, есть. Ну и что? Этот сам с султановского стола крошки собирает. Объявил себя князем малороссийским. А какой он князь? Бычий пузырь надутый, шилом ткни – и лопнет. Впрочем, я тоже вроде Юраса существую. Казаки меня плохо слушаются. А почему? А потому что Москва не шлет мне ни булаву, ни знамени. Была бы у меня булава, казаки у меня были бы послушные.
- Но тебя на кругу выбирают.
- Ну, на кругу. Но булавы-то нет. И я знаю, отчего Москва не шлет ее мне. То гетман Самойлович против меня, из-за него и не шлют. Вот почему ты, когда ехал сюда, не захватил с собой булаву, которая мне, как кошевому, по закону положена? Почему?
- Ну, что мне поручили, я то… Кабы знал, я бы, конечно, напомнил.
- Вот так-то. Всякий раз присылают свежего человека, ему объяснишь, он вникнет, посочувствует, обещает слово замолвить. А Москва его в другой раз не шлет, шлет другого, нового. Отчего так?
- Ну, у Москвы не одна Сечь в голове, Иван Дмитриевич.
- Вот то-то, что мы у Москвы в пасынках. Вспомнят – пришлют, не вспомнят – и так хорошо, не выведутся.
Принесли в канцелярию кассу – сундучок, окованный железом. Перхуров передал кошевому ключ.
- Считай, атаман, и распишись в получении. Султан тридцать тысяч только обещает, а государь десять тысяч без обещания прислал, да и еще столько сукна вам на зипуны. Когда грамоту будем читать?
- Да уж завтра, наверно. Ныне казаки дележом заняты. Дай Бог, к ночи управятся. Сейчас буду сотников собирать, деньги выдавать.
- А сколько в Сечи народу?
- А Бог его знает. Може, и тысяча, а може, и все десять тыщ. Мы точное число никогда не знали. Иной раз в поход выступит семь тысяч, а ворочаемся все десять
- А как же так?
- Ну как, все просто. Драться ныне уже не могут, кто по старости, кто по болезни, а вот дуванить - добычу делить – тут все горазды, и кривые, и слепые. Кто же убогого обидит, вера не велит.
- Чтоб ты знал, Иван, государь о тебе с великим уважением говорит. А твое письмо, которое вы писали когда-то султану, он на память помнит.
- О, Господи, когда это было-то, - усмехнулся Серко, явно польщенный. – Я уж и не помню, о чем оно.
- А государь его наизусть сказывает, да так-то смеется тогда. Бояре тоже ржут, как жеребцы, едва с лавок не падают.
- Да уж перцу в том письме хлопцы понатрусили изрядно, зато потом и султан всыпал нам по первое число. Что уж поминать-то? Давно все быльем поросло.
- Знать, не поросло, Иван Дмитриевич, коли великий государь помнит, да еще и веселится от вашей памятки. Не поросло, атаман.
На следующий день, ближе к обеду, под удары тулумбаса – большого турецкого барабана, на площади перед куренем кошевого собрались казаки. Вместо степени (помоста) служила тут стоведерная рассохшаяся бочка, давно забывшая о своем прямом

76

предназначении. Влезши на нее, Иван Серко, призвав казаков к тишине, дал слово “государеву человеку”.
Стряпчий, взойдя на бочку, вынул из-за пазухи грамоту, на глазах у всех сорвал печать, развернул и, прокашлявшись, стал читать:
- “Божьей милостью от великого государя и великого князя Федора Алексеевича всея Великой, Белой и Малой Руси самодержца Владимирского, Московского, Новгородского, царя Казанского, царя Астраханского, царя Сибирского, государя Псковского и великого князя Тверско-Югорского, Пермского, Вятского, Болгарского и иных, государя и великого князя Новгорода Низовские земли, Рязанского, Ростовского, Ярославского, Беловерского, Удорского, Обдорского, Кандинского и всея северные страны повелителя, и государя Иверские земли Карталинских и Грузинских царей, и Кабардинские земли Черкасских и Горских князей и иных многих государств государя и обладателя от нашего царского величества всему  Войску Запорожскому, нашего царского величества милость и жалованье…”
Перхуров, переведя дух после перечисления всех царских званий, взглянул на притихшую вольницу поверх грамоты, подумал: “Что, сукины дети, слушали?” И продолжал:
- “… Мы, великий государь, принимаем под нашу высокую руку Запорожскую Сечь, назначая содержание денежное, кормовыми, ружейными и прочими припасами и всегдашней нашей милостью и приязнью. Уповая на преданность низового казачества, тщим себя надеждой в верной службе вашей христианской державе и мне великому государю. Пусть и впредь неприятели поганские трепещут вас и боятся. Чем острее будут ваши сабли и мечи, тем надежнее будет стоять мир и тишина в государстве нашем. Пусть всегда с вами будет Бог и наше царское благословение. Федор”.
Вольница выслушала царскую грамоту внимательно, не перебивая стряпчего. Но едва он кончил чтение, как тут же загорланили казаки, и в такой разнобой, что Перхуров не знал, как слушать.
- Сукон прислали мало-о! – орали одни. – По рукавке на брата досталось.
- Жалованье тоже мало! Год не платили и всего по рублю отвалили.
- Чем жить нам? Ну, скажи, коли тебя государь прислав.
- Государь пришлет еще, - отвечал Перхуров, хотя мало верил в это, зная, что в казне денег нет. – Мне поручено было главное: узнать, куда Сечь клонится.
- Мы христиане, мы всегда наклонялись к великому государю. Но он плохо слышит нас. Донцев больше любит.
- Самойлович не пускает к нам хлеб. Нам что, у хана просить?
- Геть такого гетмана!
- Геть, геть, геть, - подхватило все сборище, и вверх даже шапки полетели, что означало одобрение такого решения.
Стряпчий не знал, что делать, оглянулся на кошевого вопросительно, тот пожал плечами, мол, народ требует – не я.
И когда немного утихло, Перхуров сказал:
- Я передам ваши требования государю, хотя… - и прикусил язык, понимая, что более всех остальных он знал, что Самойловича Москва никогда не уберет, и не только

77

потому, что он вполне устраивал царское правительство, но и потому, что на поводу
черни государь никогда не пойдет. Ибо кто бы ни был гетманом, милым для всех, он никогда не станет.


II

Государь внимательно выслушал отчет Перхурова о поездке, спросил:
- По нашим сведениям турки вот-вот выступят на Украину. Как ты думаешь, Сечь будет встречать их там?
- У них мало боевого припасу. Они кричали, что разбегутся по островам и там станут отсиживаться. И, кроме того, у них есть пленные крымцы, они хотят передать их хану. По-моему, ныне Сечь не готова оказать сопротивление султану. Кроме того, они очень обижены на гетмана Самойловича.
- И  что их мир не берет, - вздохнул Федор Алексеевич. – Сколько раз уж просил Ивана Самойловича не раздражать Серко. Нет. Грызутся. Доносы друг на друга строчат, а мне все читать. Ну, спасибо за то, что съездил Перхуров. Устал, поди?
- Устал, государь. Дорога нелегкая, да и дальняя.
- Ну, отдыхай. Не забудь ныне во дворце на обеде быть.
- Спасибо, государь.
Перхуров ушел. Федор Алексеевич посмотрел на бояр, сидевших по лавкам, спросил:
- Ну что будем делать?
- Надо к Самойловичу человека посылать. Надежда на Серко плохая, - сказал князь Голицын. – Хорошо бы если б гетман взял под себя Кодак, тогда б можно было турок на самом низу остановить, не пустить к Чигирину и Киеву.
- А кого бы послать можно было?
- Я видел в передней Александра Карандеева, государь, - сказал Апраксин. – Он человек военный, подошел бы для этого.
- Родион Матвеевич, - обратился государь к Стрешневу. – Позови Карандеева.
Карандеев, стройный, высокий молодой человек с черной, как смоль бородкой, войдя, поклонился государю, сказал учтиво, но твердо:
- Я слушаю твой указ, великий государь.
- Мы тут решили, полковник, послать тебя к гетману Самойловичу, повезешь ему и всей его старшине от меня соболей и атласы на платье их женам. Скажешь, что я шлю это им за их верную службу. Далее попроси гетмана, чтобы он помирился с Серко обязательно, нельзя допустить, чтобы Сечь взяла сторону турок. И еще скажи ему, чтоб прислал он сюда жену Дорошенко, нехорошо семью разбивать. И чтоб оканчивал дело Рославца и Адамовича. Вот и все. Надеюсь, запомнил?
- Запомнил, государь.
- Тогда, пожалуйста, повтори, что тебе велено.
- Отвезти царские подарки, заставить помириться с Серко, чтоб прислал жену Дорошенко и оканчивал дело Рославца с Адамовичем.
78

- Все верно, Карандеев, но мириться с Серко не надо “заставлять”, а скажи, что я
прошу его помириться, не заставляю, а прошу. Хорошо?
- Хорошо, государь. Я понял.
- Ступай с Богом. Да перед отъездом зайди к князю Голицыну, он тебе по военным делам укажет.
Когда Карандеев ушел, Хованский, заерзав на лавке, заметил:
- Федор Алексеевич, ты царь, повелевать должен, а ты какого-то гетмана просишь! Да цыкнул бы на него, да стукнул бы посохом. “Помирились!” Никуда он не делся бы.
- Может, ты и прав, Иван Андреевич, - вздохнул Федор. – Но я ведь не Иван Грозный. Правлю, как умею. Ты же сам тащил меня на это седалище. Тащил?
- Тащил, государь.
- Вот и терпи, - усмехнулся устало Федор. – А ныне, господа бояре, прошу простить меня, что не смогу с вами трапезу разделить, что-то занеможилось. Пойду в свою опочивальню, а вас зову в трапезную. Пособи, Матвей Васильевич.
Апраксин взбежал к престолу, помог царю подняться и бережно под руку повел вниз. Стрешнев распахнул дверь, ведшую в покои.
- Ну что, Матвей Васильевич, отстроился после пожара-то? – тихо спросил Федор.
У Апраксина глаза заблестели от подступивших слез умиления: царю плохо, а он помнит о такой мелочи.
- Отстроился, государь. Отстроился.
- Добрые хоромы?
- Добрые, государь. Лучше прежнего.
- Ну и, слава Богу. Приеду как-нибудь, посмотрю. Приглашаешь?
- Приезжай, государь, приезжай. То-то радости принесешь нам.


III

В Батурине Карандеева встретили с великими почестями. Оно и понятно: привез дорогие подарки от государя – соболей, атласы. Гетман со старшиной закатили царскому посланцу пир с доброй выпивкой и даже гусляром, певшим под гусли чудесные малороссийские песни. Понимая серьезность своей миссии, Карандеев деловых разговоров за столом не заводил, все откладывал на “трезвую голову”. И на следующий день после завтрака приступили к делу.
- Гетман, государь озабочен твоими ссорами с Серко, очень просил тебя помириться с ним.
- Да я готов, хоть завтра. Но государь не знает, какая это бестия, Иван Серко. Он же сносится с ханом. Сейчас снюхался с Юраской Хмельницким.
- Ну, с ханом он, наверное, сносится из-за полона. Пленные татары – это же живые деньги.
- А с Юраской? Это что? Тоже деньги? Нет, Юраска себя великим князем наименовал, а Серко сулит гетманство над всей Украиной.
- Ну, Хмельницкий еще не великий князь. Это кукла в руках султана. А вот с Серко
79

ты бы помирился все же. Очень уж государь просил.
- Поглядим, как он визиря встретит. Если саблей, я готов, а если хлебом-солью – то пробачте.
- Князь Голицын советовал тебе крепость Кодак осадить и взять елико возможно, дабы загородить туркам приход к Киеву.
- Из Москвы советовать князю очень даже просто. Осадой Кодака я все Запорожье против себя настрою. Кодак-то под Серко.
- Ну, ты пошли к нему кого из старшины, уговори, что Кодак, мол, усиливать надо.
- Нет, Серко сразу поймет, что мы на его власть покушаемся, и обязательно перейдет на сторону хана и Хмельницкого. Я с этим Серко и так все время по лезвию бритвы хожу.
- Так, значит, не пошлешь?
- Нет. Ни под каким видом. Пусть князь не обижается. Мне надо войско под Чигирин вести, по доносам подсылов турки его достать собираются. А там гарнизон невелик, могут не устоять. А падет Чигирин, то и Киев не удержим.
- Ну, ладно. С этим ясно. Еще государь просил прислать в Москву жену Дорошенко.
- А я ее не держу. Пусть едет.
- Ну, наверное, ее надо увезти. Она женщина, ей помочь надо.
- Это не женщина – ведьма приднепровская. Горилку хлыщет, как сечевик, и в Москву ехать не желает. Мало того, грозится, ежели, говорит, силой увезете, то Петру не быть живым.
- Ого! А что сам-то Дорошенко?
- А что? Он пеняет мне в письмах, что отослал его в Москву, назад в Малороссию хочет.
- А ты как?
- А что я? Его сюда, да еще в военное время, никак нельзя пускать. Государь – умница, что держит его там. Нам с Серко хлопот выше головы, только еще Дорошенко тут не хватало.
- Еще государь спрашивает о деле Рославца и Адамовича.
- Этих я отправлю за караулом в Москву и буду бить челом государю, пусть им местожительством Сибирь определит. Так-то покойнее будет. Они у меня уже в печенках сидят.











80


Г л а в а     д е в я т а я

I

3-го августа 1677-го года в виду Чигирина стали появляться турки, а утром 4-го августа все огромное турецкое войско раскинулось на восточной и южной стороне от Чигирина.
Командовал турецкой армией Ибрагим-паша по прозвищу Шайтан. У Ибрагима-паши было 45 тысяч татар и волохов, из которых около 15 тысяч янычар при 28 пушках. У крымского же хана было до 20 тысяч сабель, а у Юрия Хмельницкого первоначально состояло не более сотни казаков.
Ибрагим-паша подступил к Чигирину, велел звать к себе Хмельницкого, ехавшего со своей сотней в обозе. Юрий Богданович явился навеселе, что претило высокому мусульманину.
- Ты ныне – князь малороссийский, напиши приказ чигиринскому командиру сдаться на милость победителя.
- Великолепная мысль, - согласился Хмельницкий, и тут же сев за стол, взял перо. – Я готов. Я мигом.
И действительно, писал он быстро и размашисто, так что перо посвистывало по бумаге, и раза два даже протыкало лист насквозь.
- Прочесть? – окончив писать, спросил пашу.
- Прочитай.
- “… Я князь малороссийский, Юрий Богданович Хмельницкий, повелеваю сдать мне стольный город мой Чигирин, которым незаконно распоряжался дотоле Дорошенко, предавший ныне родную землю и оказавшийся в холопах у московского царя. Позор предателю и изменнику”, - окончив чтение, Юрий спросил Ибрагим-пашу: - Ну, как?
- По-моему, подойдет, только вычеркни последнюю строчку.
- Позор предателю?
- Да, да, да.
- Почему? Оно же очень…
- Ну, как хочешь, - ответил Ибрагим-паша, - я же к твоей пользе советую. Кроме того, в грамоте пообещай от моего имени всякие милости и, сверх того, сули каждому казаку жалованье за два года и по два новых жупана.
Но пьяный Юрий не усмотрел никакой “пользы” в последней строчке от того, что он ее вычеркнет, но про милости дописал.
Призвали конного янычара, на длинное копье привязали белую тряпицу, на другое, поменьше, примотали грамоту Хмельницкого.
- Это копье кинешь на стену, - учил его Юрий. – Подъезжая к стене, кричи: “Грамота от князя! Грамота от князя!” А то примут за разведчика, мигом подстрелят. Повтори, как будешь кричать.
- Грамот княз! Грамот княз!

81

- Ладно. Сойдет. Скачи.
И янычар поскакал к Чигирину, высоко над ним на кончике копья белой чайкой трепетался флажок.
Чигиринскому воеводе генерал-майору Трауэрнихту была доставлена грамота Хмельницкого. Воевода прочел ее, усмехнулся и спросил:
- Кто принес ее?
- Янычар один вершний.
- Где он?
- А он кинул ее на стену и ускакал.
- А видели, куда ускакал?
- Это надо солдат караульных спросить.
Пришли на стену, куда брошено было копье с грамотой. Один солдат, видевший все, объяснил Трауэрнихту:
- Я зразу не заметил, едва он оторвался от обоза, думал уже на мушку взять. Ан, вижу, под ним белый прапор, знать, не боевой янычар. А он подскакал, крикнул: “грамотный князь”, и кинул копье с бумагой. Вот и все.
- А куда он потом поскакал?
- А туда же, откуда и выскочил. Вон-он шатерчик зеленый, он туда и возвернулся.
- Позови ко мне есаула, - распорядился воевода, а когда тот явился, сказал ему: - Сдается мне, во-он в том шатре сидит “грамотный князь”, а именно Ю. Хмельницкий. Подбери добрых орлов десятка два и ныне же ночью на вылазку. Пусть привезут мне его.
- Слушаю, господин генерал.
- Хорошо, если б кто-то из них говорил по-турецки.
- Есть у меня такие, в полоне турецком выучились.
- Вот и славно. Привезут Хмельницкого, ведро горилки велю выдать.
- Хэх, если поставите еще одно ведро, казаки могут и самого пашу приволочь.
- Ладно, ладно, есаул. Не хвались, едучи на рать.
Уже за полночь, когда угомонился турецкий лагерь, оставив лишь кое-где сторожевые костры, группа казаков тихо выехала из города, и, отъехав немного, спешилась, оставив коней с коноводами. Дальше пошли пешком, имея с собой лишь кинжалы и концы веревок.
Хмельницкий проснулся от возни, начавшейся в шатре, и сразу понял, что это наскок чигиринцев. В кромешной тьме слышался храп и вскрики. Кто-то навалился на него.
- Юрас, Юрас, - громким шепотом звал кто-то, не турки. Он столкнул с себя человека и, свалившись к стенке с ложа шатра, вынул нож, полоснул им парусину, выполз через дыру наружу. Отполз от шатра, прижался к земле, притих. А из шатра доносилось хриплое:
- Вяжи всех, хлопцы! Дома разберемся, который есть Юрас.
Так одиннадцать турок, испросившиеся ночевать в шатер к князю, были уволочены казацким налетом в Чигирин, и именно невольное гостеприимство Хмельницкого, пустившего эту ораву к себе, спасло его от плена. Будь он один в шатре, встреча с чигиринским воеводой обязательно бы состоялась.

82

Когда в крепости выяснилось, что среди одиннадцати пленных нет Хмельницкого,
хотя все они утверждали, что спали с ним рядом, есаул, чмокая языком, говорил почти с восхищением:
- Вот лис. А? Умыкнул. Ну, Юраска! Теперь его и бреднем не поймаешь.
Воевода Трауэрнихт был расстроен:
- Как же так, братцы, вы опростоволосились? Держали голубя в руках и выпустили.
“Караси” и впрямь оказались ценными, рассказали, что Ибрагим-паша ждет прихода хана с войском, тогда будет брать Чигирин и Киев, что с полуденной стороны турки собираются делать подкоп, и что навстречу гетману послан отряд янычар, который должен занять остров на Днепре и не дать русским переправиться.
- Значит, гетман идет к нам, - обрадовался воевода и велел есаулу передать всем по городу, что к ним спешит с левого берега помощь. – Пусть люди хоть этим утешатся.
И, кроме того, воевода распорядился выдать казакам, ходившим на вылазку, ведро горилки. Не за Хмельницкого, которого не притащили, а за старание: вместо одного Юрася приволокли одиннадцать турок, и очень разговорчивых.
- Жаль, конечно, - сказал Трауэрнихт. – Он же требовал сдачи города. Хотел я ему лично вручить требуемое. Не захотел “князь”, сбежал. Сам виноват.


II

Несколько после того, как была отправлена грамота Ю. Хмельницкого казакам в город Чигирин, турки не проявляли никакой активности и против нижнего города, ожидая, какое действие возымеет грамота Хмельницкого. А в это время в верхнем городе стали подозревать, не сговорились ли казаки с “Юраской”, и не думают ли отступиться от царя. И когда турки подвели свои траншеи к стенам верхнего города на сто шагов, Трауэрнихт приказал казакам идти на вылазку, чтобы убедиться в их надежности. Казаки не перечили, и в ночь на 6-ое августа казачий отряд в тысячу человек пошел на вылазку. К ним присоединились 300 царских стрельцов. В ходе этой операции казаки и стрельцы потеряли убитыми 30 и ранеными 48 человек.
После этой вылазки турки стали осторожнее, усилили стражу и все ближе и ближе подвигались с апрошами к верхнему городу. Установив две батареи мортир, они стали стрелять по замку 36-фунтовыми и 80-фунтовыми бомбами. Самый сильный огонь стенобитных пушек был направлен на бастион, расположенный у Спасских ворот и сделанных из двойных сосновых бревен и на то место вала, где турки замечали пушки. За два дня обстрелом турецкие пушкари вывели из строя 17 русских пушек.


III

А между тем под  Спатином соединились Самойлович с Ромодановским.
- Надо послать Чигирину помощь, - предложил князь. – Сильно мал там гарнизон.
- Хорошо, - согласился гетман. – Я выделю полк пехотных сердюков.
83

- Ну а я драгунский полк.
Объединенной группе пехоты и конницы приказано было спешить днем и ночью, что и было блестяще исполнено. Приблизившись к Чигирину ночью, драгуны и сердюки ударили внезапно туркам в спину, подняли в лагере врага панику и прорвались в Чигирин без потерь. Приход их очень ободрил осажденных и воевода Трауэрнихт уже в следующую ночь устроил вылазку, и не маленькой группой, а целым полком. Но на этот раз приказано было не волочь пленных, а брать трофеи. Воротившиеся с вылазки, приволокли пушку с порохом, но главное, пригнали две подводы с мукой, что было совсем не лишним в осажденном городе.


IV

Когда Самойлович с Ромодановским прибыли к Бужинской пристани, на той стороне Днепра уже хозяйничал хан с турками. С острова густо палили из пищалей, не подпуская русских даже к берегу.
Гетман вызвал к себе полтавского полковника Левенца.
- Ты когда-нибудь лучил рыбу? – спросил гетман.
- Лучил в молодости, Иван Самойлович. А что?
- Так вот, изготовь с 10 лодок к лучению. И как только станет темно, пусть они ходят у берега и лучат.
- Зачем это? – удивился Левенец.
- Чудак. Если уж ты дивишься, то турки тем более подивятся. Эти огни привлекут их внимание. Смекаешь? А ты в это время с полком зайдешь выше острова и спустишься к нему, и …
- А-а, я понял, - обрадовался Левенец.
- Слава Богу, что у меня полковники такие догадливые, - усмехнулся гетман. – Как только ты завяжешь драку, у турок пропадет интерес к лучению. Они кинутся на тебя. А я в это время уже отсюда пошлю нежинцев во главе с полковником Барсуком. Постарайтесь с острова никого не выпускать. Как только остров будет наш, мы начнем общую переправу. Тогда вы с Барсуком станете прикрывать ее.
- Все понял, Иван Самойлович, будьте уверены, полтавцы не подведут.
В тот день прибыл гонец из Москвы с вестью для гетмана: 12-го августа 1677-го года Рославец и Адамович по указу царя сосланы в Сибирь на вечное поселение.
- Ну, камень с души, - молвил гетман. – Спасибо государю.
- А великий государь так и сказал, отправляя меня, чтобы хоть в этом успокоить Ивана Самойловича.
Государь наш хоть и молод, а умница, - с чувством сказал гетман, и даже отер рукавом слезу, внезапно выкатившуюся на нос. – Дай Бог ему здоровье и многие лета. А мы уж тут потрудимся. Ты задержись, братец, на день-другой, свезешь ему хоть добрую весть.
- А будет она?
- А то как же? Мы что, с князем Ромодановским сюда шутковать прибыли? Нет,
84

брат. Мы прибыли турку трепака задать – и зададим. Потерпи.


V

17-го августа между 4-ым и 5-ым часами пополудни турки взорвали одну из мин под равелином и разрушили непрочный вал. Осажденные оставили позицию, и ее заняли турки. Но вскоре русские контратаковали и перебили турок с помощью ручных гранат. При этом басурмане потеряли около 100 человек убитыми, а у русских убитыми было 12 человек и ранено 18. Затем осажденные кое-как заделали пролом в равелине.
23-го августа турки взорвали еще одну мину, но осажденные заранее узнали об этом взрыве от перебежчика молдаванина, и казаки перебели турок, бросившихся в прорыв.
24-го августа осажденные со стен заметили, что большая часть вражеского войска уходит. Это означало, что с левой стороны Днепра уже не подошло русское войско. Воспрепятствовать переправе русских сначала отправился крымский хан со своей ордой, а вслед за ним и Ибрагим-паша с большей частью своих сил. А чтобы сбить с толку осажденных, турки усилили обстрел Чигирина и имитировали подготовку штурма.
Целый день 25-го августа турки и татары, заняв правый берег Днепра, вели огонь из пушек и мушкетов, не давая русскому войску переправиться через реку, особенно мешал переправе противник на острове.


VI

Остров, как и планировал гетман, был захвачен до рассвета, и сразу же началась переправа полков на правый берег. Потеря острова, свершившаяся так скоро, обескуражила турок. И поэтому, когда из воды полезли драгуны со своими палашами, турки побежали. К рассвету они были прогнаны от берега на пять верст, все Бужинское поле было завалено трупами убитых.
Чигиринцы, узнав об успехе русских на переправе, стали регулярно совершать вылазки. И когда, смятая на Бужинском поле, разгромленная орда явилась под Чигирин, Ибрагим-паша вынужден был отдать приказ об отступлении. Впрочем, даже если бы он не отдал его, бегство все равно бы продолжалось. Драгуны князя Ромодановского отчего-то особенно напугали янычар, и теперь их появление сеяло панику среди турок. “Драгун, драгун!” – раздавался крик, и все войско дружно показывало спины. Бежавшие турки бросили весь обоз и все тяжелое вооружение. Это досталось русским, и было передано для укрепления чигиринского гарнизона.
Самойлович как обещал гонцу московскому, тут же сел за письмо великому государю. Поделившись радостью победы, гетман писал: “Нужен твой указ, великий государь, укрепить Чигирин ратными людьми и хлебными запасами точно так же, как и Киев. Да послал бы ты туда боярина с государственными ратными людьми. Я на своих

85

людей не надежен и Чигирин один не смогу удержать. А Чигирин покинуть нельзя, потому что всей Украине он защита и оборона добрая”.
Хотел уж Иван Самойлович подпись свою поставить, но, подумав, приписал:
“А кошевой Иван Серко к пресветлому престолу вашему государскому и ко мне нежелателен, потому что перед чигиринским походом помирился с ханом и турками, во время войны никакой помощи не дал, и когда хан бежал через Днепр вплавь с ордами, не бил его, а велел казакам перевозить татар в челнах”.
Дописав эти строки, ничего в них не выдумав, гетман был твердо уверен, что этим письмом окончательно добил своего недруга кошевого Ивана Серко.
“Уж теперь-то, голубчик, государева гнева не минуешь. Как бы за Многогрешным в Сибирь не покатился. Давно пора! Ох, давно! Получилось с Рославцем, почему бы не получиться тому с Серко”.


VII

Когда с наступлением рассвета 26-го августа турки с изумлением увидели большие силы противника, они еще продолжали штурмовать город до 29-го августа. А в 3 часа утра этого дня они зажгли свой лагерь. Увидев это, осажденные выслали на разведку отряд. Вернувшись, разведчики доложили, что все траншеи и апроши противника пусты. В одном закоулке они нашли только одного спящего турка, которого, видимо, товарищи забыли разбудить.
За время осады Чигирина было убито 800 казаков, 150 стрельцов и 48 других русских, и ранено было очень много. Турок же, по сведениям осажденных, убито 6 тысяч человек.
Силы Ибрагим-паши, командовавшего турецкими войсками, осаждавшими крепость, истощались в неудачной борьбе с русскими, которые блистательно отражали все приступы и, совершая вылазки, наносили туркам чувствительные удары. Тогда крымский хан Селим-Гирей со свойственной ему искренностью дал Ибрагим-паше совет вывести из окопов войска, собрать артиллерию и пойти прямо по спасительному пути отступления. На военном совете предложение паши было признано благоразумным. Кади-аскер (военный судья) составил протокол, осада была снята и войска быстро двинулись в обратный путь.
Махмед IV был страшно разгневан. Ибрагим-пашу, прибывшего из-под Чигирина с докладом, султан принял сурово и накричал на него:
- Пошел, старый пес! Не мог ты взять такой ничтожной крепостенки, как Чигирин, возвратился прогнанным. Сколько истратил на ветер казны? Что у тебя войска, что ли было мало? Или у тебя не было пушек и снарядов? Что же было тому причиной?
Ибрагим-паша ссылался на неприступность крепости и на то, что он прекратил осаду по совету крымского хана с согласия всех военачальников. Султан пришел в ярость от такого заявления и закричал:
- Возьмите прочь этого гаура!
Ибрагим-пашу по приказу султана заключили в тюрьму Еди Куллэ. Султанский
86

гнев не миновал и крымского хана Селим-Гирея: он был смещен с престола и сослан на остров Родос.


VIII

Хотя при форсировании русскими и казаками Днепра генерального сражения не было, потери с обеих сторон были серьезными. Одни русские потеряли 2460 человек убитыми, да 5 тысяч ранеными. Русско-казацкое войско не решилось преследовать турок и простояло некоторое время у Чигирина.
9-го сентября 1677-го года Ромодановский и Самойлович приказали войску идти обратно к Днепру и переправляться на левый берег. Там они встретили другое войско, шедшее на подмогу. Командовал им боярин князь В.В. Голицын. Воеводы отвели свои войска на зимовку каждый к прежним местам дислокации: Ромодановский в Курск, гетман Самойлович – в Батурин, а Голицын – в Путивль.


IX

Во время Чигиринского похода турок запорожцы хранили строгий нейтралитет. Причем старый Серко оказался премудрым дипломатом. Он получал письма Ю. Хмельницкого и крымского хана и отвечал им. Однако о содержании писем Юрия и хана Серко регулярно сообщал гетману в Батурин, а о своих ответах замалчивал. Это давало повод Самойловичу делать ложное представление в письме царю, отправленное с московским гонцом из-под Чигирина, в котором он хвалился об его успехе над турками, как он их прогнал с Ромодановским. Хотя турки из-под Чигирина ушли сами.

















87


Г л а в а     д е с я т а я

I

В Думе сообщение о победе над турками под Чигирином вызвало приятное оживление.
- Вот так бы всякий раз, - радовался Хованский, в жизни своей на бренном поле терпевший неудачи. – Бить, бить поганское войско. Хвала князю и гетману.
- Им-то хвала, а вот что с Серко делать? - сказал князь Долгоруков.
- С Серко надо поступить как с изменником, смерти предать.
- Нет! – возразил государь. – Не надо забывать, что кошевой Серко – воин заслуженный и народом избранный. А в том, что он с турками в согласие вступил, мы сами отчасти виноваты. Мы же Сечь только на словах поддерживали. Послали однажды жалованье и то крохи, курам на смех. Разве не верно?
- Верно, государь;- вздохнул Одоевский. – Но откуда же денег взять столько?
- Но вон султан нашел для этого тридцать тысяч. И пленных у Сечи выкупил за золото.
- А как же быть с гетманской жалобой? Из письма ясно, что он ждет наказания кошевому.
- Мало ли чего хочет Самойлович, а нам надо помирить их, - сказал твердо государь. – Сечь и так к нам слабо привязана, а если мы еще поддержим ссору гетмана с кошевым, что будет? А? Сами толкнем ее на союз с ханом или Польшей? Сами. Что молчишь, Матвей Васильевич, разве я не прав?
- Что ты, государь, - отозвался сразу Апраксин, - конечно же, прав. Надо только для такого дела послать очень дипломатичного человека.
Царь взглянул на думного дьяка Иванова, возглавившего после ссылки Матвеева Посольский приказ.
- Ларион Иванович, слышишь, что Матвей Васильевич советует?  Есть у тебя такой человек в Приказе?
- Есть, государь. Это Тяпкин Василий Михайлович. Как в мае воротился из Польши, так доси ничем серьезным не обременен.
- В передней его нет?
- Нет, государь. Он в Приказе.
- Родион Матвеевич, вели, кому там помоложе да на ногу скор, позвать к нам Тяпкина.
Тяпкин вскоре явился, запыхавшись и несколько встревоженный: зачем звали? Но государь встретил его ласковой улыбкой.
- Здравствуй, Василий Михайлович. Во-первых, поздравляю тебя с присвоением звания полковника.
- Спасибо, великий государь. Я весьма польщен.
- Ну, а во-вторых, у нас явилась нужда в человеке, умеющем справляться с тонкими

88

делами. И вот тут бояре едва ли не в один голос заявили: только Тяпкин сможет.
- Спасибо за столь лестную оценку, государь, но мне бы хотелось знать, что это за дело.
- А дело вот в чем! У нас гетмана Самойловича с кошевым Серко мир не берет. И причины у обоих к неприязни веские. Но нам, вернее, державе нашей, сие в великий вред оборачивается. Я напишу гетману письмо об этом, а ты, Василий Михайлович, со своей стороны убеди его, что Серко я смещать не стану. Ни по какой жалобе не стану. Довольно с гетмана того, что мы Дорошенко к себе забрали.
- Но, государь, видно, есть какая-то причина к неприязни. Если меня мирить посылать, то я все знать должен.
- Верно, Василий Михайлович. Дело в том, что в Думе как-то решили все жалобы, поступающие с Украины на гетмана, отправлять ему, дабы он знал, что мы ему верим…
- Вот, вот и письма Серко ему отправляли, - догадался Тяпкин.
- И Серко, увы.
- Так чего ж тут удивляться? Тут надо Бога благодарить, что Сечь не пошла Батурин промышлять. И кто же это придумал-то?
- Ну, это неважно, - сказал Федор Алексеевич. – Мы все были хороши.
Но по тому, как закряхтел и заворочался на лавке князь Хованский, Тяпкин догадался: это дело рук Тараруя.
- Хорошо, я постараюсь, государь. Но впредь прошу письма Серко, писаные тебе, к гетману не отсылать. Это игра с огнем, государь.
- Да уж теперь-то я и сам догадался. Но это дело, Василий Михайлович, как бы сказать, тайное, что ли. О нем не надо говорить, но делать его надо. А главное, о чем ты должен обязательно переговорить в Батурине с гетманом, а в Курске с князем Ромодановским – это о судьбе Чигирина. Нужен ли он нам? Не обременителен ли? И что с ним делать? Чтоб ты знал, но им не говорил, Серко считает, что Чигирин надо разрушить, что содержание его слишком дорогое, разорительное и бесполезное занятие. Не спеши сам осуждать Серко: если он не прав, то не по злому умыслу.
- А в Сечь мне не надо ехать?
- Нет. Этого дела с тебя довольно, Василий Михайлович. В Сечь поедет кто-то другой по твоем возвращении. Но гетману скажи, что когда отсюда поедет в Сечь посланец, пусть он, гетман, присоединит к нему своего человека, дабы из первых рук знать, чем дышит Запорожская Сечь. Да чтоб не дурака какого-то, а человека смышленого отправит.
- Хорошо, государь, я исполню все, как велишь.
- А письмо мы сейчас напишем, - сказал Федор Алексеевич и кивнул подьячему, сидевшему за столом с пером и бумагами. – Пиши.
Государь дождался, когда подьячий напишет превозвышенное вступление, положенное в царском письме, и начал диктовать:
- “За такие злые поступки Серко воздастся в день праведного суда Божия, но мы, государь христианский милосердный, не допуская его для имени христианского к вечной погибели, ожидая его обращения, те его вины и преступления отпускаем, если он эти свои вины верною службою загладит и к тебе будет также желателен, как и прежние гетманы.

