Рыцарь-ворон роман

От автора: навеяно детскими впечатлениями от романа "Айвенго".
Жанр: псевдо-исторический любовный роман


                РЫЦАРЬ-ВОРОН

                1. Абигайль в смятении

      - Миледи, и каково будет ваше решение?
     Леди Абигайль Эштон, баронесса Карлайл, вздохнула, подняла глаза на стоявшую перед ней пожилую женщину.
- Что я могу, Сара? Сам король зовет меня. Я обязана ехать.
      Сара, экономка и домоправительница замка, служившая  много лет верой-правдой покойному  барону Карлайлу,  и теперь продолжавшая с не меньшим усердием служить его невестке, покачала головой:
- Ох, миледи, чует мое сердце: не к добру это приглашение.
      Абигайль была полностью согласна с нею. Не к добру.  Шесть лет она жила тихой мирной жизнью, ухаживая за больным свекром, воспитывая сына... И все это время она молилась и надеялась, что о ней никто никогда не вспомнит, что она навсегда останется жить в замке Карлайл, посвятив себя своему ребенку и заботам о своих домочадцах и слугах.
     Но, как ни далеко был замок  от столицы,  слухи долетали и до него. Что новый король, желая упрочить свою власть, приблизил к себе ненавистных для саксов норманнов, что раздает им земли и титулы, что женит самых верных своих французских рыцарей на знатных  саксонских девушках...
     Леди Абигайль Эштон  снова вздохнула.  Она была вдовой, и притом очень небедной вдовой. Ее покойному свекру, а ныне - ей принадлежали обширные и плодородные земли и леса. Лакомый кусок для любого. А уж для жадных норманнов – и подавно. Если даже король и королева забыли о ней – наверняка нашелся кто-то, кто вспомнил о богатом  замке Карлайл и о живущей в нем молодой вдове...
      Абигайль взяла отполированное серебряное зеркало и, с тоскою глядя в него,  поправила черную головную накидку. Неужели совсем скоро ей придется  сменить свой вдовий траур на куда более пышный свадебный наряд?.. Молодая женщина вздрогнула и выронила зеркало из вдруг онемевших пальцев. Холод сковал тело, стало трудно дышать, она открыла рот, хватая воздух, судорожно, как вытащенная из воды рыба.
- Что с вами, миледи? – Испуганный голос Сары донесся будто издалека.
- Н-ничего. Г-голова закружилась. Сейчас пройдет. – Собственный голос тоже был далеким, слабым и тихим. Абигайль закрыла глаза, борясь с приступом страха. Наконец, холод отступил, дыхание выровнялось. Господи всемогущий, если даже одна мысль о свадьбе внушает такой ужас,  что же будет дальше??
    Нет, нет, не думать об этом. Быть может, король зовет ее в Лондон совсем по другой причине?  И дело вовсе не в том, что ей грозит второе замужество? В конце концов, она вдова, у нее есть сын... Она не так юна... да и не слишком красива. Разве в Англии мало  молодых невинных девушек, красивых, богатых и с приданым? Вот пусть они и выходят за норманнских собак. Она, Абигайль, не окажется в их числе!
    Но она знала: иного объяснения письму короля с приглашением приехать ко двору нет.  Государь нашел для нее нового мужа. Новый муж... Снова все сжалось внутри, но теперь уже и по другой причине.
    Дик... Ее сын, ее единственный ребенок. Для него замужество матери  будет страшным потрясением. Она так оберегала его, так старалась защитить... Дикки тяжело перенес смерть любимого деда, до сих пор не оправился; что же будет, если в замке появится незнакомый мужчина, новый мамин муж – да еще и норманн? Он будет говорить на грубом чужом языке, он заведет в Карлайле свои порядки... Неизвестно, как он станет относиться к Абигайль; но  он, конечно, потребует, чтобы ее сын  называл его отцом, причем наверняка не станет испытывать к чужому ребенку никаких чувств. К тому же, Дикки ненавидит норманнов, ведь ему так  часто рассказывали, как  его отец погиб от их рук...
     Абигайль судорожно сглотнула. В ней проснулось острое желание увидеть и обнять сына.
- Сара, где Ричард? – спросила она севшим голосом.
- Где-нибудь во дворе. Я приведу его, если желаете, миледи.
- Да. Желаю... И  вели начать сборы, Сара.
- Немедленно, госпожа. Сколько служанок вы изволите взять с собою в Лондон?
- Еще не знаю... Трех-четырех, полагаю, хватит.
- А сколько слуг для охраны?
     Что-то в голосе Сары заставило Абигайль почувствовать неладное.
- Человек десять. До столицы не близко, мало ли что может случиться в дороге.
- Сэр Лайонел Мэтлок...  тоже поедет с вами, миледи?
    Так вот в чем дело. Абигайль ощутила, как кровь приливает к щекам, и в досаде прикусила нижнюю губу. Нет, конечно, она знала, что старая домоправительница о многом догадывается... Но никогда та столь явно не позволяла себе столь откровенные намеки.
- Нет. Он останется в замке. – Она постаралась сказать это твердо, как будто дело было решено бесповоротно. Но она прекрасно знала: если Лайонел захочет, он поедет. И глупо даже думать «если». Захочет наверняка...
    Экономка, присев, вышла. А Абигайль поднялась на открытую галерею и посмотрела вниз. Зеленые поля за стенами замка, извивающаяся среди них голубая лента реки, окаймленной раскидистыми  деревьями, - эти мирные картины всегда вызывали в ней чувство радости и умиротворения.  Но сейчас молодая женщина не видела всей этой красоты и не восхищалась ею.
    «Меня выдадут замуж... За норманна... У Дика будет отчим... Наша жизнь будет погублена... Всё кончено... Всё...» - стучало в ее голове отчаянным набатом.
    Как избежать готовящейся для нее участи? Кинуться в ноги королю и королеве, молить их сжалиться над ней? О, Абигайль готова была отказаться от всех своих богатств, лишь бы не выходить замуж. «Я бы отдала все: замок, земли, леса, - да, пусть всё приданое моего сына ушло бы в жадные руки какого-нибудь норманнского пса, - но сохранила бы себе и Дикки свободу. Мне ничего не нужно: маленький домик, полоска земли, - и мы с моим мальчиком зажили бы счастливо. Увы! Об этом остается только мечтать... Да и то недолго».
- Миледи.
     Красивый низкий голос был негромок, но заставил Абигайль вздрогнуть. Она знала, что он придет... Она постаралась взять себя в руки  и повернулась, надев на лицо маску непроницаемого спокойствия, которого вовсе не чувствовала.
- Сэр Лайонел.
      Он был гораздо выше ее, и ей пришлось откинуть голову назад, чтоб взглянуть в его глаза, - впрочем, еще и потому, что он подошел слишком близко. Эти синие глаза под неправдоподобно длинными золотистыми ресницами... Эти кудри, в которых, казалось, запутались лучи солнца... Настоящий сказочный красавец;  не верилось, что  шесть лет назад он был  всего лишь долговязым тщедушным мальчишкой. К тому же, смертельно напуганным и зареванным. Они оба – и он, и Абигайль, - были тогда перепуганными несчастными подростками... Которых неожиданно и жестоко вырвали из детства.
    О, эти воспоминания  о прошлом!  Они  неудержимо тянули за собой многое другое, и Абигайль усилием воли подавила их.
- Миледи, Сара сказала, что вы не собираетесь брать меня с собой в Лондон.
    Да, Лайонел стал настоящим мужчиной, но в голосе его порой  все еще прорывались капризно-ребяческие нотки. Казалось – вот сейчас он затопает ногами, как делают дети, когда им в чем-то отказывают.
- Это верно. Вы останетесь в Карлайле, сэр. Мой замок нуждается в вас, как в храбром и достойном рыцаре.  – Но сейчас его невозможно было обмануть даже этой лестью, - хотя обычно он был весьма падок на нее. Его пшеничного цвета брови сошлись на переносице. Синие глаза слегка сощурились. Абигайль  изо всех сил постаралась не выдавать себя и твердо – или почти твердо - добавила: - Такова моя воля.
- Ваша воля, миледи? – Он и впрямь топнул ногой,  глаза стали почти черными от гнева. – В таком случае, измените вашу волю. Я еду с вами.
- Сэр Лайонел... – Голос сел, выдавая ее.
    Его лицо приблизилось так, что кончики носа его и Абигайль почти соприкоснулись.
- Миледи, я еду с вами. Я нужен вам... гораздо больше, чем этому замку. – От его вкрадчивого шепота по ее телу побежали холодные мурашки. -  И вам это прекрасно известно. И мне... Нам обоим известно друг о друге многое, миледи. Слишком многое, чтобы мы могли разлучиться.
     Она быстро отстранилась, тяжело дыша. Предчувствия не обманули ее: он победил, и ей придется взять его с собой.
- Ну, хорошо. Так и быть, сэр Лайонел. Вы поедете с нами.
     Его глаза посветлели, вспыхнули нескрываемым триумфом.
- Вы так добры, миледи. Благодарю вас за ваше благоволение к моей скромной особе. – Он поднял руку и хотел коснуться лица Абигайль, но она не позволила ему этого, резко отвернувшись и бросив холодным тоном:
- Ступайте и готовьтесь к отъезду, сэр рыцарь. Мы отправимся в дорогу завтра на рассвете.
- Как вам будет угодно... Абигайль.
      Она кусала губы. «Я не могу противостоять ему. Однако я должна, обязана поставить его на место, раз и навсегда! Но как, как?»
     Шаги на лестнице оборвали ее лихорадочные размышления. Она обернулась. На галерее появилась Сара, она вела за руку Дика. Пятилетний сын Абигайль шел, низко опустив голову, темные волосы его были всклокочены, рукав куртки разодран. Когда домоправительница подвела его ближе, он поднял голову, и мать увидела, что на скуле сына расплывается большой синяк.
- Дикки! – ахнула Абигайль, бросаясь к ребенку и прижимая его к себе. –  Господь всемогущий! Что случилось, Сара?
- Как всегда, миледи. Подрался с мальчишками во дворе.
- Зачем, зачем ты лезешь к ним, Дик? – тормошила Абигайль сына. – Сколько раз тебе говорила: не подходи к ним.  Играй со мной, со служанками... Кто тебя ударил? Кто куртку разорвал?.. Джереми? Хью?
- Кажется, это снова  был Хью, - сказала Сара. – Он самый драчливый.
- Так больше не может продолжаться! – вскочила Абигайль. – Сара, пусть этого мерзкого мальчишку выпорют! Прямо здесь, во дворе!
    Но тут Дик вцепился в ее руку и начал отчаянно трясти.
- Что? Это был не Хью? – спросила его мать.
     Дик замотал головой.
- Тогда кто?
    Снова быстрое мотание головой.
-  Дикки! Ты хочешь сказать, что никто тебя не обижал?
     Энергичный кивок. Абигайль вздохнула.
- Хочешь сказать, что не надо никого наказывать?
     Еще один кивок, более энергичный.
- Мастер Ричард, миледи, наверное, боится, что выпоротый мальчишка озлобится и как следует отдубасит его, - вмешался молча наблюдавший эту сценку  Лайонел.  Дик бросил на рыцаря исподлобья злобный взгляд. Лайонел ответил насмешливой улыбкой. Абигайль, которая заметила всё, сухо сказала:
- Сэр Лайонел, я велела вам отправляться к себе и начать сборы.
- Уже иду, миледи. – Рыцарь нарочито низко поклонился и направился к лестнице.
- Сара, пойди, умой Дика и переодень его, - обратилась к экономке Абигайль. – И пусть на кухне Мэри сделает примочку для его щеки.
- Слушаюсь.
      Мать поцеловала Дика, - он неохотно позволил эту маленькую нежность, - и  Сара увела его. Абигайль наконец осталась одна. Она опустилась на одну из каменных скамей и глубоко задумалась.
       Лайонел... Он  уехал из Карлайла почти сразу после рождения  ее сына; его отъезд больше походил на бегство, но это не удивило Абигайль. Она знала, что заставило его уехать... Она и сама порой хотела все бросить и сбежать. Если б не Дик, возможно, она так бы и сделала...
    Он вернулся полгода назад, - вернулся рыцарем, которому сам король на поле брани вручил золотые шпоры и препоясал мечом. Но Лайонел не получил ни земель, ни титула; он остался простым безземельным саксонским рыцарем, и вернулся туда, где родился и вырос, - в Карлайл.
    Лайонел был внебрачным ребенком сэра Вильяма, барона Карлайла. Но у старика был  сын и наследник, и бастарду не на что было надеяться,  пока законнорожденный брат не погиб.
    И, если б не Дикки, возможно, барон и сделал бы Лайонела наследником. Во всяком случае, сэр Вильям признал его своим сыном. Но, когда Абигайль родила старику внука, все решилось бесповоротно: Дик стал отрадой и гордостью барона Карлайла. А Лайонелу не досталось ничего...
    ...Поначалу Абигайль даже обрадовалась возвращению Лайонела. Ее свекор был уже совсем плох; ее сыну не позволяли больше входить в комнату  старого барона.  А дедушка был единственный мужчина в замке,  - мать и служанки были не в счет, - который всегда готов был поддержать Дика, помочь ему, поиграть с ним. Дед не смеялся над ним и не дразнил, - как поступали мальчишки, сыновья слуг, к которым Дик тянулся, как к сверстникам.
    ...Абигайль понадеялась, что Лайонел станет для ее сына другом, что сможет заменить умирающего деда. И в самом деле: мужественная красота молодого рыцаря, звон его золотых шпор по каменным плитам замка, - все это зачаровало Дикки. Он, будто щенок на поводке,  ходил за новоприбывшим по пятам, заворожено слушая его голос, стараясь подражать всем его движениям, мечтая коснуться хотя бы  края его вышитого алого плаща или кончика ножен меча.
    Но Лайонел  словно не замечал этого детского восторга. Он полностью игнорировал Дика; а затем, после смерти старого барона, стало еще хуже: Лайонел перестал скрывать свое презрение к мальчику и начал откровенно насмехаться над ним.
    И Дик, который всегда очень остро чувствовал отношение к себе окружающих, стал избегать молодого прекрасного рыцаря, который оказался таким жестоким...
     Абигайль же знала, что отношение Лайонела к ее сыну вызвано не только физическим недостатком ребенка, но и иной причиной.   И она не могла заставить рыцаря  относиться к Дикки иначе. Не могла поставить его на место; впрочем, как и во всем остальном...
    Абигайль с глубоким вздохом поднялась со скамьи и медленно направилась по лестнице вниз. У нее было много дел.
    Но, спускаясь по ступенькам, она, как всегда, не удержалась и бросила взгляд на окна башни напротив; они до сих пор были завешаны черным. То были окна спальни ее покойного свекра. И, как всегда, невыносимые угрызения совести охватили ее.
    «Вы там, где вам открыты все дела и мысли оставшихся в этом мире... Вместе с вашим сыном... И вам обоим должно быть известно, что я не хотела обманывать вас, сэр Вильям... Что сделала то, что сделала, не из корысти и не по злому умыслу. А от безысходности, страха и отчаяния... Простите ли вы меня? Вы знаете, что  я ежедневно молю вас о прощении. Смогу ли я выпросить его у вас, сумею ли вызвать  хоть немного сострадания к себе и к моему  бедному Дику?» - И, тоже как всегда, - эта вечная мысль:   «Не за мой ли тяжкий грех страдает мой сын? Но он невинное дитя! Пусть я одна мучаюсь, пусть божье наказание обрушится на меня; но не на него!"
    Слезы выступили на глазах Абигайль. Слишком многое навалилось на нее сегодня: письмо короля; Лайонел и невозможность противостоять ему; очередная драка Дикки с мальчишками... И - ужас перед приближающимся решением  своей участи. Повторное замужество... Ее выдадут за норманна... Боже, как вынести все это??
    Абигайль быстро стерла соленые капли с ресниц рукавом и, прикусив до боли губы, поспешила вниз. Она не должна показываться перед челядью в слезах. Она обязана не терять лицо; обязана, несмотря ни на что,  держаться со спокойным  достоинством, подобающим леди Эштон, баронессе, хозяйке замка Карлайл!

      ...Один и тот же кошмар. Она лежит на спине, и ее волокут за волосы по каменным плитам. Она кричит от боли и быстро перебирает ногами, стараясь хоть немного поспеть за своими мучителями и облегчить страдания.  Кажется, сейчас волосы с треском оторвутся от черепа... Боже милостивый, как больно... и как страшно!!
     Всполохи пламени, дым, чад. Крики  людей: одни стонут, выкрикивают проклятья, хрипят, другие торжествующе вопят. Ржание  лошадей... Треск выламываемых дверей... Тяжелый топот ног - везде, всюду... Лязг лат и оружия...
    Замок  взят и  отдан на разграбление победителям. Последних  защитников павшей твердыни  приканчивают во дворе. Хруст костей, чавканье врезающейся в беззащитную плоть стали... Стенания, мольбы о пощаде и - чужая, непривычная и, оттого еще более страшная, речь.  И - жуткие по контрасту с криками убиваемых -  взрывы пьяного хохота, визг насилуемых женщин...
     Норманны!..
     Она не успела убежать. Утром голубь принес записку от  Родерика: я еду к тебе, со мной много людей, я буду охранять тебя, жди меня. Это письмо заставило ее забыть о надвигающихся   врагах: Родерик едет, он, конечно, не позволит ни одному норманнскому псу даже близко подойти к замку!
    Но Родерик не приехал. Не успел. Норманны нагрянули раньше, чем их ждали. И их было больше, гораздо больше, чем думали защитники замка...
      Грязное платье кухарки из грубого полотна и передник с большим карманом, - вот вся ее одежда. В кармане - отцовский кинжал, единственное оружие. Но бесполезно пускать клинок в ход, когда тебя тащат за волосы, да еще двое здоровенных воинов в полном вооружении. Она ничего не может сделать. Она понимает, какая участь ее ожидает, и то кричит, то подвывает в отчаянии и ужасе. Родерик! Где ты? Почему ты не приехал, не спас  замок и всех нас, как обещал?..
     Тяжелая дубовая, обитая кованым железом, дверь отворяется, и ее втаскивают в комнату, которая ей очень хорошо знакома. Именно сюда, в эту опочивальню, она и стремилась проникнуть, - ибо здесь, под шкурой медведя, расстеленной на полу у узкой оконной бойницы, находится люк. А под люком -  лестница, спускающаяся к подземному ходу, ведущему из замка в лес...
      Она не была здесь очень давно, три года; но здесь ничего не изменилось: огромная кровать темного дуба в глубоком алькове; вытканные красивыми рисунками, которые она так любила разглядывать в детстве, ковры на стенах; большая жаровня на треноге у изголовья постели.
     Эта жаровня и сейчас полна еще тлеющих углей; все осталось прежним... за исключением одного: того, кто сидит  на кровати. Это мужчина. Он полуобнажен. Голова его  в  густой тени, она обвязана, кажется, какой-то тряпицей. Лицо будто сплошь заросло густой темной бородой. Его тень падает на стену, и оттого он кажется еще огромнее и страшнее.
    Впрочем, пленнице и не дают разглядеть его. Она успевает заметить лишь, когда ее швыряют на выстланный тростником пол посреди комнаты, что на сундуке в изножье кровати сложены снятые латы и шлем, и на них выгравирован летящий ворон...
               