89

За победу в чигиринской войне слава и честь тебе, Иван Самойлович, и войску твоему и заслуженные тобой милости наши”. Дай подпишу.
Подписав письмо, государь снял шапку и сказал:
- А теперь, Василий Михайлович, пожалуй с нами на обед.
Бояре дружно поднялись с лавок и стояли в ожидании, когда из палаты вый дет государь с приглашенным Тяпкиным, чтобы последовать за ними в трапезную.


II

Тяпкин заехал вначале в Курск к князю Г.Г. Ромодановскому. Князь показал гостю солдатские казармы, кухню и артиллерию. На вопрос о Чигирине отвечал твердо:
- Чигирин оставлять ни в коем случае нельзя, тем более разорять его будет бесславно и от неприятеля страшно, и Киев будет беззащитен. Да и сколько жизней за него положено. И вдруг оставлять. Я не согласный.
- А как в отношении снабжения его ружейными припасами и хлебом?
- А сколько надо послать туда людей ратных и казаков?
- И это я не могу один решить, не списавшись с Иваном Самойловичем. Он очень не надежен на казаков, видимо, надо больше московских ратников. Спишемся. Решим. Отпишем государю.
Из Курска Тяпкин направился в Батурин – гетманскую ставку.
Изрядно пообмяв бока на ухабистых дорогах, прибыл он в Батурин пропыленный, пропотевший. И гетман тут же велел истопить баню для дорогого гостя, прислав ему свежее белье. А пока тот мылся, платье его было выбито служкой от пыли и очищено от грязи, сапоги начищены до блеска.
- С легким паром, дорогой Василий Михайлович, - приветствовал гетман Тяпкина, широким жестом приглашая за стол, уставленный закусками и бутылками с горилкой. – Садись, перекуси с дороги.
  И тут же, взяв бутылку, стал разливать по чаркам горилку.
- Большое тебе спасибо, Василий Михайлович. За письмо великого государя. Не могу читать его посланий без слез. Какая чистая душа, какое прекрасное сердце!
- Да, - согласился Тяпкин, - государь наш душевный человек. Едва дошла до него моя слезница из Варшавы, как тут же меня завалили подарками и двойным содержанием. И я тех соболей тоже слезами окропил, Иван Самойлович. Не веришь?
- Верю. Отчего же не верить.
- Так давай выпьем за его здоровье, за нашего великого государя Федора Алексеевича.
- За государя! – поднял чарку гетман, и глаза его блеснули влагой.
Потом выпили за счастливое прибытие гостя, потом за то, “чтоб все были здоровы”.
- Послушай, Иван Самойлович, что у тебя с этим Серко – нелады? Государь очень, слышишь, очень переживает за вашу ссору. Поладьте вы, наконец.
- Эх, Василий Михайлович, да я бы со всей душой. Суди сам. Я турков бью, а
90

Серко их привечает. Это как?
- Конечно, плохо, и все же…
- Теперь вот Юраска Хмельницкий объявил себя князем Украины. Они уж и с Серко снюхались. Юраска обещал Серко гетманство над всей Украиной.
- А, может это все брехня, Иван Самойлович. Вон когда Дорошенко переехал в Москву, поляки на него такой грязи налили, просто жуть. Однако государь теми слухами пренебрег, и Дорошенко в чести у него до сих пор, и даже слышал, воеводство ему вятское предлагает.
- Да нет, про Серко все правда, я собственными очами зрел, как его казаки перевозили в челнах турков, спасавшихся от нашего оружия. И потом, мне донес надежный человек, что в Сечь приезжал татарский бай, который учился в школе и знает языки, и они с Серко долго ходили в кустах, беседовали, и Серко присягнул на верность Юраске.
- Нет, Иван Самойлович, заглазно судить человека опасно. Вот по моем возвращении поедет в Сечь человек государев, ты к нему своего доверенного пристегни. Да чтоб этот твой доверенный сам, только сам от твоего имени переговорил с Серко, высказав ему эти обвинения. Что ответит Серко?
- Я Серко и без доверенного насквозь вижу.
- Нет, Иван Самойлович, то не я советую, государь так советовал.
- Ну, если государь советует, то пошлю войскового товарища Артемку Золотаря. Этот парень настырный, все вынюхает.
- Ну, вот и решили, - удовлетворенно молвил Тяпкин, и уже сам потянулся за бутылкой. – Давай выпьем за это.
- За что?
- За Артемкин нюх.
- Давай, - усмехнулся гетман и выпил вслед за гостем.
- А пока Серко не будем полоскать, тем более заглазно, - сказал Тяпкин, наваливаясь на холодец. – Не уважаю заглазных ругателей. Не уважаю. А ты уважаешь?
- Не уважаю.
- Тогда давай выпьем и за это, - снова стал наливать Тяпкин.
- За что?
- За неуваженных… нет, за неу-ва-жае-ммых ругателей… тьфу, то есть, чтоб не уважать таких.
После этой чарки Тяпкин понял, что о главном, зачем он послан, о Чигирине, ныне затевать разговор не след, потому как соображение закачалось, а память назавтра напрочь забудет, о чем говорили. Но надо было сие согласовать с собутыльником:
- А разговорный… остальной разговорим завтра, - промямлил Тяпкин заплетающимся языком.
- Хорошо, - согласился гетман и, подозвав слугу, приказал: - Гостя в горницу. Разуть, раздеть, уложить. И не беспокоить.
Назавтра на свежую голову было преступлено к главному. Правда, перед тем Тяпкин осушил целую крынку рассола, дабы голова была еще свежее. И вправду, рассол помог. В башке прояснило, как в морозную ночь.

91

- Иван Самойлович, государь очень интересуется Чигирином. Можно ли этот город оставить или лучше разорить?
- Нет, нет, нет. Ни  в коем случае. Если разорить Чигирин или допустить неприятеля им овладеть, то тогда надо сказать всем народам Украины, что уж они великому государю не нужны. Это разве можно?
- Нельзя, гетман. Я согласен с тобой.
- У нас в казацком стане одно слово и дело: при ком Чигирин и Киев, при том и они должны быть в подданстве. Если Ю. Хмельницкий засядет в Чигирине со своими бунтовщиками, то все народы, которые из-за Днепра на эту сторону вышли, пойдут опять за Днепр к Юраске. Но и это не все. А если засядут в Чигирине турки, то султан не будет посылать им через море запасов, они станут брать их с городов и сел этой стороны. И тогда туркам откроется дорога на Путивль и Севск, потому что Днепр будет в их руках.
Тут гетман взглянул на образ Спаса в переднем углу и вдруг заплакал, перекрестился.
- Мы молим, да избавит Господь Бог и великий государь нас и детей наших от тяжкого басурманского ярма.
- Т-так, - сказал Тяпкин, стараясь не подать виду, что заметил эту слабость гетмана. – Значит, Чигирин надо держать?
- Держать. И не уступать ни под каким видом.
- А как же с оружейным запасом и хлебом? – Это все подвозить надо. Правда, подводы в Чигирин очень-очень дороги, до четырех рублей за подводу приходится платить. Оно и понятно, риск великий. Иной раз и половины не ворочается.
- А как с гарнизоном?
- В гарнизоне больше московского воинства должно быть. И воеводой должен быть московский начальник. На казаков худая надежда.
- Это будет дорого стоить.
- Да, а кто же говорит, что дешево. Но не дороже самой Украины. Не дороже.

















92


Г л а в а     о д и н н а д ц а т а я

I

В начале 1678-го года, прощаясь с Перхуровым, царским послом, Серко заявил ему о том, что напрасно ему не доверяют, что ему сам крымский хан не советовал отступать от Московского государя: “Зачем вы ищите другого государя? Есть у вас московский государь, есть и гетман. Одну сторону Днепра опустошили, хотите разорить и другую. Если турки завладеют и этой стороной Днепра, то не только вам, но и Крыму будет плохо – лучше повиноваться одному гетману, нежели приклоняться перед многими”.
В какой форме хан изложил свою позицию спорно, но по существу все было верно. Турки стремились овладеть всей Малороссией. Предположим, им это удалось. Кого в этом случае стали бы грабить татары? Владения султана? А ведь это был их основной способ  производства. Необходимо отдать должное Перхурову, он выполнил свои обещания. Гетман Иван Самойлович по содействию Перхурова прислал запорожцам 200 бочек муки, 40 бочек пшена и несколько “полтей” ветчины. Кроме того, по просьбе запорожцев в Сечь прибыли дополнительное царское жалованье, пушки, свинец и царское знамя, а также Полтавский полк казаков для помощи запорожцам в борьбе с неприятелем, но на самом деле, чтобы наблюдать за их действиями.
Серко получил, что хотел, и он сделал выбор в пользу московского царя.


II

Перед очередной отправкой в Запорожскую Сечь, теперь подьячему Шестакову, князь В.В. Голицын в присутствии государя наказывал:
- Главное, тебе нужно узнать, куда Сечь наклоняется. Гетман сообщает, что они не то что татар не били под Чигирином, но еще и помогали им бежать от нашего войска. Мало того, есть известия, что Серко вступил в контакт с Ю. Хмельницким, а значит, и с султаном. Поспрошай и на раде рядовых казаков, и со старшиной не забудь поговорить. Не всякому слову Серко верь, проверяй правду на других.
- Я понял, князь, - молвил подьячий.
- Это тебе не мой наказ, то указ государя, - сказал Голицын, взглянув на Федора Алексеевича вопросительно: верно ли молвлю?
- Да, - подтвердил царь. – Но, пожалуйста, не дай кошевому понять, что мы ему не верим. Наоборот, скажи, что я большую приязнь к нему питаю.
При последних словах Голицын поморщился, но смолчал, хотя понимал, что Федор этими словами сказывает весь смысл наказа подьячему.
- И заедь обязательно в Батурин к гетману, - напомнил Голицын. – Он пошлет с тобой своего человека, как они договаривались с Тяпкиным. С ним и езжай в Сечь.
Князь понимал, что Самойлович наговорит о Серко Шестакову такого, что
93

перешибет государевы напутственные слова. Голицын не разделял государево миролюбие и притом к изменникам. “Этак в державе мы никогда порядка не наведем”, - думал князь, но вслух сказать это юному самодержавцу не решался. Скажи – удалят от себя.
В конце декабря Шестаков уже был в Батурине во дворце у гетмана. И тот угощал его, говорил о кошевом с великим неудовольствием:
- Продался Серко султану, продался. У меня добрый подсыл в Сечи обретается, все как есть доносит. Приезжал бай татарский от Хмельницкого, и с ним Серко ходил по кустам, за руки держались, там кошевой и присягнул Хмельницкому.
Шестаков слушал гетмана, не перебивая, а более наваливаясь на вкуснейший свиной холодец с чесноком. В Москве такой вкусноты что-то не встречалось подьячему.
- Поедет с тобой войсковой товарищ Артем Золотарь. В четыре-то ока вы больше увидите, в четыре уха в два раза больше услышите. Дай вам Бог доброго пути.
Гетман поднял чарку и стукнул ею чарку подьячего.
- Спасибо, - отвечал Шестаков, не проронив больше ни  слова.
Гетману молчаливость посланца не понравилась: “Кого они послали в Сечь? Этого молчуна, да они его там сырым съедят. Одна надежда на Золотаря, этому палец в рот не клади – откусит”.
Так они и явились в Сечь – два посланца: один от государя, другой от гетмана. Кошевой Иван Серко встретил их приветливо, хотя с некоторой настороженностью. Но когда подьячий передал Серко государевы слова, кошевой растрогался:
- Спасибо государю за ласку ко мне, пусть он во мне всегда надежен будет.
Велено было сзывать раду. Ударили тулумбасы, и когда на площади собрались казаки, кошевой с подьячим вышли из канцелярии и направились к степени. Золотарь на нее подниматься не захотел, а остался на краю толпы, дабы видеть все со стороны.
- Атаманы-молодцы, - начал Серко, - ныне прибыл к нам государев посланец, который желает поговорить с нами. А уж вы послушаете, ибо привез он до нас государево царское слово.
- А подарки? – крикнул кто-то из толпы.
- Словом сыт не будешь, - поддержал другой.
- А перебивать царского посланца я не советую, - нахмурился кошевой, и это произвело действие – толпа приутихла.
- Господа казаки, - начал Шестаков вполне уверенным голосом, - великий государь сказал мне спросить вас, отчего вы не помогали Чигирину во время прихода турок?
Толпа затихла того более, даже вроде и шевелиться перестала, и подьячий перехватил взгляды близ стоявших казаков. Все они были устремлены на кошевого, и в них читался вопрос: что, мол, говорить?
“Эге, - подумал Шестаков, а рада-то у него в жене”.
- Ну, чего ж вы молчите, атаманы-молодцы? - крикнул Серко. – Али языки проглотили? Чем мы могли встретить турок?
“Подсказывает”, - догадался подьячий.
- Верно. Войска на коше мало было.
- И без запасу никакого, - начали кричать казаки из толпы.
- А за солью к кому побежишь? К хану?

94

- А рыбные ловли?
- А пленных куда?
- Верно народ кричит, - заговорил Серко. – Если б турки на Сечь пошли, они бы нас в порошок стерли. И потом, нам жить нечем, а с ханом мы договорились, что у нас выкупит пленных.
- И он выкупил?
- Выкупил. Хорошо заплатил, а на эти деньги мы хлеба закупили. Не ханские деньги – мы б с голоду перемерли. Вот тут и суди. На одной рыбе Сечь не выжила бы.
- Великий государь велел спросить вас, господа казаки, - закричал опять Шестаков, - почему, когда турки бежали из-под Чигирина, вы вместо того чтобы бить их, помогли им переправиться через реку?
И опять была озадачена рада столь прямым и жестоким государевым вопросом. И опять взоры на кошевого: как он станет выкручиваться.
- Турок и крымцев, бежавших из-под Чигирина, мы не тронули потому, что войска в Сечи было мало, и мы надеялись на мир с ханом, все разошлись по промыслам, - опять стал отвечать за раду Серко. – Вот пожаловал бы государь, велел прислать к нам своих ратных людей, а гетману приказал бы прислать полк полтавский да еще запасы, мы бы по весне перемирие с ханом нарушили и пошли б в Крым войною. Верно, атаманы-молодцы?
- Верно-о, - вскричала толпа и даже шапки вверх полетели, как знак полного одобрения.
- Ну вот, - сказал Шестакову кошевой, - видишь, запорожцы по-прежнему верны царскому величеству, и если когда отклоняются вбок, то лишь по великой нужде.
Вечером оба гостя сидели за столом с кошевым и войсковым писарем Быхоцким, пили горилку, закусывали жареной рыбой и лепешками. Серко, опьянев, ударился в воспоминания:
- Вот государь Алексей Михайлович, царствие ему небесное, присылал к нам ратных людей, вдоволь и запасы слал, заботу проявлял. А ныне? Государь велит помогать, а гетман свое гнет, городовых казаков к нам не пускает, хлеб не пускает, переправы и те к рукам прибрал. Так куда ж запорожцу податься? В разбой?
Шестаков увлекся жареной рыбой, какой тоже в Москве не всегда найдешь, не заметил, как перемигнулся Серко с Золотарем и вышли во двор вроде бы по нужде малой.
Когда дверь за ними затворилась, Быхоцкий сказал подьячему:
- Раду при Серко бесполезно спрашивать, все его боятся. Кто супротив него скажет, недолго проживет, того могут прямо на кругу убить.
- Да, я заметил, как казаки ему в рот смотрят.
- И за что ему государь так благоволит?
- Великий государь наш всем благоволит, даже закон преступившим прощает.
- Ангельская душа.
- Именно.
Выйдя на крыльцо, Серко и Золотарь помолчали, наконец, кошевой понукнул:
- Ну?
- Я, Иван, не хотел тебя при москале пытать, потому как вопрос у меня не легкий, я бы сказал, даже колючий.

95

- Ну, давай колись, чего кружишься?
- Гетману стало известно, что ты с Хмельницким в союз вступил. Верно ли это?
- Как посмотреть, Артем. Ежели с гетманской колокольни, то я с ним в союзе, а ежели с державной, то совсем наоборот.
- К тебе приезжал бей от Юраса?
- Приезжал.
- И вы с ним, взявшись за руку, ходили?
- Хых. Может, гетману донесли, где я до ветру портки скидываю?
- И ты присягнул на верность Хмельниченко, - продолжал давить Золотарь.
- Гетману твоему доносят то, что видят. А то, что я задумал, кто донесет? Никто. Лишь я могу. Так вот, можешь передавать ему, что затеялся я с Юрасом не корысти ради, погнавшись за званием гетманским, которое он мне обещает. Ежели скинуть бы лет двадцать, может быть, польстился на это. А ныне? Не сегодня-завтра Всевышний призовет, о том ли думать надо? Я Хмельниченко заманить хочу, чтоб повязать его и в Москву отправить.
- Ох, Иван, больно складно врешь.
- Я? Вру? – возмутился кошевой, давно не слышавший подобного в глаза. – Да ты, Артемка, не забывайся.
- Прости, Иван Дмитриевич, но сам посуди, как верить такому обороту? Ты бы сам в такое поверил?
- Хочешь, я крест на этом поцелую? Хочешь?
- Целуй.
Кошевой растянул ворот сорочки, вытянул крестик, приложил его к губам.
- Вот на кресте клянусь, что в задумке у меня повязать Хмельницкого. Но он же ускользает, как налим. Под Чигирином казаки накрыли его шатер, всех там повязали, а Юрас ускользнул. Эту рыбу на крючок не возьмешь, хороший невод нужен с крепкой мотней. И я его плету. А вы с гетманом: изменил, передался. Я же христианин, не басурман какой.
- А что ты не хочешь москалю об этом сказать?
- Ты что? Тогда все прахом пойдет. Он в Москве скажет в Думе, а оттуда мигом до Хмельницкого дойдет. И гетману передай, чтоб он сие при себе держал и даже в письмах об этом не обмолвился. Я тебе-то не хотел говорить, ты вынудил своими дурацкими подозрениями. Гляди, не проболтайся кому. Все испортишь.
- Что ты, Иван Дмитриевич, разве я не понимаю. Только гетману и никому более.


III

В январе 1678-го года к государю пришла не очень веселая грамота от князя Каспулата Муцалевича Черкасского.
“Великий государь, - писал князь, - во исполнение твоего указа ездил я в калмыцкие улусы к Аюке и другим тайшам. Звал я их на государеву службу в Крым. Но Аюка сказал, что на государеву службу пойти не может из-за разорения его улусов
96

донскими и яикскими казаками, которые многих людей побили, жен и детей их побрали. Каково твое веление, государь?”
Выслушав горькую слезницу, Федор Алексеевич встрепенулся, взглянул на думного подьячего. Приказал:
- Пиши… Князь, письмо твое меня крайне огорчило и опечалило. В таких случаях не надо испрашивать совета из Москвы, надо незамедлительно самому браться за восстановление нарушенного. Ворочайся и помири калмыков с казаками. Я уже писал казакам о примирении, тебе надо убедить в этом тайшу Аюку. Скажи ему от меня, что я надеюсь на его благоразумие, что нынешний отказ его от службы принесет державе бедствия неисчислимые. И если потребуется, я готов возместить ему потери. Каспулат Муцалевич, тебе ведома угроза нам от хана, употреби все силы, но уговори Аюку.
- Не уговорит, - сказал Хованский.
- Почему?
- Аюка упрямый как баран. Он в доброе-то время не рвался на службу. А ныне у него отговорка верная: казаки разорили.
- А как ты думаешь, Василий Васильевич?
Голицын почесал свою невеликую, но ухоженную бородку, отвечал неспешно:
- Конечно, калмыцкие конники при встрече хана не помешали бы, но орда этих Аюкина дика и плохо управляема. Не знаешь, чего ждать от нее. Впрочем, и наши от нее не очень отличаются. Я уже давно ратую, государь, за армию регулярную, как сие уже практикуется на Западе. Хорошо обученную, тренированную. А у нас? Соберем сброд по сосенке, иной не то что зарядить, а и стрелять с пищали не может, а ежели у такого сабля, так он ее из ножен выдрать не может, приржавела там. А если и вынет, так она туга, как палка.
Бояре стали посмеиваться, заметив, что заулыбался государь.
- Неужто и впрямь так у нас, Василий Васильевич? – спросил царь.
- Государь, я еще о бое не сказал. Когда дело до сечи доходит, многие умники прячутся по кустам да буеракам, да не по одному, а кучами. Да, да. Пересидят бой, а потом пристанут к уцелевшим возвращающимся – и вот уж: мы тоже воевали, и нам награда положена.
- Да неужто так может быть? – удивился Федор Алексеевич.
- Может, Федор Алексеевич, еще как может.
- Да, невеселую ты картину нарисовал, Василий Васильевич, - вздохнул царь. – Надо будет думать над исправлением такого воинства.
- Такое воинство, государь, уж ничем не исправишь. Совесть-то у всех разная, у одного она есть, а у другого и не ночевала. Надо вводить регулярную армию, которая бы не собиралась, когда гроза пришла, а всегда была б под ружьем и умела бы владеть оным.
- Что скажете, господа бояре? – обратился к Думе царь.
- Князь Голицын дело говорит, - сказал Апраксин. – Ему и карты в руки.
- А что, Василий Васильевич, возьмись за это. Возглавь комиссию по устройству
армии. А?
- Как прикажешь, государь.
- Да я не приказываю, князь, я прошу. Потрудись для отчизны. Если хочешь, мы

97

тебя такого дела ради от Посольского приказа освободим.
- Нет, нет. Приказ пусть за мной останется. Пока с поляками нового перемирия не заключили, я из него уходить не стану. Если позволишь, государь, я в комиссию приглашу еще нескольких человек.
- Пожалуйста, Василий Васильевич, бери кого хочешь, от кого считаешь, делу польза будет.
- Я подберу, государь, людей. Но дело сие долгое. А война ждать не будет, надо попробовать и через Царьград что-то проведать о турках.
- Да мы еще отправили к султану стольника Поросукова с нашей грамотой, с просьбой как-то прекратить войну. Ведь не одни мы, а и они великий урон и убыток от нее терпят.
- Не думаю, что Поросукову удастся сие.
- А не удастся, так хоть планы их выведает.
- Ну, о планах и так судить можно, по скоплению войск. Добра ныне летом ждать нечего. Чигирин надо усиливать.
- Кого ты предлагаешь в воеводы в Чигирин, Василий Васильевич?
- Я бы послал туда окольничего Ивана Ивановича Ржевского, он бесстрашный боевой человек, а главное, хорошо ладит с малороссиянами. Надо только, чтоб Ромодановский и Самойлович обеспечили его боевым запасом и хлебом.
- Родион Матвеевич, - обернулся царь в сторону Стрешнева. – Немедленно заготовь указы Ромодановскому и Самойловичу о помощи Ржевскому. Я потом подпишу.
- Хорошо, государь, после обеда они будут готовы.
- Ну что, господа бояре, не время ли в трапезную отправляться?
- Время, государь, - закачали головами бояре.
Все знали, что после обеда Федор Алексеевич вряд ли придет в Думу, но разделить с ним трапезу за великую честь почитали: с одной тарелки с царем едывали.


IV

Турецкий султан изволил внимательно выслушать царскую грамоту и посланцу Москвы Поросукову сказал:
- Я, как и твой государь, мечтаю о мире меж нами и приму его предложение, но лишь после того, как будут Чигирин и все Правобережье уступлены нам и как будет признан князем Украины Юрий Хмельницкий, который, как и мы, печется о счастье своего народа.
- Я передам твою волю своему государю, - отвечал стольник Поросуков, не смея возражать султану, не только потому, что не имел от царя на то полномочий, но и потому что, возражая султану, мог запросто загреметь в тюрьму. Такое в Царьграде бывало не
редко.
Поздно вечером Поросуков отправился к Царьградскому православному патриарху, о чем его еще в Москве наставили: “Обязательно зайди к патриарху, он нашей веры и великую любовь к России питает, он многое знает и обязательно сообщит нечто
98

важное о турских злоумышлениях. Обязательно навести патриарха”.
Патриарх встретил прибывшего издалека единоверца по-домашнему, в черной рясе без всяких украшений, лишь с крестом на животе, которым и осенил гостя. Дал приложиться к руке.
- Ну что, сын мой, султан, чай, не пошел на уступки?
- Ни на шаг, святой отец.
- У-у, чрево басурманское ненасытное. Чем более хапает, тем более алкает.
- Что бы ты мог передать, святой отче, моему государю?
- Во-первых, скажи великому государю, что я желаю ему добра, как себе царствия небесного, и о черных мыслях неприятеля Христова объявляю: султан турецкий этим летом с войсками своими поганскими устремляется на Украину и желает из-под державы его царского величества владения Петра Дорошенко отобрать, а потом и всей Украиной овладеть.
- А как считаешь, святой отец, они надеются на свой успех?
- Вот то-то, что не очень. У них кто-то там пророчествует, что они царским величеством побеждены будут. Поэтому султан, боясь этого пророчества, сам пойдет только до Баты.
- Через море не пойдет, значит?
- Нет.  На Чигирин пошлет визиря с ханом, да с Юраской Хмельницким.
- Хмельницкий в прошлом году едва не попал нашим в плен.
- Надо бы было.
- А монашество с него снято не по твоему ли благословению, святой отче?
- Что ты, сын мой, Хмельницкий снял с себя монашество своевольно.
- А разве так можно?
- Нет, конечно. Но он желал себя освободить из неволи, а еще и княжества и гетманства. Но какой он князь, если у визиря как пес на цепочке сидит.
- А визирь не просил за него?
- Визирь ко мне несколько раз присылал просить за Юраску снять с него монашество. И грозил даже. Но я не внял ни просьбам, ни уговорам. Юраску не принял. Даже отдаривался от визиря. Он ко мне человека с просьбой прими, мол, Хмельницкого. А я ему какую-нибудь золотую безделушку шлю с благодарностью за внимание ко мне.
- Так и не приняли?
- Так и не принял богохульника и вероотступника, и не приму. Великому государю передай мое благословение и пожелание удачи в борьбе с поганскими войсками. Я молю царское величество, ради церквей Божиих и веры христианской, чтобы Чигирина и Украины султану не уступал, а если уступит, то не только малой России, но и государству Московскому тяжек будет неприятель.
Когда Поросуков собрался уходить, патриарх подал ему несколько серебряных монет.
- Возьми для откупа, сын мой.
- Какого откупа? – не понял стольник.
- За тобой наверняка два или три соглядатая притащились. На улице заждались уж. Если шибко надоедать будут, сунь им по монете, они и отстанут. Каждый свой хлеб

99

зарабатывает, как умеет. Если спросят, зачем приходил, скажи мол, за благословением на обратный путь.










































100


Г л а в а     д в е н а д ц а т а я

I

Иван Иванович Ржевский прибыл в Киев, не нашел там ничего из обещанного: ни подвод, ни хлеба, ни  войска. Встретил лишь нежинского полковника Барсука, с которым был хорошо знаком по прошлой службе.
- О-о, Иван Иванович, - обрадовался Барсук. – Сказывают, вы воеводой в Чигирин назначены. Значит, опять вместе.
- Значит, вместе, полковник. Только вот воевода-то есть, да ничего у него нет. Гетман должен был подводы с хлебом доставить, их нет. Ромодановский полк обещал, тоже нет.
- Ничего, Иван Иванович, все образуется. К вам, помимо моего полка, придет гадяцкий полк во главе с Криницким и полтавский полк полковника Левенца. Так что войско будет.
- Но мне и государевы полки обещаны Ромодановским.
- Надо напомнить ему.
- Я направил напоминание, но только в Москву. Ее они скорее послушают – и гетман, и князь.
- Так вы будете ждать их в Киеве?
- Что вы! Ни одного часу. Ныне же еду в Чигирин, его укреплять надо. Верхний город совсем разрушен. А вот вам, друг мой, придется в Киеве побыть, дождаться подвод и хлеба, и все доставить в Чигирин.
- А полк мой?
- Вот вместе с подводами и приведете. А сейчас в Чигирине ничего нет, чем я его кормить стану. И Криницкому сообщите, что если будет выходить, пусть идет со своим обозом и запасом. В Чигирине амбары пусты.
Прибыв в Чигирин, Ржевский увидел разруху и запустение. Оставшиеся жители жаловались на то, что татары им до сих пор не дают покоя. Тут же назначив десятников и сотников, воевода организовал подвоз камня к верхнему городу. Назначил и прислугу к пушкам, снабдив их боезапасом и расписав круглосуточное дежурство у тлеющих фитилей.


II

Весной 1678-го года большое турецкое войско медленно двинулось к Чигирину.
Серко с частью запорожцев на лодках спускается вниз по Днепру, оставив за себя в Сечи казацкого атамана Шиша. 12-го июня напротив урочища Краснякова в устье речки Корабельной кошевой разбил несколько турецких катарог с хлебом и другими припасами, которые шли под командой паши к Очакову и Кизикерменю, откуда паша собирался 

101

направить запасы сухим путем к турецкой армии, идущей к Чигирину. Из всех турецких судов осталось только одно. В доказательство победы Серко послал гетману Самойловичу семь турецких пушек и двадцать знамен. Однако успех Серко не спас Чигирина. Великий визирь Кафа-Мустафа привел к Чигирину 12 отрядов пашей (каждый из которых насчитывал по три тысячи солдат), 40 “орт” янычар, численностью от 100 до 300 человек каждая, войска господарей Молдавии и Валахии (15 тысяч человек), 7 тысяч сербов, 3 тысячи албанцев. Кроме того, 50 тысяч всадников привел крымский Мурад-Гирей.
Турки имели 4 большие пушки, каждую из которых везла пара буйволов, 27 больших батарейных орудий разного калибра, 130 полевых пушек, 6 мортир, стреляющих 120-фунтовыми бомбами, 9 меньших мортир, стреляющих бомбами от 30 до 40 фунтов.
Первый наскок крымцев был отбит с большими для врага потерями.
- А воевода наш – голова, - радовались чигиринцы.
Ржевский отличался удивительной распорядительностью и организаторским умением. В течение дня его можно было видеть и у пушкарей, и в верхней крепости, и на мосту, и в складах. Он держал в голове сотни самых различных дел, имена рабочих, казаков. И каждому находил дело. С его прибытием крепость ожила, быстро стали залечивать раны от прошлогодних бомбардировок стен и строений.
Ржевский нашел прошлогодний подкоп врага под крепость и велел хорошо засыпать его, залить раствором и затрамбовать. И на всякий случай, если турки возобновят здесь подкоп, велел пушкарю на южном фасаде пристрелять это место.
- Если сызнова начнут здесь копать, будешь делать им гостинцы.
- Ну, Иван Иванович! – дивился восторженно пушкарь. – Все-то предвидеть хочет.
- А то как же! Не велел вот сутками фитили гасить – и на вот: татары и нарвались. Встретим их, как полагается, хорошим огнем, - отвечал другой пушкарь.
Воеводой же были разосланы скрытые дозоры в угрожаемых направлениях, дабы могли они предупредить своих о приближении неприятеля.
А обоза все не было.
В Москве, получив письмо от Ржевского, князь Голицын решил не расстраивать государя, а вызвал к себе Алмазова, приказал ему от имени государя немедленно скакать в Курск к Ромодановскому, а оттуда в Батурин к гетману с требованием спешно исполнять ранее присланный указ - слать подводы с хлебом и боезапасом в Чигирин, и вести для укрепления гарнизона солдатские и казацкие полки.
- Скажи им, государь гневается, что идет такая затяжка с отправкой. Они же оба слали государю свои записки, что Чигирин надо укреплять. Так чего ж, когда дошло до дела, тянут кота за хвост?
- Хорошо, князь, исполню, как велишь.
- Ржевский из Киева выехал с пустыми руками, а ведь должен был взять там обоз с хлебом и боезапасом. За обоз гетман головой отвечает, так ему и скажи: го-ло-вой. Я надеюсь на тебя, Семен Ерофеевич, ты бывал у них, знаешь, как на кого давить надо. Но особенно за обоз хлопочи, не слезай с гетмана, пока не отправит подводы. Он все плачется, что, мол, слишком дороги они ныне. Пусть хоть золотом платит, но чтоб отправлял незамедлительно.
И стольник Алмазов поскакал в Курск к Ромодановскому. Его появление у себя

102

князь понимал правильно и почти не дал ему рта раскрыть.
- Знаю, все знаю, Семен Ерофеевич, выступаю с войском немедленно. А полки Войкова и Косачова уже в пути на Чигирин, где-то на подходе должны быть.
Из Курска без задержки Алмазов поскакал в Батурин.
- Войско мое еще не в сборе, - признался гетман. – Но гадяцкий полк выступает в Чигирин.
- А обоз с припасами?
- Обоз собираю со слезами. Подводы вздорожали до пяти рублей. Когда такое бывало?
Несмотря на задержки, подводы таки пришли в Чигирин, но не за счет расторопности русских, а скорее за счет задержки турок. Турки рассчитывали напасть на Чигирин весной, явились к городу едва не в середине лета – девятого июля. Но зато уже со стотысячной армией под командованием визиря Мустафы.
Визирь прислал воеводе Ржевскому предложение сдать город без боя, обещая сохранить всем жизнь. Воевода поблагодарил визиря за его щедрость, но предложил каждому заниматься своим делом: “Что нам с тобою государи наши велели, то и станем делать”.
Ржевский уже знал, что подмога идет, что Ромодановский с Самойловичем начали переправу у Бужинской пристани. И визирю волей-неволей пришлось разделить армию. Одну часть оставить у стен Чигирина, другую направить к переправе.
А переправа шла медленно. Начав ее 6-го июля, к 10-му не переправили и половины обоза. Сильно сдерживало переправу малое количество плотов, способных держать на себе груженые подводы. А обоз был не маленький, поскольку войско везло с собой все свое питание и боезапас, и практически большая половина бойцов была занята сопровождением этих подвод.
Турки, тайно зайдя к Крылову, переправились через Днепр и внезапно напали на обоз русских. Однако возчики не растерялись и успешно отбили этот наскок, нанеся нападавшим значительный урон. 12-го июля переправа закончилась, и с этого времени на Правобережье шли беспрерывные бои.
Мустафа не щадил своих полков, дабы не дать русским соединиться с осажденными. Размахивая перед носом беев и пашей плеткой, визирь кричал:
- Пока я не возьму Чигирин, ни один русский не должен пройти в город.  Беспрестанно атакуйте князя с гетманом. Не давайте им передышки.
- Но мы несем большие потери.
- Плевал я на потери. Я исполняю волю султана.
Мустафа не щадил и себя, носился верхом на коне вокруг города, рискуя попасть под русскую пулю или ядро. Оно и понятно: только победа может сохранить ему жизнь. Поражение может закончиться топором палача в Стамбуле.
Посещая подкопы, визирь направо и налево лупил плеткой работающих там:
- Скорей, скорей шакалы!
3-го августа, взобравшись на стену, Ржевский увидел, что помощь уже близка, и радостно крикнул стоявшему недалеко Криницкому:
- Гляди полковник, наши взяли Стрельникову гору!

103

Это были его последние слова – прилетевшая из турецкого лагеря граната разорвала ему голову. Он умер как истинный солдат – мгновенно. Криницкий, на глазах которого это случилось, онемел от ужаса, а уже по стене побежала для Чигирина страшная весть: “Ивана Ивановича убило”.
За месяцы его воеводства люди привыкли к нему, надеялись на его мудрое решение, нередко говоря искренне: “Мы за Иван Иванычем, как за каменной стеной”. И вот этой “стены” вдруг не стало, она исчезла. В смерть воеводы никак не хотели верить. Женщины, заслышав страшную новость, плакали навзрыд, да и мужчины не стеснялись слез: “Ах, Иван Иваныч, что ты наделал?”
И действительно, город был, как бы обезглавлен, никто из полковников не пытался объявить себя воеводой, считая такое невозможным без государевой воли.
А до государя было ох как далеко. Удалось сообщить о случившемся Ромодановскому, была надежда, что он, как князь, если не сам примет воеводство, то кого-то назначит воеводой. Однако Григорий Григорьевич не решился на это, лишь высказал чигиринскому посланцу сочувствие:
- Жаль, очень жаль терять таких людей.
- Что мне передать старшине?
- Передай мое сочувствие, и скажи, чтоб держались, мы постараемся разорвать турецкое кольцо вокруг города.
- А когда это произойдет, князь?
- Надеюсь, в ближайшие два-три дня.
Но посланцу не удалось передать осажденным обещание князя: возвращаясь в город, он попал в плен и едва избежал смерти.


III

11-го августа один за другим грохнули взрывами три турецких подкопа, не только проломив стены и развалив ближайшие строения, но и поразив многих защитников – солдат  и казаков. Начались пожары, беспрерывно палили турецкие пушки. Визирь, узнав о гибели русского воеводы, усилил нажим, а в образовавшиеся после взрывов проломы бросил янычар с коротким приказом: “Никого не щадить!”
Дома близ взрывов загорелись. Осажденные, видя пожар, кинулись на московский мост, но турки зажгли мост и он обрушился, похоронив в воде многих защитников.
Потеряв нижний город, оставшиеся в живых русские засели в верхнем городе, ранее хорошо укрепленном старшинами Ржевского. И не только отбивались, но и сами нападали на турок с отчаянной решимостью и злым напором. И даже дважды выбивали турок из города. Турки зажгли вначале нижний город, а потом и верхний. Ночью пришел приказ князя и гетмана: “Зажечь все, что только может гореть или взорвать и выходить из города на наши обозы”.
И Чигирин – легендарная ставка Б. Хмельницкого – превратился в огромный полыхающий костер, который сразу стал никому не нужным. От огня бежали все – и
турки, и русские.
104

Таким образом, 11-го августа туркам удалось штурмом взять крепость. Тем не менее, значительная часть гарнизона во главе с Петриком Гордом прорвалась сквозь ряды осажденных и соединилась с войском Ромодановского и Самойловича, находившимися на правом берегу Днепра.
После сдачи Чигирина Ромодановский был вынужден отступить от Днепра. 12-го августа на рассвете армия выступила и шла, построенная в большое каре и окруженная несколькими рядами возов, как шанцами. И кавалерия, и пехота шли пешие, и этот порядок соблюдался до самого берега Днепра.
Гетман с князем приняли решение идти назад на свой левый берег.
- Вот Серко теперь порадуется! – сказал Самойлович.
- А отчего бы ему радоваться?
- Как же! Он советовал развалить и оставить Чигирин. Вот и вышло по его. Чигирин развалили, правда, турки.
- Ну и мы ж им помогли.
- Помогли оттого, что иного выхода не было. Только теперь турки на Киев могут нацелиться.
- Ныне вряд ли. Потери у них большие.
- Потери у них большие, но победа выходит за ними.
- Выходит, за ними, - согласился Ромодановский. – И нам с тобой, Иван Самойлович, как бы государь отставку не дал за эту конфузию.
- Да, наверно, - согласился гетман, хотя в свою отставку он не верил, знал, что нет ему пока на Украине замены. Нет! Дорошенко? Но он слишком долго союзничал с королем, и ханом не брезговал. Ну, а о Серко и говорить нечего, да и стар он уже, так что если придет отставка, то тебе, дорогой Григорий Григорьевич, тебе, князюшка.
Они отступили к Днепру, отбивая наскоки турок, и довольно успешно. На переправе турки их оставили в покое, а когда переправа закончилась, был послан разведчик в Чигирин, выяснить, что там поделывает Мустафа.
Последний вскоре вернулся и сказал, что город пуст и к нему слетелись тучи воронья на поживу. Пожары прекратились, но в городе нечем дышать из-за тяжелого запаха гниющих трупов.
По настоянию Голицына государь отозвал Ромодановского в Москву, принял его ласково, поблагодарил за долгую ратную службу и отправил на покой. Так что предчувствие князя не обмануло его.
Погиб он в ходе стрелецкого бунта при правлении царевны Софьи.


IV

Наряду с Чигирином турки и татары взяли и разграбили несколько небольших правобережных городков – Канев, Черкассы, Корсунь, Немиров – а татары отправились к Перекопу. А в октябре 1678-го года великий визирь с частью армии ушел за Буг. Главная причина отступления великого визиря – это нехватка продовольствия в разоренной
стране.
105

Отступив от Чигирина и переправившись через Днепр, Мустафа, чтобы перекрыть запорожцам выход в Черное море, приказал вновь возвести в устье Днепра три крепости: на правом берегу Днепра – Кизикермень, на острове посреди Днестра, напротив Кизикерменя – Тавань, а на левой (крымской) стороне, у самого берега Днепра – Арслан (Аслан). А между этими крепостями паша велел натянуть железные цепи через Днепр и его левые рукава, чтобы преградить путь казакам к Черному морю и соляным ямам. К цепям же надо было прикрепить маленькие колокольчики, чтобы слышать, когда запорожцы пойдут через цепи и начнут ударяться о них своими лодками. Возведение крепостей Мустафа поручил надзирателю всех строений Мимой-аге, а работников защищал Каплан-паша с шестью полками янычар.
Но едва лишь начались строительные работы, как на турок напал Иван Серко с 15 тысячами запорожцев. Сперва он побил татар, забрал у них скот и лошадей, а потом напал на турок-строителей и охранявших их янычар. Строителей казаки изрубили, а янычар разогнали. Большую помощь в этом бою Серко оказал царский стольник Василий Перхуров с московскими ратными людьми.
Серко написал крымскому хану: “Мы брали Синоп и Трапезонт, мы разоряли берега азиатские, мы Белграду крылья поджигали. Варну, Измаил и многие крепости дунайские мы обращали в ничто. Наследники древних запорожцев, мы идем по их следам. Не хотим с вами ссориться, но ежели увидим опять вас зачинщиками, то не побоимся опять к вам придти”.
После ухода главных сил Мустафы часть турок осталась на юге Украины, вместе с ними был и Ю. Хмельницкий. Падением Чигирина воспользовался Хмельницкий. В своих универсалах он писал: ”Какова была оборона московская: князь Ромодановский и Самойлович, не сдержавши сил наияснейшего султана турецкого и крымского хана, сожгли до основания Чигирин, погубили много душ христианских, а сами со стыдом ушли. Просите же скорее, пока есть время, милости у верховного визиря и отзовитесь к нам с дружбою и послушанием. Буде нас не послушаете, постигнет вас конечная погибель”.
В результате в конце 1678-го года ряд городов Левобережной Украины присягнули Хмельницкому. Среди них были Корсунь (на реке Рось), а также Куяльник и Немиров (в районе Винницы). Жители Канева ответили Хмельницкому, что не могут перейти на его сторону, опасаясь “московских людей”, благо город стоял на правом берегу Днепра. Многие обыватели вместе с семьями начали перебираться на левый берег. Находившийся в Переяславле гетман Самойлович послал в Канев несколько сотен пехотного полка Кожуховского, надеясь, что Юраска придет с небольшим отрядом татар, и в то же время советовал всем остальным горожанам убираться скорее за Днепр.
Великий визирь отправил на Канев несколько тысяч турок с 15 пушками. Казаки Самойловича не выдержали натиска неприятеля и все погибли в бою. Немногочисленные жители, оставшиеся в Каневе, укрылись в каменной церкви. Но турки обложили церковь дровами и хворостом и подожгли их. Все находившиеся внутри, задохнулись от дыма. Испуганные судьбой Канева, Ю. Хмельницкому покорились городки Черкассы, Мошна и Жаботин.
По возвращении посланного в Канев турецкого отряда визирь с Капустиной

106

долины двинулся со всем войском в турецкие владения.
Сам же Ю. Хмельницкий сделал своей резиденцией город Немиров. Кроме казаков у него было полторы тысячи крымских татар.









































107


Г л а в а     т р и н а д ц а т а я

I

В июле 1678-го года в Москву прибыли из Польши великие и полномочные королевские послы: князь Михаил Чарторийский и Казимир Сапега для заключения нового договора о перемирии. Сей успех во взаимоотношениях с Польшей Василий Михайлович Тяпкин не без основания приписывал себе. И вполне естественно, ему было поручено встречать и устраивать гостей.
Если Чарторийский при встрече с Тяпкиным едва кивнул высокомерной головой и процедил что-то сквозь зубы, то Сапега, по крайней мере, внешне, высказал откровенную радость:
- О-о, пан Тяпкин, как я рад вас видеть.
- Я тоже, - отвечал вполне искренне Василий Михайлович.
- Как видите, ваши хлопоты увенчались небывалым успехом.
- Будем надеяться, - Тяпкин сплюнул. – Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить. Как говорят, цыплят по осени считают.
- Вы же не думаете, пан Тяпкин, что король послал нас просто прокатиться до Москвы. Мы имеем самые высокие полномочия на заключение договора.
- Дай-то Бог, дай-то Бог.
Тяпкин, не поручая спутников великих послов подьячему Посольского приказа, сам провел их в отведенную для них резиденцию и сказал с плохо скрываемой гордостью:
- Отныне, пока вы находитесь в державе великого государя, уважаемые панове, вы состоите на полном содержании царского величества. Все, что вам будет доставляться, все будет для вас бесплатным.
- О-о, - округлился рот даже у спесивого Чарторийского.
А Сапега не удержался, захлопал в ладоши и едва не пропел:
- Это прекрасно! Это прекрасно!
“Еще бы не прекрасно, чертов пан, - думал Тяпкин, - у вас я последние портки закладывал, чтобы не подохнуть с голоду, а вам здесь скатерть-самобранка предоставляется”.
Разместив великих послов, Тяпкин явился к князю Голицыну.
- Ну как? – спросил тот. – Устроил?
- Устроил, Василий Васильевич.
- Они довольны?
- Еще бы - встать на полное содержание, да еще и на довольствие. Сапега чуть не плясал от радости.
- Это хорошо, это хорошо. Покладистее будут.
- А я сомневаюсь. Уж их-то я знаю.
- Что ты имеешь в виду, Василий Михайлович?
- За Киев они заломят с нас такую цену, что казна затрещит.

108

- А что делать? Государь и Дума указали – за Киев ничего не жалеть.
- Вот-вот. И эти прохиндеи знают, что Киев для нас слишком дорог. Вот и заломят цену выше неба.
- А что если, Василий Михайлович, я приглашу их к себе, и тебя, разумеется. Сядем за стол, разопьем фряжское… А?
- Попробовать можно, - согласился Тяпкин, вспомнив, сколь полезны бывали для него такие застолья. – Даже, пожалуй, может неплохо получиться. Во всяком случае, можно будет выведать, доколе им король разрешил уступать. Сапега болтлив, и в пьяном виде вполне может проговориться.
- Ты не знаешь, на что падок Чарторийский?
- Ну, художества, картины, скульптуры, дорогой хрусталь, фарфор. Я был у него во дворце, весь завешан и заставлен цацками.
- Великолепно. У меня все это есть, я постараюсь его уволочь любоваться прекрасным, а ты разговоришь Сапегу.
- Ну что ж, это резонно. В отсутствие Чарторийского его легче будет на откровенность вытянуть. И еще, Василий Васильевич, оденься в кунтуш, уж так ты ублаговолишь их этим.
- Это добрая мысль. Я, пожалуй, и прислугу всю в польское платье переодену. Ну, Василий Михайлович, - заметил Голицын с оттенком восхищения, - да ты кудесник просто, такое придумать…
- Что делать, князь, - заскромничал Тяпкин. – С волками жить – по-волчьи выть. Вы, надеюсь, по-польски говорите?
- Да вроде неплохо, и читаю, и пишу.
- Тогда все в порядке. А если еще и прислуга будет на ихней мове…
- Я подберу таких из дворни. Все будет по-польски.
Князь Голицын, один из богатейших людей державы, пожалел затрат на подготовку торжественного ужина в честь высоких послов. Помимо обычных московских блюд были доставлены с Волги полные туеса черной икры и осетры пудовые. И все приготовлено было по лучшим рецептам западной кухни поваром-поляком и выставлено на стол. Несколько корзин со свежими фруктами стояли тут же на особых поставах.
Приглашение на торжественный ужин к начальнику Посольского приказа князю Голицыну поляки получили за три дня до события. Они, приглашения, были изготовлены на немецкой бумаге и написаны золотыми буквами по-польски: “Достопочтенный пан Чарторийский! Князь Голицын тщит себя счастливой надеждой, что вы сможете быть на торжественном ужине, посвященном вашему прибытию, у него во дворце в четверг текущей недели. Карета будет подана для вас в три часа пополудни. Примите мои уверения в глубочайшем уважении. Ваш В. Голицын”.
Точно такое же приглашение было написано и Сапеге. Подьячий, изготовивший эти приглашения, усомнился:
- А не вписать ли обоих в одну хартийку, чай, вместе живут-то
- Ни в коем случае, - сказал Тяпкин. – Паны – народ спесивый, могут разобидеться. Чарторийский наверняка взбрыкнет из-за того, что Сапега рядом будет вписан. Нет уж, братец, пиши две хартийки.

109

- Чернил жалко, все ж золото.
- Пиши, пиши, не твои чернила-то
В четверг приспела пора удивляться Тяпкину, когда к резиденции великих послов подкатили две золоченые кареты запряженные шестеркой. И кучер первой закричал басовито по-польски:
- Карета светлейшему пану Чарторийскому!
А кучер второй возопил высоким фальцетом:
- Карета пану Сапеге!
Тяпкин был в восторге: “Ай да князь, ай да умница! Вот распотешил-то спесь панскую”. И где-то в глубине души Тяпкин сам малость спесивился: “У меня научился”. Но это даже не спесь была, а некое удовлетворение учителя своим догадливым учеником.
Встретили высоких послов, подъезжавших к хоромам к князю Голицыну, лакеи в расшитых ливреях. Кланялись панам поясным поклоном, вели их церемонно в дом, где на крыльце поджидал гостей сам хозяин в новеньком кунтуше.
- Милости прошу, панове.
Голицын слегка нервничал – еще не появлялся Тяпкин: уж, не стряслось ли чего с ним? Но с Тяпкиным было все в порядке, налюбовавшись на выезд высоких гостей из резиденции, он направился пешком вслед за каретами в сторону голицынской усадьбы, нисколько не расстраиваясь от великой разницы передвижения панов и его русского дипломата: где наша не пропадала, лишь бы польза была. Он, Тяпкин, готов и на брюхе это расстояние проползти, никак не унизясь, лишь бы склонить спесивых великих послов на уступки в договоре.
Его задержали на улице какие-то пьяницы, требуя возвращения долга на опохмелку.
- Какой долг? – удивился Тяпкин. – Я вас впервые вижу.
- Хо! – возмутился один. – Вчера взял у меня алтын.
- Два алтына, - подсказал другой пьяница.
- Два, два, - согласился первый. – Взял два алтына, а теперь “впервые вижу”. – Он схватил Тяпкина за грудки, встряхнул. – Отдавай долг.
- Отдавай, - мямлил второй. – Не то х-худо будет!
Ничего не поделаешь, пришлось Тяпкину отдавать “долг”, дабы не нажить большей беды. Уж он-то знал нравы родных русских “петухов”.
Беспокойство хозяина и слугам передалось. Уже в воротах привратник сказал Тяпкину:
- Князь шибко на вас осерчал.
- За что?
- За неявку.
То же, слово в слово, повторил и слуга в передней.
- Я доложу князю, - сказал он и исчез.
Не успел Тяпкин осмотреться, как явился сам Голицын.
- Где вы пропали, Василий Михайлович? Сами знаете их ревность в правилах.
- Меня задержали “петухи” на улице, едва не побили.
- Надо в экипаже ездить.

110

- Выйду  в бояре, поеду, - огрызнулся Тяпкин.
- Вот как теперь объясним ваше появление?
- Скажи, ехал мимо, заехал на огонек, - сообразил тут же Тяпкин. – Разве не резонно заехать к своему начальнику. А тут честная компания.
- Ладно. Идите.
- Они уже пили?
- По две чарки осушили, навалились на осетра.
- Вот и славненько, - потер руки Тяпкин. – Теперь мы на них навалимся. Главное – не забудьте уволочь Чарторийского.
В большом зале, ярко освещенном не менее чем полусотней свечей, за большим столом, заставленным различными блюдами, восседали Чарторийский и Сапега, уже завеселевшие. На стенах зала висели живописные картины, на полу лежал персидский огромный ковер, в простенках меж окнами стояли венецианские зеркала, в которых можно было видеть себя во весь рост.
- О-о, пан Тяпкин, - вскричал радостно Сапега, - и вы здесь?
- Да вот ехал мимо, заскочил на огонек. Не чаял, не гадал.
- Давайте к столу, - бесцеремонно пригласил Сапега, словно был тут полным хозяином.
Голицын молча, взглядом, указал Тяпкину его место возле Сапеги. Тяпкин сел на высокий стул, придвинулся к столу.
- За что выпьем, пан Тяпкин? – спросил Сапега, разливая в серебряные кубки вино.
- Я думаю, за здоровье высоких гостей.
- Э-э, опоздал, брат, за это мы уже пили.
- Тогда за успех нашего дела, ради которого вы проделали столь долгий и опасный путь.
- Идет, - замотал головой Сапега. – Говори тост.
- Ну что ж, дорогие панове, от нас ждут народы мира, и мы должны оправдать их надежды. Если мы не сделаем этого, то наши имена будут опозорены историей.
- Позволь, позволь, как это “опозорены”?
- Ну как, представь себе, пан Сапега, эдак лет через сто своего правнука. Мы с тобой не заключим договор, а ему – твоему правнуку потом в очи тыкать станут: это из-за твоего прадеда мы мира не нашли.
- А ведь, пожалуй, он прав, - взглянул осоловело Сапега на Голицына. – Пан Василий? А?
- Пожалуй, - согласился Голицын, и взял свой кубок. – Вот и выпьем за то, чтобы нашим правнукам не было за нас стыдно.
- Выпьем, - сказал Сапега и решительно потянулся с кубком чокаться со всеми. Даже до Чарторийского дотянулся, уже несколько опьяневшего и внимательно смотревшего на статуэтку, стоявшую на поставе в углу. Тяпкин перехватил этот взгляд, молвил:
- А пан Михаил, видно, крепко разбирается в художествах.
- С чего ты взял, пан Тяпкин, - удивился Чарторийский.
- Тонкого ценителя прекрасного всегда видно. Но эта статуэтка что! Вот у князя в

111

кабинете есть богиня любви. Кажется, Василий Васильевич, так она называется?
- Психея, богиня души.
- Вот-вот. Психея.
- У вас есть Психея? – спросил Чарторийский. – Чья работа?
- Мне из Италии доставили.
- Вы позволите взглянуть?
- Ради Бога, - Голицын поднялся и повел Чарторийского из зала.
Начал, было, и Сапега подниматься, чтобы последовать за ними, но Тяпкин потянул его за фалду, усадил назад.
- Сиди, пан Казимир. Что ты голых баб не видел? Давай лучше выпьем.
- Давай, - сразу согласился Сапега. – За что?
- За Яна Собеского.
- За нашего короля с удовольствием, - молвил плохо слушающимся языком высокий посол. И Тяпкин понял, что теперь с ним можно пить за все, что на ум придет. Поэтому, едва выпили за короля, он наполнил кубки еще и сказал:
- Теперь за Польшу.
- О-о, - воскликнул польщенный Сапега, но в пьяной голове его что-то шевельнулось разумное, и он погрозил Тяпкину пальцем: - А ты, пан Тяпкин, хитрец.
- Конечно, хитрец, - согласился Василий Михайлович. – Пока князя нет, хоть напьюсь за его счет. – И тут же, наполнив кубки, произнес: - Теперь давай за хитреца.
Сапега с трудом одолел этот кубок, и Тяпкин понял: хватит, а то иначе можно высокого посла свалить под стол и тогда уже ничего из него не вытянешь.
- Теперь закусывай, пан Казимир, - и стал сам намазывать ему на хлеб черную икру, поскольку руки Сапеги уже плохо слушались хозяина. – Между прочим, мы с Яном Собеским были друзьями.
- Я знаю, пан Тяпкин. Я часто видел вас в саду. Он, кстати, велел вам кланяться.
- Спасибо, пан Казимир, мне это очень приятно. Я надеюсь, что он не шибко велел давить на нас?
- Да, как сказать, он за Киев велел сильно стоять.
- Сколько?
- Что “сколько”?
- Сколько король за Киев велел просить?
- Пан Тяпкин, я же посол… Как я могу?
- Господи, пан Казимир, я же разве не понимаю, можешь молчать. Я тоже стану молчать.
Тяпкин начал старательно пережевывать пироги с визигой, сделав вид, что и не замечает собеседника. Но опьяневший Сапега был в том состоянии, когда смерть как поболтать хочется.
- Я ведь, пан Тяпкин, очень тебя уважаю и уважал еще в Польше. Ты был столь приятен, столь дружелюбен…
Тяпкин и ухом не вел на все эти приятности, жевал себе и жевал.
- Ты на меня осерчал? Да? Пан Василий.
Тяпкин пожал плечами, продолжая насыщаться, и даже вина себе налил в кубок.

112

- А мне? – спросил Сапега.
“А черт с тобой”, - подумал Василий Михайлович, и налил кубок Сапеге.
- За что выпьем?
- За молчание, - буркнул Тяпкин.
- Обиделся, пан Василий, обиделся. Ну ладно, - Сапега покосился на дверь, прошептал: - тебе как другу. За Киев мы запросили четыреста тысяч.
- Вы что, обалдели с Собеским вашим?!
Сапега приложил палец к губам:
- Т-с-с, пан Василий, так это запрос.
- А убавки, сколько король разрешил?
- Ровно вполовину, пан Василий, вполовину, так что не расстраивайся. Но уговор: ни-ни.
- Но, наверное, за это нам что-то уступать надо?
- Ну, какой-нибудь город. Вам жаль, что ли?
- Может, еще раз Москву возьмете? – сказал Тяпкин.
Сапега хоть и был пьян, но намек понял. Был период в Смутное время, когда поляки хозяйничали в Москве.
- Хороший ты человек, Василий Михайлович, но язва-а-а.
- Я пошутил, пан Казимир, не обижайся, - помягчал Тяпкин, удовлетворенный, что хоть что-то выудил у поляка. – И будь уверен, царское величество щедро наградит высоких послов, лишь бы был у нас успех. Разве твоей жене не будут к лицу соболя?
- О-о, пан Василий, не искушай, не искушай, ибо слаб грешный человек.
- Такова жизнь, пан Казимир. Казимир, давай выпьем за нее.
- За жизнь?
- Нет, за жизнь потом. Сперва за твою жену.
- О, Зося!
За Зосю пан Казимир одолел еще один кубок, а вот за жизнь уже не потянул. Под стол, правда, не свалился, но благополучно заснул, опустив кудри на осетровые объедки.
Когда Голицын и Чарторийский воротились с осмотра коллекций князя, бодрствовал за столом только Тяпкин.
- О-о, как нехорошо, - поморщился Чарторийский, увидев своего коллегу спящим в рыбных объедках.
- Ничего, ничего. Это бывает, - успокаивал его Голицын. – Я позову слуг, его доставят самым изящным способом. Эй, кто там!
Явился дворецкий, вытянулся у двери.
- Позови людей, помогите пану сесть в карету, пусть отвезут, откуда взяли и помогут там лечь в постель. Живо.
Два широкоплечих молодца явились в польских кунтушах, подхватили пана Сапегу и почти вынесли из зала быстро и бесшумно.
- О-о, простите Василий Васильевич, я тоже, наверное, поеду, - сказал смущенно Чарторийский. – Я не знаю, как благодарить вас за столь щедрый подарок.
- Ничего, пан Михаил, мы свои люди, сочтемся, - отвечал вежливо Голицын. – Я провожу вас.

113

Они вышли. Тяпкин задумчиво ковырял вилкой отбивного осетра, слушал, как во дворе скрипели ворота, с тарахтеньем выезжали кареты, что-то громко наказывал князь кучерам (слов было не разобрать), но наказ, видно, был строгий.
Потом князь появился в зале, присел к столу, налил себе соку грушевого, выпил, взглянул на Тяпкина.
- Ты что сделал с Сапегой?
- Как “что”? Упоил, как на Руси положено.
- А сам почти тверез.
- Мне, увы, нельзя было. Я себе едва поплескивал для виду.
- Ну, вытянул?
- А то. В общем, за Киев они заломят четыреста, но уступок будет до двухсот.
- Ну, это еще ничего. Государь доволен будет.
- Как я догадываюсь, князь, и ты под Чарторийским соломки подстилал. Наверное, вымозжил у тебя Психею. Верно?
- Верно. Как ты догадался?
- Что я, глухой. Он же тебя благодарил “за столь щедрый подарок”. Пожалуйста, Василий Васильевич, если все сладится, попроси у государя для Сапеги сорочку соболей.
- Пообещал?
- Ну, а куда денешься? За секреты платить надо. Да и мы же русские. В конце концов, на Западе за широту души ценимся. Так что не урони моей чести, князь, ибо за ней и твоя стоит, и не только твоя.
- Ладно, ладно. Скажу государю.


II

Переговоры шли несколько дней. И той и другой стороне надо было показать своим государям, что они не зря хлеб едят, что денно и нощно пекутся об интересах своих суверенов. И наконец, в июле 1678-го года был заключен договор между Россией и Польшей, что быть перемирию еще на тридцать лет, считая с июня 1680-го года, когда должен окончиться срок Андрусовского соглашения. И было отмечено в договоре, что в грядущем оба государя будут радеть об установлении вечного мира между своими державами.
Русская сторона уступила полякам города Невель, Себеж и Велиж с уездами. За Киев платить двести тысяч московских рублей.
Не обманул Сапега Тяпкина, но зато и одарен был соболями щедро. Впрочем, и князь Чарторийский тоже не был обижен.
А Василию Михайловичу “за великие его труды” по подсказке Голицына была подарена от государя с царских конюшен пара гнедых коней с коляской. Для царских конюшен, насчитывавших около сорока тысяч коней, это было не великой потерей, но для Василия Михайловича явилось ценным обретением.
- И что ж, - молвил удовлетворенно Тяпкин, оценивая подарок, - теперь будет на чем волочиться по делам государевым.
114


III

В январе-феврале 1679-го года Хмельницкий совершил рейд на Правобережье, но быстро ушел за Днепр, преследуемый гетманскими казаками.
Полки гетмана Самойловича во второй половине февраля 1679-го года форсировали Днепр и начали выбивать сторонников Хмельницкого и крымских татар из правобережных городов. 25-го февраля был штурмом взят город Ржищев (на Днепре выше Канева). Город был сожжен, а всех обывателей отправили на жительство в Переяславль и Корсунь.
Рано утром 4-го марта гетмановские войска двинулись к Деренковцу, Драбовцу, Староборью и далее вниз по реке Рось. Жители выходили встречать их с хлебом-солью, приносили повинную и приводили связанных татар. Семен Самойлович (сын гетмана) всем жителям этих городов велел переселяться за Днепр, а сами городки приказал сжечь. Между тем, гадячский полковник и воевода Косачов с царскими ратными людьми переправился через Днепр ниже и приступил к Жаботину. Жаботинцы попытались сопротивляться, но вскоре сдались. Жаботин был тоже сожжен, и жители переселены на левый берег Днепра. Та же участь постигла и Черкассы.
Остаток народонаселения правобережной Украины был теперь окончательно выведен оттуда по распоряжению власти (согнан), и Самойлович мог положительно верно донести Московскому правительству, что вся правобережная Украина обезлюдела, и Хмельницкий, оставаясь в своем Немирове, не мог, как бывало прежде, вредить пограничным городам и селениям царской державы.
В 1679-ом году за подвиги прошедшего года царь Федор Алексеевич послал в Сечь казакам жалованье: две пушки, 200 ядер, 50 пудов пороха, 50 пудов свинца, 500 червонцев, 170 половинок сукна, а кошевому Серко особый подарок – две пары отличных соболей, да еще два сорока соболей, два бархата червчатых (оттенок красного), два сукна – малиновое и червчатое, по пять аршин каждого, атласа гладкого и камки по 10 аршин длины.
Между тем в Сечи получили сведения о том, что турецкий султан решил уничтожить Сечь и направил вверх по Днепру войско паши Кара-Мухаммеда. Узнав об этом, Серко, не надеясь на силы казаков, отошел из Сечи к урочищу Лободухе, и стал между островов. Туркам до Сечи оставалось всего два дня перехода.
В Москве узнали о страшной опасности, нависшей над Сечью, и туда срочно отправили большое конное и пешее войско под началом Якова Корецкого. Узнав о подходе царского войска, Кара-Мухаммед повернул обратно.







115


Г л а в а     ч е т ы р н а д ц а т а я

I

Покупка Киева у поляков еще не означала, что эта “матерь городов русских” теперь навечно останется за Россией. После падения и разорения Чигирина туркам был, в сущности, открыт путь на Киев и в Москве опасались, что нападение может произойти уже в ближайшее лето. Надо было как-то сговариваться с султаном.
В Посольском приказе стараниями Голицына была заготовлена грамота государева к султанскому величеству, в которой предлагалось восстановить дружеские отношения между Россией и Портой. В грамоте в очень вежливой форме обосновывались исторические права русских государей на владение Малороссией.
- Кого пошлем к султану? – спросил Федор Алексеевич Голицына, скрепив грамоту своей подписью и печатью.
- Я думаю, дворянина Даурова.
- Почему именно его?
- Во-первых, он свободно говорит по-турецки. Но и что немаловажно, не раз уже бывал там по своим делам. По крайней мере, не заблудится.
- Он где сейчас?
- В передней сидит.
- Пригласи Даурова, Родион Матвеевич, - обратился государь к Стрешневу.
Дворянин Дауров оказался крепким, хотя уже и не молодым человеком, со скуластым лицом и разрезом глаз, указывающим на присутствие восточной крови в его жилах.
Государь, ознакомившийся уже с содержанием грамоты, начал говорить:
- Ты повезешь к султану турецкому грамоту, в которой мы предлагаем восстановить прежние дружеские отношения. Приложи все усилия, чтобы разузнать об их планах на будущий год. Не станут ли они промышлять Украину? Это самое главное. Разузнай также, если сможешь, сколь серьезны их надежды на Хмельницкого? И постарайся договориться с визирем о переговорах с нами, когда, где и сколько должно прибыть для этого наших людей.
- Хорошо, государь, все исполню.
- Попробуй выяснить, кто будет на переговорах с их стороны, дабы мы могли послать послов равных по рангу турецким. Если вдруг узнаешь, что готовится скоро нападение, шли поспешно гонца или лучше немедленно возвращайся сам. Вот и все. Василий Васильевич, у тебя есть что?
- Нет. Ты все сказал, государь. Но патриарх Иоаким хотел с Дауровым послать грамоту турецкому муфтию, дабы он со своей стороны споспешествовал установлению мира между нашими державами.
- Ну что ж, Василий Александрович, бери нашу грамоту и зайди к патриарху. Деньги на дорогу получил?

116

- Получил, государь.
- Достанет?
- Достанет, наверно.
- Сколько человек берешь с собой?
- Двух, государь.
- Надо, чтоб молодцы были крепкие и надежные.
- Эти надежны, государь.
- Ну, с Богом, Василий Александрович, счастливого пути и успеха в сем важном деле. Родион Матвеевич, отдай Даурову грамоту.
Когда Дауров вышел, Голицын сказал:
- Вот, пожалуйста, более двадцати лет тому назад привез его князь Лобанов-Ростовский от шаха, перекрестил в нашу веру и много лет он был отличным толмачом в Посольском приказе. Не далее, как в семьдесят пятом году, уже ездил посланником в Бухару и Хиву. И вот теперь к султану.
- Да, видно, не глупый человек, - заметил Федор Алексеевич.
- И фамилию Дауров при крещении получил. До того звался Алимарцалом Бабаевым. И вот христианин, да еще какой.


II

Патриарх встретил Даурова милостиво, допустил к руке и, уж чего не ожидал дворянин, сам прочел ему написанное:
- Прослушайте-ка, сын мой, чего я тут накарябал муфтию, на свежее-то ухо, может, оно что не так услышится, чем желательно.
- Хорошо, святой отче, читайте.
Иоаким прокашлялся, отстранил от себя подале грамоту и начал читать, аккуратно перечислил вначале все звания своего адресата:
“ – Надеемся, что вы первый и начальнейший блюститель мусульманского закона на показание своей духовности о покое и тишине всенародного большой подвиг свой и учение предложили и всяким образом хитростное военное расширение удержали, и плод в том правды пред Господа Бога в дар принести похощите, и народом своим милость и покой ходатайством у султанова величества упросить, и рати, начинающиеся неправдою за причиною богомерзкого законопреступника Юраска Хмельницкого пресечете”.
- Ну как? – спросил Иоаким, выглядывая поверх листа бумаги.
У Даурова не хватило духа осудить текст, столь закрученный, что едва-едва улавливался смысл его.
- По-моему, хорошо, отец святой. Но лучше, если б письмо было написано на турецком языке.
- Вот те на, а зачем же я читал тебе его, Василий - именно для того, чтоб ты проникся, сын мой, и перевел его точь-в-точь. Садись вон за тот стол, бери свежее очиненное перо, сын мой, а я после подпишу.
Дауров сел за стол, разложив бумагу, перед тем как начать, перечитал текст и,
117

наконец, осмелился высказать сомнение:
- Отец святой, может, про Ю. Хмельницкого не надо?
- Что ты, что ты, сын мой, обязательно надо, он законопреступник. Из монашества самовольством вышел, да еще себя князем объявил. Этак, я возьму да с завтрева объявлюсь султаном. А? Каково? – засмеялся Иоаким, довольный удачно найденным сравнением. – Пиши про Юраску, обязательно пиши. Из-за него, может, и весь этот сыр-бор.
Делать нечего, Дауров начал переводить на турецкий текст патриаршую грамоту.