                2. Разговор с королевой

   - Ах, мадам Карлайл, мы так счастливы вашему приезду в Лондон! Мы не перестанем повторять вам:  вы оживили двор и скрасили наш досуг. Мы безмерно благодарны вам за это.
- Что вы, ваше величество...
- Вы так прелестно краснеете, дорогая. Право, только ради того, чтоб увидеть румянец на ваших нежных щечках, мы готовы вновь и вновь говорить вам, как мы вам рады и благодарны за то, что вы так скоро откликнулись на наше приглашение.
- Ваше величество, прошу вас...
     Несмотря на то, что все пять дней, что Абигайль  провела в Лондоне, при королевском дворе, ее осыпали комплиментами, она по-прежнему смущалась и краснела. Королева благоволила к ней необыкновенно, и все придворные дамы хором повторяли за своей юной государыней, - которой только что минуло шестнадцать, - как они рады приезду мадам Карлайл.
    Но сегодня ее величество была что-то чересчур добра и мила, и Абигайль, хотя и хотела верить в искренность королевы, не могла избавиться от мысли, что это неспроста. И, когда та отослала своих дам, пожелав остаться с баронессой Карлайл наедине, сердце Абигайль отчаянно забилось.
- Давайте побеседуем по душам, дорогая, - сказала королева. Она, как и почти все при дворе,  говорила по-французски;  и ее гостье, волей-неволей, приходилось изъясняться на этом же, столь ненавистном языке, который она, однако, благодаря своей старой няньке-кормилице, прекрасно знала.
- Итак, - начала королева, садясь сама, усаживая Абигайль напротив себя  и доверительно беря ее руки в свои, - вы, конечно, догадались уже, милая баронесса, что его величество вызвал вас в столицу неспроста. Король – и я поддерживаю его полностью, - желает выдать вас замуж. Вы вдовствуете уже достаточно, мадам, и вам давно пора сменить этот безобразный черный чепец, так не идущий вашему чистому, прелестному лицу, на головной убор невесты.
- О, ваше величество, я вовсе не думала... о повторном замужестве, - пролепетала Абигайль. – Поверьте, я...
- Я все понимаю, дорогая баронесса, - улыбнулась королева. – Как дрожат ваши тонкие пальчики! Да, замужество – это так волнительно, не правда ли? Особенно, если столь храбрые и достойные рыцари претендуют на ваше руку и сердце! Ведь вы, милая моя мадам Карлайл, счастливица. Немногие дамы вашего возраста могут похвастаться тем, что целых  пять доблестных воинов желают сделать их своей женой... Но вы качаете головой? Вы словно не рады? Откройте мне свое сердце, мадам; мы же женщины и, конечно, поймем друг друга... Быть может, вы любите кого-то?
- О, нет.
- Вы уверены? – настаивала ее величество.
       Абигайль твердо и прямо посмотрела ей в глаза:
- Да.
- Вот как. А что вы скажете о сэре Лайонеле Мэтлоке?
      Абигайль вздрогнула от неожиданности:
- О... сэре Лайонеле? И что же я могу о нем сказать?
- Он приехал с вами ко двору.  Очень красивый молодой человек. Просто необыкновенно. И он оказывает вам столько внимания...
     Абигайль постаралась как можно небрежнее пожать плечами.
- Сэр Лайонел – внебрачный, хотя и признанный,  сын барона Карлайла. Он мой деверь, дядя моего сына. Да, он красив, это верно... он очень похож на Родерика. Но, поверьте, ваше  величество, между нами ничего нет и быть не может. Клянусь вам в этом всеми святыми.
- Хм... Вы правы. Между вами, действительно, ничего не может быть. Внебрачный сын, сакс, да еще и без земель, без титула... Он не годится вам в мужья, совершенно. Если б он даже и захотел просить вашей руки – он никогда не получил бы ее. Вас ждет гораздо более престижный союз, мадам! Однако мы отвлеклись.  Итак, у вас нет возлюбленного... Но тогда в чем дело? Чем претенденты на вашу руку не угодили вам?
    Абигайль грустно улыбнулась:
- О, моя государыня, если б вы знали... Ведь все эти пять храбрых и достойных рыцарей, которые желают взять меня в жены, – норманны.
- И что?
- Мой муж... Мой любимый муж... отец моего единственного сына...  – Комок встал в горле, мешая говорить, она с трудом проглотила его.  -  ...Погиб от рук одного из них... Вернее, возможно, не от рук кого-то из этих рыцарей, - поправилась она, - но от рук норманнского воина.
    Лицо королевы слегка омрачилось, она выпустила ладони своей визави.
- Да, нам известно об этом, баронесса, - произнесла она после некоторого молчания. – И, поверьте, мы искренне сожалеем о вашей утрате. Но время лечит любые раны. Прошло ведь, кажется, лет пять или более с тех пор, как это случилось?
- Скоро будет шесть лет.
- Немалый срок. Уверена, боль вашего сердца уже притупилась.
- О, нет, ваше величество. Более того – все эти годы я хотела приехать в Лондон, кинуться в ноги его величеству... И молить его о правосудии. Молить найти и покарать злодея, убившего моего мужа... разорившего и сжегшего мой замок...
- Вы вся дрожите, мадам. Я вижу, вы и в самом деле не можете забыть... Успокойтесь, дорогая. Расскажите, как все произошло.
- Это тяжело... – прерывисто вздохнула Абигайль. – Невыносимо тяжело. Воспоминания терзают меня и днем, и ночью. – Она помолчала, собираясь с духом, потом медленно начала: - Родерик... Он... он был такой добрый... смелый... такой красивый... – Она всхлипнула, вспомнив, как он лежал на земле там, в лесу: золотистые кудри растрепаны, на спине расплылось темно-багровое пятно...  Вспомнила, как они с Лайонелом с трудом перевернули его, ставшее  вдруг таким тяжелым, тело. Как завыла, увидев любимые  голубые глаза - широко распахнутые, в которых навечно застыло страдание... Она с трудом взяла себя в руки и продолжила:
- Мы были обручены с детства. После смерти моего отца, барона Фэрфакса, барон Карлайл, отец Родерика,  взял меня под свою опеку, и я переехала и стала жить в его замке. За несколько дней до... того ужаса мне пришло известие о тяжелой болезни моей старой служанки и кормилицы, к которой я была очень привязана. Несмотря на слухи о том, что несколько больших отрядов норманнов появилось в наших краях, я попросила позволения у опекуна и отправилась в Фэрфакс... Родерик в это время как раз  должен был вернуться из Лондона. Три дня я ухаживала за старухой-кормилицей. Затем она умерла. После похорон я почувствовала себя плохо и не смогла сразу выехать обратно в Карлайл. Тут-то и пришло известие о том, что норманны совсем неподалеку, в двух днях езды... – Она снова судорожно вздохнула и продолжила, опустив глаза:
- Родерик прислал записку с голубем, в которой сообщал, что едет с отрядом  мне на помощь. Но я не стала ждать  в Фэрфаксе и бросилась к нему... на всякий случай я воспользовалась  подземным ходом, ведущим из замка  в лес. Встретилась с женихом и его людьми. Среди них был священник, отец Бенедикт. Родерик не хотел больше ждать. Я тоже. Мы поженились той ночью, прямо в лесу... Утром мы должны были  отправиться  в Фэрфакс... Но на рассвете,  неожиданно,  на нас напали норманны.  Они перебили всех: моего мужа... отца Бенедикта... всех воинов нашего отряда. Родерика убили подлым ударом – в спину... В живых остались только я... и паж моего мужа.
- Паж вашего мужа – сэр Лайонел Мэтлок, не так ли? – вставила королева. Абигайль удивленно подняла на нее полные слез глаза:
- Да. Это был он. Тогда он еще не был рыцарем... Сэр Вильям  знал, что Лайонел – его сын... Следил за его воспитанием, поручил своим воинам научить незаконнорожденного отпрыска  ратному делу. Лайонел не слишком хорошо владел мечом, но превосходно стрелял из лука. И в один прекрасный день барон Карлайл  сделал  Лайонела пажом Родерика...
- Все это довольно интересно, но не относится к делу. Вы  отвлеклись. Продолжайте же, милая баронесса.
     Абигайль стиснула руки.
- Я почти все рассказала, ваше величество. Когда мы с Лайонелом убедились, что все  в отряде мертвы, мы бросились в Фэрфакс... И застали ужасную картину. Замок был охвачен пламенем, все его защитники погибли. Норманны разграбили  замок и подожгли, а сами ушли дальше. Кто-то открыл им тайну  того потайного хода, которым убежала в лес я... Поэтому они так легко и захватили Фэрфакс.
- Получается, что, или среди защитников замка, или среди норманнов  был некто, знавший о тайном ходе? Какой-то предатель? – спросила королева. Абигайль кивнула.
- Вы узнали, кто это был?
- Увы, нет, моя королева. О ходе было известно очень немногим. Конечно, о нем знали и Родерик, и его отец, и некоторые слуги в Карлайле и Фэрфаксе... Но -  чтобы они были связаны с норманнами? И предали?  Не верю. Норманнов ненавидели все.
     Руки Абигайль сжались в кулаки. О, если б она могла узнать, кто был этим предателем!.. Она ненавидела его почти так же, как и того... рыцаря-ворона. Справившись с волнением, она, наконец, закончила рассказ:
-  Мы вернулись на место гибели моего мужа, сели на двух лошадей, которых  разыскали в лесу, тело Родерика положили в седло передо мной... и поскакали в Карлайл... Вот и все.
- Ужасная история, - сказала королева, вытирая глаза расшитым платком. – Но  скажите, баронесса: вы хотели приехать в столицу и молить короля найти убийцу вашего мужа... Но как бы его величество сделал это? В то время норманнов в Англии было очень много, и многие из них промышляли разбоем и насилием.
- Король нашел бы его, - твердо ответила Абигайль, - ведь я бы сказала ему, что у предводителя той шайки был необычный герб – летящий ворон.
- Летящий ворон? – Королева наморщила лоб, как бы что-то припоминая. Абигайль напряженно смотрела на нее.
- Вашему величеству знаком этот герб?
     Чело королевы разгладилось, она медленно покачала головой:
- Нет, мадам. Не припоминаю такого ни у кого из норманнских рыцарей, которые сейчас находятся при нашем дворе.
- Возможно, этот негодяй давно покинул Англию. Но, здесь он или нет, мне кажется, этого герба достаточно, чтобы найти  и обличить злодея.
- Я уверена, что этого норманна нет в Англии, - сказала королева. -  Или же - кто знает – быть может, он уже мертв? – Она задумчиво побарабанила пальчиками по подлокотникам кресла, в котором сидела.  Затем строго произнесла: - В любом случае, вы не должны  упоминать об этом вороне при дворе. Мой богоданный супруг благоволит к норманнам, и едва ли эта старая история заставит его измениться к ним. К тому же, могут  возникнуть вопросы: например, почему вы раньше не приехали в столицу и не потребовали возмездия? Почему, лишь по прошествии стольких лет, вы вдруг воспылали жаждой мести? И почему, наконец, когда вас пригласили ко двору, и вы явились сюда, вы опять-таки ни словом не обмолвились в день приезда о вашем желании найти того норманна?
    Абигайль склонила голову, чувствуя, как запылали щеки. Ей нечего было ответить королеве. А та продолжала:
- К чему ворошить прошлое? Я понимаю, что вы испытываете; но разве господь не велел нам прощать наших врагов? К тому же мы – женщины;  пусть  месть и жестокость будут уделом только мужчин. Если б мы, как они, мстили своим врагам, то что осталось бы от рода человеческого? Милосердие и прощение – вот то, что делает сильными нас, слабых женщин. Будьте же и вы, дорогая, сильной. Простите и забудьте.
     «Если б вы, ваше величество, испытали то, что я, - простили бы вы? Забыли бы?» - с горечью подумала Абигайль. Но вслух, конечно, не сказала этого, и лишь молча кивнула головой на слова королевы. Та ободряюще улыбнулась:
- Милая моя,  теперь я понимаю, отчего ваши красивые зеленые глаза всегда печальны... Сочувствую вам всем сердцем. Единственное, что, конечно, облегчает вам боль от утраты любимого мужа – это ваш сын?
- О, да, - тихо промолвила Абигайль. – Дик – все, что у меня есть. Все, чем я дорожу.
- Я слышала, он прелестный малыш, не правда ли?
- Д-да... – едва скрыв удивление, пробормотала Абигайль.
- Но мальчику нужен отец, - заметила ее величество. – Тем более, в таком возрасте.
- Дик ненавидит норманнов... Он столько слышал от дедушки о том, как погиб его отец...
- Какие пустяки! Моя милая мадам Карлайл, он же еще ребенок. Ваш супруг скончался еще до его рождения.  Тем быстрее Ричард  привяжется к вашему новому мужу и полюбит его. Ну-ну, вы опять сейчас заплачете! Хватит, не огорчайте меня. Давайте лучше поговорим о ваших женихах. Уверена, что у вас, несмотря на все  сомнения и страхи, уже есть свои предпочтения... Так поведайте мне о них. Кто из рыцарей кажется вам наиболее достойным вашей руки?
    Абигайль заерзала в кресле.
- О, ваше величество... Я не знаю...
- Ну, смелее. Не бойтесь признаться; клянусь, я поддержу перед королем любой ваш выбор... Вы молчите? Хорошо, я помогу вам. Давайте отбросим худшие варианты. Например,  Обри д'Эпернона и Фолька де Монасье. Первый староват и от него всегда так плохо пахнет; второй, хоть очень силен, но невообразимо глуп, и глаза у него, как у объевшегося  филина.
    Абигайль, несмотря на свое состояние, не могла  удержаться от улыбки, так королева похоже выпучила глаза. Да, эти двое рыцарей очень не нравились и ей.  Хотя – именно эти двое  были блондинами -  и, значит, не могли быть тем... Зато остальные  были темноволосы.  А это было то, что внушало ей наибольший страх.
- Остаются трое, - подытожила ее величество. – Все достаточно молоды, красивы и, конечно, отважны. Как на подбор. Граф де Турнель, сеньор Клод д'Антраг, герцог де Буажи. Скажите откровенно, дорогая баронесса, кто из них  вам больше по сердцу?
     Абигайль нервно сплела пальцы. Да, королева была права, все трое названных ею рыцарей были и впрямь хороши собой, и придворные менестрели  постоянно восхваляли их подвиги. Если б все трое не были брюнетами...
   Клод д’Антраг, молодой рыцарь родом из Аквитании,  был очень красив, строен и гибок, как хорошо выкованный клинок; у него был чудесный голос, и он часто пел придворным дамам красивые песни. Черные волнистые кудри, матовая кожа  и теплые карие глаза под неимоверно длинными ресницами делали его похожим на девушку, но его воинские доблести были неоспоримы.
    Граф Антуан де Турнель являлся  самым старшим из троих, - в его коротко стриженых черных волосах уже заметно серебрилась седина, а в черных глазах застыло выражение жесткости, почти жестокости.  Смуглое лицо  было всегда мрачным, что тоже прибавляло этому рыцарю лет. Абигайль за эти пять дней выслушала от претендентов на свою руку  немало цветистых комплиментов; но она могла поклясться, что ни разу не слышала голоса мессира де Турнеля. При дворе поговаривали к тому же, что он много пьет.
    Но особенный страх внушал ей герцог  Филипп де Буажи – самый высокий и плечистый;  у него было  надменное лицо с безупречно правильными чертами, которое нисколько не портил даже шрам на лбу, рассекавший левую бровь. Волосы у него были темно-каштановые, а глаза – светло-голубые, холодные и льдистые.  Герцог де Буажи был заслуженно признан самым красивым и могучим рыцарем при дворе. И он больше всех напоминал ей того... рыцаря-ворона.
- Я... я не знаю, ваше величество, - наконец, пролепетала Абигайль. И с надеждой посмотрела в глаза королевы: - Быть может, вы... посоветуете мне?
    Та, похоже, только этого и ждала, потому что довольно рассмеялась:
- Ах, милая моя мадам Карлайл, конечно, я помогу вам! И знаете, что я скажу? Клод д’Антраг очень красив, он изощрен в манерах и куртуазности, но едва ли он будет хорошим мужем. У него при нашем дворе сложилась репутация большого ветреника. К тому же, он еще слишком молод для женитьбы.
- Значит, остаются Турнель и Буажи...
- О де Турнеле скажу  так – он вам тоже не подходит.
- Почему? – невольно вырвалось у Абигайль. - Потому что он... по слухам... позволяет себе выпить лишнего?
- И поэтому тоже, - сказала королева. – Есть и еще причины. – Она стала очень серьезна и и продолжила, тщательно подбирая слова: - Я не знаю наверное, но поговаривают, что он... нездоров. Заразился  в крестовом походе от  какой-то  восточной девки. И болезнь эта такова... что может печально сказаться на вас. Вы понимаете?
- Кажется, да. Значит, остается... – медленно произнесла Абигайль, - остается только герцог  де Буажи?
- Вот именно, -  подбадривающе улыбнулась королева. – И что можно сказать тут против?  Он – любимец короля. Самый мужественный, самый красивый, самый доблестный! О его славных победах на войне и рыцарских турнирах слагают песни и стихи... А вы знаете, что он очень богат? В Нормандии и  Бретани у герцога много земель и замков. Так что вы можете не сомневаться – он выбрал вас не из корысти, а из чувств, гораздо более приятных женскому сердцу... В отличие от других претендентов, которые, хоть и принадлежат к знатным семьям, но бедны. К тому же, Буажи говорит по-саксонски, конечно, не так хорошо, как Турнель... Я уверена, Филипп  сделает вас счастливой. Ну, что скажете вы теперь?
- Право, я не знаю, государыня... Герцог  де Буажи... он... – Голос Абигайль предательски задрожал.
     Тонкие брови королевы сошлись на переносице, тон ее стал неожиданно холоден:
- Ваши колебания мне понятны, мадам, но, по-моему, после того, как я дала вам  свой совет, они становятся бессмысленны. К чему этот детский лепет? Возьмите себя в руки. Вы не ребенок, вы женщина. Примите свою судьбу. Выберите достойнейшего. Иначе это сделает сам король.
- Что мы сделаем, моя женушка?
     Абигайль вскочила и низко склонилась перед внезапно вошедшим в залу королем. Тот коротко кивнул ей:
- Садитесь, мадам Карлайл, - и игриво ущипнул королеву за щеку: - Так что мы сделаем, любовь моя?
    Королева улыбнулась:
- Мы обсуждали женихов баронессы, государь. И, поскольку она все еще ничего не решила, я сказала ей, что, в таком случае, мужа для нее выберете вы...
- Вот как? А мы, женушка,  нашли гораздо лучшее решение. И как раз сейчас обсуждали его со всеми пятью претендентами на руку баронессы Карлайл. Рыцарский турнир – а, черт побери?  Завтра утром! Как вам это понравится? –  Король зычно расхохотался, и большой живот его заколыхался в такт смеху.
- Турнир? – спросили в один голос королева и Абигайль.
- Именно так. Пусть пятеро женихов продемонстрируют мадам Карлайл свои храбрость и мужество. И она выберет достойнейшего. Что скажете, любезная  баронесса?
      Абигайль вновь низко присела:
- Ваше величество, что можно тут сказать? Я  безмерно благодарна вам  за вашу благосклонность... И  ваше решение, бесспорно, мудро и справедливо.
- Аминь, - ухмыльнулся король. – Пусть будет так. Кто из рыцарей покажет на завтрашнем турнире больше доблести, тот и станет вашим мужем. И послезавтра же, черт побери, сыграем свадьбу!
     Послезавтра!.. Сердце Абигайль провалилось в низ живота. Но она мужественно улыбнулась и еще раз поблагодарила их величества за оказанную ей честь. Королева вновь обрела хорошее расположение духа и простилась с милой баронессой Карлайл, горячо расцеловав ее в обе щеки...

                3. Турнир

     Сидя в разукрашенной флагами и  цветочными гирляндами королевской ложе, Абигайль со все возрастающим отчаянием и страхом следила за ристалищем, дававшимся в ее честь. Многие из присутствующих на  турнире дам и девиц поглядывали на нее с завистью. Сегодня  сама монархиня Англии уступила ей свою корону, сказав, что в этот знаменательный день Абигайль получает все прерогативы монаршей власти; сегодня  за честь получить руку королевы турнира бились самые отважные и сильные рыцари... А несчастная однодневная королева   с превеликой радостью поменялась бы местами с любой из присутствующих здесь женщин, пусть даже самой бедной и уродливой...
   Она нервно комкала вышитый серебром рукав своего зеленого платья, - именно этот рукав, по обычаю, должен был стать даром для того, кого она сочтет самым достойным на турнире... И для того, кто станет ее супругом.
   Впервые со дня похорон Родерика она надела платье не черного цвета, - и, когда служанки облачили ее в наряд цвета спелой травы, едва не разрыдалась. Когда-то она обещала себе никогда не снимать траура по мужу. Она почувствовала, что как будто изменяет ему этим, - хотя она и так была изменницей, она была страшно грешна перед Родериком, и не было ей прощения...
    Королева, рядом с которой сидела Абигайль, то и дело обращалась к ней, с нежнейшей улыбкой, то делая комплименты ее внешности: "Ах, дорогая, как вам идет зеленое!", "Любезная баронесса, наконец-то мы увидели ваши волосы. Какого они красивого русого цвета! Право, скрывать такую красоту под вдовьим чепцом было преступлением!", то угощая напитками, фруктами и сладостями: "Вы очень бледны, мы понимаем, это от волнения. Скушайте  засахаренный персик или  грушу, и сразу станет легче!", "Попробуйте это  превосходное вино, милая моя,  оно придаст вам сил!"
    Совсем недавно Абигайль отнеслась бы к милостям ее величества совсем иначе: она была бы безмерно благодарна и смущалась бы постоянно от такого внимания к себе. Но вчера вечером, гуляя по королевскому саду, она случайно услышала разговор королевы с двумя  приближенными дамами. Абигайль не была склонна к подслушиванию, но, когда из беседки в саду раздались голоса, и она услышала свое имя, она не смогла не остановиться и не прислушаться, - впрочем, слишком напрягаться ей не пришлось, так как говорили громко.
    То, что обсуждали королева с дамами, поразило Абигайль; она и представить себе не могла, что станет предметом пересуд, да еще таких грязных. Оказывается, и ее величество, да и весь двор, были уверены, что баронесса Карлайл, притворяющаяся такой скромной и тихой вдовой,  и сэр Лайонел Мэтлок – любовники. Хихикая и отпуская весьма недвусмысленные шуточки, троица перемывала косточки мадам Карлайл  и Лайонелу и злословила об их отношениях. Королева старалась больше всех и больше всех веселилась и смеялась, что особенно  возмутило Абигайль, - ведь буквально два часа назад ее величество с таким вниманием, с такой  искренней поддержкой выслушивала рассказ  своей протеже!
     Абигайль сначала хотела ворваться в беседку и потребовать у королевы и ее дам немедленно прекратить их мерзкий разговор. Но здравый смысл пришел ей на помощь и убедил уйти незаметно. В конце концов, королева была слишком юна; Абигайль вспомнила себя в пятнадцать лет: она тоже была глупенькой девчонкой, с удовольствием готовой перемыть кому-нибудь косточки.
      Она уже повернулась и пошла по тропинке, как вдруг услышала, что сплетницы начали обсуждать ее сына... Она снова остановилась, - но лучше б этого не делала. Это был еще больший удар.
   «Говорят, у мальчишки с головой не все в порядке», - сказала одна из дам.
   «Да-да, - подтвердила вторая, - я слышала, что он с рождения такой.  Придурок, да еще и глухонемой. Бедненькая мадам!»
    «Бедненькая не мадам, а Филипп де Буажи, - томно протянула королева. – Кто знает, какие дети родятся у нашего прекрасного герцога от баронессы?.. – И строго добавила: - Но вы обе должны молчать, помните об этом! Никто из женихов мадам Карлайл не должен узнать, что ее сын – дурачок!»
   «Конечно, конечно, ваше величество!» - хихикая, отвечали дамы.
    Абигайль же стремглав бросилась к себе, в отведенные для нее их величествами покои. И там, отослав служанок и упав прямо на пол,  разразилась рыданиями...
    ...Она не была столь уж наивна, она сталкивалась, и не раз, и с ложью, и с лицемерием; но внимание и сочувствие королевы казались ей  совершенно искренними, и Абигайль  почувствовала себя  глубоко разочарованной, разгневанной  и оскорбленной. Да, возможно, в ее отношениях с Лайонелом можно было усмотреть тайную связь. И не было ничего странного в том, что это стало предметом злословия и насмешек. Но мысль о том, что пересуды двора, да еще такие грязные, коснулись Дика  и его несчастья, была невыносима.
   Была минута, когда она готова была бежать обратно в сад, найти королеву и ее дам и надавать всем троим пощечин. Остановило ее лишь осознание того, к каким последствиям это может привести, - в первую очередь, не для нее самой, а для сына. За оскорбление, нанесенное ее величеству, ее могли бросить в тюрьму... или же вынудить выйти замуж, но уже не по ее воле, а по воле короля и королевы. А то, что разъяренная королева найдет для Абигайль такого мужа, с которым  та будет глубоко несчастна, не подлежало сомнению.
    И Абигайль, конечно, никуда не пошла и ничего не сделала. Она осталась у себя; и такой, уже не рыдающей, но с красными глазами и опухшим лицом, и нашел ее сэр Лайонел.
      Она  рассказала ему все – о разговоре с королевой, о подслушанных сплетнях... Она так давно ни перед кем не изливала душу, она привыкла скрывать все в себе; и, пожалуй, Лайонел был единственным, кто мог понять ее, - почти до конца.
     Лайонел слушал сбивчивый, взволнованный рассказ, не перебивая. Он был мрачен и, как вскоре заметила Абигайль, сильно навеселе.
- Мне жаль, миледи, - вот что сказал он, когда она умолкла. – Не знаю, кто распустил эти слухи о вашем сыне... Наверное, кто-то из слуг, которых вы взяли с собой из Карлайла.
- Наверное, - согласилась Абигайль. – Но, кто бы это ни был, когда я узнаю его имя, ему не поздоровится.
- Бросьте, - махнул рукой Лайонел. – Поздно наказывать кого-то за длинный язык, когда сплетни расползлись. Лучше скажите: кого из норманнов вы выбрали  себе в мужья?  Де Буажи?
     Абигайль вздрогнула.
- Я... я еще не решила окончательно. К тому же, все решится на завтрашнем турнире...
- О, миледи, каков будет его исход, не сомневается никто! – зло рассмеялся он. -  Де Буажи самый сильный из претендентов, его победа очевидна. К тому же, королева посоветовала его вам. А ее совет равносилен приказу.
- О, нет. Мне так не показалось. Она просто сказала, что этот выбор будет наиболее удачен...
- Удачен, - усмехнулся Лайонел. Абигайль устало пожала плечами:
- Мне все равно. Один норманн или другой...
- Не выбирайте Буажи, - вдруг произнес Лайонел. Перед  внутренним взором  Абигайль вдруг предстало  надменное красивое  лицо любимца короля, - со шрамом, пересекавшим лоб и бровь, и она вновь вздрогнула. Почему-то она была почти уверена, что  ворон – де Буажи...  Она вся подалась к нему: 
 - Вы что-то узнали? Это... это он?
      Лайонел тотчас понял ее и покачал головой:
- Увы. Я спрашивал везде, где мог. Осторожно, как вы настаивали. Да, кто-то что-то слышал про рыцаря, носившего знак ворона. Говорят, был такой. Один из самых жестоких. Но истинное его имя никому не известно. – Он развел руками: - Кошелек, который вы мне дали, миледи, опустел напрасно.
- Но вы сказали – не выбирать Буажи. Почему?
- Потому что он похож на того рыцаря-ворона. Этот шрам на его лбу...
- О, да, - прошептала Абигайль, поеживаясь.
- ...Возможно, он оставлен моей стрелой. – Лайонел нервным движением  оттянул воротник своей куртки, словно тот душил его.
- Вы так думаете?
- Почти уверен. – Он откашлялся и спросил: - К тому же, вам не кажется странной настойчивость, с какой сватает его вам королева?
- Не знаю. Не услышь я того разговора,  я бы так и думала, что она делает это от чистого сердца...
- Но вы слышали. Она лжива и, мне кажется, хочет посмеяться над вами.
- И кого же, по-вашему, мне следует выбрать?
- Де Турнеля.
- Он чересчур много выпивает и, как сказала ее величество, болен чем-то заразным...
- Опять вы верите королеве! – Лайонел в досаде топнул ногой. -  Она лжет и здесь. Де Турнель ничем не болен, уверяю вас. Здоров как бык. А что он пьет – так разве не все пьют? И ваш отец пил.
     Это была правда. Но Абигайль не любила, когда так говорили об ее отце, и укоризненно посмотрела на собеседника:
- Не смейте. Мой отец был хорошим человеком и достойным рыцарем.
- Я с этим не спорю. Лишь хочу, чтоб вы подумали над моими словами. Королева не желает вам добра. Да и герцогу де Буажи тоже. – Он понизил голос: - Ходят слухи, что он ей нравился, что она хотела заполучить его. Но он отверг ее, когда появились вы. И поэтому она злится.
    Это было похоже на правду. Абигайль вспомнила слова королевы: «Бедненькая не мадам, а герцог  де Буажи. Кто знает, какие дети родятся у нашего прекрасного рыцаря  от баронессы?..»
    Но сейчас ее больше всего расстроили  не интриги королевы, какими бы они ни были, а то, что Лайонелу ничего не удалось разведать доподлинно о том. А она так надеялась на это!
- Значит, мы никогда не узнаем, кто был тот ворон... – горько прошептала Абигайль. -  И преступления того норманнского пса останутся безнаказанными.  Гибель Родерика, разоренный сожженный Фэрфакс, я... – Она спохватилась и произнесла уже громче: - Но уже поздно. Вам пора, сэр. Прощайте. Встретимся завтра на турнире.
- Погодите, - сказал Лайонел. Он сидел на скамье напротив Абигайль, но сейчас встал и опустился перед ней на колени. Он взял ее руки в свои и тихо, но горячо промолвил:
- Абигайль, я больше так не могу. Я люблю тебя.
- Лайонел, не надо...
- Если б я мог завтра сразиться там! – вскрикнул он. – За твою руку! Клянусь, я победил бы их всех. Все они пали бы к моим ногам! И ты стала бы моей! Но нет, этому не суждено сбыться.  Кто я? Я – не норманн, я - сакс, к тому же бастард...
- Прошу тебя, замолчи.  Ты не можешь не то, что говорить, даже думать  об этом. Ты мой родственник, мой брат... Между нами ничего быть не может.
- Я не брат тебе! – яростно вскинулся он. - И мы оба это прекрасно знаем!
- Лайонел, Лайонел... Вспомни свою клятву. Не смей говорить так!
     Он сник и вновь начал  молить:
- Абигайль, прошу тебя. Любовь моя, завтра ты уже будешь женой другого... Но эта ночь может быть нашей. Я знаю, что небезразличен тебе. Ты не девственница, и бояться тебе нечего. Никто не узнает, что мы были вместе. Абигайль, позволь мне любить тебя. Позволь остаться. Я обещаю, что ты не пожалеешь, я сделаю тебя самой счастливой женщиной на свете!
- Нет, Лайонел, нет...
    Но он не слушал. Он искал губами ее губы; она чувствовала на лице его пахнущее вином и желанием горячее дыхание, его руки обвили ее стан... В какой-то момент она готова была сдаться. Уступить. Не потому, что хотела его; а потому, что завтра она, как он и сказал, должна была принадлежать уже ненавистному мужу-норманну. Но воля и честь победили в Абигайль, и она с силой, которой он не ожидал, вырвалась из его объятий.
- Немедленно покиньте мои покои, сэр, - тяжело дыша, сказала она, указывая на дверь.
- Абигайль! – он вскочил и начал надвигаться на нее.
    Нет, конечно, он не собирался выполнять ее приказ. Он был пьян и распален страстью; и у нее осталось последнее средство воздействия на него, - до того, как начать звать на помощь слуг.
- Сэр Лайонел, я прошу вас, - ледяным голосом сказала она. – Придите в себя. Вспомните, кто я  и кто вы.
- Я помню, - глухо пробормотал он, - ты – та, которую я хочу. И очень давно. А я – тот, кто сейчас, наконец,  сделает тебя своей.
- Нет. Вы – рыцарь, вы носите шпоры и не можете причинить вред беззащитной женщине.  А я... я - вдова вашего  брата Родерика.
     Абигайль оказалась права. Он отступил. Лицо его исказилось. Имя погибшего брата всегда действовало на него так.
     Он ушел. А она долго еще молилась перед распятием; и  так и не сомкнула глаз до утра...

    - Герцог де Буажи сегодня великолепен, как никогда! Не правда ли, дорогая мадам Карлайл, он самый лучший рыцарь на этом  ристалище?
         Голос королевы вывел Абигайль из  мрачной задумчивости.
- Да, ваше величество, - промолвила она, тщетно стараясь улыбнуться в ответ на улыбку королевы.
-  Буажи выиграет следующую схватку, ставлю на его победу трех своих лучших соколов, - крякнул король, осушив одним глотком  огромную золотую чашу. – Да, он хорош! – Он обернулся к Абигайль и подмигнул ей: - Вы не прогадаете, мадам, выбрав его. В постели он не хуже, чем в бою, ручаюсь.
- О, мой венценосный супруг! – рассмеялась его жена. – Право, вы ведете себя недостойно вашего высокого звания. Смотрите, вы вогнали нашу прелестную королеву турнира  в краску!
- Ба! Она не невинная девица, чтоб стесняться таких слов, - весело возразил он.
    Абигайль отчетливо услышала, как сзади раздался скрип зубов. За ее креслом стоял Лайонел (едва ли сакса, да еще  бастарда,  пустили бы в королевскую ложу, - но, поскольку Абигайль была сегодня объявлена королевой турнира, ей милостиво позволили взять  с собою своего деверя), и ей было понятно, что ему эти шутки – как клинок  в сердце.
    Между тем, турнир двигался  к развязке. Из пяти претендентов двое выбыли – Эпернон и Монасье, остались трое – Антраг, Турнель и Буажи.
    Все рыцари должны были по одному разу биться друг с другом; выбывал лишь тот, кто получал тяжелые увечья или сам отказывался от дальнейшей борьбы. Тупое или заточенное оружие – или, выражаясь турнирным языком, «мирное» или «боевое», -  выбирают противники, решалось перед каждым поединком и объявлялось судьям и зрителям.
     Первым снял свою перчатку с шеста Эпернон. Монасье нанес  ему удар тупым копьем такой силы, что выбил из руки щит  и задел бок; а  затем беднягу выбил из седла Антраг.
    Сам Монасье был сражен первым же могучим ударом тупого копья Филиппа де Буажи. Рыцаря  унесли с поля боя полуживым.
- Как я и предсказывала, мадам, остались трое, - промурлыкала довольная королева, обращаясь к Абигайль. – Посмотрим, какие подвиги рыцарской доблести они совершат ради вас, и решатся ли, наконец,  биться боевым оружием! Смотрите: сейчас будет схватка между  Турнелем и Антрагом!.. Что? Опять тупые копья? Право, становится скучно... Но оба претендента все же неплохи, не так ли?
    Абигайль поспешно согласилась с ней. Она не любила кровавые зрелища и зажмуривалась всякий раз, как соперники приближались друг к другу. И сейчас поступила так же, и только вздрогнула, когда раздался треск сломанных копий.
- Ничья! – громко провозгласил главный герольдмейстер. Абигайль вздохнула облегченно и открыла глаза. Рыцари отсалютовали друг другу, королевской ложе  и зрителям обломками копий и разъехались к своим шатрам.
- На поединок вызываются герцог де Буажи и мессир д’Антраг! – выкрикнул  герольдмейстер. – По обоюдному согласию сторон биться будут «боевым» оружием! И да поможет бог славным рыцарям!
- Ну, наконец-то начинается настоящее веселье! – захлопала в ладоши королева. - Гектор и Парис!  Мужество против красоты!.. На кого вы ставите, государь?
- Конечно, на Гектора, черт побери, - хмыкнул король, вновь опрокидывая в рот добрую пинту и  затем потрясая опустевшим кубком: – Вот эту золотую чашу – на победу Буажи!
      Придворные вслед за своим государем поспешили тоже сделать ставки на противников.   
      И вот трубы возвестили начало поединка, рыцари двинулись навстречу друг другу. Абигайль зажмурилась... Топот коней; бряцанье доспехов; наконец, ужасный звук преломляемых копий... Зрители ахнули; она открыла глаза. Де Буажи был жив и невредим; обломился лишь конец его копья. А Антрага обезумевший от сшибки конь нес вдоль рядов зрителей. Рыцарь не мог остановить его, - он остался в седле, но откинулся на круп лошади, видимо, потеряв  сознание.
- Ах, какое несчастье! – воскликнула королева, но отнюдь не расстроенным голосом. – Поймайте же эту лошадь и выясните, что с нашим бедным Клодом!
     Пажи Антрага, наконец, остановили коня и, сняв с него бесчувственное тело воина, понесли  его в  шатер. Вскоре оттуда появился один из юношей и, подбежав к королевской ложе, сообщил, что раненый не сможет продолжать бой.
- Конец копья де Буажи вонзился прямо в щель забрала. Один глаз у мессира д’Антрага вытек, наконечник распорол щеку и рот. Страшная рана. Ее пытаются зашить.
- Бедный рыцарь! – сказала ее величество. – Надеюсь, ему спасут жизнь. Мы будем молиться за него. Но такому красавцу остаться без глаза, да еще и навсегда обезображенным... Он был так хорош собой!
    Абигайль отвернулась от нее, не в силах слышать эти лицемерные излияния. Она ни на миг не поверила в искренность королевы. Ей же было безмерно жаль молодого аквитанского  рыцаря. Мысль о том, что он может умереть, а, если и останется в живых, то никогда уже не будет прежним - красивым и веселым, - и это ради нее, которая ничем не заслужила такой страшной жертвы, - леденила душу.
- Он попал в забрало нарочно, - послышался шепот прямо в ухо, и она вздрогнула. Это был Лайонел. Он склонился к ней, делая вид, что отряхивает свой  сапог. – Он очень жесток, миледи. Если вы выберете его, то горько пожалеете об этом.
    Абигайль вздрогнула от этих слов. Нужно было необыкновенное мастерство владения копьем, чтоб нанести такой удар; скорее, это была все же роковая случайность. Однако ей тоже так показалось... Особенно, когда победитель снял шлем, поднял копье и отсалютовал королевской ложе. Его светлые  глаза горели таким адским торжеством...
   Перчатку несчастного д’Антрага сняли; и теперь на шестах посреди ристалища остались висеть лишь две перчатки – де Турнеля и де Буажи.
- Отлично! – радовалась королева. – Как мы и предполагали, финальный бой будет между нашим несравненным Филиппом и Турнелем! Сир, кто выиграет?
- Хм... – протянул король, впервые выразив сомнение в исходе поединка, – Буажи могуч и храбр. Но я и Антуана видел в сражениях, и не раз. Он менее силен, это верно, но совершенно лишен страха  и неукротим в схватке. Он бросится  в одиночку даже на полчище врагов  и ни на миг не поколеблется.
    По лицу его жены промелькнула тень досады.
- Значит, вы не уверены в победе Буажи?
- Положа руку на сердце – не уверен, - ответил король. – Но, драгоценная моя супруга, поставлю я, конечно, черт побери, на Филиппа. Что-то подсказывает мне, что нынче победа будет за ним. Моего лучшего коня – на герцога де Буажи!
- А вот я уверена в его победе, - довольная его решением,  сказала  его жена. - А что вы думаете, кто победит, мадам королева турнира? – Повернулась она к соседке.
- Я не знаю... – тихо промолвила та. - Я молюсь лишь, чтоб оба рыцаря остались живы и не покалечили друг друга.
- Если они выберут тупые копья, то в этом можно не сомневаться, - промолвила королева, скорчив едва заметную гримаску при слове «молюсь». - Но посмотрим, что они решат... Они никогда не встречались на турнирах, поэтому увидеть  их бой особенно интересно.
- Да, удивительно, никогда не встречались! - подтвердил король, делая знак бутейе*, чтоб тот вновь наполнил его опустевший кубок. – Когда-то они были большими друзьями. Но затем вышла какая-то ссора, и они превратились в чуть ли не  заклятых врагов. И, несмотря на это, ни разу не дрались друг с другом на ристалищах!
- Герцог де Буажи и граф де Турнель выбирают «боевое» оружие! – прогремел  на все поле звучный голос  герольдмейстера. – И да поможет достойным рыцарям  господь бог!
    Абигайль сложила руки на груди. Ее судьба должна была решиться совсем скоро... Быть может, через несколько минут.

*Бутейе - кравчий

                4. Выбор Абигайль

        Поразительно, но она не пропустила ни мгновения из этого, столь важного для нее, поединка. Она ни разу не закрыла глаз; страх  исчез, уступив место какому-то болезненному возбуждению. Она никому из двух бойцов не желала победы; оба рыцаря были для нее теми же враждебными, жестокими чужаками, которыми она всегда считала норманнов. Но один из этих двух должен был стать ее избранником, ее супругом, ее повелителем... и отчимом Дика.
    Абигайль почувствовала, что судьба ее и ее сына вот-вот окончательно и бесповоротно решится, - и, как бывало с ней  в моменты крайнего душевного волнения, обрела твердость духа, обычно ей несвойственную.
     Первый бой де Турнеля и де Буажи закончился ничем; рыцари  ловко уклонились от удара  и разъехались, даже не задев друг друга. Вторая схватка оказалась более ожесточенной, но так же не привела к выявлению окончательного победителя: оба рыцаря  попали в щиты соперника, причем у графа копье ударило  по щиту де Буажи и сломалось, а герцог ударил с такой силой, что конец его копья пронзил насквозь все слои дерева и кожи и вышел с другой стороны щита противника.  Де Турнель чудом избежал ранения, вовремя заметив опасность и успев отвести свое средство защиты в сторону.
- Черт побери, вот великолепные бойцы! – восклицал то и дело уже изрядно охмелевший король, похлопывая себя по объемистому животу. – Клянусь рогами Папы, они оба достойны нашей королевы турнира!
- И все же, согласитесь, государь, Филипп смотрится куда лучше, - вставила его жена.
    Король ущипнул ее за подбородок:
- Любовь моя, вы правы как всегда. 
- Я лишь ловлю на лету ваши мысли, супруг мой... О, погодите! Начинают.
    Трубы возвестили, что рыцари готовы вновь съехаться, и противники помчались навстречу друг другу. Сердце Абигайль забилось в такт неистовому топоту копыт двух бешено несущихся лошадей. Вот они сближаются... вот уже толстые копья взяты наизготовку... Сшибка. Скрежет, стук, звон...  конское ржание, - вернее, визг... общий глубокий вздох, вырвавшийся  из сотен глоток... затем - крики зрителей, которым мало что видно за клубами поднявшейся пыли...
- Они снова  промахнулись, - с досадой проговорила королева. – Остались в седлах!
- Нет, мадам, черт побери, вы ошибаетесь! - возразил король, который, как и почти все присутствующие, вскочил со своего места, чтоб лучше видеть. – Оба их копья  достигли цели! Вот только кто вышел  из этой схватки победителем...
    Он недоговорил. Де Турнель вдруг покачнулся и, вместе с седлом, начал падать с коня на землю. Король захлопал себя по ляжкам и заорал от радости. Королева подпрыгивала, как ребенок, вцепившись в балюстраду, ограждавшую помост.
    Но, каким-то чудом,  граф, несмотря на тяжелые доспехи,   остался на ногах;  и все увидели, что, если он и ранен, то легко, потому что он тут же выхватил меч и хрипло крикнул своему сопернику:
- Негодяй! Ты ответишь мне за эту подлость, как и за все прошлое! Слезай с коня и дерись со мной, иначе ты последний трус!
- О чем это он? – сказал  в недоумении король.
- Мне кажется, миледи, - прошептал на ухо Абигайль голос Лайонела, - я знаю, о чем. Удар Буажи не был столь силен. Дело в подпруге лошади графа. Ее, возможно, плохо затянули... или же перерезали.
    Абигайль, которая тоже стояла, с  волнением глядя на турнирное поле, не оглянулась на своего деверя, но сердце ее забилось быстро-быстро. Она слышала, что иногда, чтобы выиграть турнир, рыцари идут на разные подлости по отношению  к своим противникам. Но не могла поверить, что на таком блистательном ристалище, где присутствует вся знать и сам король с королевой, такое возможно. К тому же, герцог де Буажи был признан всеми как  доблестный  рыцарь и человек чести. И самый сильный, к тому же, – так к чему ему было рисковать своим именем, если он и так победил бы любого?
     Между тем, Филипп де Буажи не торопился отвечать на вызов. Его конь остановился, и все увидели, что герцог тоже сползает с него.
- Черт побери, что это? Кажется, Буажи ранен! – воскликнул изумленно король.
- Филипп! – всплеснула руками королева, заметно бледнея.
    Рыцарь с грохотом упал с лошади. Он, однако, тут же,  хотя и не без труда, встал. Де Турнель приблизился к нему вплотную и, размахивая мечом, повторил:
- Дерись со мной,  Буажи, иначе ты трус!
     Но герцог не делал попыток выхватить свой клинок, он стоял, пошатываясь и как будто не слыша слов противника. Де Турнель занес меч...
- Он убьет Филиппа! Государь, велите немедленно прекратить поединок! – взвизгнула испуганно королева.
    Но, прежде чем ее муж открыл рот, граф опустил оружие и оглянулся на пажей де Буажи, которые уже спешили через поле к своему господину.
- Помогите герцогу, он ранен, - сказал он и вложил  меч в ножны.
- Не нужно мне помощи, я вовсе не ранен! – огрызнулся, однако, де Буажи, когда пажи подбежали к нему.
- Бой прекращен, - возвестил, по знаку короля, герольдмейстер. – Подойдите к королевской ложе, мессиры рыцари. Его величество король Англии решит, кто  из вас  стал победителем.
    Оба воина приблизились к монаршей ложе  и,  сняв шлемы,  опустились перед ней на одно колено, ожидая королевского  решения. Протрубили трубы, требуя установить полную тишину.
- Хм, - проводя по бородке, пробормотал король. – Вот незадача. Они оба упали с коней... Кто же выиграл?
- Но, сир, де Турнель свалился первым, - медовым голоском промолвила его жена. – Значит, он и проиграл.
- Действительно, упал первым, - согласился с ней король и громогласно объявил: - Турнир выиграл герцог де Буажи! И да пребудет господь с победителем ристалища и со всеми рыцарями, столь достойно выступившими сегодня перед нами!
    Зрители ответили на эти слова топотом ног, выкриками и свистом, выражавшими одобрение решением государя.
     Красивое лицо Филиппа де Буажи осветилось радостью. Де Турнель же склонил голову, и Абигайль не было видно выражение его лица, но вся поза проигравшего говорила о том, что он едва сдерживается от злости.
    Король между тем поднял руку, и трубы протрубили вновь. Когда воцарилась тишина, его величество крикнул:
- А теперь прекрасная королева турнира  вручит победителю свой приз! И да будет всем известно, что тот, кому  она подарит рукав, завтра станет ее супругом!
    Он подал руку Абигайль, и она, трепеща, оперлась на нее и сошла с возвышения, на котором находилась ложа, и подошла к рыцарям,  поднявшимся  с колен. Де Буажи смотрел на приближающуюся молодую женщину своими светлыми, пронзительными, как у хищной птицы, глазами, словно пожирая ее. Он плотоядно улыбался, предвкушая свою награду.  Де Турнель же по-прежнему стоял, опустив голову, но он был выше Абигайль, и теперь она видела, каким темным  от гнева  было у него лицо.
     «Я боюсь их обоих... Страшно боюсь. О, Боже, дай мне силы сделать правильный выбор!»
    Она резким движением оторвала свой рукав и протянула его Антуану де Турнелю:
- Вы  храбро бились сегодня на турнире, граф, и я награждаю вас. – Голос ее задыхался и дрожал, но был громок и слышен всем.
     Сзади, из ложи,  ахнула королева. Король пробормотал очередное «черт побери!» В толпе тоже произошло заметное волнение. Никто не ожидал такого ее выбора.
    Граф де Турнель  медленно поднял голову. Изумление, недоверие, радость, гордость, - все это попеременно отразилось в обычно замкнутых чертах  его смуглого лица. Он снял перчатку, протянул руку и, взяв из дрожащих пальцев королевы турнира зеленый рукав,  прижал его к груди. Де Буажи же побагровел и, казалось, его вот-вот  хватит удар, - а шрам  на его лбу, наоборот, стал белым.
    Но это было еще не все, что хотела сказать Абигайль. Она глубоко вздохнула, будто перед прыжком в ледяную воду, и все так же громко произнесла:
 - Я прошу также его величество короля и мессира герольдмейстера, как главного распорядителя турнира, выяснить, не произошло ли что-нибудь во второй схватке с подпругой седла лошади графа де Турнеля!
    Королева, кажется,  снова взвизгнула. Король возмутился:
- Вы забываетесь, мадам! Ваши слова говорят о том, что вы выражаете сомнение в выигрыше герцога.
- Я далека от этого, ваше величество, - уже тише, но твердо сказала Абигайль. - Однако, являясь королевой сегодняшнего турнира, я имею право потребовать, чтобы чистота победы герцога де Буажи была подтверждена.
- Черт  побери!  Отлично, мы займемся этим, обещаю вам, мадам. Но, когда это будет выполнено, и вы убедитесь в том, что ваши подозрения совершенно  необоснованны, - вы измените свое решение? Ваша рука должна быть вручена победителю.
- Разве, сир? - удивилась Абигайль. - Мне помнится, - простите мою дерзость, - что и вы, и ее величество говорили  о том, что выбор предоставлен мне, и что я могу выбрать  достойного. И, положа руку на сердце, разве не любой из дравшихся сегодня был  достоин стать моим избранником?
- Хм. Да, действительно, мы говорили это... Что ж. Вы выбрали себе супруга, мадам Карлайл, и завтра в полдень предстанете с ним перед алтарем. Да будет так. Поздравляю, граф де Турнель.
    И, едва кивнув головой графу, король, весьма недовольный, вернулся в ложу к своей жене, которая не скрывала ярости и шипела оттуда, как разъяренная кошка.

       Свадебный пир был в самом разгаре. Гости были все уже  навеселе; кубки, вначале исправно поднимавшиеся за новобрачных, давно уже опорожнялись безо всяких здравиц; придворные менестрели охрипли, устав воспевать прошедшее ристалище, доблесть и храбрость сражавшихся на нем рыцарей, славных  победителей (а ими были признаны все-таки, после расследования,  двое – и Турнель, и Буажи)  и красоту королевы турнира.
    Сидя на помосте между королем и тем, кто отныне стал ее мужем перед богом и людьми, Абигайль боялась смотреть на супруга  и почти не поднимала глаз. По правде говоря, она надеялась, что он оправдает свою репутацию пьяницы. Предстоящая брачная ночь страшила ее. Если бы он напился до бесчувствия... Но де Турнель, хоть и выпил изрядно, пьяным не выглядел. Руки его не дрожали, взгляд оставался ясен.
    С Абигайль он почти не говорил, за исключением пары коротких вопросов  о ее предпочтениях в еде и винах. Ни изысканных комплиментов, ни куртуазной беседы. Она, однако, была лишь рада этому. Она  страшилась этого человека... и жалела о  решении отдать ему свою руку. Филипп де Буажи, - который сидел здесь же, на возвышении, по левую руку от короля и по правую от королевы, как второй победитель турнира, - казался ей сейчас куда менее опасным.    
     ...В церкви, где  венчались Абигайль и де Турнель, только и было разговоров, что о подпруге лошади последнего, которая, действительно, оказалась перерезанной. И о том, что паж графа, уличенный в этом преступлении, был найден на конюшне с кинжалом в груди;  и о том, что  де Турнель не собирался скрывать, что это дело его рук, заявив во всеуслышание, что сам расправился с негодяем, предавшим его.
    Юноша, - совсем молоденький, шестнадцатилетний паренек, - по слухам, так и не признался,  подкупил ли его кто на столь подлое дело, или он сам, по каким-то причинам, решился на это. Пажа особо не жалели; но все же такое наказание сочли  чересчур суровым. Абигайль же пришла в ужас, услышав все это. Она и представить себе не могла, что ее муж окажется таким жестоким. Она сама бы вынесла всё; но мысль о том, что и с Диком он будет так же  беспощаден, леденила душу.
   Она собралась с духом  и все же  бросила на него быстрый взгляд. Он не был таким красавцем, как герцог де Буажи; и все же не было в нем и ничего отталкивающего.  Следы невоздержанных возлияний и неизвестной ужасной болезни еще не оставили на нем свой след. Обыкновенное мужское лицо: жесткие черты, крупный нос, густые брови, четко очерченные скулы с выступающими желваками. Он не носил, вопреки норманнскому обычаю, бороды, - так же, как и де Буажи. Густая седина в черных волосах, глубоко запавшие глаза, горькие складки у крепко сжатого рта и тонкие, но заметные продольные морщины на высоком лбу говорили о какой-то затаенной боли или перенесенных страданиях.
   Нет, он не выглядел таким уж злодеем. Мрачным, неразговорчивым, грозным - да. Но не жестоким. Лучше б Абигайль не слышала ничего про того пажа... Она невольно вспомнила, что, кажется,  видела этого несчастного на ристалище.  Пажей там, у шатра де Турнеля, было двое; они стояли рядом и, когда после первой схватки рыцарь подъехал к ним, один из них помог ему спешиться и проверил сбрую и седло, а второй в это время вынес целое копье, взамен переломленного. Первый был, помнится, тоненький как тростинка и черненький; второй же – светловолосый и крупный юноша с бледным лицом. Кого же убил граф? О Боже, прости несчастному все его грехи... И все же, накануне своей свадьбы пойти на убийство – какое злодейство!..
   Ниже помоста располагались столы для менее привилегированной знати. За одним, самым дальним, находился Лайонел, но Абигайль со своего места даже не видела его. За ближайшим же к королевскому помосту столом  сидели двое неудачливых женихов Абигайль - Обри д’Эпернон и Клод д’Антраг. Монасье не смог присоединиться к пирующим: он сломал обе ноги.
   Аквитанский рыцарь тоже был тяжело ранен, но явился на торжество, превозмогая боль. Он привлекал всеобщее внимание, и Абигайль тоже несколько раз посматривала на него с сочувствием. Пол-лица молодого человека было обмотано тряпками, сквозь которые кое-где уже сочилась кровь. Ни есть, ни пить он не мог, и просто сидел, неподвижно уставившись в одну точку единственным глазом.
- Ах, несчастный Антраг, - услышала Абигайль голос королевы, - та была уже сильно пьяна. – Вы только посмотрите, Филипп, что вы сделали с ним!
- Роковая случайность, ваше величество, - спокойно отвечал де Буажи.
- Как бы бедняжка не умер от голода или  жажды, - и королева с удовольствием отхлебнула из своего кубка. Де Буажи что-то негромко сказал ей, и она глупо захихикала.
     Муж вдруг резко встал, заставив Абигайль вздрогнуть. Широким шагом он спустился с помоста и направился к месту, где сидел Клод. Сев рядом с ним на скамью,  граф де Турнель начал что-то говорить аквитанцу; на лице его появилось незнакомое доселе Абигайль выражение дружеского расположения. Что бы он ни говорил, слова его, по-видимому, возымели действие; Антраг медленно встал, оперся на плечо графа, и тот повел его к выходу из залы.
- Боже, как же скучны свадьбы, где невеста не невинна! – воскликнула королева, следя за ними  недовольным взглядом. – Ни шуток, ни смешных песенок, ни веселого провожания молодых до спальни...
- Любовь моя, черт побери, вы правы! – ответил король. – Но, с другой стороны,  новоиспеченная графиня де Турнель так давно и так недолго была замужем, что, можно сказать, она почти девственница.
- «Почти»! – фыркнула его жена. – Государь, какой же вы шутник!
      Абигайль, которой и так кусок не лез в горло, ощутила, что ее начинает мутить от страха. Если б его величество знал, насколько он  недалек от истины...
- Пусть нельзя повеселиться над девственностью невесты, ваше величество, но тогда можно спеть что-нибудь о состоятельности жениха! – предложила королеве одна из прислуживавших ей дам.
- Что вы, милочка, - вздохнула та, - разве есть у кого-то сомнения в мужской доблести графа де Турнеля? Он не раз доказывал ее. Знаете ли вы про его детей? Правда, бедняжки... – и она зашептала что-то на ухо даме.
    Абигайль окончательно сникла.  Краем уха она уловила слово «болезнь», - и, вспомнив о предупреждении королевы, почувствовала себя еще хуже. Ее муж болен. Он пьет. У него дети – должно быть, внебрачные... Почему, почему она не выбрала де Буажи??

    - Мессир... – Голос ее был слаб и тонок, - голос котенка, перепуганного и сжавшегося в комок в углу. Таким котенком она себя и чувствовала, - и, как у котенка, быстро-быстро билось ее сердечко.
     Антуан де Турнель стоял в дверях отведенной им опочивальни. Он казался огромным и зловещим, ниспадающие сзади складки плаща напоминали сложенные крылья какой-то черной птицы... Ворона?
     Абигайль, - несмотря на тепло от расставленных вокруг ложа жаровен, натянувшая меховое одеяло до самого подбородка, - с ужасом смотрела на мужа. Отныне она принадлежит ему... Чужому, незнакомому, жестокому, грозному норманну.
    Он сделал шаг вперед, расстегивая серебряную фибулу у плеча, скреплявшую плащ, и молодая женщина, не выдержав, вскрикнула от страха.
- Вы боитесь меня, мадам? – Это был  скорее не вопрос, а утверждение.
- Я... я... н-нет, - пролепетала она. Его плащ упал на каменные плиты, теперь он был еще на шаг ближе и стянул через голову кафтан, оставшись в нижней камизе. Абигайль закрыла глаза и начала было молиться; но слова молитвы вылетели из кружащейся от ужаса головы.
- Чего вы боитесь? - Его голос был низок и слегка глуховат. И неестественно спокоен, - по сравнению с ней.  - Вы не девица, чтоб бояться. Я не причиню вам боли.
    Не причинит боли... Правда? Разве сможет она забыть когда-нибудь то, что случилось тогда, разве эта боль не будет преследовать ее вечно?
- Я... я... я прошу вас... – О боже, она сейчас разрыдается. Нет, нет, нельзя, чтоб он увидел ее в слезах. Едва ли это разжалобит его каменное сердце. Ведь тот несчастный мальчик-паж, наверное, тоже умолял его, просил... И был заколот безо всякой жалости.
    Она приоткрыла сомкнутые веки – и тут же глаза ее широко распахнулись от ужаса. Он уже развязал шнурки, стягивающие на груди камизу, и встал одним коленом на постель. Грудь у него была смуглая, как лицо и руки, гладкая и мускулистая. Твердая... как могильная плита.
- О чем вы просите, мадам? – Он схватил  и рывком отбросил одеяло, которым она прикрывалась, как последним щитом. – Я ваш муж, и я пришел осуществить свое супружеское право. Это не займет много времени, а потом я  оставлю вас. Я устал от всех этих увеселений и с удовольствием высплюсь один.
    Грубый... бесчувственный... страшный... Неужели он не видит, как она боится??
- Я... Родерик... мой муж... тот, что умер...
- Ну, что там еще с Родериком? – Он возился теперь с завязками штанов. Абигайль с ужасом следила за его резкими движениями.
- Я... я...  любила его.
     Он перестал снимать штаны и посмотрел на нее - как на умалишенную.
- Любили, мадам? Что ж, может быть. Он был вашим мужем. Но это было давно. Теперь вы моя жена.
- Вы не понимаете... – залепетала она. – Нужно немного подождать... Я должна – понимаете? – привыкнуть к вам... Мы незнакомы...
   Он сдвинул брови.
- Это верно. Незнакомы. Но это не помешало вам сегодня при всех сказать «да» на вопрос священника. Вы согласились стать моей супругой. Добровольно. Без принуждения. Ведь так?
    Абигайль кивнула. Слезы все же полились из глаз. «Добровольно и без принуждения».
- Так в чем же дело? – рубанул он. – К чему теперь весь этот бред о покойном муже, о том, что мы не знаем друг друга? Вот сейчас и узнаем.
    Ей кажется, или он действительно смеется про себя над нею? Смеется, когда ее трясет от страха...
- Я знаю, - голос его как будто слегка смягчился, - что вы прибыли в Лондон по повелению короля. Он решил выдать вас замуж. И я бы мог поверить, что вы, в самом деле, были вынуждены из боязни перед государем  вступить в брак со мной. Но я видел вчера, как вы выступили против их величеств. Объявив о том, что сомневаетесь в победе герцога де Буажи. Вы знали, что навлечете на себя немилость  короля и его жены, но пошли на это без страха. И так же без страха могли, значит, сказать «нет» на вопрос священника, желаете ли вы брака со мной.
- Это... не одно и то же, - возразила  Абигайль.
- Вот как? А я не вижу разницы.
    Она вдруг почувствовала, что он готов отступить. Что есть еще надежда убедить его уйти, не сделав то, за чем он пришел.
- Я умоляю вас, - она сложила руки ладонями вместе перед собой, как на молитве, - умоляю, подождите немного. Я стану вашей женой... но не сегодня. Я... тоже устала. Прошу вас, ради господа бога, пусть это будет не сегодня...
    Он молча и не шевелясь смотрел на нее, будто что-то обдумывая.
- Прошу... – голос ее слабел, превращаясь снова в писк. – Я буду  вашей... буду вам хорошей женой... клянусь всеми святыми... жизнью сына своего клянусь...
    Он вдруг спрыгнул с кровати одним гибким движением.
- Как вам будет угодно, - сухо бросил он. – Не сегодня. Значит, завтра. Спокойной ночи, мадам.
     И, подняв с пола свою одежду, не оглядываясь, вышел.