III

Однако не одна Москва жаждала мира. И Стамбул не менее ее желал его так же. Потеря в последнем чигиринском походе очень много людей, в результате получив лишь развалины города и уразумев, что война – дело весьма разорительное, султан тоже решил искать мира с Россией. Но поскольку победителю было как-то неловко заявлять побежденному о таком своем желании, султан дал поручение валахскому господарю Иоанну Дуке быть посредником при заключении мира между Россией и Портой.
Дауров еще только собирался выезжать со своей миротворческой миссией, а уж от султана поскакал гонец в Валахию с теми же намерениями.
Валахский господарь, безропотно подчинявшийся султану, получив столь важное поручение от своего высокого покровителя, вызвал к себе капитана Билевича.
- Капитан, поскольку вы хорошо говорите по-русски, как, впрочем, и по-турецки, я поручаю вам от имени султана выехать в Москву и переговорить там насчет перемирия Порты с Россией.
- Хорошо, государь.
- По пути заедьте в город Кизикермень, что в низовье Днепра, повидайтесь с Ю. Хмельницким.
- Что я должен передать ему?
- Ничего, капитан. Ничего. Вы просто должны узнать, что это за фигура. Почему турки в борьбе за Малороссию поставили на него?
- Очевидно, из-за фамилии. Раз гетманом был Богдан, почему бы его булаву не передать сыну, тем более что она у него уже когда-то была.
- Разумеется, это имело место. Но пока турки именуют Хмельницкого князем Малороссийским, у них не может быть настоящего мира с Россией. Вы понимаете?
- Да, государь.
- Вот поэтому вы должны увидеть его. В Москве вас обязательно спросят о Хмельницком, и вы должны знать, что им ответить. И отвечайте о сем без лукавства - что увидите, то и говорите. Если удостоитесь чести приема у великого государя, передайте ему от меня поклон и искренние поздравления с воцарением. Хотя, разумеется, я опоздал с этим. Но, увы, не представлялось оказии. А ныне вот вы, да еще с таким важным вопросом, а главное - желанным для Москвы предложением. С Богом, в путь, капитан.

118


IV

На крыльце избы, в которой жил князь Малороссии Юрий Хмельницкий, стоял здоровенный казак с турецким ятаганом за поясом. Навалившись на балясину, он лузгал семечки, и хотя сильно и далеко сплевывал шелуху, она отчасти застревала на его длинных усах и даже на отворотах жупана.
- Сюда ходу нема, - сказал казак Билевичу.
- Но мне нужен Ю. Хмельницкий.
- Гетман спит.
- Так разбуди, уж скоро полдень.
- Не велено беспокоить.
- Но я от султана, - начал выходить из терпения капитан.
- А хоть бы и от Господа Бога, - отвечал казак, продолжая подпирать балясину и лузгать семечки. – Не велено, и годи.
Билевич уже намеревался уйти, как вдруг дверь избы резко распахнулась, и на пороге явился в исподней сорочке Хмельницкий.
- Кто тут посмел меня требовать?
- Да вот, пришел какой-то. Говорит, от султана, - сказал казак, отрываясь от балясины и преставая щелкать семечки.
- Кто такой? – уставился мутным взглядом Хмельницкий на Билевича.
- Капитан Билевич, - вытянулся по-военному гость. – Хотел просить вас принять меня, поскольку я еду с поручением султана.
- З-заходи, - сказал Хмельницкий, отступая внутрь избы. – Охрим, никого ко мне не пускать.
- Слухаю, гетман.
Проходя мимо Хмельницкого, капитан почуял тяжелый запах винного перегара, исходившего, казалось, от всего тела князя Малороссийского.
Он вступил в полутемную прихожую, Хмельницкий, шедший следом, сказал:
- Налево и прямо.
Они вошли в большую горницу со столом посредине, на котором громоздились неубранные тарелки и остатки закуски, бутылки, куски хлеба. В горнице стоял устойчивый дух горилки и чего-то еще прокисшего.
- Вечером с есаулом ужинали, - сказал Хмельницкий и закричал: - Ганка, дура чертова, убери со стола.
Из угловой горницы послышался шорох, потом шлепанье босых ног и появилась дородная женщина в малороссийской вышитой рубахе.
- Чего кричать? Сами ж ввечеру не велели убирать. А теперь “дура”.
- Принеси горилки, да вареники со стола не трожь.
- Они вже посохли.
- Что ж что посохли. Горилкой размочим.
Женщина собрала и унесла грязные тарелки, воротилась с бутылкой горилки. Хмельницкий налил горилку в две кружки, оставленные на столе, поднял свою.
119

- Давай, капитан, за знакомство! – и, не дожидаясь Билевича, выпил свою горилку в глотку и тут же, ухватив рукой вареник, стал закусывать эту гадость.
- Ну чего ты? – подбодрил Хмельницкий. – Пей. Впрочем, постой, давай вместе.
Хмельницкий снова наполнил свою кружку, поднял ее.
- Ну!
- Давай, - согласился капитан. На этот раз они выпили почти одновременно.
- Ну что там султан, рассказывай? - спросил Хмельницкий.
- Дело в том, Юрий Богданович, что я послан султаном договариваться с Москвой о мире.
- От чего, белены там объелись, - возмутился Хмельницкий. Снова налил себе и выпил. – Почему со мною не посоветовались? Я им что? Игрушка? С Москвою никакого мира не может быть. Слышишь? – сорвался он на крик, словно Билевич был виноват в том. – Я спрашиваю, ты слышишь?
- Слышу, гетман.
- Сейчас Чигирин наш, можно идти прямо на Киев, а потом на Левобережье. А они мир! Я уж запорожцев сговорил, они за меня. Они ждут, не дождутся нас.
Хмельницкий не давал говорить Билевичу, говорил только сам, и все более о себе, не забывая подливать в свою кружку горилку и выливать ее, уже ничем не закусывая, даже усохшими варениками.
- Как только хан пришлет мне войско, я иду на Батурин. Я сравняю его с землей, как и Чигирин, а Самойловича повешу, как бешеную собаку.
Билевич, видя перед собой почти безумные глаза пьяницы, думал: “И зачем я сюда явился, он же сумасшедший”.
Хмельницкий будто услыхал мысли своего гостя, неожиданно прекратил ругаться, спросил гостя:
- Постой. А ты зачем сюда приехал?
- Я приехал, чтобы поставить тебя в известность о намерении султана искать с Москвой мира.
Хмельницкий трахнул кулаком по столу так, что подпрыгнули бутылки.
- Не бывать этому, - закричал он во все горло так, что на шее вздулись жилы. Тут же явилась в горницу Ганка, сказала озабоченно:
- Серденько, зачем так шумишь? Так вскричал, я уж злякалась.
- Уйди, дура.
- Ни серденько, ни. Пидемо со мною.
Обернулась к гостю, сказала с упреком:
- Ах, пан, до чего человека довели. Нехорошо так, нехорошо.
И хотя “князь” ругал ее и брыкался, она увела его из горницы.
“Ну и, слава Богу”, - подумал Билевич, поднимаясь из-за стола. Вышел на крыльцо, вздохнул с удовольствием чистый воздух. Казак, лузгавший семечки, спросил:
- Ну как? Побеседовали?
- Побеседовали, - усмехнулся Билевич.
Казак понял и тон ответ, и усмешку.
- Что делать? Больной человек. Забот много.

120

На крыльце появилась Ганка, недружелюбно взглянула на Билевича, сказала казаку:
- Иди. Зовет.
Казак отряхнул от семечек руки, жупан, усы и, поправив за поясом ятаган, шагнул в избу. Ганка с треском захлопнула дверь, давая понять Билевичу, чтоб уметался прочь и поскорее.
Казак на цыпочках прошел через большую горницу в угловую, где была опочивальня. Хмельницкий лежал на кровати.
- Охрим?
- Слухаю, гетман.
- Отот капитан, що был у меня, ты запомни его.
- Запомнил, гетман.
- Как стемнеет, иди и убей его.
- Как убить? – опешил казак. – За що?
- Он хочет помирить султана с Москвою. Не бывать этому, - дернулся Хмельницкий. – Я прерву эту нить. Ты слышишь, Охрим?
- Слышу, гетман.
- У тебя ятаган отточен?
- Отточен, гетман, - соврал Охрим, уже забывший, когда он вынимал эту “поганьку орудью”.
- Отруби этому капитану голову, слышь, отруби напрочь. Иди.
Казак вышел на крыльцо, прислонился к балясине, долго вздыхал, потом вспомнил о семечках, достал из широких портов добрую жменю жареных и занялся снова лузганьем.


V

Билевич вернулся во двор татарского бея, где оставил коня и своих спутников.
- Ну как? – спросил его бей.
- Так он же безумен!
- Многие то же говорят, но когда трезвый, он ничего.
- Мне показалось, он никогда не бывает трезвый у вас. Неужто вы и впрямь доверите такому человеку управлять Украиной?
- Что делать, капитан? Визирь его взял вверх, а опускать теперь стыдится. Если честно, мы уже не рады ему, но он теперь князь. Из монахов его было легко вызволить, а вот из князей так не получится.
Вечером, когда Билевич вместе с хозяином и спутниками сидел за маленьким столиком под шелковицей и пил чай, его позвал к воротам один из слуг бея.
- Вас зовут.
- Кто?
- Казак Хмельницкого.
Билевич вышел за ворота. Прислонясь к стене ограды, стоял казак, по очертаниям
121

огромной фигуры капитан признал в нем Охрима.
- Охрим ты?
- Я, капитан, - отвечал тот негромко, приближаясь вплотную.
- Что случилось?
- За ради Христа, капитан, уезжай скорее отсюда.
- Что так-то?
- Гетман приказал убить тебя.
- За что?
- А я знаю? Каже, какую-то нитку порвать треба, щоб ты, значить, до Москвы не доехав.
- А кому он приказал? Убить-то кому?
- Кому, кому. Мне, кому еще? Уезжай, капитан, прошу тебя, не вводи в грех.
- Ну, а как ты ему скажешь?
- Как, как. Скажу, убил.
- И он поверит?
- А куда он денется. Раз тебя в городе не будет, значит, убитый. Поезжай, капитан, поимей мне сочувствие. Он же меня может со службы прогнать. А куда я тут денусь? Опять к татарину в рабы?
- Хорошо, Охрим. Я уеду чуть свет, коней подкормлю и уеду.
- Вот спасибочки вам, добрый вы человек, вот спасибо. Счастливого кроку.


VI

Дауров, исполнив и царскую волю и патриаршую, царскую грамоту вручил султану. Иоакимову – муфтию. И тот и другой поблагодарили его и велели ждать ответа. Однако встреча с ними уже более не состоялась. И ответа от них он не дождался. Где-то через месяц с лишком, когда Дауров уже стал терять надежду на ответ, за ним прибыл посыльный от визиря.
- Мы ознакомились с грамотой великого государя, - сказал визирь. – Мы понимаем его обреченность. Более того, мы тоже озабочены тем же, чтоб между нашими странами всегда был мир. Но ведь не мы нападаем на ваши земли, все время ваши войска переходят наши границы, разрушают наши города.
- Как? – удивился Дауров. – Я чего-то не упомню такого.
- Странно, - пожал плечами визирь. – Странно, что Москва посылает человека, который не знает сути дела. А Чигирин? Ведь он же на нашей стороне. Испокон граница между нами проходила по Днепру. А гетман Дорошенко, правивший Правобережьем под нашим покровительством, где он? Москва попросту похитила его и лишила власти, да еще собирается отправить в Сибирь – эту страну мрака.
- Дорошенко живет в Москве на полном содержании государя.
- Как птица в клетке? Я знаю это. Мы ему дали власть. Москва – клетку.
- Ну, если визирь начинает углубляться в историю, - не сдавался Дауров, - то я могу тоже вспомнить, чье было Правобережье, хотя бы в десятом веке, когда еще
122

Блистательной Порты и в помине не было.
- Мы живем в семнадцатом веке, не в десятом, - нахмурился визирь, - и будем говорить о сегодняшнем дне.
Он долго и сердито молчал, видимо, напоминание из древней истории было неприятно ему. Оно и понятно: по истории Русь старше Порты более чем на полтысячи лет, и если по человеческим меркам - ей бабушкой приходится. Хороша же внучка, оттяпавшая у бабушки этакий кусище.
Наконец, успокоившись, визирь продолжал:
- В общем, так: мы готовы вести переговоры о мире, если Москва будет признавать за нами Правобережье. Пусть великий государь шлет полномочных послов в Крым, там и станем вести переговоры. Мы не можем забывать о хане, нашем верном союзнике, о его интересах.
- А как с Хмельницким решится?
- Это уже Москвы не касается. Возможно, он станет править Правобережьем.
И опять Дауров задел неприятную для визиря тему – вопрос о Хмельницком. Визирь явно не хотел говорить об этом.
- Вот наша грамота великому государю, - сухо сказал он. – Можете ехать. Счастливого пути.


VII

Капитана Билевича принял в Посольском приказе князь Голицын. Государю нездоровилось, и он лежал в своей опочивальне, принимая только самых близких к престолу людей.
Выслушав сообщение Билевича, Голицын спросил:
- Какие потери были у турок под Чигирином?
- В первом походе около восьми тысяч они потеряли. Во втором было выведено более ста тысяч воинов. Потеряно около трети.
- Да, тут визирь не щадил никого. А результат? Развалины Чигирина. Захватили город и тут же бросили.
- Визирю больше нужна была победа, а не город. Каждому ведь жить хочется.
- А каковы их планы в отношении Хмельницкого?
- Да, как я понял, они уж не рады, что с ним связались. Он же беспробудно пьянствует и, по-моему, уже безумен. Турки с ним крепко просчитались. Они думали, что как только приведут его на Украину, за ним пойдут все казаки, как бывало за отцом его. А казаки не пошли. Вот теперь он сидит в Кизикермене, князь без княжества, гетман – без войска.
- Ну что ж, оно неплохо, что и Порта мира взалкала. Может быть, удастся договориться. Передай господарю Дуке государеву благодарность за посредничество. Мы будем стараться, чтоб усилия эти не пропали даром.
Вечером Голицын был в спальне государя с докладом о предварительных договоренностях в отношении мира с Портой.
123

- Султан никак не хочет уступать Правобережье, государь.
- Но на переговоры-то он согласен?
- Да, переговоры он назначает в Крыму у хана.
- А о Правобережье надо обязательно посоветоваться с Иваном Самойловичем. Ныне он гетман всей Украины, и без него решать этого нельзя.
- Ты прав, государь.
- Кого бы ты, Василий Васильевич, советовал  послать к гетману?
- У меня есть толковый дьяк Емельян Украинцев.
- Посылай с Богом. Накажи ему, чтобы гетман изложил все на бумаге, дабы можно было в Думе обсудить. А потом уж будем решать, кого в Крым посылать.


VIII

Вскоре после потери Чигирина и отставки Ромодановского гетман послал на Правобережье своего сына Семена с войском и приказом: пожечь города и села, дабы неприятелю нигде пристанища не было.
Семен оказался сыном послушным, везде, где только возможно, пускал красного петуха. Однако города Ржищев, Канев, Черкаск, Корсунь уцелели, так как встречали Семена, как начальника царского войска, с хлебом и солью и тут же с радостью челом били, дабы забрал он их из-под басурманской власти под царскую высокую руку.
Рассказать об этих успехах и попросить о присылке вспомогательного войска для защиты Киева был отправлен в Москву знатный войсковой товарищ Иван Степанович Мазепа.
Однако, прибыв в Москву, Иван Мазепа не смог попасть к Федору Алексеевичу по причине нездоровья государя. Пришлось посланцу довольствоваться встречей с думным дьяком Л. Лопухиным, который не только выслушал, но и записал все, что говорил Мазепа для доклада государю.
- Надо, чтобы на оборону Киева и всей Малороссии было прислано много войска, а  бояр и воевод было бы с ним поменьше, - говорил Мазепа. – А то, когда бояре начинают местами считаться, да каждый свой полк беречь начинает, оттого происходит недовольство между ними.
- Кому из бояр и воевод быть, - отвечал Лопухин, - на то есть грамота государева, промысел им велено чинить по тамошнему делу и совету с гетманом.
- В том-то и дело, не всегда чинят, как велено. В прошлую войну с князем Ромодановским ратных людей было много, а как они были на той стороне и шли на выручку Чигирину, то государевых ратных людей на бою было очень мало.
- Почему мало?
- А потому, что половина стрельцов в обозах у телег была. В полках оставалось для боя по триста человек, а то и того меньше.
- А рейтары, а городовые дворяне?
- От них только крик и никакой пользы. Полковники и головы беспрестанно просили у гетмана людей в помощь, и он людей своих к ним посылал, а сам остался
124

только со своим двором и драгунским полком, который по указу государя в бою всегда должен при нем быть.
- Ну, Иван Степанович, вы тут такое наговорили. Неужто все так и было? Отчего же головы и полковники своих ратных людей к бою не слали? Это ж их святое дело.
- В том-то и дело, что каждый думал не о том, как врага поразить, а как бы от боя уклоняться. И гетман просил, чтоб в будущем главным воеводой в войске один был, и чтоб все в его власти были и исполняли приказы его без прекословия и лукавства. Если после Чигирина мы ничему не научимся, то и впредь будем быть поганскими войсками. Вот ныне даже Ю. Хмельницкий голову поднял, занял с татарами Немиров.
- Ныне государь ищет мира с султаном, - сообщил Лопухин. – Если это удастся, то и войска много не надо будет.
- Дай Бог, дай Бог, щоб наше телятко вашего волка зъило, - сказал Мазепа с усмешкой. – Без доброго войска, дьяк, мира никогда не добьешься.


IX

Едва Мазепа воротился из Москвы, как вскоре в Батурин прибыл посланец государя дьяк Емельян Украинцев. Встречен он был гетманом с высокой честью и искренней заинтересованностью.
- Ну, как доехал, Емельян Игнатьевич? – спросил гетман.
- Слава Богу. Но коляска что-то моя под конец совсем расшаталась, раза два передок вырывался вон.
- Ну, это шкворень погнулся. Я велю кузнецу новый отковать. Да и шины надо перетянуть, вон на заднем колесе совсем слезла с обоза.
- Пожалуй, Иван Самойлович, будь милостив, дай команду, пусть все подправят, чтоб до Москвы добраться без происшествий.
Гостя, как и положено, сперва чествовали за обильным угощением, где присутствовала потом вся старшина – есаулы, полковники, войсковые товарищи, войсковой судья и войсковой писарь. Пили за здоровье великого государя, которому все нездоровилось, за посланца его, за гетмана и за грядущие удачи на бранном поле. Дел старались не касаться, а если кто и заговорил, того немедля сам гетман осаживал:
- То поговорка не для застолья, брат. Разлей-ка лучше горилку по чаркам.
К делу государев посланец приступил на следующий день с утра. Они удалились с гетманом в небольшую горенку, куда им принесли соленые арбузы.
- Вот рекомендую, - сказал гетман, - самая лучшая после похмелья закуска. Добро голову прочищает.
- Спасибо, Иван Самойлович, - отвечал Украинцев, - но моя голова никогда не болит с похмелья. Грех жаловаться.
- У кого как, ты, видать, еще молод, вот и обходишься. А мне уж, старику, приходится на другой день лечиться либо арбузами, либо крепким рассолом.
Дьяк подождал, пока гетман управится с парой арбузных долей, оботрет усы, крякнет довольно и, наконец, глянет на гостя ясными глазами: мол, готов слушать.
125

- Иван Самойлович, ты знаешь, что государь от тебя никаких тайн не имеет, что он ценит тебя.
- Знаю, Емельян Игнатьевич, знаю. И в его приязни ко мне не раз убеждался.
- Ты все досконально знаешь, что делается великим государем с королем польским, с султаном турским и ханом крымским на покой и тишину. Войску Запорожскому и народу малороссийскому. Ничего от тебя не утаено.
- Знаю. И очень ценю доверие государя.
- Теперь царкое величество велит тебе объяснить, что турки клонятся к миру, а посольские послы в Москве склоняют нас соединить войска с королевскими, и вместе идти на султана в его государство. Так государю очень важно мнение твое на сей счет. Как лучше нам поступить?
- С турками мир надо заключать, тут и задумываться нечего. Война с ними народу уже наскучила и пока доброго результата не дала. А что касается поляков, то я бы советовал государю веры им не давать. Во-первых, далеко вести войска, а татары, как узнают, тут же лишат наших кормов, пожгут траву. Но даже допустим, что наши с королем соединятся и даже победят, то плоды победы достанутся Польше, паны ее не уступят. А наши войска будут только изнурены дальними переходами и пустотой Правобережья. Нет, нет, нет, я умоляю государя не доверять королю.
- У тебя есть на то основания, Иван Самойлович?
- Есть, - сказал гетман, встал и, приоткрыв дверь, позвал дежурного казака. – Иди и позови ко мне Чуйкевича. – Потом опять сел за стол, пояснил Украинцеву: - То мой канцелярист, недавно воротился из Сечи, он тебе все расскажет. А то, я смотрю, в Москве мне не верят, когда я пишу о происках Серко.
- С чего ты взял, что не верят? Верят.
- А почему, чтоб ни сотворил Серко, мне все велят прощать ему. Если б запорожцы помогли под Чигирином, может, все по-другому бы обернулось. А то помогали, да не нам – татарам. Вот придет Чуйкевич и пораспрошай его за Сечь, за Серко. Я уйду, чтоб ты не думал, что я его подучаю.
- Ну, зачем уж так-то, Иван Самойлович? Мы тебе верим. Просто у царя сердце такое, он и не таким, как Серко, вины отпускает, воров милует, шибко жалостлив. Даже жен-мужеубийц не велит окапывать, хотя это испокон было на Руси заведено. Говорит: “Доброго мужа жена не убьет”. Не поспоришь ведь. Государь.
Чуйкевич явился. Это был молодой в щегольском чекмене казак с лихо закрученными усами. Встал в дверях, стройный, готовый к услугам.
- Роман, - сказал гетман, - расскажи государеву человеку Емельяну Игнатьевичу о своей поездке в Сечь, все, все, ничего не утаивая. А я пока пойду, распоряжусь по хозяйству.
Гетман все же решил уйти, и Украинцев счел неудобным задерживать его тут при подчиненном.
- Ну, садись, Роман, - пригласил Украинцев канцеляриста. – Рассказывай, что там в Сечи происходит.
Чуйкевич присел на лавку, заговорил четко и без запинки, словно выученное:
- Сечь наклоняется к королю. При мне король прислал белоцерковского попа, а тот

126

поп велел мне передать гетману, чтоб он обратился с Войском Запорожским к королю польскому и он будет его жаловать.
- А что кошевой, Серко?
- Иван Серко после переговоров с тем попом похвалялся, что, объединившись с татарами и поляками, будут Москву воевать.
- Может, это он спьяну болтал? Ведь у короля с великим государем перемирие. Было и продолжено еще на тридцать лет.
- Да нет, по-моему. Серко трезв был, хотя за это трудно ручаться. Может, и спьяну. Но ведь, как говорится, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.
- Ну, а ты как сам думаешь, может Серко против государя Сечь поднять?
- Вряд ли. Болен он, какой из него ныне вояка? Вот языком и воюет, из атаманства не хочет уходить. А Сечь против Москвы – об этом и думать смешно, все равно, что комар супротив быка.
- А чего же тогда грозится?
- А как же? Ведь Сечь всегда за тем шла, кто кормил ее. Ныне, видимо, король подкинул им на зипуны, вот и окрысились на Москву. Пришли Москва подарки побогаче – на хана поворотят. Я так думаю, что Серко и грозится Москве для этого.
- Для чего?
- Для подарков. Мол, погрожусь, поругаюсь, и, глядишь, добрую плату пришлют.
- А почему ты так думаешь?
- А потому что Серко не случайно свои угрозы при мне говорил. Он же знает, что я передам гетману, а гетман – Москве. Небось, напрямую-то Москве он никогда не грозил. Наоборот, всегда в верности клялся.
- Ну что ж, пожалуй, ты прав, Роман. Спасибо за рассказ, можешь идти.
Чуйкевич вышел, и скоро явился в горницу гетман:
- Ну что, славные новости из Сечи?
- Твой канцелярист умный парень, - сказал задумчиво Украинцев. – И новости его из Сечи не такие уж страшные.
- Как? Серко передается королю, а ты говоришь не страшные.
- Ну и что? Кошевому нужно Сечь кормить, у них только рыба своя, а остальное все покупать надо или грабить. Мы плохо им платим, что там говорить, а король, видно, подкинул деньжат. Вот Иван и грозится, да еще и прилюдно, деньги-то отрабатывать надо. А там, глядишь, Москва напугается и еще подарков пришлет.
- Ну, ты, Емельян Игнатьевич, выходит, оправдываешь Серко?
- Я не оправдываю, я стараюсь понять его. Вон твой Роман - канцелярист, а не хуже другого боярина раскусил кошевого.
- Что же он мне “раскушенного” не преподнес?
- А ты и не догадываешься?
- Нет.
- Он тебе преподнес такого, какого ты его видеть хочешь. Изменник. И все. Он, чай, у тебя служит и тебе угодить рад. Молодой, старательный, очень умный. Воин. Пожалуй, даже хорошо, что ты вышел. При тебе бы он вряд ли рассуждать стал, доложил бы, и все. А я у него собственное мнение вытянул, и оно оказалось таковым. Подскажу

127

государю, чтоб слали в Сечь содержание.
- Туда войско слать надо, а не содержание.
- То не нам с тобой решать, Иван Самойлович, государю. А он к Серко благожелателен.
- С чего бы это?
- Да когда-то Серко со своими казаками, еще при Алексее Михайловиче, сочиняли известное письмо султану, кажется Махмеду IV, письмо соромное, ехидное. Так веришь, государь его наизусть помнит, иногда вспоминает, хохочет от души. Я полагаю, от этого и к Серко приязнь.
- Гже же он его взял, письмо-то?
- А список с него у Алексея Михайловича в бумагах хранился. А Федор Алексеевич, будучи царевичем, наткнулся на него.
- Ну что будем решать, Емельян Игнатьевич? – воротил разговор гетман к главному предмету переговоров.
- Решение одно. Ты ныне или завтра соберешь свою старшину, посоветуешься обо всем, о чем мы говорили. И напишешь все государю на бумаге, и в отношении мира с турками, союза с поляками, ну и про Сечь, разумеется, подробно.
- Хорошо. Я думаю, и старшина меня поддержит. С султаном мир, с королем никакого союза.
- Там увидим. С Богом, Иван Самойлович.
Украинцев задержался в Батурине еще на три дня, за это время ему изладили коляску, заменили шкворень, перетянули шины, подкормили коней. Но главное, гетман написал обстоятельно письмо государю о решении совета старшин по вопросу мира с султаном и союза с поляками. В самом конце было приписано и об Иване Серко, о его тайных переговорах с королем и ханом. Гетман не удержался от соблазна еще раз лягнуть своего недоброжелателя, тем более было за что. А там пусть решают.


X

Гетманское длинное и обстоятельное письмо государю и прочел сам же Украинцев, едва воротился из Малороссии. Так велел князь Голицын.
- У государя могут возникнуть вопросы, на которые никто, кроме тебя, не ответит.
И точно, после прочтения письма Федор Алексеевич поинтересовался:
- Как здоровье гетмана?
- Я не справлялся, государь, но он не жаловался, на вид вполне крепок.
- Ну и, слава Богу, - перекрестился государь. – Его мнение для нас главнейшее по турским делам. Теперь мы можем вполне спокойно посылать наших послов к хану. Василий Васильевич, кого ты хочешь послать в Крым к Мурад-Гирею.
- Посланником поедет Сухотин и помощником ему дьяк Михайлов.
- Люди надежные?
- Да вроде исполнительные. По крайне мере, в Приказе бумаги у них всегда в порядке.
128

- А язык татарский ведают?
- Ведают, государь, оттого и посылаю.
- Пожалуйста, князь, сам подробно объясни им их задачу. Ни в коем случае чтоб не лезли с ханом на ссору. Притязаний хана с порога пусть не отвергают. Пусть лучше уклоняются от прямых ответов: “Мы подумаем”, “Мы доложим”, чем отвечать грубо и непримиримо. Главное, им доверено начать переговоры о мире и их святое дело оберечь сей хрупкий сосуд, не разбить. Разобьют, то заплатят за бокал.
- Хорошо, государь, я их наставлю.
- Что там поляки?
- От короля приехали послы Броставский и Гнинский.
- С чем пожаловали?
- Да все с тем же. Что-де если великий государь соединит войска с польскими, то король разорит мир с султаном.
- Ишь ты, уж не пронюхали ли, что мы с турками мира ищем?
- Возможно, государь, возможно. Это узнать они вполне могли через валахского господаря. И, видимо, не хотят мира меж нами и султаном. Вот и зовут нас в поход на него. Но и это не все, государь.
- Что еще?
- Король, помимо соединения войск, просит у нас на военные издержки ежегодно по двести тысяч рублей.
- По сколько, по сколько?
- По двести тысяч.
- Хэх, - усмехнулся царь, - как им это число понравилось. Двести тысяч содрали с нас за Киев. А тут еще за неведомо какой союз по двести в год алкают. У короля губа не дура. Прав гетман, что не советует с ним в союз вступать. У Ивана Самойловича нюх на обман. А что ты им ответил, Василий Васильевич?
- Сказал, доложу государю. Но, что и ты, мол, без комиссии сего вопроса решить не можешь. А комиссия заседать будет лишь в грядущее лето.
- Спасибо, князь, правильно ответил, можешь то же сказать и от моего имени. И отправить послов с пожеланиями королю здоровья и всяческих успехов. Вот так же вежливо научи и Сухотина, чтобы от хана никаких невыполнимых требований на себя не брал. И обязательно снабди Сухотина мягкой рухлядью для подарков: соболей, бобров и чего там еще. Без подарков они до хана не доберутся.
- Я знаю, государь.


XI

Ради бережения посланников и их ценного груза поскакали с ними десять конных стрельцов, проводили их до Батурина. От Батурина их уже охраняли казаки, в начале пути левобережные, в конце пути запорожцы. И хотя запорожцам заплачено за охрану посланников, дьяк Михайлов всю дорогу трясся от страха.
- Ох, Иван, ограбят они нас.
129

- С чего ты взял? Это же охрана.
- Ты глянь на их рожи, чистые разбойники.
- Кошевой за нас головой перед государем отвечает.
- Что мне его голова, если свою потеряем.
Однако до реки Альмы, где располагалось становище для посланников, они добрались вполне благополучно. Мало того, Михайлов сумел в пути даже подружиться с одним из запорожцев Нечипором, которого угощал калачами на дневках, втайне надеясь иметь в его лице защитника, если начнется ограбление. Нечипор вполне прикормился около дьяка и с удовольствием исполнял его нехитрые поручения – принести воду, нарубить дрова, покормить коней.
Татарин, встретивший их на становище, показал им какой-то сарай, сляпанный из дикого камня, в котором не было окон, и свет попадал лишь через дверной проем, который не имел двери, и через дыры в крыше. Потолка у сарая тоже не было.
- У вас разве нет чего получше? – спросил Сухотин вполне миролюбиво, памятую о наказе Голицына: не лезть на ссору.
- Ничего нет, - отвечал сердито татарин. – Здесь все посланники живут.
Подаренная шкурка бобра смягчила хозяина становища, и он от щедрот своих показал, где можно было взять солому для постелей. Солому для дьяка и Сухотина приволок Нечипор, навалил в углу сарая. Михайлов, почувствовавший себя хозяином запорожца, приказал ему:
- Ложись около меня, Нечипор.
- Добре, - согласился тот.
Расстелил поверх соломы потники, сунул под головы седло и мешки, а дьяку предложил накрыться своим зипуном.
- Ночью холодно будет.
- А сам чем укроешься?
- Я привычный и так, - ответил запорожец.
Михайлов радовался, что в столь ужасном месте приобрел себе слугу, доброжелательного, великодушного. Сухотин тихонько ругался:
- Чертова татарва, этакие хоромы для посланников уготовили. У нас свиньи в лучших живут.
- Надо завтра хану заявить решительный протест, - сказал дьяк.
- Ты забыл, что Голицын наказывал: никаких ссор и требований.
- Но он же не думал, что нас разместят в сарае, а не в доме.
Среди ночи дьяк проснулся от сильного зуда. Зудели грудь и плечи. И он догадался, что с нечипоровского зипуна на него наползли вши. Михайлов, сбросив его с себя, выругался по адресу запорожца: “Окаянный казак, чтоб ему пусто было”.
Однако не только вши алкали свежей крови московских посланников, в сарае обнаружилось скопище блох. Отчаянно чесался и Сухотин, из последних сил цепляясь за ускользающий сон. Лишь Нечипор да его товарищи дружно задавали храпака, оставляя без внимания укусы паразитов.
Вдосталь начесавшись и наворочавшись, дьяк перед рассветом снова забылся тревожным сном. Проснулся он от крика:

130

- Коня покрали!
Все, вскочив, выбежали из сарая. Коней с вечера привязали к веревке, которую
натянули сами запорожцы между двумя деревьями. Не было сухотинского гнедого жеребца.
- Шукаемо, - скомандовал старший из запорожцев, и первым кинулся седлать своего коня. – Ты скачи сюда, ты сюда, Нечипор, ты скачи на полуночь. Глядить в оба, угредка на лбу пятно белое.
Михайлов, поняв, что сейчас охрана разбежится, и скорее всего, более уже не воротится, крикнул:
- Нечипор, погоди, я с тобою.
Михайлов кинулся в сарай за своим седлом, воровато оглянулся и, убедившись, что никого нет, выхватил из мешка несколько шкурок соболей, сунул за пазуху.
Обескураженный Сухотин стоял по-прежнему на том же месте.
- Не беспокойся, Иван, - утешил его, пробегая, дьяк. – Найдем. Поймаем татя.
Нечипор помог дьяку заседлать коня и даже посадил в седло. Они поскакали на полуночь, как и приказал Нечипору старшой. Версты две они гнали коней вслань, потом Михайлов крикнул:
- Побережем коней, - и перевел своего на шаг.
Нечипор тоже придержал своего, поравнялся с дьяком.
- Слушай, Нечипор, - заговорил Михайлов, - я хочу воротиться назад.
- На становище?
- Нет. В Москву.
- Це дило хозяйське, - пожал плечами запорожец.
- Ты проведешь меня до Сечи?
- Оно бы можно, - замялся Нечипор, - но как хлопцы…
- А что хлопцы? Они вчетвером остались, и с Сухотиным, ты один провожаешь меня. Я же плачу тебе за это. Скажешь, что, мол, дьяк захотел воротиться, я, мол, его сопровождал. В конце концов, я за тебя кошевому слово замолвлю. Ну?
- Ну, ежели так, то я согласный.
- Ты видишь, как нас встретили, - продолжал Михайлов, пытаясь даже перед собою оправдаться за свое бегство. – Хуже последних собак. Это одного коня угнали, а если бы всех? Что тогда? Если найдут коня Сухотину, он тоже там не останется, он тоже возмущался, что разместили нас, как свиней.
- Эдак, эдак, - соглашался Нечипор, понимая, что, соглашаясь во всем с дьяком, он получит с него добрую плату за охрану. А если начнет спорить, то может отхватить “дулю с маком”. Лучше соглашаться: “Эдак, эдак”.


XII

Князь Голицын докладывал государю дела крымские:
- “… Дьяк Михайлов, испугавшись тех татей, сбежал от Сухотина, и тому пришлось одному вести переговоры. Ему было заявлено, что татарская земля доходит до
131

тех пор, до которых ступало копыто татарских коней”.
- И докуда же, они считают, ступало их копыто? – спросил царь.
- До самой Роси.
- Ох, ты! Татарские копыта и у Москвы копытились, что ж они этого не возжелали, - заметил с сарказмом Федор.
- В общем, все Правобережье они считают своим вместе с Сечью. Сухотин говорит, что они не хотят уступать и пяди.
- Надо посылать, Василий Васильевич, кого поопытнее. Раз от переговоров не отказываются, рано или поздно пойдут на уступки.
- Я хочу послать Тяпкина Василия Михайловича. Этот муж опытный, и за государев интерес насмерть стоять будет.
- Я знаю, Василий Васильевич, он много сил приложил и к договору с поляками. Только, пожалуйста, дай ему на подарки и на проезд побольше. А кого с ним хочешь послать?
- Он просит Никиту Зотова.
- Это, который крестника Петра пестует?
- Его самого, государь.
- Надо будет с мачехой Натальей Кирилловной поговорить, чтоб отпустила.
- Поговори, Федор Алексеевич, дело ведь важное, а у Зотова почерк добротный, для договора аккурат, и упрямства тоже у него хватает. Этого тати не испугают.
- А что ты, князь, наказал ли Михайлова за побег из Крыма?
- Наказал, государь. Велел всыпать ему сто батогов.
- Что уж так густо-то, Василий Васильевич, хватило бы и половины.
- Ничего. Вытерпел. Зато дольше помнить будет.




















132


Г л а в а     п я т н а д ц а т а я

I

В дороге, пока ехали до Батурина, Тяпкин допытывался у Зотова:
- Ну, как ты с царевичем Петром управляешься? Каков он?
- Ребенок еще, семь лет всего. Но боек, шибко боек, - рассказывал Никита, не скрывая удовольствия (еще бы, чай, возле царевича обретается). – Ученья на лету схватывает, уже псалтирь едва не всю на зубок взял. Наизусть любое место чешет без запинки. Почерк, правда, корявый, спешит дюже. Но ум востер, ох востер. Спрашивает, сколько будет семь раз по семь? Я изморщился, пересчитав, а он тут же выдает:  “Сорок девять  – горе ты мое”.
Зотов добродушно посмеивался, ему лестно рассказывать, сколь близок он наследнику, сколь дорого ему “горе ты мое”.
- Когда государь приходит к нам…
- А он приходит к нему?
- А как же? Не проходит недели, чтоб не пожаловал. И всякий раз спрашивает: “Ну-ка, крестничек, что нового узнал?” А Петр Алексеевич, как начнет, как начнет чесать. Ну, государь очень нами доволен. Всякий раз и хвалит, и дарит подарками.
- Значит, любит он Петра?
- Еще как! Более чем родного Ивана. Уже раза два говорил Петру Алексеевичу: “Учись, расти, Петь, тебе царство откажут”.
- А что Петр?
- А что он? Ребенок. Говорит: “Не хочу я с долгобородыми боярами порты протирать, ну их, говорит, к лешему”.
- А государь?
- А что государь? Смеется. Треплет его по голове, молвит: “Вырастешь – захочешь”. Так вот и живем.
Зотов покосился на Тяпкина, полюбопытствовал:
- А ты что это меня вдруг возжелал, Василий Михайлович, к хану тащить?
- Пишешь ты знатно, Никита. Хочу, чтоб договор с султаном ты писал, от твоего письма татары обалдеют, глядишь, выправлять не станут. И потом, пора тебе от царевича и отпуск иметь. Поди, два года без роздыху пишешь.
- Это ты прав, Василий Михайлович, и от царевичей роздых нужен. Это тебе спасибо за отпуск-то.
- Отпуск будет нелегкий, Никита, так что шибко не радуйся, и благодарить не спеши. Татары нам кишки помотают, чует мое сердце. Сухотин вон от них явился едва ли не вполовину отощавшим, говорит: “Упрямы как бараны, с ними ты каши не сваришь”. Ничего, Никита, как говорится: “Бог не выдаст – свинья не съест”. Ляжем костями, но мир заключим.
- Да надо бы. А то мне перед Петром Алексеевичем стыдно будет. Он ведь знает,

133

зачем я поехал.
В Батурине послов встретил гетман, угощал их в застолье, говорил:
- Ах, если вы мир привезете, великую честь вам воздадим. Из всех пушек велю палить для вашей славы.
- Ну, до этого еще дожить надо, - отвечал Тяпкин, подливая себе горилку. – Мы б тебе благодарны были, Иван Самойлович, если б ты пристегнул к нам писаря скорописного. А то Никита Моисеевич пишет более набело и неспешно, потому как красоту будет соблюдать. А скорописный бы поспел за нашим говоренным.
- Есть у меня такой, - гетман обернулся к слуге. – Позови Семку Раковича.
Слуга ушел, гетман продолжал:
- Этот Ракович так строчит пером, ровно зайцем скачет. За говореньем всегда поспевает.
Привели Раковича – молодого казака с невеликой черной бородкой и вислыми усами.
- Вот, Семен, тебе честь выпадает ехать с посольством в Крым ради твоего скорописания. Гляди же, не осрами там меня.
- Что ты, гетман. Как можно, - отвечал казак.
- Тогда садись к столу и выпей горилки.
Ракович не стал чикаться, сел к столу, выпил налитую ему чарку, закусывал не жадно, с должным уважением к застолью.
- И еще, - продолжал гетман, - дам я вам добрых казаков в охрану до самого Крыма. В Сечь не заезжайте. Сухотин взял с собой сечевиков, так намучился с ними, вместо охраны они дрыхли как байбаки, татей проспали. А может, и сами обобрали посла-то, а на татей свалили. Иди, проверь теперь.
- Но ты же им на содержание выдай, Иван Самойлович. У нас, знаешь сам, всякая копейка в учете.
- Это само собой, выдам им на жилье и на коней. Так что вы на них тратиться не будете. Сотнику накажу, чтоб и не совался к вам с просьбами. У вас дела поважнее. И ты, Семен, поступаешь в полное распоряжение думного дворянина Тяпкина Василия Михайловича, и слушаться его должен без всякого прекословия. Потому как идет он по государеву делу. Понял?
- Понял, Иван Самойлович.
- Бери с собой поболе бумаги чистой, чернил, перьев, и в путь, с Богом.


II

Долгим путь из Москвы в Крым оказался. Выехал Тяпкин в августе, а до реки Альмы добрался лишь двадцать пятого октября. И хотя Сухотин рассказал о посольском стане, строение это все равно поразило посла своей убогостью.
- При каких государях ни довелось мне бывать, - сказал Тяпкин, - но такое вижу впервые. И впрямь свиньям у нас и покойнее и теплее живется, чем послам и резидентам в Крыму у хана.
134

- Это чтоб не засиживались долго, - предположил Никита Зотов.
Казаки сразу занялись устройством коновязи, поскольку ее при стане не было. Наложили соломы и коням, и на ложе, разбросав предварительно по полу сарая поломанных будыльев полыни.
- Это от блох, - пояснил сотник.
- Я думаю, при таком холоде блохи быстрее нас разбегутся, - отвечал Тяпкин, однако, возражать не стал, хотя от сухой полыни поднялась в сарае горькая пыль.
И если полыни казаки наломали даром, то за солому татарин потребовал плату. Пришлось платить. Тут же было объявлено послам, что здесь ничего даром получать они не будут. Все должны покупать – питание себе и корм коням.
- Только за воду не надо платить, - не то пошутил, не то с сожалением, что упущена такая статья дохода, проговорил татарин.
Просто рядом протекала речка. И устанавливать плату за воду было бессмысленно. На следующий день явился пристав и объявил, что их ждет хан.
- То добрый знак, что нас не задерживают, - сказал Зотов.
- Погоди, Никита, сглазишь, - отвечал Тяпкин.
И как в воду смотрел.
До ханского дворца было недалече, где-то около пяти верст, но когда они явились на подворье, пристав объявил им:
- Прежде чем идти к хану, вы должны преставиться ближнему человеку его, Ахмет-аге.
- Не бывши у ханова величества, - отвечал Тяпкин, - и, не вручивши ему грамоту великого государя, мы по другим дворам волочиться не станем. Нам – послам царского величества – сие не пригоже.
- Если вы так станете с нами говорить, - вскричал пристав, - то грамоту мы у вас отнимем силой.
И хотя пристав при этом выпучивал глаза, стараясь напугать послов, на Тяпкина это мало действовало.
- Ты зеньками-то не крути, - осадил его Тяпкин. – Грамоту государеву нам велено вручать ханскому величеству, а не тебе. А пока где головы наши будут, там и грамота. Лишь убив нас, сможешь взять. А грозы твоей мы не боимся, потому как мы государевы люди и за нами войско царское.
Пристав посоветовался с другими татарами и, наконец, сказал вполне миролюбиво:
- Ну, хорошо, пусть один останется с грамотой на подворье, а другой сходит к Ахмет-аге повидаться, дабы обиды ему не было.
- Ну? – переглянулись Тяпкиным с Зотовым. – Кому идти?
- Пойду я, - решительно сказал Тяпкин. – Я знаю, как с басурманами говорить надо.
Ахмет-ага в шелковом золотисто-желтом халате сидел на ковре, опираясь на вышитые золотом подушки. Встретил посла высокомерной ухмылкой. Однако Тяпкин и вида не подал, что уязвлен этим.
- Здравствуй, Ахмет-ага! – приветствовал он татарина.
- Здравствуй, господин Тяпкин, - ответил тот и, кивнув на ковер, пригласил: - Иди, садись около.

135

Тяпкин нагнулся, скинул сапоги у порога и босиком прошел на ковер, присел по-
татарски, поджав ноги. Сделал это быстро и легко, словно век этим занимался: знай наших.
- Почему ты и твои люди ослушались ханской воли? – спросил Ахмет-ага.
- Как мы могли ослушаться, если не слышали ее?
- Но пристав тебе говорил, чтобы до хана ты пришел ко мне.
- Пристав – не хан, Ахмет-ага. Он кричит, как простой пастух, так ханскую волю не выражают.
- У нас исстари ведется, что все посланники, прежде чем идти к хану, бывают у ближних людей. Или ты считаешь, что прежде честнее вас посланников не было?
- Мы с прежними посланниками честью не считаемся. Если у вас прежде так и водилось, как ты говоришь, то мы вашего указа не принимаем, мы, прежде всего, исполняем государевы дела. Я во многих странах перебывал, Ахмет-ага, у многих великих государей, и нигде не повелось ближним людям от послов грамоты мимо государя принимать. Нигде.
- Но у нас свой обычай, господин Тяпкин.
- Плохой, грубый обычай, Ахмет-ага. Он унижает ханское величество. А этого как раз ближние люди не должны допускать.
Ахмет-ага понял, что этого Тяпкина трудно переспорить, сказал примирительно:
- Ну, ладно, ладно. Ну, вот ты пришел ко мне, ну, не съел я тебя, ну, не убыло от тебя.
- Не убыло, Ахмет-ага. Напротив, мне приятно было с тобой познакомиться, - проговорил Тяпкин вполне дежурную дипломатическую любезность, хотя какая уж там “приятность” беседовать со спесивым басурманом.
- Вот теперь ступай к своим спутникам. И готовьтесь. Вас ждет торжественная встреча у хана.
- Мы давно готовы уже, - поднялся Тяпкин с ковра.
- И еще, господин Тяпкин, у нас не принято оскорблять слуг хана жалобами.
- Ты думаешь, мы будем жаловаться на вашего пристава?
- Ну, не только на него, скажем, на неудобства с жильем или с кормами.
- Ага, - догадался Тяпкин. – Я понял. У нас все хорошо и все прекрасно. Так?
- Именно так, господин Тяпкин. Я рад, что мы поняли друг друга.
Хан Мурад-Гирей, хотя и был одет в еще более богатые одежды, но оказался менее спесивым, чем его ближайший человек. Так, по крайней мере, показалось Тяпкину, и начал он разговор не с выговоров, как Ахмет-ага, а деликатных расспросов:
- Как изволили доехать, господин Тяпкин?
- Спасибо, хан, хорошо доехали.
- Как здоровье высокого брата нашего, царского величества?
- Спасибо, хан. Великий государь, слава Богу, здоров и надежен.
- Как вас разместили?
- Спасибо, хан. Нас хорошо разместили.
- Покормили ли вас и коней ваших?
- Нас накормили, напоили, великий хан, - отвечал Тяпкин и не удержался, чтоб не

136

допустить шпильку. – Мы сыты твоими милостями.
Никита Зотов с Семеном Раковичем только рты разевали, слушая признания своего старшего спутника. А от последней фразы его казак едва не рассмеялся, удержался через великую силу.
Видимо, и Мурад-Гирей вполне оценил ехидный выпад царского посланца, сразу закончил на этом расспросы. Церемонно приняв от Тяпкина царскую грамоту, хан, не оборачиваясь, передал сидевшему справа от него ближнему человеку и пригласил царских посланцев пройти в свой кабинет. Это означало – торжественный прием окончен, пора переходить к делу.
Выпроводив из тронного зала, послов несколько задержали в передней. Задержка эта объяснилась, когда их провели в кабинет хана. Мурад-Гирей сидел уже за столом не в пышном ханском одеянии, а в темно-зеленом бешмете и перед ним лежала развернутая царская грамота, с которой, судя по всему, он уже ознакомился. За спиной хана и по бокам расположилось семь ближних людей, и среди них был и Ахмет-ага.
Кивком головы хан пригласил послов рассаживаться за другим столом, и когда они уселись, сказал:
- Понимая серьезность предстоящих переговоров, я хотел бы увеличить число членов нашего посольства. А то нас много, а вас всего трое. Вы не возражаете?
Послы переглянулись в недоумении, но опытный Тяпкин, сделав вид, что ему все ясней ясного (хотя он тоже ни бельмеса не понял!), отвечал четко:
- Разумеется, нет, ваше величество.
- Введите боярина, - приказал хан.
И русские не смогли скрыть своего удивления, когда в дверях появился боярин Шереметьев.
- Василий Борисович, - не удержался от восклицания Зотов, - какими судьбами?
И прикусил на полуслове язык. Ясно, какими судьбами угодил русский боярин в Крым: попал в плен под Чигирином.
- Здравствуй, Василий Борисович, - сказал Тяпкин как можно обыденнее, словно вчера лишь распрощался с ним.
Но сам Шереметьев сильно разволновался, на глазах слезы появились, прошептал, едва сдерживая рыдания:
- Здравствуйте, родные мои.
Хан был доволен произведенным эффектом. И Тяпкин вполне оценил хитрый ход Мурад-Гирея. Под великодушным жестом увеличения числа русских послов скрывалась угроза и напоминание хана о своей силе и возможностях (любой из вас может стать моим рабом!), а также скрытое предложение поторговаться за пленника. Боярин – не рядовой, его выкуп не малых денег стоит.
Шереметьев, конечно, не мог быть полноценным помощником в предстоящих переговорах в силу своего положения пленника, скорее, наоборот, он мог склониться в сторону татар, рабом которых являлся на сегодня.
Дождавшись, когда Шереметьев усядется рядом с Тяпкиным, успокоится и вытрет слезы, Мурад-Гирей кивнул Ахмет-аге:
- Приступай.

137

И ближний человек прямо на глазах опять надулся “своей поганой гордостью”, как
напишет потом Тяпкин и высокомерно кинул старшему послу:
- Какие условия по границе выдвигает московская сторона?
- Мы предлагаем границу между нашими землями по рекам Рось, Тясмин и Ингул, считая это не унизительным для обеих сторон.
- Если вы за этим сюда ехали, - усмехнулся нехорошо Ахмет-ага, - то зря тратились на дорогу. По этим рекам никогда границы не было и не будет. Это давно уже наша земля и наши реки.
- А где вы хотели иметь границу? – спросил вежливо Тяпкин.
- Мы признаем границу только по Днепру.
- Но ваше величество, - Тяпкин наклонил голову в сторону хана, - но дорогой Ахмет-ага, мы ведь собрались здесь не спорить, а искать возможность для мирного договора.
- До тех мест, где заступала нога султановых войск, уступки по мусульманскому закону быть не может, - повторил еще жестче Ахмет-ага.
“Сухая ложка рот дерет, - подумал Тяпкин. – Надо было этому басурману перед тем низку соболей кинуть. Кто же знал, что именно ему хан доверит переговоры вести”.
Между тем Мурад-Гирей молчал и внимательно слушал спор сторон. Всякий раз, начиная говорить, Тяпкин в первую очередь обращался к нему, а потом уже к Ахмету. Понимая, что только хан может смягчить условия, Василий Михайлович решил “пропеть” хвалы ему.
- Ваше ханское величество, два государя – султан Порты и мой царь сделали нас своим посредником в переговорах о мире, о котором мечтают обе столицы. В ваши руки, Мурад-Гирей, вручили оба государя судьбы держав. Вам оказана высокая честь, и вы войдете в историю как миротворец между ними. Разве вашему ханскому величеству не хочется оправдать надежды великих государей?
- Я благодарю тебя, господин Тяпкин, за высокую оценку моей роли в переговорах. Но ведь успех не будет зависеть от обеих сторон.
- Наша сторона, Мурад-Гирей, готова оплатить всем, кто способствует этому успеху. Хану мы предлагаем десять тысяч червонных золотых, ближним людям твоим по три тысячи.
Тяпкин заметил, как при последних словах блеснули глаза Ахмет-аги, и снова упрекнул себя: “Как же я, старый черт, не кинул ему соболей. Ах, какая промашка!”
- Господин Тяпкин, - отвечал Мурад-Гирей, - как ты являешь случай царя, так и я являю случай султана. Если б спорная земля была моя, я бы охотно установил границу угодную царскому величеству, но я человек невольный, должен исполнять указ султана. И не могу согласиться даже и за сто тысяч червоных.
“За это ты б согласился, чертов басурман”, - подумал Тяпкин, а вслух сказал:
- Мы бы не обидели и султана с визирем, отправили бы им соболей на пять тысяч червоных каждому.
- Нет, нет, господин Тяпкин, я думаю, и султан не согласится на это.
- Зачем говорить за султана, Мурад-Гирей?
Хану не понравилось последнее замечание русского посла, он поднялся и вышел.

138

Тяпкин понял, что ляпнул лишнее, и уход хана не к добру. Впрочем, это можно было определить даже по злорадной ухмылке Ахмет-аги, вновь вступающего в права ведущего переговоры.
- Ты, Тяпкин, оскорбил нашего хана, и за такое у нас полагается строгое наказание.
- Какое?
- Земляная тюрьма.
- Но я подданный великого государя, Ахмет-ага. Не забывай.
- Но ты находишься на ханской земле, Тяпкин, и подчиняешься нашим законам. Не забывай.
В это время в дверях, за которыми исчез хан, появился татарин, подойдя к Ахмет-аге, шепнул ему что-то. В глазах Ахмета опять вспыхнул дьявольский огонь.
- Ну вот, - начал он почти торжественно, - что я тебе говорил, Тяпкин. По приказу хана вас велено всех отправить в тюрьму.
- Почему всех? – вскочил Тяпкин. – Я виноват, меня и отправляйте. Они-то причем?
- В тюрьме все трое вы подумаете над договором. И поскольку хан распорядился к вам никого из купцов не пускать, а давать вам только воду, я думаю, вы очень быстро сочините договор по новым, а точнее, по нашим условиям.
- Ахмет-ага, - поднялся вдруг Шереметьев, - позволь и мне идти с ними в тюрьму.
- Нет. Ты пленник, боярин, а не посол. Ступай на свое место, где тебе указано. Ну! Что стоишь? Хочешь, чтоб палками погнали?
Тяпкин повернулся к Шереметьеву.
- И не надо с нами, Василий Борисович. Сослужи нам службу, если сможешь.
- Какую, Василий Михайлович, говори.
- Передай нашим в становище, где мы, и пусть они того пуще стерегутся воров и тятей. Мы тут златых гор наобещали, еще вздумает кто-то, что все это при нас, могут нагрянуть с разбоем.
- Хорошо, Василий Михайлович, я постараюсь.
- Постарайся, Василий Борисович, а уж за мной отдар не станет, выйду из тюрьмы – вызволю тебя из полона.
- Дай-то Бог, дай-то Бог, - растроганно молвил Шереметьев. - Век буду за тебя Бога молить, Василий Михайлович. Со мной еще и Ромодановский Федор Юрьевич в плену томится.
- За обоих хлопотать стану, постараюсь в договор вписать.
- Ну что, Ахмет-ага, - обратился Тяпкин к татарину. – Веди нас, куда велено. И не зови, пожалуйста, стражу, мы не упираемся.
- Э-э, нет, господин Тяпкин. Стража обязательно нужна. Она проводит до ямы, и спуститься поможет.


III

Стража “помогла” спуститься.  Едва ввели русских послов под навес над ямой, как
139

их попросту столкнули в темень, не дав даже осмотреться. Они падали друг на друга и
больше всех досталось Тяпкину, его столкнули в яму первым. Упав на карачки, он стал подниматься, и в это время сверху на него свалился Никита Зотов.
- Эх, черт, ты мне шею едва не сломал, - охнул Тяпкин.
Но в это время на Никиту уже свалился Семен, и Тяпкин был буквально распластан на дне ямы.
- Братцы, вы же меня раздавите, - прокряхтел он.
- Прости, Василий Михайлович, но мы не нарочно, то басурманы.
- Да знаю я, чтоб им рожна в бок.
Кое-как разместились в яме. В ней и впредь ничего не было видно, хоть глаз коли. Немного очухавшись после падений, они ощупью стали исследовать свою тюрьму.
- Ага, вот, кажется, кувшин с водой, - прошептал в темноте Семен.
- Где?
- Да вот, где я. Иди на голос, Василий Михайлович. Дай-ка руку, вот-вот, щупай.
- Ага. Точно, с водой.
- Пойду дальше, - сказал Семен, и немного погодя, опять подал голос. – А вот фу-у-у. В общем, кувшин до ветра ходить. Василий Михайлович, хочешь пощупать?
- Нет, то не к спеху. Никита Моисеевич, ты где?
- Да я тут, где свалился. Чертов татарин, кажись, ногу из-за него подвернул.
Понадобилось около часа, пока они обвыклись в темноте, и даже кое-что различать начали: вверху серел навес, а когда там открывалась дверь, то они могли увидеть друг друга. Не так, чтобы в подробностях, но видели.
Пленные уселись рядком, прижавшись друг к другу, так как в яме было не жарко.
- Это сколько мы здесь пробудем? – спросил Семен. – И за какие грехи нас сюда?
- Грех на нас один – неуступчивость, - сказал Тяпкин. - А продержать нас здесь могут и до морковкиных заговень. Верно сказывал Сухотин, их не переупрямишь.
- Слушай, Василий Михайлович, - заговорил Зотов, - нас же за миром послали, а не землю делить. Может, где-то стоит уступить. Вон по андрусовскому трактату мы Киев полякам обязались отдать. Но не отдали же и по сей день.
- И не отдадим, - сказал Тяпкин. – Мы его по новому трактату купили.
- Ну вот, пусть и с татарами в договоре Правобережье им будет, пусть с поляками разбираются. Поляки тоже на Правобережье свои права заявляют.
- Да они давно заявляют, только сил у них нет удержать заявляемое. Боятся. Не могут прошлую резню забыть. А ты что, Семен, молчишь?
- А что я?
- Как “что”? Ты представитель гетмана. Мы тут с Никитой Правобережьем торгуем, а ты молчишь.
- Мне гетман казав, щоб я таки тебя слушался. Я как ты решишь, Василий Михайлович.
- Но все же, выскажи свою думку-то. Как мнишь?
- Ну, що я. Правобережье хош и польске, але татарське, а как наши туда приходять, то весь народ под государя проситься. Я вот с Семеном Ивановичем, гетманским сыном, ходыв туда. Якый город возьмем, то уси кажуть: берите нас до

140

государя.
- Ну вот, - заговорил Зотов, - пусть на бумаге подавятся Правобережьем, а народ все едино за государя стоит.
Проговорили так до ночи, решая, можно ли уступить Правобережье. О том, что ночь наступила, догадались лишь потому, что всех вдруг на сон потянуло. И решили: уступить басурманам Правобережье, но запорожских казаков оставить за государем.
Уснули, скрючившись и прижавшись друг к другу. С натсуплением дня, о котором тоже догадывались потому, что уже не спалось, сильно захотелось есть. Попили водички, отчего того более есть захотелось, пытались дозваться сторожа, чтоб попросить его что-нибудь принести из еды. Не дозвались.
- Это зря, - вздохнул Тяпкин. – Если хан приказал не кормить, никто не посмеет  нам и корки бросить. Потому как за нарушение ханского приказа могут до смерти засечь. Так что давайте-ка, братцы, сочинять статьи договора.
- Их бы писать, - сказал Семен. – Мы вот вчера решили про Правобережье и запорожцев, и уже забыли.
- Нет, не забыли, Семен. Значит, так, братцы, каждый запоминает по статье. Скажем, первую Никита назубок выучивает, вторую – Семен, третью – я, потом четвертую – Никита, пятую – Семен и так дальше. Так нам на брата не более как по две статьи будет. А?
- Давайте попробуем, - согласился Зотов. – А наверх поднимемся, Семен быстро их напишет. Сочиняй, Василий Михайлович, я слушаю.
- Т-так… Рубежом быть Днепру, перемирию быть на двадцать лет, хану дается казна за прошлые три года и впредь будет высылаться по росписи. Все. Повторяй, Никита.
Зотов повторил, ни  разу не сбившись.
- Молодец, - похвалил его Тяпкин. – Не зря тебе царевича учить доверили. Теперь, Семен, вторая твоя статья. Запоминай. В перемирные годы от реки Буга до Днепра султанову и ханову величеству городов своих не ставить и разоренных не починивать, со стороны царского величества перебежчиков не принимать. Повтори.
Семен повторил, но дважды сбивался, и Тяпкин всякий раз ворочал его на начало, пока не добился точного, без запинки повторения второй статьи.
- Себе, небось, покороче статью придумаешь, - заметил Зотов.
- Ошибаешься, Никита. Дай подумать.
В яме наступила тишина, Тяпкин думал. И вдруг сверху сперва блеснул свет, видимо, кто-то открыл дверь, потом послышался шорох, а потом – бац! – что-то упало сверху, и прямо на голову Тяпкину.
- Ах, чтоб им пропасть, - ухватился за бедную голову Тяпкин. – Почему это все мне да меня? Вас на меня покидали. Тут еще какой-то скотина…
- Василий Михайлович, - громко заметил Семен. – Василий Михайлович, то на вас лепешка упала. Вот она.
- Какая еще лепешка?
- Кажется, ржаная или ячменная.
- Тс-с-с, не шкни. Подведешь доброго человека. Молчи.
Тяпкин, как старший в яме, поделил лепешку на три части и, поскольку не было

141

видно, какая часть больше, какая меньше, поделили их по жребию. Взяв в руки один
обломок, спросил?
- Никита, ты не видишь ничего?
- Ничего, Василий Михайлович.
- Кому эту отдать?
- Возьми себе, Василий Михайлович.
- Спасибо. А эту?
- Это Семену.
- Держи, Семен. Ну а вот это тебе, Никита, осталось. Тяни руку, да осторожней, чертушка, ты же мне глаз едва не выбил.
- Прости, Василий Михайлович, ты сказал “тяни”, я и протянул на голос. Прости.
Лепешка хоть и не насытила, но силы их подкрепила.
- Спасибо доброму человеку, - сказал Тяпкин, управившись с лепешкой. – Теперь, значит, третья статья будет звучать так. Слушайте завистники, сколько я себе наворотил: крымским, очаковским и белогородским татарам вольно по обе стороны Днепра кочевать, для конских кормов и звериных промыслов.
- Молодец, Василий Михайлович, что про них такая статья уступчивая.
- Погоди, Никита, я же не кончил. Слушай далее… А со стороны царского величества плавать Днепром для рыбной ловли и бранья соли и для звериного промысла ездить вольно до Черного моря. Все.
- Да ты себя не обидел, Василий Михайлович, и впрямь долгую статью сочинил. А запомнил ли?
- Пожалуйста.
И Тяпкин повторил всю статью слово в слово без запинки.
- Четвертая статья, Никита, мотай на ус. Киев с монастырями и городами, что ниже (Васильков, Треполье, Стайки) и что выше Киева (Дедовщина и Радомышль), остаются в стороне царског величества.
И опять Зотов повторил все без запинки, чем немало порадовал Тяпкина.
- Тебе, Семен, полегче, пятая досталась. Слушай. Запорожские казаки также остаются в стороне царского величества, султану и хану до них дела нет, под свою державу их не перезывать.
- Здесь татары упрутся, - сакзал Зотов, - вот увидишь.
- Почему?
- А Хмельницкий-то. Они его для того и лелеют, чтоб казаков перезывать
- Ничего у него не выходит. Казаки уже смеются над ним, стали говорить, мол, Хмель обасурманился. А перелетчиков казаки не любят, особенно в вере.
- Ну, и все статьи?
- Нет, пожалуй, шестая, моя значит. Титул царского величества писать сполна. Пленников – боярина Шереметьева, князя Ромодановского и других отпустить на откуп и по размену.
- Теперь, надеюсь, все? - сказал Зотов.
- Нет, Никита. Надо еще седьмую придумать, поскольку число седьмое, сказывают, счастливое. Давай ты придумай хоть одну, она и по счету твоя будет.

142

- Хорошо, - согласился Зотов и, помолчав, произнес почти радостно: - Султан и хан не должны помогать неприятелям царским.
- Ну что ж, коротко и ясно. Хотя опять же и эта Хмельницкого задевает. Уж кто-кто, а он-то государю самый что ни на есть неприятель.
- На всех не угодишь, Василий Михайлович.
- Ну-ка, братцы, давайте повторим все. Никита, начинай.
Тяпкин заставил повторить статьи раз десять. А что было делать в темной яме? Хоть это, да занятие. В конце концов, доповторялись до того, что уже каждый знал наизусть все статьи договора.
- Ничего, - заключил Тяпкин, - это даже лучше. Выйдем на свет, сядет Семен к бумаге и мигом накрапает весь договр, никого не спрашивая.
Договор был сочинен. Но вот выбираться наверх, на свободу, оказалось не так просто. В три горла криком кричали они сторожа, никто не отзывался. Наконец, явился долгожданный.
- Чего орете?
- Договор готов, скажи хану.
- Чтоб хан меня высек. К нему мне нельзя и близко подходить.
- Гу, тогда ближнему человеку.
- Кому?
Не хотелось Тяпкину Ахмет-агу называть, а пришлось, больше они никого не знали из ближних людей хана. Сторож возвратился, наверное, через час.
- Ахмет-ага сказал, пусть сидят.
- Да сколько ж можно? – возмутился Тяпкин.
- Он сказал: пока не поумнеют.
- Черт подери, - выругался по-русски Тяпкин, но тут же перешел на татарский: - Скажи Ахмет-аге, что, мол, они уже поумнели.
- Хорошо, скажу.
Сторож ушел и уж больше в тот день не воротился. Зато сверху заточникам опять прилетела лепешка и никого на этот раз не зацепила. Кто-то наперекор приказу хана – держать их на воде, попытался подкормить несчастных.
- Выйду, найду нашего благодетеля, - говорил Тяпкин, - озолочу.
- Не найдешь ты его, Василий Михайлович, - говорил Зотов.
- Это почему же?
- Потому что он затаен. Ему нельзя объявляться, хан может велеть насмерть засечь.
- Пожалуй, ты прав, Никита Михайлович. Лучше уж об этих лепешках помалкивать, а то и нам, и ему худо будет. Не могу простить промашку себе. Как это я, старый дурак, Ахмет-агу без подарков оставил.? Думаешь, зря он так себя ведет?  Подумнел я, Ахметушка, подумнел.
- Ну, ты сказал Ахмет-аге? – допытывался Тяпкин у сторожа.
- Сказал.
- Как сказал, повтори.
- Я сказал: они уже поумнели.
- Молодец. А он что?

143

- А он сказал: это хорошо.
- И все?
- И все.
- Черт подери, - рявкнул опять Тяпкин на родном, и тут же перешел на умеренный местный. – Скажи Ахмет-аге, договор готов. Понимаешь, го-тов. В нем учтены все пожелания хана. И вот тебе за это! – Тяпкин вынул из кармана монету и запустил ее вверх. – Поймал?
- Поймал, - отвечал сторож, и сразу услужливо: - Все исполню, господин.
- Давно бы так, - проворчал Тяпкин по-русски. Вероятно, сие относилось к нему самому, а не сторожу. И действительно, все пошло, как надо. Сторож явился с веревочной лестницей, бросил ее конец в яму.
- Вылезайте, Ахмет-ага разрешил, сказал, хан ждет вас.
- Я первый, - поспешил Тяпкин. – Первым летел сюда, и первый пойду отсюда.
Никто не возражал, а Семен даже и хихикнул, что нисколько не обидело Василия Михайловича, и даже подвигло на шутливый тон.
- Эх-ма-а, в тюрьме – не дома-а, - и полез наверх.
Хан встретил освобожденных из ямы вполне доброжелательно.
- Все здоровы ли?
- Все здоровы, ханское величество, - бодро отвечал Тяпкин.
- Ну, где же ваш договор?
- Здесь, - шлепнул Тяпкин себя по голове. – Читать?
- Читай, - улыбнулся Мурад-Гирей.
Тяпкин без запинки, обстоятельно и четко “прочел” договор. Во время “чтения” хан поощрительно кивал головой, и когда Тяпкин окончил, сказал удовлетворительно:
- Ну вот, это другое дело. Видишь, господин Тяпкин, сколь полезной оказалась яма. Будь вы на воле, разве бы вы преуспели в составлении договора?
- Разумеется, ваше ханское величество, - легко согласился Тяпкин. – Яма оказалась весьма полезной.
- Значит, не обижаетесь на меня?
- Нет. Разве за науку обижаются?
Мурад-Гирей рассмеялся добродушно.
- Ну что же, договор у тебя в голове, но, наверное, не совсем удобно было бы посылать к султану твою голову. А?
- Разумеется, ваше ханское величество, - подхватил Тяпкин злую шутку повелителя. – И тяжела, и неудобна для гонца. То ли дело пакет, сунул за пазуху и скачи.
- Ну что ж. Садитесь, пишите договор, а я отправлю его султану. Будет пригоден – подпишем по возвращении гонца.
- А разве нельзя без посылки к султану? – сразу потух и посерьезнел Тяпкин, понимавший, сколь долгим будет это предприятие.
- Нельзя, господин Тяпкин, султан мой господин, и шертную грамоту он должен обязательно посмотреть и утвердить. Он утвердит, и я подпишу согласно его вере.
- Ну что ж делать, - вздохнул Тяпкин, взглянул на своих помощников. – Идемте, будем писать.