                5.  Лесная поляна

      - Мне не нравится этот Лайонел Мэтлок. И не нравится то, что он едет вместе с нами.
     Эти сказанные резким тоном слова застали Абигайль врасплох. Она покачивалась в седле в такт мерному ходу лошади и была занята  невеселыми мыслями. О своем браке; о том, что ждет ее и Дика, да и весь Карлайл  теперь, когда всем стал владеть этот граф де Турнель... наконец, о прошлом вечере, когда она умолила мужа не трогать ее, и о медленно, но верно надвигающейся  ночи.
     «Не сегодня. Значит, завтра». Так он сказал. И как сегодня ей просить его снова отсрочить грядущий ужас? Все бесполезно. Он не из тех людей, кто не держит свое слово. Он придет к ней... И ей придется вытерпеть все. Хотя бы ради Дика.
    Но голос мужа вывел ее из задумчивости. Лайонел? Не нравится? Ну вот. Начинается. Сначала Лайонел, потом Сара, потом еще и еще... И кончится тем, что все ее люди в Карлайле вынуждены будут покинут родные края, а де Турнель найдет каких-нибудь своих норманнов и заведет свои порядки...
- Сэр Мэтлок едет с нами, мессир, поскольку он живет в Карлайле, - постаралась как можно более спокойно ответить она. – Это его родной край. К тому же, он мой единственный родственник. Брат моего покойного мужа.
- Карлайл принадлежит отныне мне. Как и вы. И я не потерплю, чтобы на мою землю или мою жену кто-то покушался. 
     Абигайль задохнулась от возмущения:
- Сэр Лайонел – рыцарь и человек чести, и он ни на что не покушается! Вы наслушались всяких сплетен, мессир, но все это неправда!
- Мне незачем слушать всякие кривотолки. У меня есть глаза, мадам. И я вижу, что ваш так называемый деверь облизывается на вас, как голодный кот на сметану.
    Абигайль  вонзила каблуки в бока лошади, переводя ее с мерной рыси на галоп, надеясь, что граф не последует за ней и оставит ее в покое. Но муж не собирался заканчивать разговор. Он легко догнал молодую женщину на своем крупном вороном жеребце и перехватил у нее поводья, заставляя лошадь Абигайль перейти на шаг.
- Я еще не закончил, - процедил он зло. – Я уже имел беседу с сэром Мэтлоком и сказал ему все то же, что и вам, прямо и откровенно. Надеюсь, второй раз к разговору на эту тему мы не вернемся.
- Не надейтесь. Будьте уверены! – ответила она с не меньшей злостью, которая удивила ее саму.
   А она-то удивлялась, что  Лайонел вдруг отстал и начал держаться в самом арьергарде их небольшого, - но состоявшего из нанятых графом в Лондоне отборных воинов, - отряда!  И, когда она оглядывалась на Лайонела, - а делала она это часто, поскольку все ее сопровождающие и служанки ехали далеко позади, с довольно немаленьким обозом, и больше знакомых лиц вокруг не было, -  тут же отводил глаза. Впрочем, это отчуждение она списала на ревность... Ведь он не знал подробностей прошедшей ночи  и был уверен, что граф де Турнель осуществил свои супружеские права.
    Муж отпустил повод ее лошади, давая понять, что разговор окончен, и поскакал  вперед. Абигайль смотрела ему вслед с пылающими щеками. Допустим, насчет чувств Лайонела к ней он догадался правильно... Но как он посмел утверждать, что молодой рыцарь посягает на сам Карлайл??
     Никогда Лайонел не зарился на земли и замок. Хоть и бастард, он не чужд благородства, и жадность ему не свойственна. Абигайль вспомнила, как он любил Родерика – своего законного  брата... как  пытался защитить его, когда напали норманны... и почувствовала неожиданную нежность к нему. Да, Дика он не любил; но она не могла винить его за это. Было время, когда она и сама... Нет, нет, не вспоминать. Прошлое ушло навсегда!
    А, между тем, они приближались к местам, как раз наводящим на  воспоминания, от которых все переворачивалось в душе. Фэрфакс.  Родной замок, который построил ее отец... И от которого, после нападения норманнского рыцаря-ворона, остались почти одни обгорелые развалины.
    Но дело было не только в Фэрфаксе. Дорога свернула влево, в ложбину, за которой, на возвышенности, начинался густой лес. Именно в этом лесу, на большой поляне, посреди которой рос старый дуб, были убиты Родерик и весь его отряд... все, кроме Лайонела, которому чудом удалось спастись. А за лесом, на холме, когда-то горделиво возносил к небу свои высокие башни замок ее отца...
    Абигайль заметила, что на краю ложбины граф резко натянул поводья, останавливая жеребца. К нему подъехал его паж, - тот самый тоненький паренек, которого она вспоминала. Паж этот держался почти все время рядом с господином, - вероятно, он был очень предан де Турнелю. Паренек был смуглый, черные кудрявые волосы его красиво выбивались из-под маленькой шапочки с фазаньим пером. Глаза у пажа были большие, совершенно черные, и губы красивые, полные, а вот нос жестоко  перебит, из-за чего лицо казалось чуть-чуть  перекошенным. (Абигайль была почти уверена, что и это – дело рук ее  мужа).
     Граф что-то сказал пажу, и тот направил коня к Абигайль.
- Ваш супруг желает говорить с вами, мадам. – Голос у паренька был неожиданно низкий, грудной. В нем явственно слышался какой-то акцент, хотя слова паж выговаривал правильно.
     Молодая женщина кивнула и поскакала к де Турнелю.
- Что это за земли? – Он показал ручкой хлыста вперед, на темнеющий в сгущающихся сумерках лес.
- Это Фэрфакс, мессир. – Она не без труда произнесла это название. Какой это был цветущий чудесный край! Но, после того, как замок был сожжен, многие свободные местные жители перебрались в другие места, - ведь именно замки были оплотом и кровом для всех, кто жил за их пределами, в случаях нападения врага или иных бедствий.
    Де Турнель кивнул. Он смотрел, прищурившись, вдаль.  Бесстрастное лицо его показалось Абигайль в этот момент не суровым, а каким-то странно печальным... Или это было от того, что надвигались сумерки?
   Одно было для нее очевидно: муж бывал здесь. Она не удержалась, вопрос вырвался сам собой:
- Вам знакомы эти места?
    Он не ответил. Пришпорил жеребца и поскакал вперед. Абигайль же придержала лошадь. Ей очень хотелось поговорить с Лайонелом, но она понимала, что сейчас для этого неподходящее время. Угроза в словах мужа была слишком очевидна. «Я не потерплю...» Надменный, холодный и жестокий. Господи, господи, лишь бы с Диком он был хоть немного помягче!
    Де Турнель явно торопился и торопил свой отряд. «Ему не терпится поскорее увидеть, какое богатство он приобрел, женившись на мне», - с горечью подумала Абигайль. Он не только жесток, но еще и алчен... А чего она ожидала? Он же норманн!
    Они уже ехали по лесу. Здесь было гораздо темнее, чем на равнине, некоторые люди графа  зажгли факелы. Поляна приближалась. Абигайль чувствовала, как все быстрее бьется сердце. Воспоминания, помимо воли, вставали перед ее мысленным взором.
    Вот она бежит по лесу, спотыкаясь, дрожа, постанывая от боли... Вот видит на поляне рыдающего Лайонела с приставленным к горлу кинжалом... Вот она надевает на палец перстень Родерика... Вот она вместе с Лайонелом пытается перекинуть через седло одеревеневшее тело своего жениха...
     Эти кошмары, казалось, роились вокруг, - выплывали облаками вечернего тумана из-за деревьев, лунными бликами ложились на тропу под ногами уставших лошадей.
    И вот они выехали на поляну. За шесть прошедших лет здесь ничего не изменилось. Дуб все так же рос посреди  нее, и какая-то пичуга заливалась в его ветвях, мирно журчал поблизости ручей.
   Де Турнель подъехал к дубу и спрыгнул с коня, делая знак спешиться и своим людям. «Неужели мы проведем ночь здесь?» - с ужасом подумала Абигайль. Нет, нет, это совершенно невозможно! Она не может остаться здесь... Это нельзя вынести!
    Она оглянулась на Лайонела и увидела, что  он бледен как полотно. Он кинул на нее полный муки взгляд, и ей стало чуточку легче. Они оба испытывали одно и то же. Они оба пережили здесь то, что не дай бог пережить никому...
    А муж уже отдавал распоряжения. Он вел себя, как ни в чем не бывало. Нет, надо остановить его! Немедленно!
    Абигайль соскочила с лошади и бросилась к нему.
- Мессир, мы не можем остаться  здесь!
- Это почему? – холодно поинтересовался он. Его тон окатил ее ведром ледяной воды. Как объяснить ему, как рассказать?
- Я умоляю вас... Мы должны переночевать в другом месте.
      Желваки заиграли на его скулах.
- Мадам, запомните, я говорю это  в первый и последний раз: не вмешивайтесь в мои распоряжения. Ваше дело подчиняться. Это место мне подходит, здесь есть вода  и удобно будет расположить палатки. Скоро подъедет основной обоз, ваши служанки сварят ужин и приготовят нам шатер для ночлега.
    «Приготовят нам». Вдобавок ко всем ужасам  – еще и это. Он снова потребует близости... И в этот раз не отступит.
     Она отошла от него, как побитая собачонка, и без сил опустилась на траву. Вокруг суетились люди, расставляли палатки, затем подъехал обоз, и вскоре  в лагере вкусно запахло жарящейся олениной. Абигайль ничего не видела и не слышала. И не притронулась к еде. Ее мутило, дыхания не хватало. Страх накатывал удушливыми волнами.
    Так, безвольной и вялой, ее и повели в шатер, в котором ей предстояло провести вторую ночь с мужем. Раздели, расчесали волосы и, устроив для нее и мужа пуховую перину, удалились.
   Абигайль долго стояла на коленях и пыталась молиться, но тяжелые воспоминания не отпускали, и молитвы не принесли облегчения.
     Затем она легла на спину и уставилась  на купольный верх палатки.
   Где пролилась кровь Родерика? Не на этом ли самом месте, где ею совсем скоро овладеет ненавистный норманн, - быть может даже, сам  причастный к злодейскому убийству ее жениха?
    «Как я  смогу жить дальше, если это случится здесь? За что, о Боже, ты так наказываешь меня? За мою многолетнюю ложь? Но я и так расплачиваюсь за нее сторицей!»
     Она закрыла глаза, тяжелые слезы полились из них. И тут волна холодного воздуха подсказала ей, что в палатку вошли. Конечно, это он. Больше некому. «Пресвятая Дева, помоги мне выдержать это!»
   Она не хотела слушать, но поневоле слышала бряцание отстегиваемого меча, потом шорох снимаемой одежды. Затем она поняла, что он уже совсем рядом и стоит, склонившись над нею, - она почувствовала  запах спиртного, исходящий от него. Он еще и напился!
- Вы плачете, мадам, - в голосе прозвучал легкий оттенок удивления.
- Н-нет. Я... молилась.
- Вы молитесь и плачете, потому что  так меня боитесь?
    «Я боюсь вас всех. Вы все способны причинить боль. Все норманны до одного!»
    На смену ужасу вдруг пришла ненависть, заставив открыть глаза, сесть на постели и прямо посмотреть в его глаза.
- Знаете ли вы, что это за место, мессир, и почему я просила вас уехать отсюда? Здесь, на этой поляне, шесть лет назад ваши сородичи зверски перерезали отряд моего мужа, а его самого убили подлым ударом в спину. Возможно, вас все эти подробности лишь рассмешат, но, поверьте, для меня находиться тут невыносимо тяжело. И еще тяжелее – отдаться вам на этом месте, - месте, обагренном кровью многих невинных душ!
    В его карих глазах, однако, не было насмешки. Он хмуро смотрел на нее и долго молчал, затем произнес:
- Как звали вашего мужа?
- Вы забыли? Что ж, я повторю. Родерик. Родерик Эштон, сын барона Карлайла.
- Родерик Эштон, - медленно повторил он. Абигайль вдруг поняла, что это имя ему знакомо. Холодок пробежал по телу молодой женщины. Он знает это место... Он знает имя Родерика! Быть может, он и есть... Но нет, нет, это невозможно, Господь всемогущий  не допустил бы такого!
- Его убили здесь? На этой поляне? – спросил граф.
- Да, мессир. Как я уже сказала – в спину, низко и подло, как никогда не поступил бы настоящий рыцарь.
- Но как поступил бы любой норманн, вы это хотите сказать, - со злой иронией добавил де Турнель.
- Не думаю, что любой... Но рыцарь-ворон сделал это. Он самый гнусный и подлый из всех норманнов!
- Рыцарь-ворон?
      Голос мужа  дрогнул. Абигайль замерла. Она  была права: ему был знаком тот негодяй!
- Вы его знаете, мессир? – выдохнула она.  – Вы знаете рыцаря, носившего на латах знак ворона?
    Но он уже вновь нацепил свою непроницаемую маску. И, как и раньше, проигнорировал ее вопрос.
- Полагаю, вам сегодня не до плотских утех, и эту ночь нам лучше вновь провести раздельно. Но на будущее запомните: слезы, мольбы и прочие женские уловки могут действовать  с кем угодно, но не со мной. Если я хочу, я получаю желаемое. Так есть и так будет впредь.
     И, откинув полог шатра, он вышел, оставив ее одну.
      
   ...- Вот девчонка, мессир. Единственная подходящая из всего этого сброда. Щуплая, как цыпленок, да других не нашлось.  Но с ней надо осторожнее – такая верткая и сильная, хоть и маленькая. Мы за ней  от кухни до лестницы проследили. Сюда, в башню, похоже, хотела попасть.
- Хорошо. Ступайте.
     Она понимает все, что они говорят. И сначала даже не соображает, что он обращается к ней уже на саксонском, довольно хорошем:
- Иди сюда, девка.
    «Девка!» Как он смеет?! Но она тут же вспоминает, во что одета.
- Ну! Долго мне ждать? Тебя за волосы тащить, или ты глухая?
     Он привстает на кровати,  хватает ее за руку железными пальцами, и она понимает: или сейчас, или никогда. Молниеносным движением извлекает  кинжал, целясь ему в горло... Как легко он перехватывает ее руку и отнимает оружие! Хоть он и ранен в голову, но отнюдь не слаб  и готов к любой неожиданности.
- Какой клинок. - Он удивленно разглядывает кинжал ее отца. – Рукоять с драгоценными камнями! Ты, оказывается, воровка!
     Она молчит. Воровка, девка - все равно. Темная, страшная ненависть переполняет ее так, что она сама себя боится. Кажется, она готова просто зубами вцепиться ему в горло...
- Или ты подослана убить меня? – спрашивает он. – Молчишь? Впрочем, все равно.
      Он глубоко всаживает клинок в поддерживающий балдахин над кроватью резной столбик. – Давай, ложись, поднимай юбку  и раздвигай ноги. Быстро.
    Он втаскивает ее на постель. Она, действительно, бросается на него, и несколько мгновений продолжается отчаянная, хоть и неравная, борьба. И вот она уже с силой прижата к перине его мускулистым коленом...
- Да ты ведьма, - говорит он удивленно, наклоняясь над нею. – Воровка, да еще и  ведьма!
    Боль заставляет ее прийти в себя. Она понимает, что он сейчас сделает с ней, и страх выплескивается отчаянной мольбой:
- Нет... нет... не надо... прошу вас. Отпустите меня... Я... у меня есть жених. Он заплатит вам за меня... Выкуп.
- Жених? Выкуп? – усмехается он. – Какой выкуп,  дурочка? Что за сказки? Твой жених, может, английский король, -  ты, кухонная шлюшка?
    Он хватает ее платье у горла и разрывает одним движением снизу вверх. Она взвизгивает и пытается прикрыться, но он не дает ей этого сделать, навалившись сверху и прижав ее руки над головой.
- Действительно, цыпленок, - говорит он, снова переходя на французский. – Храбрый, но глупый цыпленок...
    Она пытается вцепиться зубами ему в щеку.
- Прекрати, - снова на саксонском. – Иначе после меня тебя отведают и мои люди.
    Ужас снова накатывает на нее. Что ее ждет?..
- Умоляю... – шепчет она. – Я невинна... Не делайте этого, не совершайте грех...
- О, конечно, девственница! – скалится он. – Снова сказка. Я уверен, хоть ты и юна, тебя попробовали все повара на вашей кухне! И, может, не они одни.
   Его руки шарят по ее телу. Чужие, грубые, сильные. Потом резкий выпад – и он оказывается в ней... и она, наконец, теряет сознание от адской боли.

     - Нет! Нет! Нет!!! – она просыпается от собственного крика. Кошмар, - а что еще могло присниться ей в этом проклятом месте?
    Тут полог раздергивается, и она видит на пороге шатра графа с обнаженным мечом в руке.
- Мадам! Что случилось?
    Она всхлипывает и судорожно натягивает на себя одеяло. Его голос... такой же хриплый, как и у рыцаря-ворона из ее жуткого сна.
- Мессир... Давайте поскорее  уедем отсюда.
- Скоро рассвет, и мы тронемся в путь. Осталось недолго. Если вам страшно одной, я пришлю сюда Мириам.
     Мириам. Какое странное имя. Ах, да, это  паж ее мужа. Она слышала, как де Турнель звал его. Но прислать в ее шатер мужчину... пусть и такого юного... Это просто невозможно. А он еще о Лайонеле что-то говорил!
     Абигайль даже забыла о своем кошмаре. Она села на постели и холодно посмотрела на мужа:
- Вы забываетесь, мессир.
- О чем вы?
- О чем? Если вы кого-то и можете прислать сюда, то это будет одна из моих служанок, но никак не ваш Мириам!
- Мой Мириам?..
    Впервые она увидела, как он смеется. Оказывается, у него ровные и белоснежные зубы. И красивая улыбка. Но как он смеет смеяться... и, главное, над чем??

                6. Страшные  подозрения

    - Мириам – это любовница де Турнеля. Он привез ее откуда-то с Востока. Переодел своим  пажом – какой позор для рыцаря! - и всюду таскает с собой.
     Абигайль прикусила губу. Мириам - женщина. Как она не догадалась сразу?!
- Миледи, он вас не любит, более того, он к вам относится как к последней служанке. Боже правый, это невыносимо, видеть всё это и ничего не делать! Как я сожалею, что уговорил вас выбрать его!
     Лайонел в отчаянии ерошил свои светлые волосы. Абигайль не отвечала. Да и что могла она ответить? Де Турнель – ее муж, но он имеет полное право вести с собой хоть дюжину любовниц. А она, его законная жена, должна молча сносить это.
     Этим утром они, наконец, смогли поговорить. Граф с частью своих  людей ускакал вперед, чтобы разведать окрестности, а Абигайль ехала позади с обозом. Ей удалось незаметно отстать, Лайонлу тоже, -  и вот они оказались наедине.
     Между тем, путники миновали развалины Фэрфакса и снова углубились в глухую лесную чащу. Теперь до Карлайла оставался день пути, и, если бог даст, и не случится чего-то из ряда вон выходящего, завтра утром  Абигайль сможет уже прижать к сердцу Дика...
    Но даже встреча с сыном уже не радовала ее. Когда Дик узнает, что она снова вышла замуж, да еще и за норманна... Она боялась  этого, пожалуй, больше даже, чем близости с мужем. Страшилась реакции сына и того, что он возненавидит ее. 
- Абигайль... Ты ничего не скажешь?
    Она с тоской посмотрела на Лайонела. В нем единственном сейчас она видела если не защитника, то человека, верного ей одной.  Верный... преданный... надежный. Он не бросил ее на растерзание  де Турнеля; несмотря на отношение к себе графа, ехал с ними.
    Она вдруг остро пожалела, что не Лайонел ее муж. Возможно, выйди она за него, он залечил бы ее раны, заставил бы забыть кошмары прошлого... и полюбил бы когда-нибудь Дика.
- Что я могу сказать, Лайонел? – мягко спросила она.
    Он сглотнул. Голос его дрожал:
- Вчера... Он зашел в ваш шатер... но быстро вышел. Слишком быстро, чтобы...
- Ты следил?
- Я не мог не следить. Мысль, что ты принадлежишь ему, что он уже обладает тобой, сводит меня с ума! Скажи: вчера он не прикасался к тебе?
    Абигайль решила, что скрывать нечего. 
- Нет.
     Он шумно выдохнул:
- Я так и думал. А... в день свадьбы? Он не остался с тобой на всю ночь, я знаю, но он приходил к тебе вечером.
- Лайонел, в тот вечер этого... тоже не произошло.
- Хвала Всевышнему!
     Синие глаза его зажглись звездами. Он протянул к ней руки:
- Абигайль! Моя прекрасная Абигайль!
     Она отпрянула:
- Нет, Лайонел, нет. Опомнись. То, что между мной и графом не было близости, ничего не значит. Я его жена, я дала обеты перед богом, я буду верна мужу.
- Как ты можешь? Он пренебрегает тобой, он везет с собой свою любовницу, он тебя унижает, а ты готова все снести??
- Мой долг – смиренно принять уготованное мне Господом. Лишь бы граф был хоть немного подобрее к Дику... Для себя я ничего не прошу, на мне слишком много грехов, и я заслужила все, что Он послал и пошлет мне.
- Подобрее к  Дику? Не надейтесь, - зло бросил Лайонел. – Знаете, миледи, что я думаю? Что он сделает вам ребенка, - и, если это будет мальчик, попросту постарается избавиться от пасынка, чтобы Карлайл достался его сыну.
    У Абигайль все похолодело внутри, когда она услышала это.
- Лайонел!.. Как такой ужас  мог прийти тебе в голову??
- Сами подумайте, миледи, и придете к такому же выводу. Дик для Турнеля только помеха. Какой мужчина захочет, чтоб такое богатство, как Карлайл, досталось не родному, а чужому сыну?
- Прекрати. Немедленно. Граф – человек чести и рыцарь, он не способен...
- Разве вы на турнире не видели, на что способны эти так называемые люди чести и рыцари? На любую подлость, на любое преступление! И как же быстро вы забыли,  что из себя представляет ваш муж! Он – норманн!  И кому, как не мне с вами, знать, кто они такие, и чего от них можно ждать!
    Абигайль молчала. Да, ее муж – норманн. Да, жестокость и подлость у него в крови, как и у всех них. Но - чтобы причинить вред маленькому невинному мальчику?? Хотя, убил же он своего пажа. Тоже почти ребенка!
    Она села на лошадь и поскакала догонять обоз. Но  слова Лайонела продолжали тупо стучать в голове. «Ваш сын для Турнеля помеха... Вы родите ему мальчика, и он избавится от Дика...»

    - Расскажите мне о вашем сыне, мадам.
     Если б не было утреннего разговора с Лайонелом, Абигайль бы, скорее всего, обрадовал этот вопрос мужа. Тем более, заданный таким, неожиданно мягким, тоном. Но она целый день думала над словами своего верного друга, и пришла к выводу, что он, скорее всего, прав. Поэтому и теплота в голосе графа, и сам вопрос привели ее в смятение и заставили вновь повторить про себя: «Мой сын помеха для де Турнеля!»
- И... что же вы хотите знать о нем?
- Всё. Мне известно, что ему около пяти лет, что его зовут Ричард. Но это все.
     Абигайль глубоко вздохнула.
- Да, ему пять с половиной, и его зовут Дик. Он... – Она хотела сказать: «хороший, добрый, умный» - и осеклась. Вспомнились злые насмешки королевы и ее дам. «Недоумок. Глухонемой дурачок». И снова злость вскипела в ней.
- Так что он?
- Он очень добрый и очень умный. Он уже умеет читать и писать, - гордо произнесла она.
- Прекрасно, - сказал граф. -  Кое-кто  считает, что для будущего рыцаря подобные знания не нужны, но я придерживаюсь иного мнения. А как насчет верховой езды? Владения оружием? Его кто-то уже обучает всему этому? Сэр Мэтлок, быть может, занимается племянником?
    Абигайль смешалась. Разговор заходил на скользкую почву.
- Н-нет. Сэр Лайонел не занимается этим. Дика воспитываю я... пока.
- Но вряд ли, мадам, вы сможете преподать  сыну тонкости воинского дела. Пора Ричарду заняться с воспитателями, которые научат его и держаться в седле, и владеть мечом и луком. Полагаю, пока он учится всему этому, играя со сверстниками? В Карлайле, наверное, много детей его возраста.
- Д-да. Много...
- Игры тоже необходимы, - кивнул де Турнель. Он смотрел на Абигайль пронизывающим взором своих глубоко посаженных карих глаз, и она нервно стиснула поводья, чувствуя, что краснеет, и надеясь, что сумерки все же не позволяют ему разглядеть ее смущение.
- Мне кажется, или разговор о вашем сыне вам неприятен, мадам?
- Нет. Не неприятен. Я... просто удивлена, что вы завели об этом речь.
- Почему? – удивился он. – Я ваш муж, и отныне ваш сын – мой сын. – И снова этот подозрительно мягкий тон.
     «Знаете ли вы про его детей?..» - пришли ей на ум слова королевы.
     Сколько их у графа? И где они? Она вдруг задумалась над тем, был ли он раньше женат. Быть может, был. Тогда дети его вполне могут оказаться не ублюдками, а законными. «И, если среди них есть мальчик... Де Турнель избавится от Дика, и своего сына сделает наследником Карлайла!»
     Надо срочно выяснить все о детях мужа. Это крайне важно. А она-то, дурочка, придумала, как избежать опасности: она попросит какую-нибудь знахарку давать ей питье, чтобы не забеременеть... Но, если у графа есть законный ребенок, мальчик, - хоть один, - то это средство станет бесполезным!
- Я надеюсь, мессир, что вы станете Дику хорошим отцом, - выдавила она, наконец.
- Я обещаю вам это, мадам. Однако, уже поздно. Кажется, впереди видна придорожная харчевня? Там и остановимся на сегодняшнюю ночь.
   