144

- А может, сначала поели бы, - напомнил хан и, вдруг прищурившись, спросил вкрадчиво: - А то, может, сыты уже?
- Как зимние волки, хан, - нащелся Тяпкин. – Велите покормить, да хорошенько.
- Велю. – Мурад-Гирей хлопнул в ладоши и приказал вошедшему слуге: - Накормите царских послов.







































145


Г л а в а     ш е с т н а д ц а т а я

I

Попытки государя примирить гетмана и кошевого не имели успеха. Это расстраивало Федора Алексеевича.
- Оба клянутся мне в верности, а меж собою поладить не могут.
- И не поладят, государь, - говорил Голицын. – У кошки с собакой мира не будет.
- Но ведь так недолго перессорить казаков, запорожцев с городовыми казаками. Только этого нам не хватало! Думал, отзовем Дорошенко, и там утихнет. Ан нет, пуще прежнего разгорается. Кстати, Василий Васильевич, что с Дорошенко? Ты посылал к нему с предложением воеводства?
- Да, я посылал к нему дьяка Бобинина.
- Ну и что?
- Ну, он ему объявил, как ты велел: из-за того, что на Москве он скудость терпит, ехать ему воеводой в Устюг Великий.
- А что Дорошенко?
- Дорошенко, узнав, что до Устюга шестьсот верст, не захотел туда ехать.
- Вот те раз. Я думал, он обрадуется.
- Привиредлив гетман оказался, переборчив.
- Но чем он отказ объясняет?
- Говорит, что если в Малороссии узнают о его отъезде в Устюг, то подумают, что он отправлен в ссылку и от того произойдет там шатание в народе. Вон, мол, Яненко с Хмельницким изменили государю.
- А причем тут Яненко с Хмельницким?
- Как причем? Они же родня Дорошенко. Вот он и припугивает нас этим. Неужто неясно, государь? Мол, отправьте меня в Устюг, и вся Малороссия вам изменит.
- Ну, что-то ты, Василий Васильевич намудрил. Я ведь хотел для него лучше сделать, не хуже. Ему ведь тягота и скудость в Москве. Может, что-то поближе предложить?
- Ближние города все воевод имеют.
- Иван Андреевич, - обратился царь к Хованскому, - где еще место воеводское свободное?
- Вятка, государь, не имеет воеводы, - с гототвностью отозвался Хованский. – Гетману это, пожалуй, подойдет, хотя тоже неблизко.
- Вот и славно, Василий Васильевич, пошли опять к Дорошенко Бобинина, пусть уговорит. Пусть он забирает всю родню, кого пожелает, и едет в Вятку. Да пусть указ о его назначении везде объявят, во всех городах, и с красного крыльца. Чем больше людей о том услышат, тем менее слухов нелепых будет. И пусть Бобинин объяснит ему, что мы его не в опалу, а на честь посылаем. Чем быть отставленным гетманом, лучше действующим воеводой стать.

146

- Хорошо, государь. А что с кошевым-то станем делать? Его впору за караул брать.
- Ни-ни-ни. Ни в коем случае, Василий Васильевич. Этим мы Сечь разворошим, разуразним. Новую разинщину хочешь? Я по-человечески Серко понимаю, он обижен Москвой, Сибирью, хоть и недолго там был. Это не забывается. Жаль, такого умного человека от себя отвратили.
- Что ж нам делать с этим “умным человеком”, государь?
- А ничего.
- Ну и что? С королем у нас перемирие, пусть сносится. Гетмана за донос поблагодари, но Серко не трогай. Худой мир лучше доброй ссоры, Василий Васильевич. Кошевого Серко Ивана Дмитриевича я запрещаю трогать.
- Хорошо, государь. Оставим, пусть ворует.
И хотя последними словами Голицын как бы попрекал государя за мягкость, Федор Алексеевич сделал вид, что не заметил этого.
- Теперь, господа бояре, что я хотел сказать. Ныне, поймав на татьбе-воровстве несчастного, мы отсекаем ему то руку, то пальцы, а то и ногу, теша себя мыслью, что, мол, зло наказали.
- А что, нам с татем целоваться, что ли? – выскочил как всегда Тараруй.
Царь, оставив реплику Хованского без внимания, продолжал:
- … А того помыслить не желаем, что, отрубив человеку руку, мы лишаем его возможности трудиться, а оставшейся целой рукой он может заняться лишь прежним своим ремеслом – татьбой, разве в этом корысть государева: множить воров, татей и бездельников?
- Очень разумно, государь, - сказал Одоевский, и остальные бояре закивали согласно головами.
- Так вот, я повелеваю отныне членоотсечение отменить на Руси раз и навсегда.
- Но, государь, - поднялся Милославский, - ежели так рассуждать, то Разину голову напрасно, выходит, отрубили?
- Ты, Иван Михайлович, путаешь Божий дар с яишницей
Дума захихикала дружно, все знали, что после женитьбы государя Милославский в немилость попал и над ним не грех и посмеяться.
- Разин был злодей из злодеев, - продолжал Федор, - убивец многажды, за что и лег на плаху вполне заслуженно. А я веду речь о татях, укравших однажды и попавшихся. Может, я не прав, так пусть скажет кто из Думы.
- Прав ты, прав, государь, - опять закивади думцы дружно, затрясли бородами.
- Отсекая руку, мы человека увечим, делаем неспособным к труду, он поневоле становится дармоедом, нахлебником, не могущим даже себя прокормить.
- Так, государь, истинно так, - неслось с думных лавок.
Федор взглянул на подьячего, уже умокнувшего перо, приказал:
- Пиши: “Которые воры объявятся в первой или двух татьбах, тех воров, пытав и учинив им наказание, ссылать в Сибирь на вечное житье на пашню, а казни им не чинить, рук и ног и двух перстов не сечь, ссылать с женами и детьми, которые дети будут трех лет и ниже, а которые больше трех лет, тех не ссылать”.
- А куда ж их девать, которые дети останутся?

147

- Передавать на воспитание и кормление близким родственникам, а ежели таковых
не случится, писать за монастыри. И еще, господа бояре, на Москве нищих развелось непочатый край. Стыд головушке. Почему от них проходу нет?
- Убогие, государь, что с них взять?
- Я велю строить для них богодельни, одну в Знаменском монастыре, а другую за Никитскими воротами. От иноземцев стыдно, намедни польскому резиденту у кунтуша рукава напрочь оторвали.
- Пусть пешим не шастает, - хихикнул Хованский, - целее платье будет.
- Ох, Иван Андреевич, и всему-то ты присловье находишь.
Тараруй на понял – попрек это или похвала, на всякий случай сказал:
- А зачем же я в Думе сижу? Здесь не только думать, но говорить уметь надо.

































148


Г л а в а     с е м н а д ц а т а я

I

Поломанные соты истекали янтарным медом, заливая дно тарелки. Над тарелкой звенели пчелы, то садясь на соты, то взмывая вверх.
- Кыш, - отмахивал их от сотов Серко. – Ишь, на даровой-то шибко хваткие. Летите в поле за взятком, а не по столам.
Сам взял верхний обломок сота, откусывал от него помалу, жевал неторопливо, задумчиво глядя на облака, изнывающие на белесом от солнца небе. Жена высохшая, почерневшая от времени и солнца старуха, с жалостью смотрела на мужа.
- Ты б, Ваня, поел чего посытнее. Гля, выхудал-то, краше в гроб кладут.
- Не хочу я ничего, мать. А про мед лекаришки сказывают, что даже от падучей помогает.
- Может, оттого, что мяса не стал исть, и похудел.
- Может и оттого, а скорее от болезни, какая вот в левом боку гложет меня. И что там стряслось? Все вроде целое, сюда никогда и ранений не было, а болит, стерва. Меду вот пожую, вроде стихает.
- Ты уж с Сечью извелся, Ваня. Уходил бы с кошевых, может, и на поправку пошел.
- Замолчи, дура. Пока я в кошевых, меня все боятся. А как уйду, назавтра же какой-нибудь Охрим копьем проткнет.
- Христос с тобой. За что ж протыкать-то?
- Найдется за что. Я, чай, не девка все удабриваться, кого-то и против шерсти гладил. Всяко бывало.
- Зачем же сына-то в Польшу отправил? – всхлипнула жена. – Сам болеешь, держал бы хоть Петра при себе.
- Дура и есть дурра! Петька при короле, заместо моего ручательства в верности. Если не понимаешь в этом, так помалкивай. Да и не один он там, я сотню добрых казаков с ним отправил. Они там живут как сыр в масле.


II

“Не дура она, - стал размышлять Серко, когда ушла жена, – это отпечаток на нее наложила женская судьба. Батька она не знала совсем, тот погиб, когда ей еще не было двух лет. Нужда и бедность, четыре голодных рта тявкали на печке, мать билась, как рыба об лед, чтобы их прокормить. Вдовина хата за выгоном наклонилась на две вербовые подпорки, также наклонилась и вдова, почернела, хотя еще была и молода.
Тогда и повернулся с Сечи в свою слободу Мерефа казак Иван Серко. Захотелось иметь свое хозяйство, жениться, пустить в дело полученное наследство. Серко жили на

149

краю села. Огород их заканчивался большой горой, которая спускалась к балке Змеючка,
что направлялась в степь. Серко огородил ту гору лозой, а также засыпал рукав балки, получился пруд. На гору перевез с отцовского двора рубленую комору, сделав в ней окна в сторону будущего пруда.
На этом пока успокоился, начал искать жену. Впервые попалась ему на глаза Одарка – козырь-девка, одинокая, мельникова дочь. Купалась она при луне в речке Мже, и Серко увидел, что в речке купается девка. Он поступил так, как поступил бы любой другой парень – сел на ее одежду, чтобы пошутить, напугать, а она не испугалась. Вышла просто из воды перед его глазами, в чем мать родила – голая. Бело светилось против луны ее стройное тело, с которого стекала вода, она даже перса не прикрыла рукою, и загорел казак, словно огонь в горне кузницы. Он вынужден был отступить, пошел прочь, позже узнал с чьего двора девка. Была она высока и статна, круглолица и румяна, с бесовскими искрами в глазах. Недарма сама купалась ночью. Любовь между ними только начиналась, окручивала и окручивала все больше и больше, им завидовали, и ни один из мерефянских парней хотел бы с ней дружить. Грозили Серко, и ему всегда нужно было ее провожать либо с ножом, либо с пистолетом. Девушка ему нравилась, и он уже готов был на ней жениться, и женился бы, но Одаркин отец не захотел отдать дочь за непоседливого казака (кто выдаст дочь за хозяина, который не поле пашет, а городит забор под пруд?). И торопливо выдал ее за соседского парня Охрима – сына богатого чумака. Тот сын был немного не в уме, слабосильный, говорил пискливым голосом, имел льстивый характер, пасовал перед сильными, однако, охоче брался за хозяйство, спал и видел себя хозяином.
Когда ехали молодые из церкви, Серко пролетел мимо свадебного поезда на баском коне – только он один из Мерефы имел такого коня, перского румяка. А весной, когда Охрим с отцом поехали с чумаками в Приднестровье по мел, встретил в лесу Одарку, и вспомнили они бывшее. И еще несколько раз выбегала юная молжанка в лесистый байрак к смелому казаку, и родился потом у нее мальчик от Ивана, которого Охрим считал своим, и нарек его Поликарпом, а больше у Охрима детей не было.
А казак Иван Серко в то время уже познакомился с другой девушкой Софией. Увидел он в ней чудотворную красу. Она чем-то напоминала деву Марию с иконы – круглое лицо, дугастые брови, точеное подбородье. Лицо ее было нежное, а глаза смотрели сумно, тайно, как будто бы она видела ими нечто другое, чем все остальные люди.
Софью Серко знал с детства. Вдова Шавкова, имеющая четверых детей, жила по соседству с Серко. Трое старших – парни, наименьшая – девушка. Всего богатства у вдовы – ее фамилия, парни рано разбрелись по наймах. Софья осталась при матери, пасла людям гусей и помогала дома по хозяйству. Она пасла гусей и Серкам, и росла девушкой очень свободолюбивой. Черноусый казак Иван, который иногда приезжал домой и видел долгоногую девушку Софию, не обходил ее своим вниманием: “А ты, Сонька, за этот год нисколько не выросла”. Куда было знать черноусому, горделивому казаку, как ранили его слова девушку, он не знал, что она давно по-детски, а может и не по-детски, влюбилась в него, и тяжело переживает свою любовь, и особенноо ей обидны были его шутки.
Но юной девушке казалось, что она влюбилась, как влюбляются в луну или в степной ветер. Она горела от стыда, она рыдала ночами от любви (про все это, уже

150

взрослою женою, рассказывала, лежа в теплой постели на руке мужа). “А ты, малая, все-
таки не подросла”, - говорил казак и сыпал в нее пригоршнями гостинцы – медяники и золоченые орехи. Ее обижали те гостинцы, она снова плакала, а все-таки медяники поела и орехи тоже, а пару прятала (которые она показала Ивану после свадьбы). Тяжко она
переживала сплетни про Ивана и Одарку, рана от этого осталась на всю жизнь.
А Иван, отъехавши однажды из дому, поймал себя в дороге на мысли, что думал не про Одарку, а про чернявую красавицу… - вродливую девушку Софию. И эту думу не выветрили пронизывающие степные ветры и не выбил из головы звон сабель и звук выстрелов. Вернулся казак домой раньше, чем планировал. София уже гусей не пасла. И Иван искал любые причины, чтобы попасть на подворье вдовы. Заигрывал с Софией, и она поглядывала на него дико и искоса. Он пытался поймать в ее черных тайных очах знак приязни, и понял, что он в нее влюбляется.
Когда по весне плотники строили Серко рубленую хату над прудом, то по его просьбе за его плату поменяли нижние гнилые венки трухлявых бревен у вдовьей хаты и вставили два окна с настоящим стеклом, а не с бычьими пузырями, и с всяких брусков состроили сараи, и еще огородили подворье. Вдова отрабатывала на огороде Серко. Иногда ей помогала София. Случалось, Серко задевал девушку шутками, а она и дальше дико поглядывала на него и убегала. А однажды слезала София с лестницы с вишни, летсница пошатнулась, и он поймал ее на руки, когда вместе с лестницей она полетела к земле. Иван поймал ее и прижал к себе, а затем опустил на мягкое сено и опустился сам. Девушка посмотрела на него тем же сумным, тайным взглядом и сказала: “Силою крыныцю копаты – воды не пыты”.
Серко еще не надеялся, что если он предложит ей выйти за него замуж, девушка пойдет за него, однако спросил у ее матери, отдаст ли она за него дочку. Она позвала Софью, и та враз ответила: “Пойду”. И так засияла глазами, что к Ивану перекинулся страх, и для него онемел весь свет. Сейчас он не мог вспомнить, что он тогда чувствовал: бывшее вспомнить невозможно, оно только иногда пролетает через сердце, словно искра и тогда что-то задергается в памяти, но той искры уже нет, и пытаешься повернуть ее – но не получится. С годами искры прилетают редко, это и понятно: те огни уже погасли. Каждый имел свой огонь, и во всех он гас. Земля – это кладбище людских тайн.
За свадебными подарками ездил Иван с Софией в Харьков, летели в легкой коляске и по дороге обогнали Одарку с Охримом, которые ехали по той же дороге, на ту же ярмарку волами на телеге, везли мел. На свадьбе звенели три пары музыки, золотом заливались сережки-звоночки в ушах молодой, а взгляд ее был сумный и улетал куда-то далеко.
Почему-то Ивану никогда не снятся те дни, не снится Софья под солнцем и он рядом с ней. Она была такая нежная, как будто соткана из весеннего марева и казалось ему, останется такой навеки.
Поселились они в рубленой хате на горе, пруд на то время уже начал заростать осокой, а на склоне трепетали на ветру листьями молоденькие яблони.
София любила мужа, и тепло прижималась к нему ночами, и следила за ним днем. Однако, могла ли она за ним уследить? Все чаще и чаще ее любимый Иван садился на коня и травы заметали за ним следы. Те следы вели в сторону Дикого Поля. Боялась она за

151

него, переживала, когда он был в далекой стороне и не возвращался в родную Мерефу… Он тоже был ревнив, небольшая брехня донимала его до дна, с кем он только не ссорился, да не брался за грудки: с местным сотником и заезжим атаманом, с харьковским войтом и
даже с полковником. Ас польскими старостами недоумение доходило до сабель.
Земля, где располагалась Мерефа и между Москвою и Варшавою считалась пограничной, то московские воеводы высылали тутошних пасечников за Коломак, то польские старосты переселяли московские острожки по Мже, Мерчику, Британцы. Или наоборот, начинали поселять с обеих сторон своих поселенцев, и те поселялись в соседних слободах. Однако важно было долго удержаться на той земле. В поле ездили только все вместе, вооруженные, доводилось и пребываться в байраках, и бежать вглубь московских земель. Часто, когда в их края пробирался летучий татарский отряд, им приходилось временно прятаться в плавнях рек.
Серко летел ему навстречу, впереди казацкого отряда. Рубался с татарами и под Мжою, и под Орелью, и под Сухим Торцем. Сабля да пули его не брали, и пошла меж ордою грозная слава про слободы на Мже, а меж самих слобожан – слава добрая про казака Ивана Серко. Когда казаки собирались в отряды, чтобы дать отпор басурманам, они сами просили его в атаманы. Щербалась, тупилась блестящая Серковая сабля на желтых, татарских и турецких саблях и на тонких сигизмундовых да железных келепах. С юга татарва въедалась муравьями, с запада чумою ползла шляхта. А когда над всей украинской землей поднялась блестящая в самоцветах булава Богдана Хмельницкого, Серко со слобожанами ушел на клич той булавы. За ее указание отчаянно бросался в жестокой сечи и последним отступал с ратного поля после неудач. Сыновья росли без отца, тихо выговаривали его имя вместе с молитвою. Редко наведываясь в Мерефу, Серко каждый раз удивлялся, как они быстро растут. Мальчики были темно-русые, как и отец. Похожие на него, чистые, убранные, помытые головы, барвистые ленты в воротниках рубах, даже обшивки на штанцах – барвистые. На них большая надежда Серко. Он садил их обоих на своего пропахшего боями коня, и вел этого коня с ними к речке поить водой. Мальчики сидели счастливые и гордые, радовались отцу и тянулись руками не до плуга, а до сабель. Иван сам виноват – не учил их хозяйничать. А когда ему было учить? Петро – тот имел тягу к столярскому ремеслу, то лавку смастерить, то к топору топорище сделает, даже сделал собственными руками две бороны. Его бы немного подучить, но когда, где у казака время?
Оба парня были смирные и покладистые, хотя тянулись до сабель, но боялись крови. Даже, когда они уже были взрослыми парубками, приехал Иван домой, Софье захотелось приготовить богатый ужин, надо было зарезать барана. Ивану никогда не приходилось этим заниматься, хотел, чтобы кто-то из парней сделал, но парни, услышав это, спрятались в саду. Пришлось ждать, пока вернется с поля Нечипор, сосед Серко, чтобы тот зарезал барана.
Петро любил смотреть за садом. Он был соромливый, как девушка. А когда пробился над губой русявый ус, когда одел сивую шапку, шикарнишого парубка Мерефа не знала. Девушки терялись от одного его взгляда.
Коротка была жизнь одного из сынов. Коротка, но честная. Во славу Украины с другими неизвестными лежит в казацкой могиле. Иван почему-то мало помнил этого

152

сына. Просто навалилась на него черная ночь, и он сам упал в черную промоину. Помнит – хотелось плакать, но того не мог себе позволить, рядом стояли казаки, которых он
должен был вести в бой, и он до боли стиснул зубы так, что с ясень потекла кровь. Когда же загинул Роман (волос буйный, ус русявый), от него отступился Свет. Он уже не думал про казаков, вероятно, он не собирался никого вести за собой, его качало и гнуло к земле, он видел перед собой только страдальческое лицо Серчихи да бледное, что вмиг стало нежным, почти детским, лицо сына. Откуда-то с красно-сизой земли пришли к нему Романовы слова: “Тату, а оти зиркы – то померли? А що, колысь я тоже засвичусь зирочкою?” Роману тогда было лет семь. Залез на колено к отцу, который сидел на приступе, и маленькой ручкой показывал на серебряные светлячки над головою. “Колысь засвитышься. Але дуже не скоро. Спочатку засвичуся я, а уже потом ты”. Серко гадал, что говорил сыну жестокую правду, а вышло, что обманул Романа, так как правда бывает во сто крат более жестокой. Три дня, три ночи не спал. Думал, что может от того сойти с ума, и не мог отогнать от себя тяжелые думы. Если бы он поспел на некоторое время, успел бы отвести от сына тот роковой сабельный удар. Но он не успел. Теперь думает – почему? У него болела голова, он не мог взяться за любую работу, он только думал и думал. Не чувствуя злости к врагам, а только какую-то неохватную обиду на жизнь да свет. Даже и на Бога. Он не боялся его, он грешил перед ним непокорным горьким осудом. Мало, что Бог посылал на его народ тучи врагов, мало, что не освещал его пути жадною, счастливою звездою, он еще карал тех, которым хотелось оборонить себя, свою землю. Вдруг ему показалось, как будто то была не его властная мысль, а мысль другого человека, чужого и холодного: может, так и должно было случиться, как случилось. А случись то, что он обещал сынам,  приди они туда, куда он их вел, и они, возможно, пережили бы такое же самое разочарование, что и он. Он рассердился на себя, и в гневе почесал бровь. На какое-то время, на одно только мгновение навалилась непомерная усталость, тяжелая “жаба” стиснула грудь так, что он расстегнул кунтуш. Что-то черное, тяжелое мигнуло перед глазами, затуманило виски. Сабли, гетманы, выстрелы гакивниц, звучные литавры – все объединилось в одном кругу, как будто у гигантского барабана: сверкание булавы, хруст черепов, казацкие походы. Для чего все, почему все это сбылось на родной земле, что принесло такие несчастия? Вытоптана земля, погублены дети…
Серко застонал. Неожиданно и тяжело, как не стонал еще никогда. Как будто пробудился и освободился от своих смутных дум.
Единое, что мог теперь сказать: по смерти Романа он уже не жил будущими радостями, он уже никогда не смеялся весело, всегда везде в глубинах памяти держал острый черный гвоздь. Его снова спасли казацкие дела. Он не принадлежал себе. Жил для товариства, для него должен был умереть. Умереть и воскреснуть еще в чем-то. Того не знал. Только предчувствовал.
Серчиха поседела с горя, не нужен стал ей весь людской род, не могла смотреть на людские лица, а только на лики богов. Чудно она молилась, не словами святых молитв, а шепотом что-то свое, только ей понятное. Боялась она погреба, боялась хаты, не спала ночами, бродила за селом в травах, с которых собирала, как маленькая, только цветочки. Софья и раньше (то знал только он, ее муж) часто впадала в болезнь. Бывало, ходила она, опустивши глаза, а потом как запечалится-запечалится, и ничем из нее этой печали не

153

выбьешь: ни руганьем, ни шуточным языком, ни веселым бренькаем бандуры. Много раз Серко принимался за нее: обнимал за плечи, заглядывал в ее глаза: “Що тоби
сказать?” – “Ничого”, - отказывала она.
Иногда признавалась, что мучают ее предсказания. Давно страшно изменилась жена, временами ему казалось, что это совсем иная жена. Серко делалось тяжело возле нее: сидят они вместе, разговаривают, а в это время София где-то далеко-далеко, неизвестно где. Иногда Иван сердился, ругал ее, а София от этого еще больше замыкалась в себе, в ее глазах прятались образа упреков. Иногда Ивану казалось, как будто бы его жену облепила невидимая паутина: рвани ее – и снова станет, как все. Не становилась. Тогда Ивана еще больше мучили всплывающие в памяти эпизоды из их с Софией жизни: как бывало, когда она в молодости его ожидала, когда не уходила из его сердца в дни наибольшей скуки, самых тяжелых битв, как он летел к ней, как нежно обнимал, как она горячо и крепко прижималась к нему, закрывши глаза, шептала: “Боже, як тебе люблю. Любытыму до останнего дня”. Как бывало, вдруг кидалась на него, ужасно ревновала, пыталась выспросить, ночевал ли он у другой женщины, а потом плакала, обвивалась вокруг него, как будто красоля вокруг соняшника. Любовь тогда казалась ему бесконечной, как властная сила и сама жизнь. А оно мигнуло, как огонь молнии. Любовь – это марево, это марево души, это святая святых души, которая одевает человека в необыкновенную одежду. То красивое марево, только жаль, что короткое. Однако есть люди, которые весь век проживают в мареве, и кто их знает – жалеть ли их, или им завидовать. Есть в мире люди, которые ничего за век не поняли, а только жнут чужое. Есть и такие, что имеют счастье и в посеве, и в уборке, а не в спеченном хлебе. После смерти сына Софья остаточно устремилась от мира. Она тогда не проронила ни одной слезы, ходила с сухими глазами, и ничего перед собою не видела, и ничего не понимала. Говорили кушать – кушала, звали к молитве – молилась, но все с чьей-то подсказки. Со временем немного отошла, начала ездить по монастырям, долго оставалась там. Кто знает, что ей помогло: далекие путешествия, встречи с незнакомыми людьми, а может, и в действительности вылечилась от игумена лубенского Мгарского монастыря Афанасия. Однако и то исцеление радости Серко не принесло. За это время они стали чужими окончательно. Как будто и не любились никогда, как будто и не рожали четверо детей. Убиралась Софья по хозяйству – она хорошая хозяйка и хорошая мать, а мужа как бы и не замечала. Ставила на стол еду, а глаза – чужие, и разговор ее чужой. Губы сложены постно, в глазах вечный укор. За что? За то, что муж любил всю родную землю крепче, чем этот клаптик над прудом? За то, что оставлял ее одну с детьми, а сам мчался по всем дорогам? Мерещилось ей, что в периоды его отсутствия дома, знал ее Иван много других женщин. Но разве этим заниматься в их годы? Давно убедился: людская душа – лесные недра. Не однажды видел собственными глазами: проживут двое вместе век, народят кучу детей, построят дом – а чужие-чужие. Не объединяет их тот остаток жизни, не объединяют дети. Может, и у них такое? “Ты прожил век, как хотел, а я с шестнадцати лет поливала эту землю своими слезами”. И ему хочется закричать: “Я жил не так, как хотел, как велел мне людской закон, как велело сердце”. И только сейчас ему открылось… Она сама того не понимала до конца: ей нужен был он, не родной край, а только он. А ему – она и родной край. Ей нужен был муж возле сердца, отец детям, а он не только забрал у

154

нее сынов, а и повел их под враждебные сотни. Дети потянулись к нему давно. Она тогда   
это видела, предчувствовала сердцем, что он заберет у нее сынов, и он забрал их. А что дал взамен? Не только ей, а и Украине? Если можно что-то дать взамен родных детей?
Страшно, до мороза в сердце иногда думал – можно. Если бы оно то, за что они погибли, осуществилось… Казалось бы, София могла найти счастье в дочерях и в оставшемся в живых сыне Петре. Но дочери не прислонялись к ней, они, дочери, то его кровь, его последняя надежда. Не одинаковые они – старшая высокая и статная, лицом схожая на мать, младшая невысокая, остролицая, красавица – кто только в Мерефе посморит на нее, сразу вспомнит ее отца. Дочки с ним, может, еще родят ему много внуков, которые будут иметь более красивую судьбу, чем он с женой.


III

Справившись с сотом и выплюнув ожевки воска, Иван Серко пошел прилечь отдохнуть, но не успел. Из Сечи прискакал верховой.
- Иван Дмитриевич, от короля посол Апостолец прибыл, тебя видеть желает.
- Что это еще за Апостолец?
- Волох, кажется.
- Ну, что ж, едем. Иди на конюшню, заседлай мне вороного.
Посыльный соскочил с коня, ушел в плетеную конюшню и вскоре вывел вороного жеребца под седлом.
Серко уже надел свой старый бешмет, перетянулся в поясе, стал по фигуре на юношу похож. Лишь голова была вся белая и усы с бородой тоже.
- Ваня, - посунулась к нему жена просительно, - ты б спросил его за Петю.
- Ну, мать, - крутнул головой Серко с укоризной, но при постороннем не стал обзывать жену, хотя на языке “дура” висело.
Скакал ходкой хлыпью, посыльный едва поспевал за ним.
- Шо нового, Федот? – спросил казака.
Тот, заслышав кошевого, догнал его, поехал рядом.
- Та ничего нового, Иван Дмитриевич. Рыгор из второго куреня народ мутит.
- Что говорит?
- Та каже, нового кошевого надо выбирать, мол, сносился Серко, с пасеки не вылазит.
- Так и говорит “сносился”?
- Что ты, Иван Дмитриевич. Ты вон в седле как влитой сидишь. Другому молодому в зависть.
- А кого кричать хотят? В кошевые-то?
- Да, слышаля, вроде Стегайку.
- Ну, то? Иван добрый воин. Пожалуй, и я бы за него тоже кричал.
Казак промолчал, боялся, не проверяет ли его кошевой на верность. Серко не зачинал больше разговора, но перед самой Сечью спросил:
- Так, говоришь, Рыгор из второго?
155

- Да, Иван Дмитриевич, - отвечал казак, догадываясь, что весь путь кошевой только
и думал об этом Рыгоре.
В канцелярии сидел Апостолец, о чем-то беседуя с войсковым писарем Быхоцким.
Едва Серко вошел, писарь вскочил и кивнул гостю:
- Вот наш кошевой – Иван Дмитриевич Серко.
- Проходь до мэнэ, - пригласил Серко королевского посланца.
В другой горнице, оставшись вдвоем, повели они не громкий разговор.
- Королевское величество обнадеживает тебя, кошевой, в своей поддержке против Москвы.
- А как там мой хлопец?
- Твой сын с казаками в великой милости у короля и на добром жалованье. Можешь не беспокоиться.
- Мне бы прислано было от короля жалованье быдлу моему, вот это была бы поддержка. А еще лучше войско, я б тогда мог пойти не только правым берегом, но и на левый перейти и промышлять Батурин.
- У короля с Москвой перемирие, Иван, не может он в открытую против царя идти.
- Но правый-то берег за поляками.
- За поляками.
- Я б их на левый не брал. Мне б своих голодранцев хватило бы Батурин разорить, да гетмана с его старшиной повесить.
- Что уж ты так зол на него?
- Есть отчего. Он Сечи великое всегда утеснение творил, хлеб не пропускал к нам. И уж если на то пошло, гетмана Дорошенко он проглотил, клейноды обманным путем захватил.
- Король велел сказать тебе, что Москва ищет мира с султаном.
- Я уже знаю. Мне Хмельницкий сообщил.
- Ну, и как ты к этому относишься?
- Плохо отношусь. И все сделаю, чтобы хан не поддерживал этого. Москве нельзя спокою давать. Я в этом еще в Сибири поклялся.
- Ну, это ты, Иван, а как рада? Старшины? Круг, наконец?
- А что круг? Я куда захочу, туда и круг покатится. Хочешь убедиться? Ныне увидишь.
- А с Хмельницким как у тебя? Ты в союзе с ним?
- В союзе, а что проку? Войска у него, почитай, нет. Что дает хан – и на том спасибо. Он же пьет, скотина, еще хуже батька своего. С ним визирь промашку дал. Высунули как черта из-под печки: князь! А из него князь, как из моей бороды сабля. Казаки смеются с него, князь – с горища слазь. Разве за таким пойдут казаки? Нет, конечно.
- Визирь, видимо, на его фамилию рассчитывал.
- Фамилия фамилией, но за Богданом две победы стояли, да какие. А за Юраском что?
- Ну как же, четыре года гетманствовал, кажется, с пятьдесят девятого по шестьдесят третий.

156

- Ну и что? Булавой бутылки распечатывал, а бунчуком мух колотил да сопли
вытирал. Быдло и взбунтовалось, едва ноги унес Юрий Богданович. Кто же запаленного коня на скачки выставляет? А визирь выставил, ныне и сам не рад.
- Так, считаешь, бесполезный Хмельницкий?
- Не то слово: бесполезен. Вреден делу, я даже одно время хотел его Москве выдать, не за так, конечно, Да Юраска, видно, почуял неладное, затаился в Кизикермене.
Мне гетманство в случае удач обещал. Нашел дурня. Такое гетманство стоит его княжества.
Они проговорили еще с час, но ни до чего конкретного не договорились. Апостолец от имени короля заверил Серко в полной поддержке против Москвы. Тайной, разумеется. Кошевой, в свою очередь, велел передать королю сечевую верность, которую требуется еще оплачивать.
- Разве он не понимает, что от казаков дешевле откупаться, чем против них вооружаться и сражаться? На-амного дешевле.
- Да знает он, но с деньгами у короля, как всегда туго. Сам из Москвы ждет компенсацию за Киев.
- Велика ли она?
- Да, что-то около двухсот тысяч.
- Ого-о. Нам хотя бы четверть этого. А то моя чернь оборвалась, завшивела. Ну что, пойдешь на круг?
- А что я там делать буду?
- Посмотришь, как я им кручу.
- Ну а вдруг казаки спросят, кто таков, что за человек? Сам понимаешь, я ведь…
- Я не схочу, никто не спросит. Идем.
- Ну, хорошо, - согласился Апостолец.
- Гриц, - позвал Серко и, когда в дверях явился писарь, приказал: - Вели сзывать круг. Да по-скорому.
За окном ударили тулумбасы, сзывая казаков на круг. Послышались крики: “Круг, круг!” И вот загалдела, зашумела за стенами канцелярии толпа. Апостолец не рискнул взбираться на степень: его миссия была секретной, и он почел за лучшее оставаться пока в тени, а Серко сказал:
- Я должен сперва прощупать твоих старшин.
- Ну что ж, щупай, - усмехнулся кошевой, - постоишь внизу у степени. Поглядишь, как я с ними.
Серко взошел на степень один, хмуро оглянул толпу. Говор постепенно стал стихать, и наконец, на площади установилась относительная тишина.
- Казаки, - зычно начал кошевой, - атаманы-молодцы, среди нас явился гетманский подсыл, который за тридцать серебренников продавал нас с потрохами гетману Самойловичу. Именно по его наущению гетман не пускал к нам хлеб – дабы уморить Сечь голодом. Разве можем мы простить предательство боевого товарища? Я спрашиваю вас, атаманы-молодцы? Простим предателя?
- Ни-ни, батько, - завопило несколько казаков.
- Давай на круг подсыла!

157

- Атаманы-молодцы, судите сами предателя, - продолжал Серко. – Как скажет круг,
так тому и быть.
- Смерть, смерть! – орали одни.
- Кажи его, Иван, - орали другие, - мы с него кишки выпустим.
- Я хочу, чтобы вы постановили, что надо делать с подсылом.
- Сме-ерть! – завопила дружно подогретая кошевым толпа. – Сме-ерть!
- Подсыл этот, - заговорил кошевой, - обретается во втором курене.
- Прозвище, Иван, давай прозвище! – заверещал какой-то оборванец.
- А имя его Рыгор, - весело уронил в толпу Серко.
И тут же где-то в правом краю расступилась толпа, образовав круг, в центре которого оказался несчастный Рыгор. От него отшатнулись, словно от чумного. И Рыгор, только что со всеми кричавший “Сме-ерть”, стоял ошеломленный, не имея сил что-то сказать. Лепетал испуганно одно:
- Братцы, то не я, братцы, ведь я…
Но круг этот вокруг Рыгора недолго держался.
- Бей! – закричало сразу несколько голосов, и толпа захлестнула, затоптала несчастного.
Серко покосился вниз, где притиснутый к бочке стоял Апостолец. Бедный и напуганный случившимся, он поднял взгляд на кошевого: “Ну, кого круг слушается? Вот то-то!”.
Когда вернулись в канцелярию, Апостолец осмелился спросить кошевого:
- Он что, действительно подсыл?
- Нет. С чего ты взял?
- Но за что же ты его?
- Были у него грехи, были. Не переживай, он заслужил смерть. Ему все равно теперь – подсыл, неподсыл.
- Но зачем ты обвинил его в измене?
- Потому что в Сече это самое тяжкое преступление. А кошевому надлежит это быдло в страхе держать. Теперь настоящий подсыл хвост прижмет, увидев, как наказали другого. А кто на меня зуб точит, тоже подумает, допрежь укусить. Я старый волк и лучше других молокососов знаю, что надо Сечи, где ее корысть.














158


Г л а в а     в о с е м н а д ц а т а я

I

Но недолго пробыл Серко в Сечи, на следующий день снова разболелся и опять отправился на пасеку. Войсковой судья Яков Константинов, поймав его перед отъездом, спросил:
- Иван Дмитриевич, а зачем к нам приехал этот королевский посланец Апостолец?
- То дело не твое, Яков.
- Как не мое, я, чай, судья.
- Вот и занимайся судом. А сношения с государями оставь мне.
- Но ты ныне лез не в свое дело – осудил Рыгора.
- То не я, рада осудила, Яков.
После отъезда Серко войсковой судья, сговоривщись с войсковым писарем Быхоцким и полковником Щербиновским, подступил к самому Апостольцу с единственным вопросом: с чем пожаловал он в Сечь.
- Король велел мне узнать, в чем у вас нужда, - отвечал Апостолец, - чтобы помочь вам.
- И об этом вы вчера едва ли не полдня говорили с кошевым? – спросил Быхоцкий.
- Именно об этом.
- Ну, и в чем же мы нуждаемся? – поинтересовался судья.
Апостолец понял, куда клонят вопрошающие, засмеялся:
- А вот это вы лучше меня знаете. И мой вам совет, господа старшины - безоговорочно слушаться кошевого. Он очень мудрый человек.
По тону вопросов Апостолец понял, что полностью раскрывать цели своего приезда старшине нельзя, что между кошевым и ими не все гладко, как убеждал его Серко. После ухода Апостольца Щербиновский, хлопнув ладонью по столу, сказал:
- Все ясно, как Божий день.
- Что тебе ясно, полковник? - спросил судья.
- Король хочет Серко натравить на Москву.
- Да ты что, полковник! Москва пальцем шевельнет – и от Серко мокрого места не останется.
- Да не на саму Москву – на Самойловича, поэтому король не может его утеснять, так как у него договор с Москвой о мире, а вот Серко напустить, как цепную собаку, это будет в самый раз. Лишний раз Москву за ляжку тяпнуть.
- Но какая тут связь, - пожал плечами Яков, – Апостольца с Рыгором? После переговоров с ним созвал раду и натравил народ на Рыгора.
- Никакой тут связи нет, - решительно заявил Быхоцкий. – Рыгор, царство ему небесное, дурак, вздумал среди казаков толковать о переизбрании кошевого. Вот и дотолковался.

159

- Но это ж… это ж, - возмутился Яков, - беззаконие!
- А ты ему скажи, - усмехнулся писарь, - и зафитилишь вслед за Рыгором.
- Но надо же что-то делать.
- Что делать? Рядовых сюда впутывать не стоит, но старшине надо дружно противостоять Серко всем вместе. Только так можно свалить его. Он у всех уже в печенках сидит. И, сдается мне, государю тоже насточертел.


II

Но не старшины свалили Серко. Скрутила кошевого болезнь. Через несколько дней по возвращении на пасеку он, кособочась от боли, поплелся в сарай. Увидев мужа за работой, Софья удивилась:
- Иван, шо ты робишь?
Тот долго молчал, но, видя, что жена не уходит, ответил:
- Домовину себе готовлю, мать.
- Христос с тобой, Ваня, - испуганно закрестилась женщина. – Зачем говоришь это?
- А чтоб тебе лишних хлопот не было. Ступай, готовь обед. Пока я жив, кормить надо.
Жена, обливаясь слезами, варила борщ. Но муж, воротясь из сарая, отхлебнул в две ложки, отодвинул чашку.
- Ну, съешь же еще чуток, - попросила жена. - Я варила, старалась.
- Не могу, мать. Борщ добрый, но я уже не в борщ.
После обеда, передохнув часок, отправился Серко в сарай доканчивать работу. До самой темноты доносился оттуда визг пилы, стук молотка.
На следующий день, не услышав звуков из сарая, жена пошла туда и, заглянув, вздрогнула. Муж ее лежал в гробу. Несколько мгновений стояла, оцепенев от страха, но, увидев, как Иван скосил на нее глаза, вздохнула с облегчением.
- Ваня! Как ты меня напугал! Зачем ты так?
Серко сел в гробу, отвечал, горько усмехаясь:
- Вот обживаю последнее жилье свое. Надо будет стружек подкинуть, щоб помякше было…
С того дня каждый день стал Серко ложиться в гроб и подолгу лежать в нем, привыкая к мысли о смерти. Чуял он ее приближение. И хотя хотел умереть именно лежа в гробу – не “посчастливилось” напоследок. Умер Иван Дмитриевич внезапно, когда шел в сарай. Упал и все. И случилось это 1-го августа 1680-го года.


III

2-го августа Иван Серко был торжественно похоронен на кладбище рядом с Сечью. Прощальным салютом в честь знаменитого атамана стало взятие запорожцами на абордаж

160

8-го августа большого турецкого судна на Азовском море. Большинство команды судна казаки вырезали и лишь 9 человек привели в Сечь.
Кошевой Серко был горячим патриотом Сечи, но никак не Малороссии. Большую чатсь жизни он верно служил царю, хотя иной раз и дружил с его врагами. Ну что ж, “нужда закон зминяе”, - часто говаривал кошевой.







































161


Г л а в а    д е в я т н а д ц а т а я

I

- Царство ему небесное, - сказал Федор Алексеевич, когда ему доложили о смерти Серко, и перекрестился.
И войсковой писарь Быхоцкий, стоявший перед царем, увидел, сколь искренне опечален государь вестью о смерти кошевого Серко.
“Господи, знал бы ты, государь об этом Серко, сколь наплел он тебе во вред паутины”, - подумал Быхоцкий, но говорить не стал, памятуя, что о покойном плохо говорить не принято.
- Очень даровитый был Иван Дмитриевич, - вздохнул государь. – Очень.
- “Даровитый напакостить тебе”.
- И кого же избрали в кошевые?
- В кошевые, великий государь, выбран на раде есаул Иван Стегайло.
- Что он за человек?
- Та добрый казак, государь, не в пример иным прочим, предан твоей милости.
Войсковой писарь был доволен, что лягнул-таки покойного, не упоминая имени его, ввернул в ответ “иных прочих”. Но государь словно и не понял намека, продолжал сожалеть об умершем:
- Сожалею об усопшем, необходимо позаботиться о его семье осиротевшей. Кто остался у Ивана Дмитриевича?
- Жена, великий государь. И сын.
- Обязательно жене надо назначить содержание, - государь взглянул на Лихачева. – Михаил Тимофеевич, озаботься этим. А сын у него, в каком возрасте?
- Сын много старше тебя, государь. И он уж пристроен. – Быхоцкий не смог скрыть удовлетворения от того, что спрошен о сыне кошевого. – “Теперь-то через Петруху узнает государь Серковы козни. Догадается”.
- Сын Серко Петро хорошо пристроен, государь. Он при  короле польском обретается в сотниках.
- Ну и, слава Богу, что в возрасте, - сказал Федор Алексеевич спокойно, не удивишись, не возмутившись сыном Серко.
Это несколько обескуражило войскового писаря, рассчитывавшего, что государь разгневается на Серко, на его плутни. И тогда решил рассказать он об Апостольце.
- Незадолго до смерти Серко приезжал к нему королевский посланец Апостолец, государь, и как нам известно стало, вел с ним тайные переговоры супротивные твоему царскому величеству.
- В чем эта супротивность была?
- В том, что Апостолец и старшине говорил, что приехал узнать, в чем, мол, Сечь нуждается, чтобы король мог помощь прислать. А за помощь Сечи с нее обычно плату кровью требуют.

162

- Как, как ты сказал? – оживился вдруг царь. – За помощь – плата кровью. Так?
- Так, государь, - смутился Быхоцкий. – А что?
- Да ничего, ничего, я так! – государь оборотился к Голицыну. – Василий Васильевич, опять мы про Сечь забываем. Они наши полуденные земли стерегут и кровь проливают. А мы? – обернулся к Быхоцкому. – Помимо денег в чем нужда у вас?
- Пооборвались, государь, сукенца бы нам, да и пороху со свинцом не мешало бы.
- Василий Васильевич, вели снарядить подводы с этими припасами, пороху со свинцом пудов с полсотни. Пудов полста достанет вам пока?
- Достанет, государь, - обрадовался Быхоцкий, что не зря в Москву приволокся.
- Денег пятьдесят золотых послать надо. Направь человека надежного и с охраною. Такие подводы с сукном да порохом для разбойников кусок лакомый.
- Хорошо, государь. Я пошлю Бердяева.
- Всем старшинам, кошевому, писарю, судье, есаулам отдельные подарки пошли, соболей, чтоб без обиды. Пусть Бердяев едет через Батурин и все гетману обскажет, может, Иван Самойлович еще и своего человека пристегнет. Теперь ему, слава Богу, не за что серчать на Сечь станет. Пусть со Стегайло дружбу налаживает. Я сам напишу ему об этом.
Поспрошав войскового писаря еще о том, о сем, государь, наградив, отпустил его, предложив возвращаться в Сечь с оказией Бердяева.


II

Бердяев с обозом и конными стрельцами долго добирался до Батурина. В Батурине пришлось задержаться, так как телеги, на которых везли свинец и порох, требовали ремонта.
Угощая Бердяева, гетман говорил:
- Хоть главный баламут в Сечи и помер, царство ему небесное, семена зловредные, рассеянные им, так и остались. Но с новым кошевым, Стягайло, я думаю, можно будет кашу сварить и посев тот серковский зловредный повыдергать.
- Многое тут будет от тебя зависеть, Иван Самойлович, - заметил есаул Мазепа, сидевший за столом. – С Серко у тебя было нелюбие.
- А отчего нелюбие-то? Оттого, что Серко к хану да королю более наклонялся.
- Стягайло как на свою сторону привлечь? Пошли ему клейноды для начала.
- Э-э, нет, для начала пусть присягнет государю, а потом уж и клейноды. За этим дело не станет. Как его хоть выбирали-то? – оборотился гетман к Быхоцкому, сидевшему в самом краю стола.
- Выбирала рада, Иван Самойлович, выбирали, как и положено. Все хором кричали Стягайло, шапки вверх кидали.
- Ну, я “хор” ваш знаю. Поставь бочку вина, самого черта в кошевые выкричат.
- Нет, Иван Самойлович, все было как надо. Да и от Серко Сечь дюже устала. Он ведь такую власть забрал, что на кругу мог любого смерти предать. Никто не смел поперек ему слова молвить. И чем более слабел от болезни, тем злее становился.
163

- Ты чего? – спросил гетман явившегося в дверях слугу.
- Да там сотник Соломаха до тебя, Иван Самойлович.
- Соломаха? Вот на ловца и зверь бежит. Давай его сюда.
Сотник Соломаха, стройный черноусый молодец, явившийся в дверях, увидев застолье, было, заколебался, или сделал вид, что колеблется.
- Я вдругорядь, гетман.
- Нет, нет, давай к столу, Михайла, в самый раз подоспел.
Сотнику налилил горилки, гетман кивнул ему:
 - Догоняй нас.
Соломаха лихо вылил чарку в горло, даже не поморщась, поцеловал донце чарки, пробормотал:
- Любая моя, не избудь меня.
- Не избудет, не избудет, закусывай, - сказал гетман. – Ты, Михайла, отбери из своих дюжину добрых хлопцев, поедешь с царским обозом в Сечь.
- Я от службы не бегаю, Иван Самойлович, но вот у меня овес съеден, а писарь – чернильная душа.
- Разберемся, - перебил его гетман. – Закусывай и на ус мотай. В Сечи на кругу будешь от меня говорить. Ежели они присягнут государю – будет им и хлеб, и денежное довольствие и от государя, и от меня. Стягайло пообещай клейноды, что после присяги его и всей Сечи я пришлю ему и булаву, и бунчук. Но ежели почувствуешь, что Стягайло за Серко тянет, ничего ему не обещай. Обойдется.
- Да нет же, - сказал Быхоцкий, - если б Стягайло тянул за Серко, его на раде не выбрали.
- Кто вас, сечевиков, знает. Вот доверяли вам послов московских к хану провожать, так ваши им такой переполох устроили, что один посол с перепугу сбежал на Москву. Пришлось мне с другим посольством своих до самого Крыма посылать и не велеть в Сечь заезжать.
- А вести хоть есть оттуда какие? - спросил Мазепа.
- Да, пока ничего хорошего. Мурад-Гирей их уж и ямой припугивал. Слово вроде за султаном теперь. Дай же Бог успеха в деле святом. Одна надежда на Тяпкина. Сей муж с Польшею мир уладил, может, и с султаном договорится.


III

От Батурина обоз сопровождали уже казаки. Стрельцы отпущены на Москву в обратный путь. Сечь не скрывала своей радости, встречая московских посланцев. Хотя многие, ощупав возы, сбавляли свой пыл.
- Те запасы ружейные, не хлеб.
Кошевой Стягайло, принял товары и деньги, созвал старшину и, как поделила подарки  Москва, раздал каждому, взяв и свою долю. Увы, новому молодому писарю Петру Гуку ничего не было прислано. И когда все разобрали свои доли, он не выдержал:
- А мне что?
164

Стягайло вопросительно взглянул на Бердяева, но тот, смутившись, сказал:
- Но государю доложили, что войсковой писарь у вас Быхоцкий, государь лично вручил ему деньги и подарок.
- Но Быхоцкий у нас старый писарь, а Гука только что выбрали.
- Почему же Быхоцкий не сказал об этом государю?
- Быхоцкий? Где Быхоцкий? – крикнул кошевой. – Найдите Быхоцкого.
Старый писарь, видимо, поняв свою промашку, случайную или умышленную, потихоньку исчез сразу по проиезде в Сечь, спрятался где-то в курене.
Войсковой писарь Петр Гук не на шутку был оскорблен. И когда начался дележ сукна между сотнями, он отказался в этом участвовать, хотя был обязан это делать.
- Обиделся Петр! – скреб потылицу кошевой.
- Ворочусь в Москву, поправим ошибку, - обещал Бердяев.
- Дорого яичко ко Христову дня. У Петра в куренях много друзей, на кругу будет негладко нам.
- Все уладится, - крутил ус гетманский посланец Соломаха. – Я казаков знаю: поорут, покричат, да на то же и сядут.
Круг собрали лишь на третий день, когда было все поделено. Деньги не раздавали, их бы все равно на всех не хватило, а оставили в кассе для покупки хлеба и съестного для всей Сечи и конских кормов.
На степень взобрались кошевой, Бердяев и Соломаха. Иван Стягайло, поздравив атаманов-молодцев с царскими гостинцами, предоставил слово посланцу государя.
- Государь велел вам передать, казаки, что отныне вы не станете творить противных его воле дел и поступков, как это было при кошевом Серко Иване, что будете верны его царскому величеству. А для этого вы должны дать присягу ему на верность и целовать крест.
- А для чего нам присяга? – закричал кто-то в толпе, и сразу посыпалось со всех сторон:
- Мы государю никогда не изменяли!
- То все Секро крутил.
- Почему нам сукон мало прислано, по поларшина досталось?
- На Дон так шлют и денег, и сукон, и хлебных запасов. Мы против донцев оскорблены.
Соломаха тронул за плечо кошевого.
- Дай-ка мне слово, Иван.
- Вот послухайте, что скажет нам гетманский посланец Михайла Соломаха, - крикнул Стягайло.
- Атаманы-молодцы, - подкрутив ус и весело подмигнув толпе, начал Соломаха. – Гетман мой забрался на самую высокую башню дворца своего, приложил ладонь вот так…
Соломаха показал, как гетман козырьком прикладывал ко лбу ладонь и смотрел вдаль. Толпа стихла, заинтересованная.
- Глядит гетман в сторону Сечи, считает вас, считает, да все со счету сбивается…
В толпе кто-то захихикал, кто-то засмеялся, а один тыкать начал. А Соломаха

165

лицедействовал.
- … Досчитает до ста, собьется, опять считает гетман, а потом плюнул, позвал меня да говорит, езжай, Михайла, узнай, сколько там хлопцев, на сколько надо хлеба слать да грошей.
Толпа и не заметила, как Соломаха заговорил вполне серьезно:
- Так вот, атаманы-молодцы, гетман обещает присылать вам хлебные запасы, только надо написать ему точно, сколько вам в год чего надобно. И деньги будет высылать, которые собирает с аренд. Но только надо вам, казаки, присягнуть государю на верность.
- Что вы все заладили: присяга, присяга, - закричал какой-то рыжий казак. – Мы вольница, а государю никогда не изменяли.
Но тут выступил кошевой Иван Стягайло:
- Если кто не хочет давать присягу великому государю, того не неволю. Но я присягу его царскому величеству дам. Потому что у прежнего кошевого Ивана Серко с гетманом Иваном Самойловичем была недружба и непослушание. А было хорошо оттого войску нашему? Было хуже некуда. Государево жалованье и хлебные запасы не приходило много лет. А ныне государь зовет нас под свою высокую руку, обещает содержание. Я присягаю, - повторил кошевой. – И вас зову, коль вы меня выбрали.
Тут к степени выскочил войсковой писарь. Петр Гук закричал:
- Старшине вольно присягать. Они ездили на Москву, себе челом жалованье выбили, а войску, чтоб было жалованье, челом не били, за что же нам присягать?
- Верна-а-а, Петро-о-о, - вопила толпа.
Вдохновленный этим криком, Гук кинул клич:
- Не дадим и кошевому идти к присяге!
- Не дадим, не дадим-им! – прокатилось по толпе.
- Вы что, белены объелись, - пытался уговорить казаков кошевой, но ему в ответ неслось: “Не дадим, не дадим-им”.
Стягайло обернулся к Бердяеву:
- Серко на них нет, сволочей. Чем к ним добрее, тем они хуже.
- Не лезь на рожон, Иван, - посоветовал Соломаха. - Им вожжа под хвост попала. Пусть побрыкаются, а писаря в канцелярии поперечить треба.
До самой темноты шумела взбунтовавшаяся толпа, решительно не давая кошевому идти в церковь для присяги.
Они вернулись в канцелярию, там уже горели свечи. Стягайло приказал служке:
- Нечипор, иди и позови сюда Гука. Да принеси нам чего-то перекусить.
- Рыба, чего ж еще, - ответил тот.
Гук явился не один, с ним пришел и Быхоцкий.
- Тебя днем с огнем найти не могли. Видел, что отчебучил твой восприемник?
- Знаю. Я уж ему пенял за это.
- Ты что ж, Петро, али забыл, как нас тиранил Серко?
- А причем тут Серко? - огрызнулся Гук.
- А притом, что он великому государю всегда козни строил и нас, дураков, за нос водил.

166

- А тебя не водил?
- И мной помыкал, я того не таю. Так ты что, о том времени заскучал? Да? Кто тебя в войсковые писари затащил?
- Ну, ты. Ну и что?
- Я. Я, дурень, за тебя старался и раду уговорил: помощник мне добрый будет. А ты? Впоперек пошел. Я завтра сложу с себя атаманство, ты, где окажешься? Опять в курене, на своем аршине, блох кормить и вшей давить.
Гук замолчал, видно, угроза кошевого не шутейная была.
- То, что тебе от государя не было подарка, вот с Быхоцкого спрос. Да и не было, так будет, как Бердяев на Москву воротится. Но чтоб из-за этого бунтовать казаков…
- Я не бунтовал, - промямлил Гук.
- А я что слепой? Твой курень более всех и мутил воду. Мало мы из-за Серко годами на одной рыбе сидели. Ты что, того же хочешь войску?
- Но присланы же деньги на хлеб.
- Присланы. А кем? Великим государем, дурак. Он о Сечи печется, он наш христианский государь. Ни хан, ни король, а великий государь наш. А ты зовешь ему не присягать. Кто ты есть после этого? Кто?
Гук молчал, переминаясь с ноги на ногу.
- Так вот, Петро, ежели завтра ты сызнова затеешь бунт, ей-ей ворочу тебя в прежнее твое состояние, а там велю войсковому судье судить тебя за неповиновение кошевому атаману.
Меж тем, пока Стягайло “перчил” войскового писаря, Нечипор принес свежежареную рыбу, поставил на стол огромную сковородку.
- Братцы, - не выдержал искуса Соломаха, - давайте поснидаемо, бо кишки слепились.
- Да, да, да, - спохватился Стягайло. – Худой я хозяин, гостей заморил. Сидайте, сидайте, господа. Нечипор, принеси горилки, чарки.
Все уселись вокруг сковороды, один Гук оставался стоять у двери.
- А ты чего, Петро, - крикнул Соломаха. – Чи у Бога теля зъив?
- Иди, сидай, бунтовщик, - молвил миролюбиво кошевой.
Гук сел на краю лавки. Стягайло сам разлил горилку по чаркам.
- Ну, за что выпьем?
- Дозволь мне, Иван, - поднялся Соломаха.
- Дозволяю, - усмехнулся кошевой. – Говори.
- Я предлагаю выпить, кошевой Стягайло, за твои клейноды. За твою счастливую булаву.
- Но…
- Погодь, погодь, Иван, дай кончить. Гетман Иван Самойлович велел передать, что как только Сечь присягнет царскому величеству, так и будет там и булава, и бунчук у кошевого…
Стягайло побледнел, столь неожиданно-нежданно свалилась эта весть на него. Весть, которую до конца жизни ждал Серко, да так и не дождался. А он? Только вчера стал кошевым – и вот уже клейноды, символы его настоящей власти и высокой чести,

167

обещаны.
- Ну, Михайла, - наконец, вымолвил он взволнованно, - да за это, да за такую весть… Дай я тебя поцелую.
Кошевой потянулся к Соломахе, обнял его, расцеловал, расплескав из чарки горилку.
- Э-э, где пьют, там и льют, - сказал весело, снова наполняя ее. – Пьем, братцы.
После второй чарки кошевой поднялся, прошел к Гуку, полуобнял его.
- Эх, Петро, нам ворочают клейноды. Ты хоть понимаешь, что это значит?
- Понимаю, атаман, понимаю.
- А коль понимаешь, зачем же мне палки в колеса ставишь? Петь? А?
- Прости, Иван, бес попутал.
- Крестом его, окаянного, крестом гони прочь от себя, Петя. Я прощаю тебя, но и ты ж на меня сердца не держи.
Назавтра дивились казаки, как войсковой писарь, взобравшись на степень, стал звать казаков к присяге. И сам вместе с кошевым и есаулом пошел первым целовать крест великому государю на верность.  А за ним и его курень.
Сечевому попу отцу Арсентию в тот день надвалило работы, ибо крест, который целовали казаки, он держал в руках и каждому, осеняя крестом, говорил нравоучительно:
- Не порушь креста, сын мой, не бери греха. Где крест, там нечистый.
К вечеру крестоцелование окончилось, и кошевой выдал каждому присягнувшему по доброй чарке горилки. Атаманы-молодцы пили, а выпив, пеняли:
- Ось с цего треба було и починаты. Га-а!





















168


Г л а в а     д в а д ц а т а я

I

Долго Тяпкину со спутниками пришлось ждать ответа из Стамбула от султана, почитай, всю зиму просидели на Альме. Как ни утепляли сарай свой, все равно мерзли, дрогли. Зима не походила на московскую, то шел дождь, то снег мокрый: и все это с ветром, пронизывающим до костей.
Казаки слепили в сарае подобие печки, которая плохо горела, сильно дымила, съедала уйму хвороста, но не грела. Почти все по очереди переболели простудой. Особенно тяжело болел Никита Зотов, и Тяпкин опасался, что парень помрет, уже раскаивался, что взял его с собой. Если б знал, что посольство затянется едва не на полгода, то не стал бы отнимать у царевича Петра его пестуна. Никита и сам иногда вздыхал невесело.
- Что-то там поделывает мой Петр Алексеевич, хоч глазом взглянуть.
“Неужели государь найдет царевичу в учителя кого другого?” – думал Тяпкин, но вслух не говорил этого, дабы не огорчать Никиту, наоборот обадривал:
- Что поделывает? Читает, небось, книжки, да тебя поминает и ждет. Читать-то выучил?
- Читать давно выучил.
- Вот и славно. И есть ему дело. Небось, книжки-то есть?
- Да есть. Я царице Наталье Кирилловне список составил. Там много по истории Руси. Она всегда все достает, что я прошу. Он ведь весьма любознательный. Петр Алексеевич во все вникает, кто да у кого, где да зачем? У меня иной раз мозоль на языке вскакивает. А то такое спросит, что и слыхом не слыхал, а он сердится: “Ты дурак”, - говорит.
В конце февраля воротился, наконец, гонец из Стамбула и Ахмат-ага вызывал к себе московских посланцев.
- Ну вот, господин Тяпкин, султан утвердил ваши условия. Читайте шертную грамоту и подписывайте. А ханское величество достойно проводит вас в обратный путь.
Тяпкин прочел один раз шертную грамоту, другой дал прочитать Никите Зотову.
- Ну?
- Так тут о Запорожье ни слова.
- И о свободном плавании по Днепру тоже опущено. Ахмет-ага, мы не можем подписывать шерть в таком виде.
- Как так не можете? – возмутился татарин. – Эта шерть утверждена самим султаном.
- Ну и что? Надо внести статьи о Запорожской Сечи, как было, и о плавании по Днепру. Султан мог не обратить на это внимания: что ему подсунули, то он и утвердил, а ваши чиновники исключили эти статьи.
- Вы что, приехали сюда наших государей учить? Да? – закричал Ахмет-ага. – Или

169

по яме соскучились?
- Мы можем и без вас обойтись, пошлем с этой грамотой послов к царскому величеству, а вас в железы закуем и на каторгу.
- А что ты кричишь на нас, Ахмет-ага? - сказал спокойно Тяпкин. – Мы государевы люди и царского величества интерес блюдем. Давай я отправлю гонца в Москву. Позволит государь это подписывать, мы подпишем. Не даст согласия – не подпишем. Ты-то ведь тоже не вольный человек, тоже ведь в ханской и султанской воле.
- Хорошо, я доложу хану, - сказал Ахмет-ага тоном, не обещающим ничего хорошего. – Но вы добра не ждите.
Однако Мурад-Гирей, выслушав своего клеврета, не разделил его гнева на государственных людей.
- Ты зря кричал на них, Ахмет. Султан не менее царя заинтересован в перемирии. А шертная грамота это что? Это ведь еще не договор, но лишь клятва соблюдать определенные условия будущего договора. И Тяпкин прав, что статьи эти опустили, видишь, чиновники, не султан. Мне султан написал, чтоб я с честью их проводил, статьи их пригодны нам, а ты их опять ямой пугаешь. Зачем? Договор будет заключаться в Стамбуле, не у нас. Мы лишь посредники, Ахмет-ага, посредники. А ты кричишь на них, сам себя подарков лишаешь. А у них, я слышал, несколько мотков рухляди – соболи, куницы, песцы. С ними лаской надо, а не криком, Ахмет, лаской.
- Кто же знал, надо было предупредить меня.
- Вот теперь можешь и порадовать их. Передай, что 4-го марта я их буду чествовать и домой отпускать. Для того вели вблизи Бахчисарая, в поле, поставить мой шатер, там я и дам им напутствие. И чтоб на тебя они обиду не имели, ты будешь на них золотые халаты надевать, которые я им пожалую. Ты.
- Спасибо, великий хан, - поблагодарил Ахмет-ага, вполне оценив заботу хана о его авторитете перед русскими. Если ему будет дозволено одевать москвичей в дареные халаты, разве не ответят они ему щедрым отдарком. Не зря у русских пословица есть: всякий дар красен отдаром.
После того как Ахмет-ага сообщил русским о предстоящей церемонии, их провели в шатер к хану. Тяпкин догадался о происшедшем в ханском дворце. А по отъезде Тяпкин сказал Зотову:
- Видно, влетело этому спесивцу от хана, гляди, какой шелковый стал, ровно и не он вовсе утресь орал на нас.
- Да и я дивлюсь, эк его перевернуло, словно медом точит.
- Ну, судя по этому псу, будет у нас с ханом доброе расставание. Надо рухлядь пересмотреть, перетрясти и решить - кому, что и сколько дарить.
- Я думаю, главное, одарить хана. Что ни  говори, эти беи лишь орать горазды да грозить. А хан негромок и не грозлив.
- Вот, вот, - засмеялся Тяпкин. – Не этот ли негрозливый велел нас в яму спихнуть?
- Сам же говорил, что яма нас мигом выучила
- Ну что ж, за такую науку кинем хану соболей самых добрых. В Крыму у них этот зверь не водится, и ценят они его мех выше золота. Без подарков с татарами каши не сваришь. С батыевого времени дорогонько они нам обходятся. Да уж легче рухлядью

170

откупаться, чем в крови купаться.
4-го марта Тяпкин поднял всех чуть свет, казакам велел готовиться в обратный путь, а сам в сопровождении Зотова и Раковича отправился в сторону Бахчисарая. К седлам их были приторочены мотки с мягкой рухлядью.
- Семен, если нас позовут в шатер, ты оставайся у коней. Не ходи с нами.
- Почему, Василий Михайлович?
- Боюсь я. Пока мы будем этого хана слушать, у нас могут мешки покрасть все. Чем тогда поганых одаривать станем?
- Так там посмотрим, сколь воинов около шатра, кто посмеет?
- Он и посмеет как раз. Чего доброго, и коней умыкнут.
- Ну, уж, Василий Михайлович, у ханского шатра, да при таком торжестве.
- Эх, Семен. Ханы-то сами испокон разбоем и жили. Может, оно и ничего не случится, но все же лучше покараулить, как говорится, береженого Бог бережет.
- А что если, Василь Михайлович, отдать всю рухлядь хану, - предложил Зотов. – Пусть сам, если схочет, стелет мехом беев. Ему видней, кто чего достоин. А мы какому-нибудь ханскому неугоднику отвалим подарок, так Мурад-Гирею не понравится.
- А что, - поддержал Зотова Ракович. – Может, так-то лучше?
- Черт их знает, как с ними лучше. Можно попробовать. Но все же, ты, Семен, не торопись в шатер, пока я не позову. Я крикну, тогда хватай мешки и входи.
У шатра горели два небольших костра: отдавалась дань древнему обычаю поганых – входить к хану меж огнями, дабы очищаться от дурных намерений и мыслей.
Прибывших встретил Ахмет-ага и еще два бея. Встретили с радушием, неожиданным даже для Тяпкина.
- Его величество хан Мурад-Гирей ждет вас.
Тяпкин и Зотов вошли в шатер. Мурад-Гирей сидел у дальней стенки меж подушек, отливавших золотыми нитями, пониже его сидели ближние люди – беи, мурзы, одетые в бархатные халаты.
Русские разом поклонились хану, и Тяпкин приветствовал его.
- Желаем тебе, великий Мурад-Гирей, здоровья и многих лет жизни на радость твоему народу и женам твоим.
- Спасибо, Василий Михайлович, - отвечал Мурад-Гирей. И обращение его по отчеству окончательно убедило Тяпкина, что миссия его, кажется, успешно завершается: “Тьфу-тьфу!”.
- Позволь мне в память о нашей успешной работе одарить вас золотыми халатами. – Хан хлопнул в ладони, и Ахмет-ага с другим беем подошли к послам и накинули на них богатые халаты, сплошь прошитые золотыми нитками. Тут-то Тяпкин громко, словно заклинание, сказал: “Семен, войди”.
И едва раздался призыв Тяпкина, Семен, ухватив мешки, направился в шатер.
- Позволь и нам, ханское величество, преподнести тебе и твоим ближним людям скромные дары нашей отчизны, - Тяпкин протянул за спину руку, в которую Ракович и стал вкладывать уже развязанные мешки.
Тяпкин вытряхнул на персидский ковер струистую черную волну из соболей, а затем, приняв от Раковича второй мешок, накрыл искрящуюся соболью волну пушистой

171

белой из песцов. Потом были бобры, горностаи и куницы. Он видел, как заблестели глаза беев, как сглотнул слюнку Ахмет-ага, надеявшийся, что и он не будет обойден подарком.
Но Тяпкин вдруг решил все-все преподнести Мурад-Гирею, пусть он делит подарки, как хочет. А Ахмет-аге так и хотелось сказать украинской соленой поговоркой: “Ось тоби, ****ь Трохим”.
Даже Мурад-Гирей не смог сохранить на лице равнодушия, столь щедрым оказался подарок русских. Он с удовольствием осмотрел этот драгоценный ворох, хлопнул в ладоши, и тут же на плечах Раковича тоже явился золотой халат.
- Богата, очень богата земля его царского величества, - заговорил хан. – И мне поручено султаном убедить вас, и вашего государя, поклясться на Коране, что мы готовы содержать мирное постановление непорочно в течение двадцати лет.
С тем хан взял Коран в руки и поцеловал его в знак твердости своей клятвы.
- Сразу же по вашем возвращении в Москву пусть его царское величество шлет послов к султану для подкрепления договоров. А которых статей не оказалось в шертной грамоте, те будут внесены в грамоту султанову. Я об этом ему напишу. А когда вы достигнете царствующего града Москвы и сподобитесь видеть великого государя своего пресветлое лицо, то от нашего ханова величества ему откланяйтесь, посредничество наше между ним и султаном, радение в мирных договорах, откровенную перед вами дружбу и любовь нашу его царскому величеству донесите. А вам счастливого пути.
И хан через Ахмет-агу передал Тяпкину проезжую грамоту. После этого полагалось уходить, даже беи и мурзы поднялись со своих мест, чтобы проводить русских посланцев до коней.
Московиты поклонились хану, а Тяпкин, шепнув спутникам “Уходите!” – остался на месте. Зотов с Раковичем вышли из шатра, за ними беи. Мурад-Гирей, увидя, что Тяпкин не тронулся с места, удивленно вскинул брови:
- Ты что-то хочешь мне сказать?
- Да, великодушный хан.
- Говори.
- Отпусти с нами Василия Шереметьева, Мурад-Гирей.
- Он что, твой родственник?
- Нет.
- Так чего ты хлопочешь за него?
- Я виноват перед ним, Мурад-Гирей, и хотел бы хоть с опозданием искупить свою вину.
- В чем же ты перед ним провинился?
- Он передан тебе поляками, верно?
- Ну, верно.
- Когда Шереметьева передавали тебе, я был там резидентом и должен был воспрепятствовать этому. Но я узнал об этом слишком поздно.
- Хых, - хмыкнул хан. – Король посовестился драть с вас выкуп за боярина, а нам посчитал он, это вполне прилично.
- Так король знал об этом?
- Разумеется.