     В этот вечер Абигайль решила покорно принять свою судьбу. Не умолять, не просить. Рано или поздно, это случится все равно. Она пережила тот ужас, переживет и этот. Быть может, это не займет много времени. Она потерпит.
    В конце концов, не зря же де Турнель везет в Карлайл эту Мириам? Значит, она дорога ему. Возможно, он и не станет слишком часто навещать законную жену. Его любовница очень даже симпатичная. Хоть и с перебитым носом. Интересно, он приревновал ее – за это и избил так, что сломал нос?
     И все равно, она, Абигайль, простушка рядом с нею. «Я должна радоваться, что у него есть любовница. Это избавит меня о многих мучительных ночей!»
    Она помолилась и легла в постель, прислушиваясь к звукам, доносившимся снизу, из залы, где, за длинным общим столом,  остались сидеть мужчины. Граф тоже был там;  когда она поднималась наверх, то видела, как он осушает большой кубок с вином. А напротив, как ни странно, сидел Лайонел. Он тоже пил.
    Абигайль ворочалась с боку на бок, досадуя, что муж не идет. Вот так всегда: когда чего-то боишься,  ужасное обязательно с тобой  случается; когда же страх подавлен, и начинаешь спокойно ждать неизбежного, - оно, как будто нарочно, обходит тебя стороной.
    Наконец, дверь скрипнула, и Абигайль, лежащая на боку лицом к ней, при свете зажженного шандала увидела на пороге графа. Он захлопнул дверь, но не шагнул к кровати, а  неловко оперся плечом о косяк. Абигайль услышала его тяжелое дыхание, уловила идущий от него запах, и  поняла, что он  пьян.
    «Господь всемогущий, дай мне силы вытерпеть. Не оставь меня. Я буду сильной. Буду храброй... Только бы поскорей!»
    Она села на постели и спросила:
- Помочь вам раздеться, мессир?
    Он издал тихий смешок, который не понравился ей.
- Раздеться? Нет, благодарю, мадам.
     Язык  его слегка заплетался. Де Турнель был пьян больше, чем она ожидала.
- Я ждала вас.
- Даже ждали? Как это мило с вашей стороны.
- Мессир... Быть может, приказать принести вам воды?
- Я просто вас не узнаю, мадам. Что с вами? Вы не заболели? Ждете меня... Хотите раздеть... Подать воды...  Право, я тронут такой заботой. Моя ласковая, верная, честная жена!
    Последние слова были полны какого-то нескрываемого сарказма. Да что это с ним? Или вино всегда так на него действует?
- Я, действительно, хочу помочь вам... Чему вы смеетесь? Что смешного я сказала?
- Ничего. – Он, наконец, оторвался от косяка, сделал два шага к кровати и склонился над Абигайль. Рот его криво улыбался, но глаза были темными, холодными и злыми. – Вы ничего не сказали. Вы промолчали.  И я попал в ваш силок.
- В какой силок?
   Он сжал ее плечи  так, что она едва не вскрикнула от боли.
- В какой силок? В женитьбу на вас, мадам, вот в какой! Если б я знал о вас все с самого начала! Но нет, все молчали: и вы, и король с королевой! Если б я знал правду!
- Какую правду?
    Но он не отвечал, только затряс ее, как сумасшедший. Абигайль не на шутку испугалась. Что, если  сейчас он изобьет ее? Сломает ей нос, как этой бедной Мириам...
- Мессир, успокойтесь, прошу вас! Какая правда? Что я от вас скрыла? Если вы о Лайонеле... то это все неправда, клянусь вам в этом жизнью своего сына!
- Вашего сына! Вашего сына! – вдруг расхохотался он сатанинским смехом. Затем отпустил ее и вышел, пошатываясь и изрыгая проклятия, оставив ее в полной уверенности, что его так называемая болезнь – не что иное, как расстройство ума. Но тогда – как можно заразиться ею?..

                7. В Карлайле

      На другое утро Абигайль с удивлением заметила, что вся поспешность, с какой муж  старался совершить путь от Лондона в Карлайл, куда-то исчезла. Они выехали из харчевни довольно поздно, уже за полдень, и в этот раз  двигались куда медленнее.
     Абигайль удалось  перекинуться с Лайонелом несколькими фразами. Она попросила его разузнать о детях графа и его болезни. Когда же он вновь спросил о прошедшей ночи, она вкратце рассказала о произошедшей вчера странной и страшной сцене между нею и мужем.
- Он выглядел сумасшедшим. И говорил как безумец. Просто пьяные так себя не ведут, Лайонел.
- О чем же он говорил?
- Я немногое  поняла. Что-то о моем молчании... о силке в который он угодил, женившись на мне... Под конец он жутко расхохотался и ушел. Может, вчера вечером за столом кто-то что-то сказал ему?
     Лайонел пожал плечами:
- Не знаю. Я ничего не заметил, а ведь я сидел напротив него.
    Абигайль вздохнула:
- О Господи, пусть он пьет, сколько хочет, но не будет сумасшедшим! Я так испугалась...
     Лайонел злобно кусал губы.
- И я не могу защитить тебя от этого злобного зверя! Я самый несчастный и ничтожный из людей!
- Не говори так... Но тише. Эта Мириам, мне кажется, она следит за мной... Я поеду  вперед.
     ...Чем ближе подъезжали они к Карлайлу, тем тяжелее становилось на душе Абигайль. Мысли о Дике, о том, как он узнает, что она вышла за норманна, терзали как нескончаемая пытка. В конце концов, она не выдержала и решила поговорить с де Турнелем.
   Она долго приглядывалась к нему.  Вчерашняя буйная вспышка оставила на нем свои следы: он был чрезвычайно раздражен, мрачен как никогда, ни разу не посмотрел в ее сторону и на ее утреннее приветствие не ответил даже кивком.
    Но, каким бы он сегодня ни был, ей придется попросить его кое о чем...
- Вы не в своем уме, мадам, - вот что ответил он на ее просьбу.
- Дик ненавидит норманнов. Они убили его отца, он знает об этом. Мессир, когда он привыкнет к вам, когда узнает вас лучше... тогда я... или вы... или мы вместе... скажем ему, кто вы.
- Чушь. Я не собираюсь лгать никому, даже ребенку. Пусть сразу узнает правду. Правда, мадам, не убивает. Убивает ложь.
- Вы не понимаете. Дик не такой, как все дети...
     Он что-то пробурчал про себя, кажется, очередное проклятие.
...- Он очень ранимый. Очень. Это всего на несколько дней. Умоляю вас. Всеми святыми!
     Она не выдержала и заплакала. Конечно, на него это совершенно не подействует. Скорее наоборот, разозлит еще сильнее. Но у нее не осталось ни сил, ни мужества.
- К черту! – воскликнул он вдруг. – Перестаньте рыдать, вы, глупая женщина. Ладно. Я согласен изображать из себя сакса. Но мои люди – норманны, и они саксонского не знают, учтите это. Так что с ними я буду говорить на французском. И не забудьте предупредить ваших людей и этого сэра Мэтлока, чтоб не проболтались.
    Она забормотала какие-то слова благодарности, но он не стал слушать, хрипло расхохотался: «Сэр Энтони!», пришпорил коня и ускакал далеко вперед...

       Дик бросился навстречу прибывшим. Он подпрыгнул, как шаловливый щенок, и Абигайль, нагнувшись с седла, подхватила его и посадила перед собою.
- Дикки! Мой Дикки! – повторяла она, покрывая лицо сына поцелуями, но он зафыркал и начал увертываться, пытаясь избежать материнских ласк.
    Как ни была она занята сыном, но все же заметила, что де Турнель тяжелым взглядом смотрит на Дика. Было что-то такое напряженное в его глазах, что заставило ее снова вспомнить предупреждение Лайонела...
    Но надо было представить все же сыну графа.
- Сынок, у меня есть для тебя новость. – Большие карие глаза мальчика доверчиво смотрели  ей в лицо. – В Лондоне я... вышла замуж, - облизнув пересохшие губы, с запинкой вымолвила она. Дик застыл. Глаза его широко распахнулись. – Теперь у меня есть муж... – продолжала она, чувствуя, как он отдаляется от нее с каждым произнесенным словом. -  Вот он, на черном коне. Его зовут сэр Энтони.
    Дик медленно перевел глаза на де Турнеля; он побледнел, губы зло сжались. Несколько мгновений мальчик и мужчина изучали друг друга; затем граф громко отдал приказание своим людям слезать с коней. Услышав чужую речь, Дик побледнел еще больше.  На лице его отразились изумление и гнев. Он обернулся к матери и  спросил знаком, который она прекрасно поняла: «Норманны?»
- Да, милый, это норманны, - ответила она тихо.
    Он соскользнул с седла и опрометью бросился прочь...

    - Ваш сын не глухой.
   Абигайль возмущенно воскликнула:
- Конечно, нет! Он не говорит, но прекрасно все слышит.
- И он понимает французский?
- Да.
- Странно. Вы учили его? Зачем?
- Он и латынь знает. Зачем? Просто, чем больше человек знает языков, тем легче ему в этой жизни. Рано или поздно, Дик столкнулся бы с норманнами.  Лучше знать язык вра... язык тех, кого не любишь, - это может помочь там, где не ждешь.
- Язык врага, - повторил насмешливо граф. – Вы тоже прекрасно говорите по-французски. Как вы научились?
- Моя мать была из Нормандии. Она привезла с собою служанку, которая стала мне и кормилицей, и, затем, няней. Мама умерла, когда я была совсем маленькой. Няня научила меня маминому языку.
- А я все думал: почему вас зовут Абигайль. Это ведь не саксонское имя. Ричард, кстати, тоже... Странно, что вы назвали так сына.
    Абигайль совсем не нравился этот разговор. Какое ему дело до имени ее или  Дика? С другой стороны, она заметила, что настроение мужа явно улучшилось. В голосе его появились мягкие, почти задушевные, нотки.
   Впрочем, чему она удивляется? Они прибыли в Карлайл, спокойно и безо всяких дорожных происшествий; и де Турнель, наконец,   увидел, какое богатство приплыло к нему в руки. Плодородный зеленый край и прекрасный, хорошо укрепленный замок. Конечно, он доволен тем, что отныне все  это принадлежит ему.
- Мне просто нравится это имя, - коротко ответила она. И добавила, после некоторого колебания:  – И Родерику тоже нравилось. Мы хотели назвать так своего первенца.
- Родерик.  Я слышал, что он провел с вами после венчания всего одну ночь, и вы понесли?
- Да, - глухо произнесла Абигайль. Ей не хотелось говорить об этом. Не хотелось вспоминать...
- Вам повезло.
     Она вскинула голову:
- Повезло, мессир? Повезло, что я стала вдовой через несколько часов после того, как вышла замуж? Повезло, что ваши сородичи напали на наш лагерь и всех безжалостно перебили, включая моего любимого мужа?
    Де Турнель помрачнел.
- Да, вы правы. И я понимаю, что этот разговор навевает горькие воспоминания и неприятен вам. Но мне бы хотелось знать более подробно, что случилось тогда на той лесной поляне. Вы можете мне рассказать?
    Абигайль глубоко вздохнула.
- Зачем вам это?
- Я хочу знать.
- Для меня это тяжело. Да и я мало могу рассказать. Я вышла за Родерика вечером, нас обвенчал священник прямо на той поляне... а утром на нас напали норманны...
- Утром? Было очень рано?
- Да. Едва рассвело.
- Как получилось, что вы остались живы, если убили всех?
- Я... – Она в замешательстве замолчала. Лгать  в этом было святотатством, но деваться было некуда. - ...Я отошла к ручью умыться. Услышала шум схватки, бросилась назад... – Голос ее задрожал. Она вспомнила то, что так часто снилось ей в кошмарах: крики, хрипы, стоны, лязг мечей, визг насилуемых женщин... Она тихо продолжила: – Было поздно. Норманнов было намного больше, они быстро расправились с отрядом Родерика. Я ничем не могла уже помочь нашим людям. Спряталась и просто смотрела...
     Она сглотнула, и ей показалось, что слюна стала соленой. Как тогда, в замке, - то была  кровь, которая  наполнила ее рот, когда она  искусала костяшки пальцев, чтобы не закричать от ужаса и бессилия...
- Значит, вас не заметили. И не тронули.
    «Не тронули?? О, нет, мессир!»
- Да. Меня не заметили.
- Кто-нибудь, кроме вас, спасся?
- Лайонел... Сэр Лайонел Мэтлок.
- Его, очевидно, ранили и сочли убитым?
- Да. Его ранили в плечо, когда он пытался защитить Родерика. Он потерял сознание, а, когда очнулся, все было кончено. Родерик был мертв. Как и все остальные.
    Перед ней, как наяву, встала увиденная ею тогда на поляне сцена: Лайонел, стоящий на коленях, с искаженным от боли и горя лицом, рыдающий,  с кинжалом, приставленным к горлу... И Родерик, распростертый у его ног.
- Вы сказали позавчера, что на Родерика напал отряд рыцаря, носившего знак ворона. Мне бы хотелось знать подробнее, что это был за знак.
    Зачем он мучает ее??
- Я не совсем понимаю, мессир... Для чего это нужно.
- Многие рыцари-норманны носили тогда гербы, им не принадлежащие. Придуманные. Некоторые даже  прикрывались чужими  гербами. Возможно, ваш рассказ поможет восстановить справедливость.
- Справедливость? – с горечью повторила она. – О какой справедливости вы говорите? Родерика подло убили, и тот, кто это сделал, до сих пор, быть может, живет и здравствует, как ни в чем не бывало...
- И все же, - мягко настаивал он, - расскажите. Что это был за ворон? Летящий, сидящий? На каком поле он располагался?
- Это был огромный ворон. – Она закрыла глаза, и медленные тяжелые слезы покатились из них, - слишком свежо было воспоминание. Как будто все это произошло вчера... -  Он распростер крылья на весь щит. Поле...
- Алое, я полагаю?
- Нет. Лазурное.
- Было ли что-то в его лапах или клюве?
- Нет. Ничего. Один ворон, и все.
     Де Турнель глубоко вздохнул и прошелся по зале. Лицо его  стало мрачным и сосредоточенным. Абигайль спросила:
- Вы хотите знать что-то еще, мессир? Если нет, я пойду к сыну.
- Ступайте, - глухо сказал он.

     Лайонел, застегивая пояс и напевая, поднимался по лестнице. Он только что неплохо провел время с одной из замковых девиц. Давненько его никто так не ублажал, девка оказалась горячей штучкой. Лайонелу такие нравились - бесстыдные и готовые на все.
    Он сам удивлялся, что его, несмотря на такие предпочтения, тянуло к Абигайль. Холодной и неприступной. Он хотел ее. Очень хотел. И очень ревновал к этому негодяю Турнелю.
     Судьба вновь обошла его стороной. Проклятому норманну достались и замок, и земли, и Абигайль. А ему, Лайонелу, - никаких земель, ничего, только замковые потаскушки.
    Впрочем, граф все еще не овладел своей женой. Тут Лайонел ошибиться не мог. Слишком хорошо он знал Абигайль, знал, как боится она близости. Если б это произошло, она вела бы себя совсем иначе.
   Интересно, почему норманн тянет с этим? Абигайль сказала, что он чем-то болен. Не этим ли объясняется то, что он не торопится осуществить свои супружеские права? Надо, надо все выяснить об этом мерзавце. О его недуге, о каких-то там его детях. Как можно подробнее.
                - Олень был могуч, олень был силен.
                Но добрый лук имел сэр Джон.
                Летела, пела его стрела,
                И прямо в шею оленю вошла!
      Великолепная  песня. Как раз для лучника. Черт побери, сейчас бы еще пару глотков доброго эля, да кусок хорошо прожаренной оленины в придачу. И жизнь стала бы совсем отличной!..
- Сэр, мне надо сказать вам несколько слов.
     Ну вот. Хорошего настроения как ни бывало. Откуда, олений рог ему в зад,  взялся этот треклятый граф?
     Лайонел неохотно последовал за де Турнелем в залу. Что еще за разговор? Или норманн снова начнет угрожать, чтоб он, Лайонел, не приближался к его жене? Плевать на его угрозы. Лайонел готов голову дать на отсечение, что Абигайль с куда большей охотой оказалась бы  в постели с ним, чем с собственным мужем.
-  Моя супруга рассказала мне о том, как погиб ее муж. Теперь хотелось бы послушать вас.
     Лайонел почувствовал неприятный холодок между лопаток. К чему ворошить прошлое? Если только этот граф сам не был тогда на той поляне... А вдруг он и есть рыцарь-ворон? Но нет; это наверняка был  де Буажи.
- И зачем это вдруг понадобилось? – злобно прищурился Лайонел. – Если она вам все рассказала, что могу добавить я?
- Вы много чего можете добавить. А я посмотрю, совпадет ли ваш рассказ с тем, что поведала мне моя жена.
-  А если я предпочту ответить  молчанием?
- Я так же молча вышвырну вас из Карлайла, любезный сэр.
    Эти слова заставили Лайонела крепко призадуматься. Покидать Карлайл сейчас было отнюдь не в его интересах.
- Ну хорошо. Когда на нас напали норманны...
    Он видел, что граф слушает его хмуро, не перебивая. Судя по выражению его лица, едва ли Лайонел ошибся хоть в чем-то.
- Я защищал Родерика до последнего. Он был ранен, хотя и не смертельно. Но потом рыцарь-ворон нанес мне удар по голове, я упал. А, когда очнулся, увидел, что брат лежит вниз лицом, а на спине его расплывается страшное кровавое пятно...
   Он хорошо помнил, что нужно говорить, - хотя единственным человеком, которому они с Абигайль рассказали свою версию, был старик барон, и с тех пор прошло столько лет.
- Значит, смерть сводного брата была для вас настоящей трагедией? Такой, что вы даже хотели покончить с собой? – спросил, когда рассказ был  закончен, граф.
- Конечно. Я любил Родерика  и готов был отдать за него жизнь, - твердо ответил Лайонел.
- Хм. Ну ладно.
    Не верит. Этот мерзавец-норманн не верит... Ну и к чертям собачьим! Все равно правду он никогда не узнает. Лайонел не проговорится и под пыткой; да и Абигайль будет нема как рыба до самой смерти. Они оба будут молчать; и дело даже не в том слове, что дали они тогда, на поляне, друг другу. А в том, что обоим им есть что скрывать. Слишком опасное. Слишком жуткое...
- Я вам не доверяю, Мэтлок, - произнес граф. – Вы уже доказали, что способны лгать, наговорив мне там, в харчевне, на Дика.
- Я нисколько не солгал, - возразил Лайонел. – Мальчишка впрямь недоумок. Вы просто его еще не знаете. Он вам доставит много хлопот, вот увидите. Я пытался подружиться с ним, но это настоящий волчонок. Даже местные ребятишки не играют с ним, хоть он и сын хозяйки замка, и постоянно избивают.
- И вы не вступаетесь за него? Он же ваш племянник.
    Лайонел пожал плечами:
- Это бесполезно. Они не перестанут бить Дика. Не пороть же всех здешних детей до полусмерти, чтоб они не делали этого. К тому же, он сам лезет к ним...
- Ладно. Ступайте, сэр. Поменьше показывайтесь мне на глаза и помните, что, за малейшую провинность, я без пощады выдворю вас из моего замка.
       Лайонел, произнеся про себя очередное проклятие, вышел. «Из моего замка!..» «Мой замок, моя жена!» Вот мерзавец!
     «Терпи, Лайонел, терпи... Когда-то так было с Родериком, теперь черед этого норманнского пса. Терпение – вот главное качество характера, которое необходимо бастарду!»

                8. Первый урок
    
    Абигайль сладко потянулась. Как же хорошо! Солнечные лучи, проникавшие через узкое оконце в ее спальню, обещали теплый и  погожий день; она была в Карлайле, дома; Дик был рядом... И муж снова не пришел к ней ночью. Сколько поводов для радости!
    Она кликнула служанок и, пока те занимались ею, раздумывала, почему же он не пришел. Ответ напрашивался, впрочем, сам собой. Боже, как же ей повезло, что граф привез в замок свою любовницу! Быть может, он и вовсе не тронет ее, Абигайль. Вот было бы счастье!
    Девушки, видя хорошее настроение госпожи, возясь с ее платьем и волосами, негромко переговаривались, и она вдруг услышала фразу, которая заставила ее очнуться от приятных мечтаний.
- Мы-то с моим Варбалдом так хорошо вчера ночь провели! Он любил меня без устали. Знала бы ты, сколько раз я в рай с ним отправилась!
- Ой, завидую я тебе, Деора! Мой-то, если раз в дней пять меня захочет, так и то радуюсь.
- А ты попробуй... – и они зашептались.
    Абигайль нахмурилась. То, о чем они говорили, было ей непонятно и будило какую-то глухую тоску. «Я могла бы быть счастлива только с одним человеком. С Родериком. Он любил меня, он всегда был со мной нежен и ласков...» Ей стало еще горше, когда она вспомнила бывшего жениха и сравнила его с графом де Турнелем. Родерик - веселый, добрый, открытый. Ее  муж – угрюмый, злобный, жестокий.
- Миледи! Миледи! – послышался со двора взволнованный голос Сары.
- Что там происходит? – вскочила Абигайль. Она не стала ждать, когда служанки заплетут ей косы и накинут на голову вуаль, и  поспешила к двери...
   
    Она так и думала. Дика снова избили. Из рассеченной губы сына текла кровь, он то и дело вытирал ее рукавом. Сара виновато говорила:
- Миледи, вы же знаете, сколько раз я говорила ему не приближаться к этим маленьким негодяям. Но он все равно поступает по-своему!
    Абигайль сжала руки в кулаки.
- На этот раз я выясню, кто виноват. И этому мальчишке не поздоровится.
- Да они его все бьют. Всем скопом накидываются...
- Значит, будут наказаны все. Так больше продолжаться не может!
- Что здесь случилось?
      Во дворе появился де Турнель в сопровождении Мириам. Абигайль кинула на них ненавидящий взгляд. Нет, она, конечно, рада, что он проводит ночи с любовницей... Но днем мог бы так открыто с нею не ходить. Не один Лайонел такой догадливый, в Карлайле быстро прознают, что Мириам – женщина.
- Ничего, мес... милорд.
- Ничего? – Брови его сошлись на переносице. – Мне кажется иначе. И, на будущее, миледи:  на моей земле меня касается все. Даже последняя мелочь. Эти мои слова  и к вам относятся, Сара.
- Да, милорд, - низко присела экономка.
- Так что произошло?
- Сына миледи избили мальчишки, милорд, - объяснила Сара.
- Вот как. – Де Турнель разглядывал Дика, стоявшего с низко опущенной головой. – Что ж тут такого? К чему весь этот шум? Парни любят подраться. Достаться может всякому. Даже хозяйскому сыну.
- Но его бьют постоянно, милорд, - вмешалась Абигайль. – Так больше продолжаться не может, нужно наказать зачинщиков.
- Например, вздернуть их на крепостной стене, миледи? – усмехнулся граф.
    Абигайль надменно взглянула на него:
- Нет. Я не имела в виду такую жестокость. Но выпороть маленьких негодяев вполне можно.
     Дик затряс головой.
- Ты  не хочешь, чтоб твоих обидчиков наказывали? – спросил, подходя к нему, граф.
     Дик закивал.
- Видите, миледи: ваш сын против. И я с ним согласен. Наказывать никого не будут. Мальчишки разберутся сами. А ты, Дик, если даже был побит, не опускай голову. Всякий, даже самый смелый и сильный, может быть побежден, но, если он чувствует себя правым, не склоняется перед победителем.
    Абигайль увидела, что его слова подействовали на ее сына. Дик выпрямился и вздернул подбородок. Карие глаза его сверкнули.
- Кстати, Дик, ты уже в таком возрасте, когда пора заняться обучением воинскому делу, - сказал де Турнель. – Верховая езда, владение мечом и луком, - всем этим  с сегодняшнего дня я сам займусь с тобой.
   Абигайль вздрогнула.
- С сегодняшнего дня? Но, милорд...
- В чем дело, миледи? – повернулся к ней граф. – Вы против обучения вашего сына? Или против того, чтоб я занимался с Диком?
- Я... Я... – Абигайль  замолчала, хотя сердце ее стучало молотом в груди. Посетившая ее мысль была слишком ужасна. Не хочет ли граф во время одного из таких уроков расправиться с Диком? Ведь случаи, когда на тренировках один из воинов калечил или убивал другого, происходили довольно часто.
- Вас ждет много других дел, милорд, - нашлась, наконец, она. – Вы хозяин Карлайла, а это большое поместье. Едва ли у вас найдется много времени для обучения Дика. Я сама найду для него хорошего учителя... какого-нибудь  опытного воина...
-  Не сэра ли Мэтлока? – съязвил граф. Дик тревожно посмотрел на мать. Но она ничего не ответила.
- Дик будет заниматься со мной, - подытожил муж. – Я смогу найти для этого время, миледи. И начнем мы прямо сейчас. Мириам, принеси все необходимое. В замке наверняка должны найтись подходящие для возраста Дика лук со стрелами и меч. И вели на конюшне оседлать моего коня и еще одну лошадь, пусть выберут самую смирную.
     Абигайль ничего не оставалось делать, как молча следить за приготовлениями. Но она заметила, что Дик, кажется, даже рад, и ей чуточку стало легче. Если у де Турнеля и есть злые замыслы, едва ли он посмеет осуществить их на первом же уроке. Да и она будет рядом, и не позволит, чтоб этот жестокий норманн причинил вред ее мальчику.