172

Тяпкин с возмущением шумно вздохнул через ноздри воздух, с трудом сдерживаясь от крепкого слова. Он вспомнил, как Собеский, водя его по саду, убеждал, что сделал все возможное, чтоб не допустить передачи боярина татарам, но не смог противостоять “проклятым сенаторам”.
- Так твое ханское величество отпустит Василия Шереметьева со мной?
- Но он же стоит больших денег, не рядовой ведь.
“Харя ты ненасытная”, - подумал Тяпкин, невольно взглянув на ворох рухляди, только что брошенной к ногам хана. И хотя он только подумал, Мурад-Гирей перехватил этот красноречивый взгляд и, видимо, догадался о мыслях московита.
- Впрочем, ты был щедр, но и я не так скуп, как ты думаешь. Бери Василия Михайловича Шереметьева.
- Спасибо, Мурад-Гирей, - поклонился Тяпкин, - это настоящий царский подарок.
Сказано это было искренне и без тени лести. Именно эта искренность и понравилась хану.
- Я очень уважаю тебя, Тяпкин. И хочу, чтоб ты искупил свою вину перед соотечественником, раз ты ее чувствуешь. Лично я здесь твоей вины не вижу.
- Мы смотрим из разных мест, хан. Ты – из Крыма, я – из Москвы.
Мурад-Гирей засмеялся и погрозил Тяпкину пальцем.
- Ох, и хитрый ты муж, Василий Михайлович! Жаль не мне служишь.
Тяпкин поклонился еще раз и вышел из шатра. Его спутники уже сидели на конях, дареные халаты топорщились на них мешками. Один из беев радостно подскочил к Тяпкину.
- Я помогу сесть тебе на коня.
Василию Михайловичу не захотелось огорчать татарина отказом: без тебя, мол, обойдусь. Но когда он попытался вставить ногу в стремя, вполне оценил предложение бея. Дареный халат связывал ноги. И тут помощь татарина была уместна и очень кстати. Все беи и мурзы, и даже Ахмет-ага были столь любезны с отъезжающими, словно провожали дорогих родственников.
- Эк их с рухляди-то растеплило, - проворчал Тяпкин, трогая коня.
- Может быть, - согласился Зотов. – А может быть, они бы сразу потеряли к нам всякий интерес. У них, у поганых, все может быть.
Они вернулись на свое стойбище. Казаки уже готовы были к отъезду. Тяпкин, спешившись, первым дедом стал стаскивать с себя халат, напяленный на верхнюю одежду.
- Пусть подарок едет в тороках, в Москве в нем пощеголяем.
Примеру его последовали Зотов и Ракович, тоже увязали свои халаты в тороки.
- Ну, едем? – спросил сотник Тяпкина.
- Погоди малость. Мне от Мурад-Гирея еще подарок должны прислать.
Прождали около часа, и уж Тяпкин стал подумывать “Обманул, чертов хан!”- как из-за кустов явился татарин на коне, а рядом с ним, держась за стремя, шел боярин Шереметьев.
- Эй, Тяпкин, - оскалился татарин. – Бери свой товар. – И рукоятью плети подтолкнул боярина. – Иди, давай.

173

Шереметьев быстро подошел к Тяпкину, по лицу боярина катились слезы.
- Василий Михайлович, - шептал Шереметьев, порывисто хватая его руки и прижимаясь к ним губами. – Василий Михайлович… да я… да за это…
- Полно-те, Василий Борисович, - смутился Тяпкин, вырывая руки. – Я долг исполнял перед отчиной.
- Нет, нет… Я знаю, я знаю, - еле сдерживал рыдания боярин.






































174


Г  л а в а     д в а д ц а т ь     п е р в а я

I

Возвращались государевы посланцы из Крыма с добрыми вестями, хотя в душе сам Тяпкин не очень был доволен результатом. Все-таки в шертную грамоту так и не удалось внести статью о Запорожье и свободном плавании по Днепру. Мурад-Гирей обещал настоять на внесении их в султанову грамоту, но опытный Тяпкин знал, что эти обещания почти наверняка не будут выполнены. Султан вряд ли послушает хана, даже если тот будет просить об этом, в чем Василий Михайлович крепко сомневался.
Больше всех радовался возвращению боярин Шереметьев, проведший несколько лет в плену, сначала у поляков, а потом у татар. Первые дни, пока ехали по Крыму, он вообще не верил в свое освобождение, и все время боялся, что хан передумает и воротит его с дороги. То вдруг ему начинало казаться, что за кустами притаились татары, которые хотят напасть на них.
- Василий Михайлович, Василий Михайлович, - говорил он встревожено. – По-моему, вон там татары, они могут на нас напасть.
- Не нападут, Василий Борисович, у нас ханская проезжая грамота. А если разбойники, то для них у нас пищали заряжены да казачьи сабли изострены.
Но когда выбрались из Крыма, наконец, Шереметьев немного успокоился, он же и предложил Тяпкину:
- Василий Михайлович, а почему бы тебе не послать вперед казака с доброй вестью по городам и весям, кои ты проезжать будешь. Ведь все мира ждут, а ты его везешь.
- А ведь верно, Василий Борисович, - согласился Тяпкин, и велел сотнику выделить двух казаков с добрыми конями и скакать им вперед с вестью.
Казаки, прикрепив к вершинам длинных копий белые прапоры, укрепили копья в башмаках стремян и помчались вперед. Прапоры весело трепетали над скачущими всадниками. Сотник удовлетворенно, даже с оттиском зависти, сказал:
- Счастливчики! Бегут с доброй вестью, людей станут радовать.
- Верно, чтоб люди готовили нам добрую горилку, - пошутил Тяпкин.
- Уж это обязательно, - вполне серьезно ответил сотник
И не ошибся: в каждом городе встречали московских посланцев, как дорогих гостей. Попы выносили им навстречу кресты и иконы, крестьяне хлеб, молоко и горилку тоже. Украинцы, ранее жившие на Правобережье, а потом бежавшие от поляков и турок на левый берег под защиту великого государя, допытывались о сокровенном:
- Чи нам можно назад до родного кута?
Ничем не мог утешить таких Тяпкин.
- Пока нельзя. Татары не уступают Правобережья. А мы ездили за миром – не за войной.
Полковники, есаулы выводили навстречу посланцам свои войска, сердюков и музыкантов, которые кричали здравицы послам, играли веселую музыку, били в литавры

175

и барабаны. Горожане не только несли им хлеб-соль и лучшую пищу, но давали подводы
и провожали далеко за город, желая счастливого пути.
Каждый город старался перед другим как можно торжественнее встретить миротворцев, напоить, накормить и на мягком спать уложить.
Нет, не напрасно скакали впереди два гонца с белыми прапорами на копьях с вестью “Едут государевы люди, заключившие мир с погаными. Встречайте!”.
Но, пожалуй, более всех постарался хозяин Батурина гетман Иван Самойлович. Выкатив пушки к парку своего дворца, он велел зарядить их, подмести начисто все улицы и дворы, наварить, нажарить, напечь всякой всячины в таком количестве, словно собирался кормить и поить целый полк. Столы были установлены в парке под уже распустившимися деревьями. Весь священный клир во главе с архиереем с крестами и хоругвями был выведен из города на дорогу для торжественной встречи дорогих гостей. А сам гетман не выдержал: прихватив своего войскового товарища есаула Мазепу, он поскакал с ним, чтобы лично встретить миротворцев за много верст на подъезде к городу.
Подскакав к пропыленной кавалькаде миротворцев, гетман соскочил с коня и кинулся обнимать Тяпкина.
- Иван Самойлович, но мы еще только шертные грамоты везем, - пытался объяснить Тяпкин, - за договором надо к султану ехать.
- Все равно. Ты… Вы начали, вы первые миротворцы, - гетман обнимал и целовал всех, по нему – все, кто был в Крыму, достойны высоких почестей и наград. Дойдя до своего посланца Раковича, гетман спросил Тяпкина:
- А как мой Семен? Годен был?
- Годен, годен, Иван Самойлович.
И гетман обнимал Семена, словно родного сына, и говорил ему ласково:
- Ай, спасибо, Семен, ты не осрамил мою старую голову. Будет тебе за то от меня великая честь и любовь. Спасибо, сынок, утешил батьку.
Не миновал объятий гетмана даже Шереметьев. Узнав, какими судьбами боярин оказался в обозе, Самойлович поздравил его с освобождением из плена. Шереметьев, начав в ответ говорить слова благодарности, вновь расплакался. А гетман вполне достойно оценил чувства бывшего пленника:
- То слезы радости, и их не треба стыдиться. Я сам ныне реву, як последняя баба. Реву от счастья.
У самого города встретил послов священный клир и все, сойдя с коней и подвод, подходили целовать крест, который держал епископ, благословляя прибывших. Купцы города вынесли на рушнике хлеб-соль, и Тяпкин с достоинством принял в руки этот знак уважения к гостям.
Гетман распорядился садиться за стол:
- Знаю, что устали. Но для отдыха ночь будет. А пока поснидаемо, що Бог послал.
На гетманском столе было много чего: и холодец из свиных ножек, и борщ с мясом, и сало, и колбасы, и рыба во всех видах, и пироги с капустой и грибами, ну и конечно, вареники, уже не говоря о разных пампушках, кренделях и ватрушках. И меж всем этим стайками караульными выстроились бутылки с горилкой.
За стол усадили всех прибывших из Крыма, а кроме того – есаулов, полковников,

176

уважаемых жителей города.
Гетман, призвав наполнять чарки, взял свою и заговорил проникновенно:
- Я предлагаю выпить за наших триумфаторов, привезших нам мир. Триумфаторами в Древнем Риме называли военачальников, возвращавшихся с победой. Но те триумфаторы возвращались, пролив море крови – и вражеской, и своей. Наши сегодняшние триумфаторы, не пролив и капли крови, привезли нам долгожданный мир и тишину. Выпьем за них. Слава им.
Тут гетман, приложив ко рту чарку, махнул левой рукой, и рядом в кустах загрохотали пушки, изрядно перепугав многих гостей, не ожидавших столь громкого приветствия. После пальбы заиграла музыка, тосты произносились один за другим, звенели чарки, пелись песни.
До самой темноты длилось гетманское застолье. А когда пришла пора расходиться на покой, Самойлович лично проводил Тяпкина и Зотова в отведенную им горницу. И долго не хотел уходить от них, все еще радуясь происшедшему.
- Спасибо тебе, Василий Михайлович, что не объехал меня стороной, что отдал честь мне и моему городу.
- Как можно, Иван Самойлович, миновать тебя?
- А как дьяк Михайлов в прошлом годе, словно вепрь напуганный, мимо промчался – ни ко мне, ни в Чигирин не забежал.
- Ну, Михайлов и впрямь был напуган запорожцами, в порты наложил со страху. С чем же ему было к тебе жаловать?
- Я что хотел просить тебя, Василий Михайлович. Ты предстанешь перед великим государем, скажи ему, что многие, бежавшие с Правобережья сюда от татар, не имеют средств ни чем кормиться, ни чем строиться. Нет у них своих хлебопитательных промыслов. Бедствуют. Я из своей шкатулки, как могу, помогаю, чтоб хоть с голоду мереть не стали. Пусть великий государь укажет селить их в сумских, краснопольских, слободских угодьях, на степных реках и дубравах. И велел бы быть всем под гетманской властью и булавой в вознаграждение за западную сторону Днепра, ими покинутою из-за турок. Надо, чтобы врастали они в землю, заводили свои промыслы, а не надеялись на гетманские подачки.
- Хорошо, Иван Самойлович, я обязательно поведаю все это государю. Он напишет указ на заселенье Левобережья, я уверен.
Тяпкин устал, его клонило в сон, Зотов уже храпел на своем ложе, а гетман все не уходит. Тяпкин не знал, как его выпроводить и, наконец, сказал:
- Я вижу, ты крепко устал ныне, Иван Самойлович. Ступай отдыхай, а то мы ляжем, а ты…
- Кто? Я устал? – воскликнул гетман.
- Спасибо тебе за прекрасную встречу, - продолжал Тяпкин прощальную, как он надеялся, речь. – Такой мы вовек не забудем.
И только когда Тяпкин на какое-то мгновение, потеряв над собой контроль, вдруг всхрапнул неожиданно даже для себя, гетман поднялся.
- Вижу, ты спать захотел. Я пойду. Завтра догуляем.
“Какое догуляем, - хотел сказать Тяпкин. – Завтра сразу в путь”, но промолчал,

177

смекнул, что этой фразой может вернуть гетмана назад и тот возьмется уговаривать его погостить еще несколько дней.


II

О своем посольстве в Крым Тяпкин рассказывал государю в его кабинете, и там же присутствовали князь Голицын, как начальник Посольского приказа, Хованский, только что назначенный командовать Стрелецким приказом, постельничий Языков Иван Максимович и комнатный стольник Лихачев Алексей Тимофеевич, в последнее время ставшие самыми близкими к государю людьми. Боярину же Милославскому Ивану Михайловичу государь не велел даже на глаза являться за поносные слова, когда-то сказанные им невесте государевой, ныне ставшей уже царицей Софье Алексеевне. Федор тогда отрезал:
- Ну и что ж, что дядя! Пусть из застенка своего не вылазит. У кнута служит. Я его не просил об этом.
На это нечего было возразить, Софья сама знала, что Федора на престол действительно затащили родственники силодером, пользуясь его слабостью и нездоровьем.
У Василия Михайловича была редкая способность рассказывать о своих мытарствах с неистощимым юмором. Там, где другой плакал бы, вымаливал себе сочувствие у слушателей, Тяпкин говорил с нескрываемым, почти злорадным ехидством над самим собой. И когда он, лицедействуя, рассказывал государю, как, оказавшись в темной яме, они тыкались в стены, как слепые котята, как залезли в горшок с дерьмом, в кабинете государя стоял гомерический хохот. Все хохотали от души и неудержимо. Один Тяпкин сохранял на лице невинное выражение.
- Ну, Василий Михайлович, ну уморил, - говорил умиротворительно государь, отирая слезы, выступившие от смеха. – Да ты один всего отцова театра стоишь.
- Однако, государь, надо незамедлительно слать посла к султану, - сказал Голицын.
- Кого бы ты предложил, Василий Васильевич?
- Я думаю, думного дьяка Возницына. Это человек обстоятельный, несуетливый.
- Тогда пусть Василий Михайлович расскажет ему, что придется еще внести в договор.
- Я готов, государь, хоть сегодня, - ответил Тяпкин. – Главное, чтоб восстановили статью о запорожцах.
- Запорожцы, слава Богу, присягнули нам, и теперь у гетмана с ними меньше забот. Но турки-то их к себе хотят оттянуть.
- Вряд ли, государь, у них что получится. Сечь-то не только на берегу, но и на острове, посреди реки. А остров, к какому берегу отнести? Раз тебе казаки присягнули, значит, следует отнести его к левому, к нашему. Переберутся все на остров – и вот уж они наши. Вот тех, кто с правого берега от турок бежал, гетман просит указа селить в красносельских и сумских угодьях, а то вельми тяжки они его казне.
- Василий Васильевич, заготовь указ для гетмана. Я подпишу. А что сам Мурад-
178

Гирей, не алкает ли новой драки?
- Нет, государь, ему надо почаще подарки слать, он рухлядь весьма алкает.
- Ну, это мы сможем. Как тебе удалось Шереметьева выкупить?
- А не стал рухлядь распылять всяким чиновникам, а вывалил всю перед ханом – он и размяк. Ну, я тут к нему, пока он не остыл, подари, мол, мне соотечественника Шереметьева. Он и подарил.
- Там есть у них еще наши пленные?
- Увы, есть, государь. Вместе с Шереметьевым, например, томился и князь Ромодановский.
- Это какой же Ромодановский?
- Федор Юрьевич, государь.
- Василий Васильевич, собрали ли положенные деньги?
- Не все еще, государь.
- Сколь собрано, немедленно надо употребить на выкуп пленных. Немедля. Мыслимо ли – князь у поганых в рабах остается.
- Шереметьев, когда мы сюда ехали, - сообщил Тяпкин, - в пути обещал десять тысяч дать на выкуп Федора Юрьевича.
- Вот видишь, - оборотился царь к Голицыну. – Посылай выкупные, чтоб никого из христиан в рабах в Крыму не оставили. Никого.


III

Думный дьяк Прокофий Богданович Возницын прибыл в Стамбул с поручением великого государя взять утвержденную султаном грамоту о перемирии. Перед отъездом из Москвы он долго и обстоятельно беседовал с Тяпкиным, который пересказал ему, что было опущено в ханской шертной грамоте, и должно быть восстановлено в султанской.
Чести видеть султана Возницына не удостоили, его принял визирь. Удостоверившись в полномочиях царского посланца, визирь вручил ему торжественно грамоту.
- Отныне объявляется мир между моим султаном и твоим государем, - сказал визирь.
- Я должен прочесть грамоту, - сказал Возницын. – Может, она не годна нам.
- Читай, - согласился визирь.
Прокофий Богданович прочел и положил грамоту на стол.
- В чем дело? – нахмурился визирь.
- В грамоте отсутствует статья о Запорожье, я должен настаивать о включении ее в грамоту.
- Ты в своем уме, дьяк, она уже подписана султаном.
- Но хан Мурад-Гирей обещал, что в утвержденной грамоте Запорожье будет оставлено за нами.
- Мало ли что обещал хан. Все решает султан. Он так решил и подписал, и больше никаких дополнений и исправлений в грамоте быть не может. Султан не подьячий, чтоб
179

десять раз переписывать грамоту.
- Но она может быть не годна моему государю.
- А это уже не наше дело. Вы в свое время похитили гетмана Дорошенко, теперь вам подавай Запорожье.
- Насколько мне известно, Дорошенко никто не похищал. Он сам приехал на честь к государю.
- И государь его почествовал Сибирью, - усмехнулся визирь.
- Зачем же ты утверждаешь то, чего не знаешь, визирь? Ведь ты государственный человек, правая рука султана, а пользуешься слухами, ложными слухами.
- Ну, и куда же, если не в Сибирь сослан гетман Дорошенко?
- Он послан воеводой в Вологду.
- Ха-ха-ха, - засмеялся визирь. – Ему было б гораздо приятней быть гетманом на Украине. Я убежден, что туда отправили его силой. Так ты берешь, или нет? – спросил визирь, хмуря недобро брови.
Возницын был молод и, впервые оказавшись в столь сложном положении, когда надо решать наиважнейший вопрос, он не знал, что делать. Тяпкин, да и Голицын наставляли на включении статьи о Запорожье в грамоту, турки не включили эту статью и, судя по всему, не включат. Что делать? Брать? Не брать? С кем посоветоваться? И тут Возницын вспомнил о Поросукове, который, будучи в таком же затруднении, советовался с патриархом.
- Хорошо, - сказал Возницын, - я должен подумать. Дело это серьезное.
- Сколько намерен думать? Неделю? Месяц?
- Завтра скажу уже, - отвечал Возницын, неожиданно испугавшись столь долгих сроков, названных визирем.
- Ну что ж, завтра жду тебя в это же время. Но учти, султан переписывать грамоту не позволит.


IV

Царьградский патриарх встретил царского посланца ласково. Богослов пригласил в свою трапезную, где представил его еще двум патриархам – александрийскому и иерусалимскому, приехавшим в это время в Стамбул.
- Вот нас сколько, - сказал патриарх, - неужто не сыщем доброго совета.
За нежирной трапезой, состоящей из рыбы, гречневой каши и фруктов, патриарх спрашивал:
- Как там здоровье великого государя?
- Слава Богу, - отвечал Возницын, - государь здоров и государыня тоже.
- Мы каждодневно молимся за него. И его неудачи бьют и нас в самое сердце. Поганые-то, почитай, все Правобережье подмяли под себя. Теперь, того гляди, Киева взалкают. Тяжело ему, Федору Алексеевичу, ох тяжело. Не надо бы Киев-то уступать. Ох, не надо. Ведь то первый первопрестольный град Руси. Первокрещенный.

180

- Киев государь откупил у поляков.
- Во дожили, - взглянул патриарх на своих коллег: александрийского и иерусалимского. – За свой город платим чужому дяде. Каково?
- Нехорошо, - согласились гости. – Несправедливо сие.
- Это не то что “несправедливо” – это настоящий разбой, - басил патриарх. – А ты с чем, сын мой, пожаловал к басурманам?
Возницын подробно рассказал о своей миссии. Закончил искренним признанием:
- Не знаю, что и делать, святой отец. Брать – не брать? Вот решил с вами посоветоваться.
- Значит, Запорожье он исключил из грамоты, - вздохнул задумчиво патриарх.
- Исключил, святой отец. А мне в Москве князь Голицын наказал: ложись костями, но статью включи.
- Ну, князю с издаля-то хорошо наказывать. А запорожцы-то сами как?
- Запорожцы присягнули государю, святой отец. Все ему крест целовали.
- Так это ж прекрасно, сын мой, - оживился патриарх. – Пусть турки их в грамоте государевыми не назвали, пусть. Зато на деле они сами государю передались. Это прекрасно, я очень, очень рад за царское величество, что Запорожское Войско под его руку встало, наконец, твердо.
- Так как мне, святой отец, брать утвержденную грамоту?
- Брать, Прокофий, обязательно брать.
- А не будет на меня гнева в Москве?
Возницын знал, что “московский гнев” очень даже хорошо может спину разрисовать кнутом или батогами.
- Никакого гнева не будет, сын мой, в конце концов, я напишу с тобой письмо Иоакиму, чтобы он в случае чего защитил тебя.
- Правда? – обрадовался Прокофий, у которого словно гора с плеч свалилась.
- Правда, сын мой Прокофий, - улыбнулся патриарх. – Истинная правда. Ешь вон апельсины, отец святой их из самой Александрии в гостинцы нам привез.
- Угощайся Прокофий, - поддержал хозяина александрийский патриарх. – Мы тоже советуем грамоту взять. Главное, что она для державы мир несет. А за мир можно чем-то и поступиться.
- Разве тебе мало поддержки трех патриархов? – спросил иерусалимский гость.
- Что вы, отец святой, я рад, я безмерно рад такой поддержке, - отвечал вполне искренне Возницын, радуясь, что ответственность с ним добровольно разделили три высших духовных лица христианской веры.
Теперь даже если вдруг “разгневается Москва”, у него есть высокая заступа, к которой наверняка присоединится и патриарх Иоаким.
И все же назавтра, принимая грамоту от визиря, Возницын выразил ему официальный протест, надеясь, что секретарь визиря обязательно впишет его в отчет.
- Я, господин визирь, принимаю эту грамоту поневоле и повезу ее царскому величеству на произволение. И не знаю, будет ли она годна государю или нет.
- Ладно, дьяк, - сказал почти миролюбиво визирь. – У нас теперь мир на двадцать лет. И давай не будем омрачать начало его.

181

- О том, что он поступил разумно, взяв все же грамоту, Возницын убедился в Батурине, оказавшись гостем гетмана Самойловича. Ради такой радости гетман устроил пирушку со своей старшиной, где посадил Возницына рядом:
- Ну, молодец ты, Прокофий, что заехал до меня. Спасибо тебе, порадовал батьку.
- Да вот, не удалось Запорожье в грамоту вписать, - оправдывался Возницын. – Турки уперлись как бараны.
- Ото они потому уперлись, что думают Запорожье Юраске Хмельницкому презентовать. Я их знаю. Но Юраске не видать теперь Запорожья, как своих ушей. Ежели раньше Серко с ним шушукался, то Стягайло кукиш покажет, коли што.
- Ты думаешь, из-за Хмельницкого?
- Не думаю, а точно знаю. И ежели государь за это, можешь так и сказать: из-за Юраски турки не хотят Запорожье в грамоту писать.
- Но они же мне не сказали так.
- Ой, Прокофий, до чего же ты дите. Як же они скажут о таком? Это я могу сказать, что Запорожье турки выкинули из грамоты из-за Хмельницкого. Они же его князем навеличали и князю треба чего-то иметь, вот ему и берегут Запорожье.
После пирушки, когда гости уже разошлись, и пора было спать отправляться, Прокофий сообщил гетману:
- Что-то визирь за Дорошенко вроде упрекал нас. В ссылке, мол, он у вас.
- А-а, - махнул рукой небрежно Самойлович, - если б не Дорошенко, мы б, может, и Правобережье не потеряли.
- Как так? – удивился Возницын.
- А так. От него и все началось, шибко до короля наклонился. На словах вроде до государя, а на деле – до короля.
- А государь знал об этом?
- Я писал ему. Но он… В общем, государь считал, что просто нас обоих мир не берет, мол, два медведя в одной берлоге. А ведь один-то медведь польским духом пахнул. Думаешь, зря его поляки превозносили, как лучшего и разумного воина?
- Но его государь жалует, воеводство ему дал.
- Наш государь очень милостив. Доведись до меня, я бы Петра Дорошенко в Сибирь упек, следом за Многогрешным. Даже вон турки считают, что он Сибири удостоился. Смекай. Ты токо, Прокофий, не брякни государю об этом. Не надо его расстраивать.
- Да ты что, Иван Самойлович!
- Он светлая душа, меня и с Серко все время мирил. Доверчив очень Федор Алексеевич, всех примирить старается. Миротворец.
- А разве плохо? С поляками примирился, вот и с турками теперь вроде налаживается.
- Что ты, Прокофий. Это прекрасно. Я безмерно рад этому. Ты думаешь, если у меня сабля с булавой, так я и рвусь в рать? Нет, милый, у меня думка – всех бежавших с Правобережья накормить, на землю посадить, щоб пашню орали, себя и детей кормили. Ведь это же, какое горе для них - бросить родные хаты, сады и бежать на голое место. Гляжу на них – и сердце кровью обливается. А как подумаю, с кого началось сие, так в

182

Дорошенко и упираюсь. Сибирь по нему плакала, сынок, Сибирь. Его даже родная жена ненавидит. Впрочем, она тоже ягодка. Он ее из черного платья взял.
- Из монастыря, что ли?
- Ну да. Пожалел вроде. А она спилась, не баба, а тварь стала. Дорошенко ее в Москву требует, государю жалуется, что, мол, я ее не отпускаю. А мне-то что? Зачем мне ее удерживать? Петровы братья ее гонят к мужу, а она им говорит: “Ежели я туда поеду, то вашему Петру не жить”. Во змея! Мужик из ничтожества ее в гетманши произвел, а она его вон как “благодарит”. Верно говорят: не вскормивши, не вспоивши – не наживешь врага. Так турки считают, что мы его сослали?
- Да, так и говорил визирь.
- Вот и смекай, Прокофий, что даже враги наши ему наказание от нас определили. Так кто же он? То-то. Иди, отдыхай, сынок. И забудь, что тут тебе батька по пьяни наболтал.
Но Возницын долго не мог уснуть, догадываясь, что гетман говорил о наболевшем, потаенном и что это и была горькая правда, которую почему-то не хотела знать и признавать Москва. Почему? Может, оттого, что уже ничего нельзя поправить? А государь просто не хочет увеличивать число врагов своих, оттого, наверное, и Дорошенко приласкал, и с Серко старался не ссориться. Миролюб.
С этими мыслями и заснул молодой посол Возницын, определив для себя, что государь все-таки прав в своих действиях и поступках. Не гетман, говорящий горькую правду, а государь, думающий за всю державу.


V

И хотя князь Голицын морщился, что посол не исполнил всего до конца, как велено было, но великий государь был доволен.
- Слава Богу, мир с султаном утвержден, - перекрестился он, оглаживая врученную Возницыным грамоту. – А то, что Запорожье не вписали… ну что ж, в чем-то и уступить надо.
- Гетман говорит, что не уступили Запорожья из-за Хмельницкого, - сказал Возницын.
- Возможно, возможно, Иван Самойлович знает турок лучше нашего. Ему там видней.
- А, может, оно и к лучшему, - заметил Голицын. - Раз о Запорожье ничего не говорится, значит, оно вроде бесхозное.
- Кстати, Василий Васильевич, послали ли туда еще сукон?
- Послали, государь, пятьдесят половинок сукон и жалованье новому писарю Гуку.
- Пожалуйста, не забывайте о Сечи, Василий Васильевич. Турки не случайно опустили их в договоре, тут гетман совершенно прав. Неплохо кого-то бы послать к Хмельницкому. А?
- Зачем, государь?
- Ну как? Все-таки христианин, а в услужении у поганых. Может, удалось бы
183

убедить на нашу сторону перейти.
- Я думаю, не надо, Федор Алексеевич.
- Почему?
- Это будет только на радость туркам, он для них давно в тягость. Не знают, куда деть его, нарекли князем, а он лишь пьянствовать горазд. И потом, казаки его не любят, да и гетман, я думаю, такому приобретению не обрадуется. Вот если попадется в плен, тогда другое дело.
- И что тогда?
- Тогда можно и в Сибирь, как предавшего отчину.
- Теперь у нас с турками мир, слава Богу, а значит, воевать не будем, и пленных, выходит, не будет.
- Э-э, государь, - хитро прищурился Голицын. – Не обязательно нам пленить. Стоит шепнуть запорожцам. В договоре-то их как бы и нет.
- Нет, нет, - решительно возразил Федор Алексеевич. – Не надо с этим затеваться. Турки сразу сообразят, кто казаков надоумил. Наоборот, надо послать Стягайло предупредить, чтобы сам по своей прихоти не затевал рати. А на хлеб и зипуны сечевикам будем мы посылать и гетман.
- Но это казне дорого будет стоить, государь.
- А кто сказал, что мир дешев? Но война всегда дороже, князь, так как кровью оплачивается. Так лучше все-таки мир покупать. Ведь верно, Прокофий Богданович?
Возницын вздохнул, столь неожиданно обратился к нему государь.
- Верно, государь. Лучше мир покупать, чем на войне разоряться.
Прокофий вполне искренне ответил, и был доволен, что он так же думал, как государь, а не как князь. Хотя, конечно, Голицын был прав, что к Хмельницкому не стоит посылать никого. Да и государь с этим согласился.
- Ты прав, Василий Васильевич. Это будет нам лишняя забота, да и гетману не понравится. Бог с ним, Хмельницким.

















184


П о с л е с л о в и е

Юрий Хмельницкий поселился в Немирове и правил под надзором турецкого паши. Постоянные поборы, взыскания, казни в припадках умопомешательства заставили турецкое правительство устранить в 1681-ом году Юрия Хмельницкого от  гетманства.
На его место был назначен молдавский господарь Дука, но в конце 1683-го года он был захвачен в плен поляками, а на его место снова был назначен Юрий Хмельницкий.
Постоянные бесцельные казни и угнетение народа заставили турецкого пашу арестовать Юрия. В конце 1685-го года он был привезен в Каменец-Подольский, приговорен к смертной казни и задушен, а труп его брошен в воду.
Петр Дорошенко в 1679-ом году был назначен российским правительством воеводой в Вятку (1679-1682-ой годы). Три года спустя, получил село Ярополец в 135 км от Москвы, где он и умер 19-го декабря 1698-го года. Похоронили на сельском кладбище.
Деятельность Дорошенко не только не привела к осуществлению намеченного им плана, но сделала его еще более непостижимым. Разорение Правобережья Гетманщины надолго лишило ее всякого самостоятельного значения, приведя ее в состояние, близкое к пустыне.
Гетман Иван Самойлович, по воле московского правительства и по совету старшины, решил уничтожить населенные места на правом побережье Днепра и выселить на левую сторону весь остаток населения. В обезлюженной Правобережной Украине московское правительство видело лучшее средство к уничтожению разных на нее притязаний и к обеспечению безопасности левой стороны. Выполнение этого плана (оставшиеся в народной памяти под названием “сгона”) поручено было сыну гетмана, Семену Самойловичу. Гетман предложил водворить новопоселенцев (свыше 20000 семей) в Слободской Украине, с тем, чтобы все слободские полки находились под его управлением. В этом выразилось стремление малороссиян к объединению, так как заселение Слободской Украины подвигалось чрезвычайно быстро, и заселялась она не только правобережными жителями, но и левобережными, искавшими себе на новом месте больших льгот. Московские власти не были, однако, расположены отдавать гетману слободские полки, состоявшие в ведении белогородского приказа, и проект Самойловича был отключен.
В 1679-ом году в Москве появились послы, которые стали предлагать заключение союза христианских государей против магометан. Самойлович старался отговорить московское правительство от такого союза, указывая на вероломство поляков и на то, что в случае успеха войны с турками православные христиане, свободно исповедующие свою веру под турецким господством, были бы отданы под власть папистов.
В начале 1685-го года Самойлович отправил в Москву Кочубея с инструкцией, в которой подробно описывались коварные поступки поляков и излагались желания малороссиян – отнять у поляков русские исконные земли (Подолье, Волынь, Подляшье, Подгорье и всю Червоную Русь) и заступиться за православную веру, терпящую гонения и поругание  в польских областях.

185

Усилия Самойловича были напрасны: всемогущий любимец царевны Софьи – князь Василий Голицын – окончательно склонился к мысли о вечном мире с Речью Посполитой и о союзе христиан против ислама. В этом смысле и заключен в 1686-ом году договор с Польшею, причем вопрос о Правобережной Украине остался открытым. Временно край этот отошел к Польше, но с условием не заселять его.
Недовольство Самойловича этим договором выразилось в его письме к польскому королю Яну Собескому, в котором он от имени войска запорожского изъявлял готовность действовать в предпринимаемой войне, но при этом просил возвратить малороссиянам Правобережную Украину. Об этой выходке Самойловича польский король сообщил в Москву, откуда гетману послан был выговор за “противенство”. Испуганный Самойлович немедленно послал просить прощения.
В 1687-ом году Василий Голицын предпринял свой первый крымский поход с 50-тысячным малороссийским войском. Поход этот кончился неудачей: татары зажгли степь, и Голицын, не добравшись до Крыма, вынужден был отступить.
Между великороссиянами начались толки об измене Самойловича, якобы поджегшего степь из дружбы к татарам. Голицын и московские воеводы рады были свалить на кого-либо вину за свою неудачу: кроме того, Голицын издавна недолюбливал Самойловича, дружившего с князем Григорием Ромодановским, к которому не был расположен Голицын. Малороссиян Самойлович восстановил против себя высокомерием, алчностью и самоуправством. Не только с народом, но и со знатными людьми “гетман-попович” держал себя как самодержавный деспот. Самойлович окружил себя людьми мелкими, которых сам возвысил. Раболепствуя перед ним, они от его имени дозволяли себе всякие бесчинства. Во всей Гетманщине в управление Самойловича не было ни суда, ни расправы без взяток. Масса народа стонала под игом аренд и налога на помол. Поборы эти взимались с разрешения московского правительства и шли на содержание войска, но народ приписывал их алчности и произволу Самойловича.
В июле 1687-го года генеральные старшины и несколько полковников, руководимые, по-видимому, Мазепой, подали князю Голицыну донос на Самойловича, обвиняя его в намерении образовать из малороссиян отдельное владение. Голицын отправил донос в Москву, откуда вскоре получил указ арестовать Самойловича, отрешить его, согласно желанию старшин, от гетманства и сослать в один из великороссийских городов. Голицын отправил Самойловича в Орел, откуда гетмана с сыном Яковом повезли в Нижний Новгород.
В сентябре того же года состоялся царский указ: Самойловича отправить в Тобольск, а сына его Якова с женою – в Енисейск. В 1690-ом году Самойлович умер. В 1695-ом году умер и сын его Яков, переведенный в Тобольск.
Старший сын Самойловича, стародубский полковник Семен, скончался еще раньше (1685-ый год), а третий сын, Григорий, обвинен был в разных “непристойных” словах про государей, и казнен в 1687-ом году в Севске.





186


О г л а в л е н и е


Глава   первая            _______________________________________     3
Глава   вторая            _______________________________________    14
Глава   третья            _______________________________________    25
Глава  четвертая        _______________________________________    29
Глава   пятая              _______________________________________    40
Глава   шестая           _______________________________________     60
Глава   седьмая          _______________________________________    69
Глава   восьмая          _______________________________________    74
Глава   девятая           _______________________________________    80
Глава   десятая           ______________________________________       87
Глава   одиннадцатая     ____________________________________      92
Глава   двенадцатая        ____________________________________    100
Глава   тринадцатая        ____________________________________    107
Глава   четырнадцатая    ____________________________________    115
Глава   пятнадцатая         ____________________________________    132
Глава   шестнадцатая      ____________________________________    145
Глава  семнадцатая          ____________________________________    148
Глава   восемнадцатая     ____________________________________    158 
Глава   девятнадцатая      ____________________________________    161
Глава   двадцатая              ____________________________________    168
Глава   двадцать первая   ____________________________________    174
Послесловие                ____________________________________    184


Рецензии