     Абигайль торопливо шла, вернее, почти бежала,  по тропинке к реке. Именно там, на большом ровном лугу, граф де Турнель занимался с Диком. Жене, как ни просила и ни умоляла она его, он не позволил присутствовать при уроке.
- Женщинам там не место, - вот все, что он ответил на все ее  мольбы. Хотя эту свою Мириам и взял с собою... А больше никого.
   И вот прошло уже столько времени, - а они все не возвращались. Абигайль, хоть и пыталась отвлечь себя всякими делами, каждую минуту думала о Дике и о том, что происходит там, на берегу.
   Если муж захочет причинить вред  ее сыну, - никого не будет рядом, чтоб помочь, защитить его. Вспомнить только, как  де Турнель зарезал своего пажа, как изувечил собственную любовницу... А эта Мириам, похоже, очень предана де Турнелю, и вряд ли она и пальцем шевельнет, даже если он убьет мальчика на ее глазах.
    И почему, почему она, Абигайль, не взяла с собой Лайонела? Да, он не любит Дика; но, конечно, заступится за него, если жестокий граф посмеет поднять на него руку!
    Страшные мысли подстегивали Абигайль, и вот она уже стремглав бежала вперед, свернув прямо в густую траву, чтобы немного скосить путь... Вдруг, уже почти у самого луга, она спугнула полдюжины ребятишек, прятавшихся в траве. Они прыснули в разные стороны, будто стайка чибисят, испуганно вереща.
    Абигайль, однако, не остановилась, а продолжала бежать. Наконец, едва дыша, она выскочила на луг. Она так себя накрутила с того момента, как де Турнель с Диком уехали, что, увидев сына живого и невредимого, - более того, смеющегося и довольного, - так и остолбенела на месте, не в силах поверить собственным глазам. Он сидел  верхом на смирной старой кобыле и размахивал мечом. Мириам держала ее и графского жеребца под уздцы.
- Милели, ваш сын делает успехи, - услышала она  голос графа и, повернувшись к нему, обнаружила, что он полуголый, в одних штанах, и тех мокрых, - вероятно, он только что вылез из реки.  Мокрые волосы взлохматились, превратив его из зрелого мужчины в почти юношу. Он улыбался, - второй раз за то время, что Абигайль познакомилась с ним. С широкой груди его стекали капли воды. Штаны облепили  бедра и ноги и, когда Абигайль переместила взгляд с его торса ниже...
   Он подошел совсем близко, и она поспешно подняла глаза, невольно радуясь, что щеки и так горят от быстрого бега.
- Он словно рожден для того, чтоб ездить верхом и владеть мечом, - продолжал муж, будто не замечая ее смущения, и поднимая  лежащую на траве камизу и надевая ее. – С луком и стрелами пока не так хорошо, но это поправимо. Я и сам не такой искусный лучник.
- Лай... сэр Мэтлок прекрасно стреляет, - быстро сказала Абигайль. – Я попрошу его позаниматься с Диком.
- На первых порах  вашему сыну достаточно будет и моих уроков, - возразил граф. – А потом  посмотрим.
    «По крайней мере он не сказал – «нет», - подумала  Абигайль. – Осталось уговорить Лайонела...»
- Вы будете заниматься ежедневно, милорд? – спросила она.
- Конечно. Дик умен и сообразителен не по годам, но это не значит, что уроки должны быть нерегулярными. Только ежедневные занятия принесут плоды.
- Быть может, его... особенность мешала вам во время урока? – осторожно поинтересовалась она.
- Мы прекрасно понимали друг друга, - заверил ее муж. – И, кстати, то, что вы назвали особенностью. Вполне возможно, что Дик заговорит, и я уверен в этом. Я и сам поздно начал говорить, года в три, так рассказывала мать... – Голос его стал глуше, по лицу скользнула тень.
- Вы думаете, милорд? – Абигайль недоверчиво смотрела на него. Что мог он понимать в недуге Дика? Если самые искусные врачи сказали, что он будет  немым до конца жизни...
- А, если даже все останется как сейчас, - что в этом ужасного? Я знавал одного славного рыцаря, - храброго воина, заслуженного не в одной битве, - который тоже был нем. Так вот, это не помешало ему ни стать великолепным бойцом, ни заслужить рыцарское звание, ни заиметь прекрасную семью. В его замке его все понимали по первому знаку – и слушались беспрекословно.
     Абигайль заметила, что Дик слушает крайне внимательно.
- Но это не все, - продолжал граф. – В Древнем Риме был один император – Марк Аврелий. Так вот, до восемнадцати лет он был немым. Лишь когда на Рим надвинулись вражеские полчища, император неожиданно заговорил и произнес речь, потрясшую всех, кто ее слышал. Он собрал огромное войско и разгромил неприятеля... Но об этом как-нибудь потом.  Мириам, - обернулся к девушке-пажу де Турнель, пристегивая к поясу меч, -  мы возвращаемся в Карлайл. Ты поедешь на моем коне, пересади Дика к себе и забери кобылу. Езжай не торопясь. А мы пройдемся с женой до замка пешком.    
    Абигайль вовсе не обрадовалась перспективе остаться с мужем наедине; но деваться было некуда, тем более, что слова его, как почти всегда, прозвучали словно приказ. 
     Мириам уехала; и вот Абигайль шла рядом с графом по тропинке. Удивительно, но он проявил галантность и протянул ей руку, на которую она, волей-неволей, вынуждена была опереться. Она вдруг подумала, что это третий раз, что они прикасаются друг к другу: первый – был в тот день, когда они обменялись в церкви  кольцами; второй – когда он, пьяный, тряс ее в шатре за плечи... и вот сейчас – третий. И до сих пор они не стали мужем и женой перед Господом. Как странно.
    Она узнала от слуг, что в прошлый вечер «сэр Энтони» допоздна сидел один в нижней зале. Он много пил, а потом заснул прямо за столом и проспал до утра. «И к Мириам он не ходил», - невольно подытожила Абигайль. Что ж, может, оно и к лучшему: по крайней мере, никто, кроме Лайонела, еще не знает, что паж графа - не мужчина... и что Мириам - любовница де Турнеля.    
    Довольно долго они шли молча. Затем граф неожиданно спросил:
- Кто из мальчишек больше всех обижает Дика?
   «Вот как. Он все-таки решил наказать забияку».
- Хью.
- Хью, - повторил муж. – Наверное, самый рослый и сильный?
- Да.
- Что ж, прекрасно. С завтрашнего дня этот Хью будет заниматься вместе с Диком.
- Я... я не понимаю, зачем это нужно, - удивилась Абигайль.    
- Не понимаете? Объясню. Здоровое соперничество – отличный двигатель для обучения. К тому же, я для Дика все же неподходящий противник в уроках боя на мечах. Слишком высокий. Думаю, этот Хью будет для этого в самый раз. Мы с Мириам будем показывать мальчикам приемы, а они будут повторять их.
- Понятно, - сказала Абигайль, с трудом скрыв  невольный вздох облегчения. Если Хью  будет заниматься с ними, де Турнель не посмеет причинить при нем зло Дику!    
      Больше граф ничего не сказал. Но Абигайль настолько почувствовала себя легче, что теперь уже сама осмелилась заговорить с ним:
- То, то вы рассказали при Дике о том рыцаре и императоре, милорд...
- Да?
- Я не знаю насчет рыцаря, но вот Марк Аврелий точно не был немым.
- Хм. А вы откуда знаете?
      Она заметила, что он немного смутился, когда она уличила его в обмане, и эта брешь в его обычной холодной невозмутимости ей неожиданно понравилась.
- Я читала о римских императорах и знаю довольно много об истории Древнего Рима. 
- Странное чтение вы выбрали себе, миледи.
- На самом деле, выбор был не мой. Мой свекор долго и тяжело болел, и я, чтобы развлечь его, читала ему много книг... Он особенно любил книги по истории, у него в замке их довольно много.
- Я это заметил. Но там нет ни одного тома на саксонском или даже французском языке. Все на латыни и греческом.   
- Сэр Вильям знал эти языки. И я знаю тоже. Он учил меня.
    На этот раз настал его черед  удивиться:
- Знаете латинский и греческий?      
- Довольно хорошо.
- Какая умная у меня жена. Что ж, может быть, настанет день, когда и я попрошу вас что-нибудь мне почитать. О жизни Марка Аврелия, например, раз уж я порядком подзабыл его историю.
      Абигайль поняла, что он шутит. Она бросила на него быстрый взгляд. Он улыбался. Он выглядел расслабленным и спокойным, вечно суровое и замкнутое лицо его от улыбки будто  озарилось каким-то теплым светом.
    «А он... Он  очень привлекательный. И улыбка так ему идет», - мелькнуло у нее, прежде чем она опустила глаза.               
- Значит, вы обвиняете меня в обмане, миледи? – спросил он.
- Нет. Возможно, вы и впрямь забыли, что Марк Аврелий не был немым...
- Перестаньте. Вы не верите, что я мог забыть. По-вашему, я лгун?
- Нет. Я так не думаю. Вы это рассказали для Дика. Чтобы он поверил в себя. Но когда-нибудь он прочтет о Марке Аврелии и поймет, что вы говорили неправду...
- Когда-нибудь он узнает и о том, что я – норманн. И, поверьте, гораздо раньше, миледи. И этот обман ему будет простить куда сложнее.
     Абигайль поежилась. Это была правда.
- Я... я скажу ему, кто вы. В самое ближайшее время.
      И снова они шли молча, но она ощущала, что и ее, и его хорошее настроение исчезло. И его следующий вопрос застал ее врасплох:
- Дик совсем не похож на вас. Черноволосый, кареглазый. Он пошел в отца?
    Ей приходилось отвечать на такой вопрос неоднократно. Однако от неожиданности она смешалась и ответила не сразу и с запинкой:
- Н-нет. Он... он не в Родерика пошел. Мой... прадед был кареглазым и черноволосым.
- Ясно.
     Муж кивнул и больше ни о чем не спрашивал, но Абигайль показалось, что он бросил на нее проницательный испытующий взор. Она ниже опустила голову и постаралась идти быстрее. Боже, как же далеко от реки, оказывается, Карлайл!
     Но вот, наконец, впереди показалась серая громада замковых стен. Абигайль вздохнула с облегчением. Вот она и дома.
- Сегодня вечером я приду к вам, миледи.
     О, господи!
- Почему так дрожит ваша рука? Вы боитесь?
- Я... я была близка только с Родериком. Один раз. И это было так давно... Да, я боюсь.
- Он сделал вам больно в тот раз?
- О... нет. Наоборот. («Как там сказала служанка? Попала в рай?») Это... было прекрасно.
- А мне кажется, что вы лжете. Если бы это было прекрасно, вы бы так не тряслись от страха.
- Я просто слишком любила Родерика. И, отдаваясь другому... то есть, вам, буду чувствовать, что изменяю ему...
- Чушь, - отрезал граф. – Я больше не хочу слушать глупостей о вашей любви к покойному мужу. И его имени не хочу слышать. Запомните, миледи: вы замужем за мной, и забудьте раз навсегда о том, что было когда-то.
     И почему ей показалось на миг, что он привлекателен? Жестокий, злобный, отвратительный норманн.

                9.  Дети графа де Турнеля
   
        Абигайль лежала в постели и смотрела, как пляшут пылинки в столбе солнечного света, льющегося в окно. Снова хороший день... И не такой уж плохой для нее, Абигайль, - даже несмотря на то, что случилось этой ночью.
    Страхи ее оказались напрасны. Она готовилась к пытке, долгой и мучительной; к жуткой, разрывающей тело, боли; но все прошло быстро  и почти безболезненно. И вот – она стала женой графа де Турнеля по-настоящему.
        Он молча пришел и молча ушел. Кажется, они  вообще не разговаривали. Нет, вроде бы он спросил: «Вы готовы, миледи»? и, когда она кивнула, лег на нее. И больше ни слова. Когда все было закончено, он встал и удалился. Не остался на всю ночь в ее спальне. Может быть, отправился к своей Мириам...
    Когда-то от кого-то она слышала, что только простолюдинки, да еще продажные низкие женщины, способны испытывать во время соития наслаждение. И, наверное, это так и есть. Она – дворянка, и все, что требуется от нее, когда муж приходит к ней, - терпение и покорность. «И отныне так будет всегда... Что ж, разве это плохо? Во всяком случае, это не дикая боль. Немного неприятно, и все».

      Лайонел так неожиданно возник перед ней на ступеньках лестницы, что она вздрогнула.
- Вы меня напугали, сэр.
   Он схватил ее за руку и прохрипел:
- Ты спала с ним? Спала?
     Синие глаза его горели нехорошим огнем, красивое лицо исказила судорога бешенства.
- Лайонел!.. Перестань немедленно! Отпусти!
- Он приходил к тебе вчера. Мне служанка сказала. Говори: он овладел тобой?
- Как ты смеешь спрашивать меня об этом? Он – мой муж! Он имеет право...
- Если этот мерзавец-норманн взял тебя, - я убью его, клянусь, убью!
      Абигайль испугалась. Не вида Лайонела, а его слов. Что, если, в самом деле, он побежит убивать де Турнеля? Тогда один из них непременно погибнет. Быть может, на глазах Дика... Нет-нет, этого ни за что нельзя допустить!
- Лайонел, прекрати нести бред. Между нами ничего не было. Ничего, слышишь?
     Кажется, он все же поверил ей. Черты лица разгладились, голос снова стал нормальным.
- Ладно. Надеюсь, ты не лжешь.  Но, знай, если этот зверь тебя возьмет... Я за себя не отвечаю.
- Лайонел, он мой супруг. Смирись уже с этим. Рано или поздно, но мне придется лечь с ним.
    Он снова взвился:
- Лечь с этим грязным норманном?? И ты так спокойно об этом говоришь? Кто знает, может быть, он тоже участвовал тогда в нападении на отряд Родерика! В нападении на твой замок! Убийца, грабитель, насильник! Ложись, ложись с ним, нарожай ему таких же зверей, каким является он сам!
- Не кричи, ради бога. Если тебя кто-то услышит...
- Пусть слышат! Я никого и ничего не боюсь!  – но он послушался и понизил голос. –  Ты собираешься быть ему доброй женой, Абигайль? – зашептал он. – Напрасно. Знай, что, после того, как он заходил к тебе, он отправился к своей любовнице. К этой Мириам. И провел с ней не меньше часа. Я проследил за ним. И еще. Я кое-что выяснил об этом негодяе. Он был дважды женат. Обе его жены умерли. Хочешь знать, как? Первая выкинула мертвого ребенка и умерла. Говорят, перед этим де Турнель  избил ее до полусмерти. Вторая родила сына, больного, который тоже вскоре умер, а за ним последовала и мать. Рассказывают, что граф, будучи пьяным, не выдержав криков младенца, схватил его за ноги и размозжил голову о стену. Что вторую жену он тоже постоянно избивал. А еще в Нормандии у него была любовница, которая тоже родила ему сына, и тоже больного. Когда он умер, она покончила с собой, - а, может, любовник помог ей  уйти на тот свет...  Вот за кого ты вышла замуж.
     Абигайль содрогнулась. Если хоть немного из того, что говорит Лайонел, правда... Но как не верить ему? Разве она сама не узнала жестокую натуру графа? Он зарезал своего пажа, изувечил собственную любовницу. Да и слова королевы крепко сидели в ее памяти: «Вы знаете о его детях? Правда, бедняжки...»
     Что же ждет ее в этом браке? А ее сын? Если собственного малютку он убил так зверски, то разве пощадит он пасынка?
   Она повернулась и медленно пошла обратно в свою комнату. А сзади раздавался горячий шепот Лайонела:
- Абигайль, моя бесценная Абигайль! Только я могу защитить тебя от этого мерзавца. Отдайся мне, стань моей, и ты увидишь, я все сделаю, чтобы спасти тебя от брака с норманнским чудовищем!

     - Миледи, Мириам даст вам отвар, который вы выпьете.
- Что за отвар? Зачем? Я не понимаю.
     Она была уверена, что муж не ответит. Но он сказал:
- Чтобы вы не понесли.
     Абигайль уставилась на него во все глаза.
- Но... почему?
     Граф видимо разозлился.
- Потому что я не хочу детей. Вы будете принимать отвар после каждой нашей близости. Вам все ясно?
     Нет, ей ничего не было ясно. Все мужчины хотят детей, - вернее, конечно, прежде всего, сыновей. А он не хочет! Как такое возможно? Не пьян ли он? Но нет, вполне трезв.
    Однако муж не собирался ничего объяснять. Повернулся и вышел. А вскоре пришла Мириам. Она принесла чашку с темно-зеленой жидкостью. Абигайль понюхала ее – пахло травами и еще чем-то странным.
 - Пейте, миледи, - сказала девушка-паж. Абигайль заколебалась. Не решил ли муж отравить ее? Но зачем? Он не похож на человека, делающего что-то исподтишка. Хотел бы убить – просто ударил бы ее об стену головой... как своего несчастного сына.
     Отравить ее может хотеть только сама Мириам. Вот интересно: что она чувствует по отношению к законной жене своего возлюбленного? Ненависть? Ревность?
    Абигайль внимательно посмотрела в лицо Мириам. В огромных темных глазах девушки ничего не отражалось, они были бездонными и загадочными.
- Пейте, - повторила она.
     А если не выпить? Отказаться? Но нет, это бесполезно: Мириам позовет де Турнеля, и он все равно заставить Абигайль выпить.
     Она сделала глубокий выдох и одним глотком осушила чашку. Горьковатый, но не совсем неприятный напиток. Девушка-паж взяла из ее рук пустую чашку и вышла.
    Абигайль села у окна на скамью и задумалась. Какой странный у нее брак. Странный муж. Но она готова мириться со всеми его странностями, со всеми жестокостями, только бы он не тронул Дика. Пусть бьет ее... Пусть даже изуродует... Лишь бы с Диком ничего не случилось.
   «Нужно сходить в часовню помолиться. Господи, вразуми и научи... Знаю: на мне много грехов, которые не загладить, не искупить. Если Ты посылаешь мне это испытание, я должна покорно принять его. И я готова. Я ничего не могу сделать; я полностью принадлежу этому страшному человеку.  Молю об одном: спаси и сохрани моего сына!»

      Абигайль провела в молельне несколько часов. Когда же вышла оттуда, первым, кого она увидела, был Дик. Судя по раскрасневшемуся оживленному лицу, сияющим глазам и, наконец, по мечу, которым он размахивал, будто срубая головы невидимым врагам, он только что вернулся с урока.
    Дик бросился к ней и, хотя обычно он не любил ласкаться, прижался к юбкам, обнимая ноги.
- Что случилось, сынок? Как прошло занятие? Сэр Энтони доволен тобой? – гладя темные кудри сына, спросила Абигайль. Дик энергично закивал. Она облегченно вздохнула. – Ну, расскажи, чем вы занимались.
     Дик отпустил ее ноги, отступил на два шага и, жестикулируя, стал показывать. Мать прекрасно понимала его знаки.
- Значит, сначала стреляли из лука. Ты попал в мишень целых два раза? Молодчина. Потом ездили верхом? Замечательно. А потом с Хью дрались на мечах, и ты вышел победителем? Какой же ты умница!
- Сегодня ко мне подходили отцы двух мальчиков. Просят, чтоб и с их сыновьями занимались, - раздался рядом голос графа.
   Абигайль подняла голову.
- И что вы ответили?
- Я не могу уделить время всем мальчишкам, которые здесь живут. Но я отдал распоряжение,  с ними будут регулярно заниматься. В будущем они смогут стать хорошими бойцами, а такому замку, как мой Карлайл, нужны отменные воины. Что касается Хью, то он вполне подходит для занятий с Диком. Сообразительный парень, не такой ловкий, быстрый  и умный, как ваш сын, но со временем и из него что-нибудь получится.
    Абигайль заметила, как вспыхнули глаза Дика, когда граф, хоть и будто мимоходом, похвалил его.
- Я отправляюсь осматривать окрестности. Увидимся за ужином, миледи.
     Де Турнель ушел, а вскоре с крепостной стены Абигайль увидела, как он выехал из ворот в сопровождении Мириам и поскакал в сторону реки.
    «Осматривать окрестности... А заодно – позаниматься любовью со своим пажом, где-нибудь  на траве под деревом», - с горькой иронией подумала она.

     После ужина он снова пришел к ней. И снова не остался надолго. Ни ласк, ни поцелуев, - впрочем, этого она и не ждала. Он, как и в прошлый раз, ничего не сказал, - и не раздел ее, просто поднял подол рубашки. Когда дверь за ним закрылась снаружи, Абигайль одернула рубашку и, повернувшись на бок, свернулась калачиком. Она представила себе череду вот таких унылых молчаливых ночей, которые ей придется терпеть до конца своей жизни, и на душе стало тоскливо и пусто. Она провела рукой по животу. И там пусто. «Он не хочет детей. У меня никогда их не будет».
    Неожиданно она поняла, что хочет еще родить. Пусть даже от де Турнеля. На этот раз это был бы желанный ребенок. «Девочка. Хочу девочку».
   Но, видно, небеса не хотят. Потому что она страшная грешница. Она не заслуживает того, чтоб Господь сжалился над ней и подарил ей еще одного малютку...

                10.  Настоящее и прошлое

       Прошло несколько дней. Абигайль не могла не отметить, что появление в Карлайле хозяина благотворно сказалось на замке и его обитателях. «Сэра Энтони» слушались беспрекословно. Муж никогда и ни на кого не повышал голоса, но все его приказания выполнялись моментально. В замке теперь царил образцовый порядок; де Турнель, действительно, вникал в любую мелочь, проявлял внимание даже  к самым незначительным делам; и это, безусловно, шло на пользу Карлайлу.
    Граф почти не пил в эти дни; с Абигайль он был ровен, спокоен и сдержан. Он почти каждую ночь приходил к ней, но ни разу не остался спать с ней в одной постели. Каждое утро после близости с мужем Мириам приносила Абигайль питье, и та покорно его выпивала. Днем же супруги редко разговаривали и, вообще, редко оставались наедине.
   Зато с Диком «сэр Энтони» проводил очень много времени. Абигайль видела, что ее сын, вначале очень настороженно отнесшийся к появлению мужа матери, все больше тянется к нему. Она не знала, как отнестись к этому; но и помешать урокам Дика  она не могла.
    По вечерам де Турнель стал заниматься с Диком языками, счетом, географией и историей. К удивлению Абигайль, муж был прекрасно образован: он отлично знал латынь и греческий, а также испанский и немецкий языки. Его знания истории поражали своей обширностью. Абигайль потихоньку садилась во время вечерних занятий где-нибудь в уголке залы и слушала с огромным интересом, как граф рассказывает Дику о далеких странах, или объясняет простейшие правила арифметики, или вместе с ее сыном занимается переводом.
        Терпение, проявляемое де Турнелем по отношению к немому пасынку, вызывало у Абигайль восхищение. Даже она порой, занимаясь с Диком, покрикивала на него; но граф был само спокойствие и доброжелательность.
     Порой, глядя на склонившееся над  фолиантом или пергаментом лицо мужа, озаренное светом шандала, Абигайль спрашивала себя, как в этом человеке уживаются такие противоположности: ум – и безграничная жестокость;  выдержка – и вспышки неконтролируемого бешенства.
    Пока – за исключением той ночи в шатре, когда он пришел к ней пьяный, - он не проявлял темных сторон своей натуры. И она ежедневно возносила за это хвалу Господу.
    Лайонел же пугал ее все больше. Он ежедневно умудрялся встретиться с ней наедине и постоянно расспрашивал, была ли она близка с мужем. Ей надоела ложь, хотелось прямо ответить ему, что да, но она боялась его столкновения с графом и отвечала по-прежнему, что де Турнель еще не овладел ею.
     Абигайль чувствовала себя между этими двумя мужчинами как между молотом и наковальней. И не было выхода из этого опасного положения...
   
     В один прекрасный день она с изумлением обнаружила Дика, играющего с Хью и другими детьми; этот момент стал для нее одним из самых счастливых в жизни. Ребята, наконец-то, приняли ее сына в свою компанию!..
    Она понимала, что это полностью заслуга мужа. Она бросилась искать его, чтоб поблагодарить... И обнаружила, обнаженного по пояс, в комнате, отведенной Мириам, - вместе с любовницей. Он лежал на постели лицом вниз, Мириам стояла над ним, - правда, полностью одетая, но для Абигайль эта сцена и так была слишком понятна. Она резко развернулась и устремилась прочь.
    Какое-то глухое, темное  чувство клокотало в ней. К ней он приходит на несколько минут, ложится на нее, даже не раздеваясь...  А с любовницей – раскидывается на кровати полуголый, и бог весть что вытворяет с этой девкой.
    Тем не менее, она попыталась задавить свое раздражение в корне. Счастье сына для нее – главное в жизни. А граф так много сделал для Дика, хотя, возможно, сам не понимая этого...
     «Я должна быть с ним ласковей. Внимательней. Он любит зайчатину. Сегодня сама сделаю вкусный соус и приготовлю ему любимое блюдо. И вино прикажу подать самое лучшее».

      Когда открылась дверь, и муж вошел, Абигайль села на постели.
- Милорд?
     Уже это движение и одно-единственное слово так отличались от того, что происходило в этой комнате на протяжении стольких дней, что он остановился в дверях и,  сдвинув брови и скрестив на груди руки, посмотрел на Абигайль:
- Да, миледи.
- Я хочу с вами поговорить. – И, прежде чем он, наверняка, отрезал бы: «Нам не о чем говорить», она быстро добавила: - О Дике.
     Она была права, его лицо слегка смягчилось.
- Я слушаю вас.
- Дик... Он сегодня играл с мальчиками во дворе.
- Я видел.
      «Значит, он тоже наблюдает за Диком!»
- Это благодаря вам. Вы сделали его смелее, увереннее в себе. И дети, наверное, это тоже почувствовали. Раньше они смеялись над тем, что он не такой, как они, били его и дразнили. Теперь они поняли, что, несмотря на немоту, он может быть им хорошим товарищем. Я... так вам обязана. Вы не представляете, как для меня важно счастье сына.
- Он и мой сын. И для меня, как отца,  счастье Дика тоже небезразлично.
    Его слова, сказанные неожиданно теплым, задушевным голосом, были для Абигайль как бальзам на душу. О, если б это было правдой!..
- А каким был ваш отец? – вдруг осмелилась  спросить она. Он подошел к постели и сел на край. Лицо его стало задумчивым и грустным.
- Я его почти не помню. Он погиб в Крестовом походе.
- А... ваша  мать? Братья, сестры?
      На этом вопросе лицо графа окаменело.
- Моя мать и две сестры давно мертвы, - коротко ответил он.
    «Мертвы! Как он это произнес... Видимо, случилось что-то страшное», - подумала Абигайль.
- Значит, вы рано осиротели, - решилась все же продолжить разговор она.
- Да. Меня воспитывал герцог де Буажи. Отец нынешнего герцога.
     «Все интереснее и интереснее!»
- Значит, вы и Филипп де Буажи знаете друг друга с детства?
- Да. Когда-то мы были друзьями.
    Ей видно было, что беседа все больше тяготит его, и, хотя ей очень хотелось спросить, из-за чего вышла ссора между мужем и герцогом, она не рискнула заговорить об этом.
    Он сидел, сцепив пальцы в замок, слегка ссутулившись и опустив голову. Поза его выражала скрытую скорбь - и, пожалуй, сдерживаемую злость. Волосы его сильно отросли, и сейчас одна прядь упала на глаза. Абигайль вдруг почувствовала желание отвести ее  рукой и, прежде чем подумала, как граф воспримет этот жест, потянулась к нему и дотронулась до этой пряди.
     Он тотчас выпрямился и кинул на нее изумленный взгляд. Лицо Абигайль оказалось совсем рядом с его лицом. Его карие глаза смотрели прямо в ее. И вдруг он поднял руки, обхватил ладонями ее лицо, привлек к себе и поцеловал в губы.
    Абигайль ахнула от неожиданности, - и его поцелуй стал глубоким и требовательным, язык вторгся между створками нежных губ, исследуя рот, играя, лаская ее язык.
    Какое странное ощущение родилось от этого вторжения! Абигайль закрыла глаза, отдавшись ему. Она задрожала всем телом, ощущая потребность как-то ответить мужу. Ее руки легли ему на плечи и с удовольствием почувствовали их стальную, налитую мощь. Ее язык сначала робко, а потом все более уверенно начал отвечать на ласки его языка.
    Он вдруг глухо застонал, - и она поняла, что это не стон боли, а стон желания. Этот звук свидетельствовал также о ее власти над ним, и это было так неожиданно и так приятно.
     Его зубы теперь нежно покусывали мочку ее уха. Почему, даже с закрытыми глазами, она чувствует, как кружится голова? И где-то внутри, в животе, разгорается медленный огонь...
    Его руки сжали через тонкую ткань рубашки ее грудь... И тут Абигайль вскрикнула и отшатнулась. Она вспомнила те руки, грубые, чужие, нетерпеливо шарившие по ее телу.
      Граф смотрел на нее, тяжело дыша, но снова нахмурившись.
- В чем дело, миледи?
- Н-ни в чем, - пробормотала она.
    Его рот оскалился в злой усмешке:
- Бывшего мужа вспомнили? Он, наверное, был куда искуснее в ласках?
- Милорд, я...
     Но он не стал слушать. Чертыхнувшись, он повалил ее на кровать, задрал рубашку и одним точным яростным движением овладел ею. Когда же он закончил, то встал и, не говоря ни слова, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

      ...Она бежит через лес. Спотыкается о корни, падает, - и снова бежит. Туда, на поляну, к Родерику, к своему единственному, к возлюбленному. Он, он один сумеет понять,  защитить, утешить...
     Но на поляне царит странная тишина. Только чьи-то рыдания, глухие, сдавленные. Она видит Лайонела, - он стоит в густой траве на коленях. В руке его кинжал, он откинул голову и прижал лезвие к горлу.
- Господи, прости мне этот грех, - повторяет он сквозь рыдания.
     Она окликает его по имени, бросается к нему... И замирает, увидев тело у его ног. Родерик! Нет!!
    Потом, много позже, они сидят с Лайонелом, обнявшись и прижавшись друг к другу. Их словно двое осталось в этом жестоком мире, и только друг в друге они видят спасение. Дрожа, срывающимся голосом, Лайонел рассказывает о произошедшем. О внезапном нападении норманнов, о том, как жестоко они расправились со всеми. Как пытался он, Лайонел, защитить раненого Родерика...
- Я, хоть и был тоже ранен в плечо,  выстрелил и попал в голову этому рыцарю-ворону, - говорит он. – Но боль была слишком сильной, и я потерял сознание. А, когда очнулся... – Он всхлипнул и закрыл лицо руками. – Мой брат уже был мертв. Предательский удар в спину... Абигайль, я не могу, не могу жить после этого!
    Она гладит его по голове, утешает. Он сделал все, что мог. Если Родерик погиб, - значит, такова воля господня.
- А ты... – вдруг говорит он, глядя на нее. – У тебя платье разорвано спереди, и на ногах кровь. Что произошло с тобой?
    Она лепечет что-то, но ему уже все понятно. Однако он не отстраняется, лишь крепче прижимает ее к себе.
- Мы оба пострадали от этого ворона... Но мы найдем его и отомстим!
- Да! Да! Страшно отомстим! – вторит  ему она.
- Что же делать? Что делать? – повторяет он, глядя на тело Родерика,  в безмерном отчаянии и ужасе.
      Ей хочется быть слабой, - но он слабее ее, и ей приходится принимать решения. Она собирается  с духом.
- Найди и поймай лошадь. А лучше двух. Мы должны отвезти  Родерика его отцу. А я пока осмотрю тела. Быть может, кто-то остался в живых.
- Но, Абигайль... Как я смогу показаться на глаза барону Карлайлу, после того, как не смог спасти  брата??
- Лайонел, ты сражался до последнего, ты защищал Родерика как мог, и тебе не в чем винить себя. Барон все поймет и простит тебя.
- А ты? что будет с тобой?
     Челюсти ее дрожат, она с трудом сцепляет зубы. Но решение уже найдено и принято, - каким бы страшным и греховным оно ни было.
- Найди лошадей, - повторяет она. – По дороге в Карлайл я расскажу тебе, что придумала.

                11. Между молотом и наковальней

       Абигайль проснулась, но вставать ей не хотелось. Она рассеянно поглаживала рукой беличьи хвостики, пришитые к краям одеяла, и думала – сначала над тем, зачем уехал несколько дней назад в Лондон Лайонел; затем – с радостью и гордостью - над тем, что Дик все больше ладит с детьми, и даже стал у них кем-то вроде вожака... И, наконец, над тем, что случилось вчера между нею и графом.
    Как странно – де Турнель был ее мужем по-настоящему уже много дней, но все это время она все еще где-то в глубине души считала, что остается верной Родерику.  До вчерашнего вечера, до того поцелуя...
    Этот поцелуй оборвал последние нити, связывавшие ее с первым возлюбленным. Он открыл для нее какую-то новую, незнакомую Абигайль; и нельзя сказать, - и да простит ее, если это грех, Всевышний, - что это открытие вызвало неудовольствие.
     А еще, оказывается, она имеет власть над де Турнелем. Над этим волевым, суровым, гордым норманном. Он не так равнодушен к ней, как пытается казаться. Удивительно... и так необычно.
   Она поднесла руку к губам, вспоминая все подробности того поцелуя. Его язык у нее во рту... Кто бы мог подумать, что это окажется так приятно.
     Неожиданно за дверью послышались поспешные шаги, и в спальню влетела Сара, - совсем непохожая на себя, раскрасневшаяся, со сверкающими  глазами.
- Миледи!
- Что случилось?
- Ох, миледи!.. – Сара вдруг начала плакать. Даже не плакать – рыдать. Абигайль вскочила и подбежала к ней.
- Сара! Ради бога!.. Что случилось?
    Но старая экономка не отвечала. Она уткнулась головой в плечо госпожи, пытаясь что-то произнести, - однако рыдания не давали ей вымолвить ни слова.
    Абигайль не на шутку испугалась. Что с Сарой?!
     И тут раздался детский голосок, заставивший ее вздрогнуть всем телом.
- Мама!
     Нет, конечно, ей просто послышалось. Или это какой-то чужой ребенок, случайно поднявшийся в башню и зашедший в эту комнату.  Он потерялся и зовет свою маму...
      Она медленно повернулась на голос, - и ноги ее едва не подкосились. В дверях стоял ее сын.
- Мама, - повторил он.
- Боже всемогущий! Дик!!
     Она бросилась к сыну и прижала его к себе; слезы так и брызнули из глаз. Ее сын заговорил! Хвала Всевышнему, заговорил!..
    Она уже не надеялась на это. Не чаяла когда-нибудь услышать его голос, хотя в глубине души самым огромным ее желанием было услышать именно это слово  - «мама». Такое простое, выговариваемое так легко всеми детьми... Но для  Абигайль это было нечто волшебное, чего на свете не существует; это было как взлететь под облака, как увидеть в полной темноте, как ожить после смерти...
    Она рыдала навзрыд вместе с Сарой; слезы ее капали на лицо Дика, на его темные кудри. Он стоял смирно, будто чувствуя, что не нужно сейчас вырываться, что эти материнские слезы не горькие, а сладкие, и несут в себе не печаль, а радость...
     Чуть позже Абигайль бежала по ступеням вниз, во двор, разыскивая мужа. Она нашла его на конюшне; он сам седлал своего вороного, видимо, собираясь выехать.
    Как ни были легки шаги Абигайль, он услышал их и обернулся. Лицо его было сосредоточено и, как обычно, сурово. Но это  не остановило Абигайль. Она не раздумывая бросилась к нему, повторяя с восторгом:
- Дик заговорил, Дик заговорил!
- Правда, миледи? Я очень рад.
    Знай Абигайль его чуть меньше, она бы решила, что ему все равно. Но она заметила, что лицо его немного смягчилось, в обычно холодном голосе проскользнули теплые нотки. Он был рад, в этом не было сомнений!
    Ее душа вдруг потянулась к этому мужчине. И, прежде чем сама осознала, что делает, в каком-то безотчетном порыве, она обвила его шею руками, пригнула к себе его голову и поцеловала в губы.
    Она не ожидала отклика, тем более такого быстрого;  но он ответил, причем стремительно  перехватил инициативу Абигайль, и она с радостью ощутила, что поцелуй становится таким же чудесным и захватывающим, каким был предыдущей ночью. Он крепко прижал ее к себе, его руки потянули ворот ее платья, губы сместились на шею. О, как же это было приятно – его горячее дыхание на нежной коже, прикосновения губ... Она будто начала воспламеняться; воздуха в груди  не хватало, он казался Абигайль раскаленным.
    Ей вдруг захотелось большего, - захотелось, чтоб и грудь была обнажена, чтоб муж касался и целовал и ее. Соски даже  заныли от этого желания, они  просили ласки, как и все ее пылающее тело. «Боже, прости мне, если это грех, но я так хочу этого!»
    Но он вдруг резко отстранился. Он отпустил Абигайль, и она бессильно прислонилась к столбу, поддерживавшему крышу конюшни, - ноги не держали ее.
- Миледи, мне нужно ехать, - сказал граф. – Если мы будем продолжать, то я уже не смогу остановиться.
- И не надо!
     Разве это произнесла она, Абигайль? Нет, какая-то другая женщина. Абигайль никогда не смогла бы вымолвить такое. И какая-то другая, бесстыдная  и порочная незнакомка, шагнула к де Турнелю, прижалась к нему, взяла за руку и потянула в глубину конюшни, в пустое стойло с рассыпанным по полу сеном.
    Он, не сопротивляясь, последовал за ней... И вот они уже лежали на сене, и граф ласкал ее груди, которые она сама подставляла ему, целовал их и нежно покусывал розовые ягодки сосков; а его руки пробрались под юбки жены, и искусные пальцы вытворяли что-то такое невозможное с самыми укромными уголками тела Абигайль, что она то вскрикивала, то стонала, то умоляла не прекращать эту сладкую пытку... А вскоре она забилась под ним, и он губами ловил  крики блаженства, вырывавшиеся из ее широко открытого рта...
   И, когда он вошел в нее, с дикой яростью, какой  еще не знала Абигайль, когда задвигался в ней глубокими сильными толчками, тело ее вновь откликнулось на этот страстный призыв, и она снова испытала наслаждение, с которым ничто не могло сравниться.
    Потом они долго лежали, прижавшись друг к другу. Голова Абигайль покоилась на груди мужа, и молодая женщина слышала, как быстрыми сильными толчками бьется его сердце.
    Она чувствовала себя необыкновенно счастливой. Какой чудесный сегодня день! Дик заговорил. И ее муж... нет, лучше она назовет его по имени – Антуан, - любит ее. Конечно, любит! Иначе не подарил бы ей такое сказочное путешествие в неизведанное.
    Антуан. Энтони. Его так имя красиво звучит и по-английски, и по-французски...
- Я не думал, что моя холодная жена когда-нибудь растает. –  Он провел пальцем по щеке Абигайль.
- А я не думала, что мой жестокий суровый муж может быть таким нежным и ласковым.
    Она поняла, что сказала что-то не то. Хоть в деннике было и полутемно, но она почувствовала, как граф напрягся.
- Я умею доставлять женщинам удовольствие, - коротко кинул он. Это его «женщинам» больно укололо Абигайль, разрушив ощущение счастья. Она сразу вспомнила Мириам. Сколько было у него любовниц? А эта девушка-паж, - ведь она и сейчас день и ночь рядом с ее мужем. Удовлетворяет его, когда ему захочется.
    Она резко села и начала натягивать на плечи платье. Прежняя Абигайль молча оделась бы и ушла, но эта не могла не ответить.
- Что ж, - холодно произнесла она. – Мне  тоже досталось немного от вашего умения, милорд. Благодарю и за эту малость.
- Малость? – В голосе его послышался гнев. Он сжал ее запястье железными пальцами. – Вы называете то, что произошло между нами, малостью, миледи? Ваши стоны и мольбы о продолжении еще звучат в моих ушах.
     Она с трудом  выдернула руку. Щеки ее запылали, когда он напомнил ей о том, как  бесстыдно она вела себя несколько минут назад. Как же ей захотелось сделать ему больно!
- Жаль,  вы не слышали, как я стонала, когда была с Родериком, - едко бросила она. И тотчас испуганно прикусила язык, – он схватил ее за плечи и затряс, так же, как в ту ночь, когда явился к ней пьяный.
- Я уже говорил вам, миледи: забудьте своего первого мужа! Повторяю вам это в последний раз. Еще раз услышу это имя, клянусь, вам не поздоровится!
    Он отпустил ее, рывком поднялся, натянул штаны и ушел. Абигайль же долго сидела в пустом деннике, переживая случившееся. Зачем, зачем она упомянула Родерика? Да, она хотела отомстить мужу. Но перегнула палку... А ведь день обещал быть таким прекрасным! Дик начал говорить!! Уже одно это было чудом...
    Вторым чудом было то, что она испытала здесь. Но не грех ли это?
  «Господи! Прежде всего, я должна была бежать в часовню и возблагодарить Тебя. Ведь Ты сделал так, что мой сын заговорил! А я... я бросилась к мужу.  Вместо того,  чтоб вознести Тебе молитву, я, как шлюха, соблазнила его. Мы с ним соединились,  будто какие-то простолюдины, - на охапке сена, в конюшне! И Ты разгневался и наказал меня. Гнев Твой справедлив!»
    И Абигайль разрыдалась.

    Еще хуже она себя почувствовала, когда, придя к себе после долгой молитвы в часовне, увидела на сундуке чашу с напитком. Ее, конечно, принесла Мириам, - девушка-паж больше не следила за женой своего господина, потому что Абигайль ни разу не выразила протеста и всегда беспрекословно выпивала всю чашку.
    Но сейчас Абигайль так разъярилась, что, не задумываясь, выплеснула питье в окно. Ее неожиданно посетила – и покоробила - мысль, доселе не приходившая в голову: что де Турнель сообщает Мириам о каждом своем сношении с женой. Как же это отвратительно - сознавать, что любовнице твоего мужа всегда известно, когда он с тобой лег!
   Вылив питье, Абигайль не села, а, как тигрица в клетке, начала метаться по комнате. Проклятый напиток разрушил благостные чувства, которые вызвало в ней пребывание в доме господнем. Кажется, окажись Мириам сейчас рядом, - Абигайль просто набросилась бы на нее с кулаками. 
  ...В таком состоянии и нашел ее Лайонел.
- Миледи. – Он низко поклонился, прижав руку к сердцу. Абигайль присела на скамью у окна, и показала ему на вторую, стоявшую напротив. Но молодой рыцарь не последовал ее приглашающему жесту и остался стоять. Он сказал тихим, но зловещим голосом:
- Я вернулся из Лондона с новостями, миледи.
- Вот как? – довольно равнодушно спросила она. - Что же случилось, сэр Лайонел? Королева наконец-то в положении?
- Нет. Новость касается вас, миледи. И вашего мужа.
   Абигайль насторожилась, но постаралась не показать этого.
- Говорите же, в чем дело, сэр. У меня много дел.
- Я узнал кое-что о прошлом де Турнеля. – Он помолчал немного, пока Абигайль не подняла на него встревоженный взгляд. И тогда выложил свою новость: - Это он напал шесть лет назад на Фэрфакс. Граф лично возглавлял отряд.
    Абигайль стиснула руки. Она подозревала это – с того самого момента, как увидела, какое лицо было у мужа, когда он смотрел на развалины Фэрфакса. Но... неужели это он был тем вороном? Нет-нет, конечно, Лайонел что-то перепутал. Он или ошибается, или клевещет на графа.
- Вы хотите сказать, что мой муж – рыцарь-ворон? – спросила она, и голос ее невольно задрожал.
- Я этого не утверждаю. Поскольку вместе с де Турнелем в захвате вашего замка участвовал и де Буажи. Они были тогда лучшими друзьями, и вместе совершили немало грязных дел. Нападали на замки и селения, грабили, убивали, насиловали.
      При последнем слове Лайонела Абигайль вся сжалась. С трудом она смогла задать вопрос:
- В таком случае... рыцарь-ворон – это или граф, или герцог? Не так ли?
- Да, миледи. Несомненно, это один из них.
- Откуда у вас эти сведения?
- Из самого надежного источника. Я разговорил одного из людей де Буажи, который  тоже принимал участие в походе на Фэрфакс. Он рассказал, что предводителем был де Турнель.
    Абигайль молчала, обдумывая услышанное и пытаясь справиться с внутренней дрожью. Ее муж захватил и сжег Фэрфакс! Его люди вдоволь похозяйничали там, прежде чем сжечь замок.  Конечно, по его приказу. И это он... или же герцог де Буажи  - был вороном.
     Нет, Лайонел явно не лгал. Осталось только выяснить, кто же был вороном – де Турнель или де Буажи.
   Однако Абигайль вдруг поняла, что не хочет знать правду. Когда-то она готова была отдать все, что имела, душу продать дьяволу, лишь бы выяснить это. Но теперь... теперь все изменилось. Что, если ее муж окажется вороном? Она связана с ним неразрывными узами. Она принадлежит ему. И от этого никуда не деться.
   Если же ворон – де Буажи... Что ж, пусть Бог накажет его за содеянное. Но не она. Она не сможет.
    Рыцарь-ворон никогда не умрет от ее рук или же по ее приказу. У нее на то есть очень важная причина. Самая важная в жизни.
- Вы молчите, миледи, - произнес Лайонел. – Скажите же хоть что-нибудь.
- Что я могу сказать вам?
- Вспомните. Тогда, на той поляне, мы поклялись отомстить. За ваш Фэрфакс. За Родерика. Я принес вам весть о том, кто такой рыцарь-ворон. Значит, пришла пора нашего мщения.
- Лайонел, но мы по-прежнему не знаем, кто именно тот злодей. Да и можно ли верить  человеку, который рассказал тебе это? Не наплел ли он тебе сказку?
- Нет. Он говорил правду. Я задал ему много вопросов, и на все получил исчерпывающие ответы.
- Кроме одного. Почему он не знает, кто – Буажи или мой муж – был рыцарем-вороном?
     Лайонел пожал широкими плечами:
- Он являлся рядовым воином и не был близок к предводителям. К тому же, сами знаете, рыцари в походе часто даже едят и спят в латах и шлемах.
     Он был прав. Абигайль глубоко вздохнула. Затем сказала:
- Я отказываюсь от мести.
- Что вы говорите, миледи? Вы хотите стать клятвопреступницей?
- Предпочитаю стать ею, нежели мстить не виновному.
- Но они оба виноваты, - горячо возразил молодой рыцарь. – Они оба разорили и сожгли ваш замок. Возможно, они оба причастны и к гибели Родерика.
- Лайонел, хватит, - твердо произнесла она. - Даже если б я знала точно, кто рыцарь-ворон, я бы не стала мстить. Я не могу мстить... отцу своего сына.
- Отцу своего сына? – расхохотался вдруг Лайонел. – Абигайль, да брось! Сколько их было – поимевших тебя в ту ночь в  Фэрфаксе? Трое, пятеро, десятеро?
- Как ты смеешь? – возмущенно вскричала она. – Он был один! Один!
- Не смеши. Ты молодая и красивая девушка, - и всего один обладал тобой? Так не бывает. В захваченных замках женщины достаются всем, кто их захочет. Смотри: у тебя щеки краснеют. Я прав, я же знаю. Конечно, тебе было бы легче, если б только рыцарь-ворон взял тебя. Все-таки в нем течет  непростая кровь, он  дворянин. Поэтому ты занимаешься самообманом: якобы тебя изнасиловал только он. Но на самом-то деле их было несколько. Признайся, наконец, в этом.
- Я ни в чем не намерена признаваться, - отрезала Абигайль. – Ты перешел границы, Лайонел. Уйди немедленно.
- Ну уж нет. Никуда я не пойду. – Лайонел шагнул к ней и навис над нею. Красивое лицо его исказилось и побагровело от злобы. - Я знаю, почему ты отказалась от мести. Ты спишь с этим мерзавцем-норманном. Да, представь, мне все известно. Ты спишь с ним, и уже давно. И, как я вижу, в его грязных объятиях ты забыла и о сожженном Фэрфаксе и его несчастных защитниках, и о своем подло убитом женихе.
- Уйди! Я не хочу тебя видеть! – крикнула она.
- Норманнская шлюха – вот кто ты!
     Он вдруг схватил ее и прижал к стене.
- Шлюха,- повторил он хрипло.
- Лайонел!! Я буду кричать, если ты не отпустишь меня!
- Кричи. Пусть прибегут люди. И я расскажу им, что их хозяйка на самом деле лгунья. Что она вовсе не была женой сына барона Карлайла, а выдумала это, чтобы никто не узнал о ее позоре. И что Дик - не сын Родерика, а ублюдок какого-то норманна.
- Ты обещал молчать! Дал клятву!
     Он осклабился:
- Ты тоже давала клятву, милая. Но отступилась от нее. Вот и я следую твоему примеру.
- Тебе никто не поверит!
- А это мы посмотрим. Знаешь, я давно заметил: люди куда охотнее верят во всякую грязь.
     Он повалил ее на пол, одной рукой, как клещами, сжав запястья, а второй  пытаясь залезть ей под юбку. Абигайль  забилась под ним, но он был очень тяжел и силен, и все ее усилия были напрасны. – Ну же, раздвинь ноги, как ты делала для своего поганого муженька и тех, других...
- Убери руки от моей жены, ты, ублюдок.
     Лайонел замер. Абигайль повернула голову и увидела в дверях бледного от ярости, хотя внешне и спокойного,  де Турнеля. Сзади него стояла  Мириам.

                12. Исчезновение Дика

       Абигайль знала, что для Лайонела слово «ублюдок» является самым большим оскорблением. Она видела, как лицо Лайонела налилось кровью. Затем он  вскочил одним прыжком, как тигр, и с диким рычанием кинулся на графа. Де Турнель не удержался на ногах, и мужчины покатились по полу, нанося друг другу страшные удары.
   Какое-то время казалось, что Лайонел одерживает победу. Он подмял противника под себя и, схватив его за волосы, несколько раз с силой ударил головой о пол. Но у графа оказалась крепкая голова, он изловчился и ударил Лайонела ногой, сбросил с себя и уже сам навалился сверху на соперника.
      Лайонел извивался под ним, как червяк под ногой, но не мог справиться с де Турнелем.
- Я предупреждал тебя, Мэтлок, чтобы ты не смел приближаться к моей жене, - тяжело дыша, сказал граф. – Но ты оказался слишком туп, чтоб   прислушаться к моим словам. Значит, пришло время поговорить с тобой по-другому.
- Ты сам дурак, де Турнель! – прохрипел придавленный тяжелым телом соперника Лайонел. -  Ты думаешь, твоя жена невинная овечка? Да она готова лечь под каждого, кто окажется на ее пути! Знаешь, сколько было у нее любовников? Она и со мной спала много раз. Просто сейчас чего-то заартачилась.
- Мне все равно, были ли у моей жены любовники, и уж тем более - сколько их было. А что касается тебя, Мэтлок, то ты лжешь.  Ты не обладал ею. У тебя это на лице написано.
   Абигайль, уже поднявшаяся на ноги и прислонившаяся бессильно к стене, выпрямилась. Слова мужа очень больно задели ее. Ему все равно! Значит, он ни во что не ставит ее честь? Как может он быть так равнодушен, когда ее так оскорбляют? Выходит, он совершенно не уважает ее... А она-то наивно думала, что он ее даже полюбил!
- И тебе все равно, от кого у твоей женушки ребенок?
    Абигайль перестала дышать. Неужели Лайонел осмелится?? Да нет. Он не способен. Он и изнасиловать бы ее не смог. Как бы ему ни хотелось овладеть ею, но в нем есть благородство и чувство справедливости.
      Граф схватил Лайонела за грудки и встряхнул, как котенка.
- Заткни пасть, Мэтлок, иначе подавишься своими зубами. Ричард – мой сын, запомни это раз и навсегда. А теперь поднимайся и проваливай. И чтоб через полчаса духу твоего не было в Карлайле. И – предупреждаю - если тебя еще раз  увидят на моих землях, то немедленно схватят и вздернут на первом попавшемся дереве.
    Абигайль выдохнула. Он сказал, что Дик – его сын... Что ж, по крайней мере, он любит Дика. Но то, что он ни во что не ставит ее саму, саднило душу и рождало злость и ненависть.
    Де Турнель поднялся на ноги, вслед за ним встал и Лайонел. Оба мужчины выглядели далеко не лучшим образом: всклокоченные, в порванной в пылу борьбы одежде. На скуле графа красовался большой синяк, левый глаз  Лайонела заплыл.
- Убирайся, - сказал де Турнель. – Забирай свои пожитки – и прочь с моей земли.
- С превеликим удовольствием, мессир Антуан, - отвесил шутовской поклон его противник. – Ты не представляешь, как мне было омерзительно жить под одной крышей с такой грязной собакой, как ты. А ты, Абигайль, не радуйся, а хорошо подумай, зачем этому норманнскому выродку называть Ричарда своим сыном. Он просто дурит тебе голову, моя красавица. В один прекрасный день он избавится от твоего ребенка, помяни мое слово! Он и тебя сживет со свету. И больше не будет рядом никого, кто бы защитил тебя от этого негодяя!
    Абигайль отвернулась и зажала уши руками. О, как бы ей хотелось не слышать этих ужасных слов! Но Лайонел сказал это со злости, конечно, ее муж не способен на все это.
    Лайонел, слегка пошатываясь, вышел. Мириам, все еще стоящая в дверях, молча уступила ему дорогу.
    Когда шаги Лайонела затихли, Абигайль повернулась к мужу, бросив Мириам одно слово:
- Уйди.
       Девушка-паж посмотрела, однако, вначале на де Турнеля; и, только когда тот коротко кивнул головой, зашагала прочь.
- Вот, значит, как, мессир, - с горечью произнесла Абигайль по-французски. – Так вы цените честь вашей жены. Вам безразлично, что ее оскорбляют на ваших глазах...
- Вы хотели, чтоб я прикончил вашего деверя, мадам? – холодно поинтересовался граф, скрещивая руки на груди. – Так еще не поздно. Если вы желаете этого, я тотчас распоряжусь, и через четверть часа тело Лайонела Мэтлока будет болтаться на крепостной стене.
- Нет, - поспешно ответила она. – Я вовсе не это имела в виду. Но ваши слова о том, что вам все равно, сколько у меня было...
    Она не договорила, спазм перехватил горло.
- Мне действительно это все равно, - тем же ледяным тоном сказал де Турнель. – До замужества со мной. Но не все равно – после того, как я надел вам на палец обручальное кольцо, и мы произнесли брачные обеты. Поверьте, мадам, - то, что стало моим, я никогда не отдам без боя. А вы моя.
    Абигайль резко вскинула голову:
- И Мириам тоже ваша, не так ли?
- Что вы имеете в виду?
- Она ваша любовница. Я это прекрасно знаю.
     Втайне она надеялась, что он попытается как-то оправдаться, или скажет «нет»... Но он только усмехнулся. Ей захотелось дать ему пощечину – так, чтоб и на второй его щеке появилась отметина... Но вместо этого она ударила его оскорблением:
- Лайонел прав! Вы в самом деле норманнский выродок!
       По лицу его прошла судорога гнева. Но, прежде чем муж ответил, Абигайль выбежала из комнаты.
    И никто из них – ни Мириам, ни де Турель, ни Абигайль, - не заметил скорчившегося в темном углу коридора Дика...
     Через полчаса, как и было велено хозяином Карлайла, Лайонел покинул замок. Через седло изгнанника был перекинут довольно увесистый мешок с личными вещами. Абигайль видела со стены, как ее деверь повернул коня на север, в сторону Лондона. У молодой женщины тревожно сжалось сердце, когда всадник исчез вдали за поворотом дороги.
    Лайонел был, как он и сам сказал, единственным ее защитником в Карлайле. Отныне его нет. Она в полной власти мужа. Она оскорбила его, и вряд ли он простит ей это. Что ждет ее теперь?
    Она вздохнула и поспешила по ступеням вниз. Дел было много - и, как бы ни хотелось ей сейчас забиться куда-нибудь, как раненый зверек, и поплакать над своей участью, - они не ждали.

    - Миледи, вашего сына нигде нет.
    Сара развела руками,  качая головой. На лице ее выразился испуг.  Абигайль, однако, не  разделяла тревоги старой домоправительницы.
- Играет где-нибудь с мальчишками.
- Нет. Они все во дворе, и все твердят в один голос, что давно не видели Дика.
- Может быть, они снова обидели его?
- Не похоже.
- А искали его в подземелье? Раньше он часто прятался там.
- Спускались и звали его, но он не откликнулся.
     Абигайль нахмурилась. Где может быть Дик? Но тут в голову ей пришла новая мысль.
- А где сэр Энтони? – спросила она.
- Он уехал куда-то вместе со своим пажом.
     «Со своим пажом!» Абигайль с трудом подавила приступ злости.
- Значит, он взял и Дика с собой. Кто-нибудь видел, как они выезжали?
- Один из людей вашего мужа  видел. Но он говорит, что мальчика с ними не было.
- Он ошибся. Конечно, Дик уехал с сэром Энтони.

      До вечера Абигайль тешила себя этой мыслью. Но, чем ближе надвигались сумерки, тем тяжелее становилось у нее на душе. Когда совсем стемнело, а мужа с Мириам все не было, она не выдержала, позвала людей и вместе с ними обошла весь замок, разыскивая сына. Но поиски ничего не дали; Дик как в воду канул.
    Когда, наконец, вдали раздался топот копыт, и, проскакав  под решеткой, во двор замка въехали де Турнель и Мириам, Абигайль стремглав бросилась им навстречу в безумной надежде, что сейчас увидит сына... Но мальчика с ними не было.
- Где Дик? – спросила она, вцепляясь в стремя графа.
- Дик? – в недоумении спросил он.
- Где мой сын? Ведь он уехал с вами, не так ли? Куда вы его дели?
- Со мной? Я не брал его с собой.
     Но Абигайль заметила, как муж переглянулся с Мириам; и, как ни короток был этот обмен взглядами, ей стало все ясно. Де Турнель лжет. Он решил отомстить ей за оскорбление и забрал ее сына... И где теперь Дик? Она похолодела. В голове всплыли прощальные слова Лайонела: «В один прекрасный день он избавится от твоего ребенка, помяни мое слово!»
    Она схватилась теперь уже за  ногу мужа и затрясла ее изо всех сил.
- Где мой сын? Негодяй, зверь, чудовище, куда ты дел моего мальчика??
- Клянусь богом, миледи, я не знаю, где Дик! – Муж тщетно пытался высвободить ногу, чтобы слезть с лошади. Наконец, Мириам, уже соскочившая с коня, оттащила – не без труда – Абигайль от графа, и он спрыгнул на землю.
     Абигайль вырвалась из рук Мириам:
- Не позволяй твоей любовнице дотрагиваться до меня! – крикнула она де Турнелю. Где-то сзади ахнула услышавшая эти слова Сара, но Абигайль было уже все равно. – Куда ты дел Дика, говори, мерзавец!
    Она была в исступлении,  и чуть было не бросилась на мужа, но ее удержали Мириам и двое подоспевших воинов.
- Заприте мою жену в ее комнате, - приказал граф. – А вы, Сара, ступайте за мной. Расскажете мне, что здесь произошло в мое отсутствие.
   Абигайль яростно сопротивлялась, но с ней справились и почти на руках унесли в ее покои, где и заперли на засов.
     Де Турнель же расспросил Сару и немедленно организовал поиски пропавшего пасынка.  Карлайл озарился светом множества факелов. Люди искали мальчика и в замке, и вокруг него. Но поиски были тщетны. Дик исчез.

    Филипп де Буажи сделал последний выпад и с грязным ругательством излился в податливое тело. Затем вышел из него, перекатился на спину и вытянулся во весь рост. Что ж, хоть эта девка оказалась что надо.
   Сегодня он потребовал у хозяйки веселого заведения девственницу. И чтоб без обмана, как в прошлый раз, когда он был сильно пьян, - не то он им обеим шеи свернет.
   Когда девчонку доставили к Филиппу, он велел ей убегать от него и сопротивляться. Ему, как дикому зверю, нравилось догонять жертву, перед тем, как сожрать ее.
    Но девица оказалась на удивление прыткой и верткой; прежде чем поймать ее, Филипп упал, больно ударившись коленом; а, когда, наконец, схватил, она расцарапала ему лицо, едва не оставив без глаза, и лягнула так, что отбила у него всю охоту к играм. Он взял ее быстро и жестоко, и даже ее крики и мольбы о пощаде не удовлетворили его.
     После такой неудачи Филипп снова послал к хозяйке слугу, велев привести опытную девку. И вот сейчас он почувствовал, что она даже чересчур опытна: с таким наслаждением и умением она принялась сосать его достоинство.
- Не устала? – спросил он.
- С вами, мой господин, - никогда, - лукаво ответила она и снова погрузила его немаленький член в свой рот. Он застонал и грубо выругался. Он всегда ругался, когда ему доставляли удовольствие.
    Голос из-за двери прервал их игры:
- Монсеньор, к вам посетитель.
- Дьявол бы его побрал, - пробурчал Филипп. – Кого там нелегкая принесла в такой час?
- Какой-то сакс, господин.
- А. Пусть войдет.
     Филипп спихнул с себя девку и, встав, натянул штаны.
     Дверь открылась, и на пороге возникла высокая фигура. Мужчина склонился в низком поклоне:
- Приветствую, мессир де Буажи.
- Сэр Мэтлок, - небрежно кивнул герцог, даже не предлагая гостю присесть. – Что привело вас ко мне снова?
    Он заметил, что Лайонел смотрит мимо него, оглянулся и увидел, что девица сидит, не прикрывшись, и откровенно пялится на красавца-сакса. Он схватил ее за волосы, выволок из постели и, смачно шлепнув по аппетитным ягодицам, толкнул к двери:
- Проваливай, шлюха.
    Когда девка закрыла за собой дверь, он вновь спросил Лайонела:
- Ну, что там еще за дело?
   Он спрашивал так, будто ему все равно; но на самом деле нетерпеливо ждал ответа.
- Проклятый де Турнель выгнал меня из Карлайла, - сказал Лайонел.
- Ха! – Филипп насмешливо ткнул пальцем ему в лицо. - У вас на физиономии это и без объяснений увидеть можно. И этого следовало ожидать. Зачем Антуану соперник в собственном доме? Я бы на его месте тоже побыстрее от вас избавился... Но это все, с чем вы явились? Поплакаться мне на судьбу и показать свои синяки? Или же случилось что-то поважнее?  В прошлый раз вы сказали, что постараетесь поссорить Антуана с женой. Вам это удалось?
- Можно сказать, что да. Она не доверяет ему. Боится. Ненавидит. К тому же, эта Мириам. Видели бы вы  лицо леди Абигайль, когда я сказал ей, что паж графа на самом деле  – его любовница.
- Ну, и что? Мадам де Турнель не пускает ненавистного мужа в постель?
     Лицо Лайонела исказилось злобой.
- Ей пришлось уступить  недоноску.
- Еще бы! – расхохотался герцог. – Если мы, норманны, что-то хотим, то получаем это. Это вы, саксы, у женщин под пятой. А мы, уж если какая-то бабенка оказалась нам по душе, не станем с ней церемониться: пусть быстро ложится, поднимает юбку да раздвигает ноги пошире.
     Лайонел не стал спорить. Он без приглашения уселся на лавку, стоявшую в углу.
- Я хочу пить. Дорога была дальней.
     Филипп прищурился. Что-то этот сакс слишком самоуверен. Наверняка в рукаве у него еще что-то припрятано, иначе он бы себя так не вел.
    Он встал, налил себе и гостю по кубку хорошего вина, протянул один Лайонелу.
- Вижу, что вы не просто так явились. Может, хотите плату за ваши услуги? Хоть вы и не рассорили супругов де Турнель, но я готов дать вам...
    Лайонел гордо выпрямился:
- Я рыцарь, мессир! Мне нужны не деньги, а месть.
- В таком случае, хватит ходить вокруг да около. Говорите прямо... сэр рыцарь.
    Но Лайонел не торопился, сначала выпил вино, затем попросил еще раз наполнить кубок. Герцог начинал закипать. Он что, кравчий этого ублюдка? Наконец, сакс заговорил.
- У меня есть предложение, герцог. Мы оба хотим отомстить де Турнелю, не так ли?
       Филипп молча кивнул.
- Так вот, я предлагаю взять Карлайл.
      Герцог хмыкнул и почесал волосатую грудь.
- Вы, кажется, белены объелись, сэр. Карлайл, как я слышал, весьма укрепленный замок. Да и народу в нем довольно, и умеющего держать оружие в руках, чтоб отразить любую атаку.
- Я уверен в успехе, - со значением произнес Лайонел.
- Вот как? Вы полагаете, что я готов ради мести бросить на неприступную крепость своих людей, послать их на верную смерть? Я ненавижу Антуана де Турнеля, но я не сумасшедший.
- Вам не придется никуда бросать своих людей, мессир. Вы возьмете Карлайл, не пошевелив и пальцем.
- Как когда-то – Фэрфакс? – медленно и с расстановкой сказал Филипп. – Тогда вы тоже мне изрядно помогли, сэр  Мэтлок.
   Лайонел вздрогнул и заметно побледнел. Герцог усмехнулся:
- Или вы думали, что я так глуп и забывчив, что не узнаю в вас того мальчишку, который провел нас по подземному ходу в Фэрфакс? И который на моих глазах прикончил Родерика Карлайла?
- Вы... вы ошиблись, мессир, - хриплым голосом ответил Лайонел. – Я не знаю, о чем вы.
- Ну, конечно. То-то вы стали белее снега. Знаете, такое смазливое лицо вряд ли забудешь.
      Лайонел нервно откашлялся.
- Ну, хорошо,- наконец, сказал он. – Да, это, действительно, был я. Но я не хочу вспоминать прошлое. И предупреждаю: если вы посмеете кому-то рассказать об этом, то вам не поздоровится. 
- Ой, как страшно, - засмеялся Филипп. – Впрочем, я не собираюсь никому выдавать ваш секрет, дорогой сэр... До тех пор, пока мы союзники. Ведь мы союзники, не так ли? И наш главный враг – де Турнель.
    Лайонел кивнул.
- Ну, а теперь выкладывайте, да поживее, свой план захвата Карлайла. Там тоже есть подземный ход, о котором вам случайно известно?
- Нет.
- Тогда как же мы проникнем в замок?
- Я вам скажу. Но прежде кое о чем условимся, мессир. Когда мы войдем в Карлайл, вы получите де Турнеля. Вы можете разграбить замок и вывезти из него все, что вам угодно. Чтобы король не узнал, кто напал на Карлайл, вашим людям придется вырезать всех его обитателей... Но вы дадите слово рыцаря и дворянина, что не тронете леди Абигайль. Она моя.
   Филипп фыркнул:
- Пожалуйста. Даю слово. Мне эта саксонская дурочка не нужна. Я хотел жениться на ней только потому, что того же желал де Турнель... А вы, однако, много выиграете, сэр Мэтлок: получите и замок, и женщину, которую хотите. Станете хозяином Карлайла... Впрочем, я забыл: если Антуан умрет, Карлайл достанется сыну вашей несравненной  леди Абигайль. Ведь у нее есть сын, не так ли?
- Да, есть, - глухо подтвердил Лайонел.
- Что ж, от мальчишки легко избавиться. Особенно такому умнику, как вы, - подмигнул Филипп. – Но говорите же, как мы возьмем замок? Не томите.  Эй, стойте, куда вы?
- Мой ключ к Карлайлу в соседней комнате, мессир. Сейчас вы увидите его.
- Вот как? Любопытно...
     Лайонел вышел за дверь. А, когда вновь оказался на пороге, Филипп увидел у него на руках маленького темноволосого мальчика.
- Это что еще такое? – недоумевающе пробормотал герцог.
- Это Ричард Эштон, наследник Карлайла! - провозгласил торжественно Лайонел.

                13. Посланник рыцаря-ворона

        За дверью послышались тяжелые шаги, и Абигайль вскочила со своего ложа. Шаги были не Сары; а за эти несколько дней только Сара навещала узницу, принося ей еду – и каждый раз неутешительные известия. «Вашего сына нигде нет, миледи... Дик еще не нашелся... Не волнуйтесь, ваш муж делает все возможное, чтоб отыскать его...»
   Вот в последнее Абигайль не верила ни на йоту. «Делает все возможное!..» Он делает все, чтоб скрыть следы своего преступления, - вот это верно. У нее не осталось сомнений, что де Турнель полностью причастен к исчезновению Дика.
    Она спала урывками, просыпаясь от страшных кошмаров, которые беспрестанно мучили ее, почти ничего не ела. Металась по комнате, как тигрица по клетке. Ей хотелось одного: вцепиться в горло де Турнеля и не разжимать челюстей, пока этот изверг не испустит дух.
    ...И вот, кажется, ее желание начало исполняться: на пороге стоял граф собственной персоной. В каком бы бешенстве ни была молодая женщина, но она заметила, что лицо мужа  осунулось и побледнело. Вид у де Турнеля был мрачный, и сердце ее пустилось вскачь. Нет, он не принес хороших новостей!..
- Мы не нашли вашего сына, миледи, - начал он. И добавил быстро: - Пока не нашли.
     Абигайль уже готова была кинуться на него, но следующие его слова остановили ее порыв.
- Но нам стало известно, что ваш сын несколько дней назад находился на дороге в Лондон... Вместе с Лайонелом Мэтлоком.
    Абигайль уставилась на него во все глаза. Он что, принимает ее за последнюю дуру??
- То, что вы говорите, - наглая ложь, мессир! Дик никак не мог оказаться на лондонской дороге, да еще с сэром Лайонелом!
    Граф будто не услышал ее слов и продолжил:
- Их видели в трактире «Ветвистые рога», в полутора днях пути от столицы. Они останавливались там на ночь: молодой, золотоволосый, очень красивый саксонский рыцарь и маленький черноволосый мальчик. Хозяйка «Ветвистых рогов» слышала, как мужчина называл мальчика Диком.
- Вы все это придумали, - сказала Абигайль. – Скажите, наконец, правду, мессир. Где мой сын?
- Не знаю, миледи. Но очень надеюсь, что в Лондоне.
- Чушь! – воскликнула она, сжимая кулаки. – Мой сын никогда бы не поехал с Лайонелом! Дик не любил его, он ни за что не доверился бы ему.
- Первой моей мыслью, когда мне сообщили об этом, тоже было: «Это невозможно!» Потом я подумал, что Мэтлок попросту похитил Дика...
- Похитил... – прошептала Абигайль. Да, это было вполне возможно. Однако граф  продолжал:
 - Но трактирщица уверяла, что мальчик вел себя вполне спокойно. Кроме того, что он почти ничего не съел, она не заметила каких-то странностей в его поведении. У нее не возникло сомнений, что перед ней - отец с сыном. Утром рыцарь посадил мальчика перед собою в седло, и они тронулись в сторону Лондона.
   Абигайль постаралась рассуждать спокойно. Мог ли Дик, в самом деле, уехать добровольно с Лайонелом? Нет, совершенно невероятно.
- Мой сын никогда не поехал бы с Лайонелом. Вы лжете, мессир.
     Де Турнель тяжело взглянул на нее:
- Я долго думал над тем, почему он решился на это. Единственная причина такого поступка – Дик слышал, что произошло между мною, вами и Лайонелом  в вашей комнате.
      Абигайль похолодела. Та сцена живо встала перед ее глазами. Если сын слышал хоть часть... Тогда становилось  понятно, почему он доверился Лайонелу, которого не любил, и который не любил его.
     И все же – не выдумка ли это де Турнеля? Довольно удачная, в которую он хочет, чтоб она поверила.
- Нет, мессир. Я вам не верю. Даже если б Дик подслушал наш тогдашний разговор, - он не пошел бы на побег.
- Я клянусь, миледи, и даю вам слово рыцаря, что не причастен к исчезновению Дика, - медленно и сурово  промолвил граф.
    Абигайль взвилась:
- Да, возможно, вы и не лжете сейчас, клянясь мне! Потому что не вы, а ваша любовница расправилась с моим сыном!
- Хватит! – де Турнель со страшной  силой стукнул кулаком о стену. Лицо его потемнело от гнева.– Хватит, миледи! Ни я, ни Мириам не трогали Дика! И Мириам вовсе не моя любовница!
- Тогда кто она вам?
- Никто. – Он замолк, и Абигайль уже решила, что он снова ничего не скажет; но он неожиданно продолжил: - Я просто когда-то купил ее на Востоке, на невольничьем рынке. Она была рабыней – с самого детства. С ней жестоко обращались. Однажды она не выдержала и набросилась на своего хозяина. Ее избили до полусмерти и затем выставили на продажу. Я случайно оказался в тот день на рынке и выкупил ее. Сказал ей: «Ты свободна». Но ей некуда было идти. И она была мне благодарна. Она последовала за мной – как собачонка. Сначала я гнал ее от себя. Но затем она помогла мне. И тогда я разрешил Мириам сопровождать меня. А, чтоб не было лишних разговоров и меньше внимания к ней, велел ей переодеться пажом. Это все.
- Неправда. Я видела, как вы были в ее комнате... Полураздетый. Лежали на кровати, а она стояла над вами.
- Ах, это, - усмехнулся он. – У Мириам золотые руки. Я сказал уже, что она помогла мне. Так вот, в Крестовом походе мне нанесли несколько довольно тяжелых ран. Кроме этого, был вывих плеча, а один раз я неудачно упал с лошади и ударился боком. Мириам умеет растирать больные места особенным образом, и еще она прикладывает к ранам какие-то  бальзамы из трав, которые собирает и делает сама и которые облегчают боль и ускоряют заживление.
     Абигайль вдруг захотела, чтоб все сказанное им было правдой... Но нет; конечно, он лжет и в этом. Да и какое ей дело сейчас до Мириам, когда Дик неизвестно где!
- Я поверю вам только в том случае, мессир, если вы вернете мне сына, - живым и здоровым.
     Он кивнул:
- Обещаю вам это. Я немедленно выезжаю в Лондон. Я уже отдал приказ седлать лошадей.
- Я поеду с вами! – воскликнула Абигайль. Находиться взаперти, вдали от каких-либо, - пусть и самых ужасных, - новостей, было невыносимо.
- Нет, - отрезал де Турнель. – Вы останетесь в Карлайле. Прощайте, миледи. Обещаю, что вернусь к вам с Диком, - или вовсе не вернусь.
     Он повернулся и направился к двери. Но вдруг замер на пороге: откуда-то издалека донесся звук трубы. Тотчас послышались торопливые шаги, и чей-то встревоженный голос воскликнул по-французски:
- Мессир граф, к замку приближаются вооруженные люди!
- Сколько человек? – коротко спросил де Турнель.
- Около полусотни.
     Граф поспешил на стену. Абигайль бросилась за ним. И ахнула в ужасе. Под стенами Карлайла, не более чем в двух полетах стрелы, стоял целый отряд закованных в сталь всадников.
     Но не это вызвало смертельный страх у молодой женщины; а то, что впереди отряда, на рослом вороном коне, восседал рыцарь, на щите которого Абигайль отчетливо увидела распахнувшего крылья черного ворона...

      -  Рыцарь-ворон! Это он! Он! – воскликнула, вся дрожа, Абигайль, - она в нестерпимом ужасе вцепилась в рукав мужа, сама не замечая того.
- Вижу, - ответил   граф мрачно, вглядываясь в небольшое, но внушительное войско. Голос его был спокоен, но рука  крепко сжала рукоять меча, висящего на поясе. Затем де Турнель повернулся к жене: - Не кажется ли вам, миледи, что в исчезновении Дика и появлении здесь этого отряда есть связь?
- С-связь? К-какая связь? – у нее зуб на зуб не попадал, она даже начала заикаться.
- Самая прямая. – Он указал рукой: - Смотрите. Я думаю, очень  скоро мы узнаем, прав я или нет.
     Абигайль увидела, как от отряда отделился всадник в полном боевом облачении, на гнедом скакуне,  и поскакал к подъемному мосту. В руке он держал белый флаг, трепещущий на ветру.
- Парламентер, - объяснил де Турнель. – Он будет говорить от имени того, кто является главарем этого сброда.
    В его словах звучали презрение и хладнокровие, и они несколько успокоили Абигайль. В том, зачем здесь этот отряд, у нее не было сомнений; но он был не настолько велик, чтоб захватить хорошо укрепленный замок. Что же касается рыцаря-ворона... Она просто не будет смотреть на него. Да, мучительные,  жуткие воспоминания были связаны с ним; но она постарается взять себя в руки. Не ради себя, а ради тех, кто находится вокруг нее: они не должны видеть ее в страхе и смятении. Она должна внушить им веру в своего мужа, хозяина этих земель, веру в Карлайл и его защитников...
- Опустите мост и откройте ворота, - отдал приказ де Турнель. И подал руку Абигайль:
- Миледи, идемте в главный зал и выслушаем посланца. Кстати, вы не догадываетесь, кто это может быть?
- Нет, - ответила она, удивленная этим вопросом.
     Он коротко хмыкнул, но больше ничего не сказал. Они спустились вниз и оказались в самом большом зале Карлайла. Здесь, на небольшом помосте,  находились два высоких кресла - новые, поставленные совсем недавно. Изголовья их украшали графские короны, ниже на каждой  спинке были вырезаны гербы Карлайла и  де Турнеля.
   Граф и Абигайль опустились в эти кресла.
- Введите парламентера, - распорядился де Турнель.
    Вскоре раздался звон шпор и лязг металла, и посланник рыцаря-ворона вступил в залу. Опущенное забрало шлема скрывало его лицо; но Абигайль почти тотчас узнала этого человека... И похолодела. Она начала понимать, почему муж увидел связь между исчезновением Дика и появлением этого отряда. И начала сознавать, что он не обманул ее, сказав, что ее сын уехал вместе с Лайонелом...
    Вошедший не поклонился; наоборот, он встал перед помостом, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. В его позе была  заносчивость, как  будто он находился не перед хозяевами замка, а перед своими пленниками.
- Поднимите забрало, мы не собираемся разговаривать неизвестно с кем, - высокомерно произнес де Турнель.
     Посланник медленно поднял руку и снял шлем. Абигайль ахнула. Как бы ей хотелось, чтоб это был не он... Но это был он – Лайонел.
- Мэтлок, - презрительно сказал граф. В отличие от жены, он не выглядел ни удивленным, ни пораженным. Было понятно, что он знал заранее, с кем будет иметь дело. – И что же привело тебя вновь в мой замок? Или ты забыл, что я обещал сделать с тобой, если ты еще раз появишься на моей земле?
    Лайонел злобно усмехнулся:
- Турнель, этой земле и этому замку уже недолго быть твоими. Разве ты не видел, что я приехал не один? Со мной прекрасно вооруженные и опытные воины, и в их главе стоит мой союзник, именующий себя рыцарем-вороном -  самый могучий и непобедимый рыцарь в мире.
- Я уже трепещу от страха, - рассмеялся граф. – И это  пугало со своими приспешниками  хочет взять Карлайл приступом? Пусть убирается прочь, не то ему и его людям, и тебе в том числе, Мэтлок, не поздоровится.
     На это раз расхохотался Лайонел.
- Ошибаешься, Турнель. Мы не собираемся силой захватывать замок. Это вы приползете  к рыцарю-ворону  на коленях с ключами от Карлайла и сами откроете нам ворота.
- Ты и твой господин слишком самоуверенны, как я погляжу.
- О, да. Потому что в руках у нас то, что, если не для тебя, то для твоей женушки, является самым ценным в мире.
- И что же это?
     Абигайл заметила, что голос мужа немного охрип, а руки с такой силой сжали подлокотники, что костяшки пальцев побелели. Она и сама уже поняла, на что намекает Лайонел... Низкий, подлый негодяй, предатель!
- Это Ричард Карлайл, сын твоей жены, - победоносно возвестил Лайонел. - Он находится у нас. Если вы проявите покорность, спустите мост и откроете нам ворота, мы не тронем мальчишку. Но, если вы не сделаете этого, предупреждаю – ему придется плохо. Леди  хорошо знает, что рыцарь-ворон беспощаден и не знает жалости, - с насмешкой, от которой Абигайль покрылась холодным потом, добавил он. – Ну, что вы теперь скажете, мессир и мадам де Турнель?
       Абигайль, дрожа с головы до ног, взглянула на мужа. Она была матерью и, не задумываясь, исполнила бы требование рыцаря-ворона; но она понимала, как это ни было ужасно, что, являясь хозяином Карлайла, граф думает прежде всего не о ее сыне, а о своем замке и людях, живущих в нем. И осознавала, что последнее явно перевешивает жизнь Дика...
- Прежде чем принять решение, я должен быть уверен, что мой сын жив и здоров, - после довольно продолжительного молчания сказал де Турнель.
- О, конечно. Мы покажем вам мальчишку. Пока он в полном порядке, уверяю вас, - подчеркнув голосом слово «пока», ответил Лайонел. – Прошу вас подняться вместе с мной на стену, я дам знак своему союзнику, и вы увидите Дика.
- Прошу вас, пойдемте, - умоляюще промолвила Абигайль, обращаясь к мужу. Господи, неужели Дик в самом деле в руках рыцаря-ворона??
- Хорошо, идемте,- кивнул де Турнель.
    Они поднялись на стену, и Лайонел, как обещал, взмахнул рукой. И Абигайль в невыразимом облегчении увидела Дика, - один из закованных в броню воинов высоко поднял его на руках. Мальчик выглядел здоровым, но очень бледным. Он тоже увидал мать и помахал ей рукой.
- Всемилостивый Боже, - выдохнула Абигайль, глотая струящиеся по щекам слезы. Она чувствовала, каким будет решение мужа, и уже не сдерживала рвущихся из горла рыданий.
    Конечно, граф не сдаст рыцарю-ворону и Лайонелу Карлайл. Дик всего лишь его пасынок; но, даже будь он родным сыном де Турнеля, зная железную волю мужа и его жестокость, она не сомневалась, что он ответит на предложение Лайонела отказом. Что значит жизнь маленького  мальчика по сравнению с богатыми землями и замком? К тому же, отдав Карлайл, граф и сам подвергался опасности, - Абигайль понимала, что его, скорее всего, не пощадят.  Лайонел, видно по всему, мечтает о мести; что же касается рыцаря-ворона, то и он, похоже, не питает к хозяину Карлайла добрых чувств.
    Но у Абигайль была одна – хоть и слабая – надежда, что ей удастся предотвратить расправу над сыном. Если рыцарь-ворон узнает, кто такой Дик... Но как он узнает? 
    А если написать письмо... И дать его Лайонелу? Но она больше совершенно не верила ему. Если даже он и обещает передать письмо своему союзнику, он с легкостью обманет ее – и ничего не передаст, да еще и посмеется над ее доверчивостью. Нет-нет, это не годится... Увы, она ничего, ничего не может сделать!
     Дик между тем исчез, Абигайль  больше не видела его. Она еле держалась на ногах и была близка к обмороку.
- Я не могу больше ждать, Турнель, - как сквозь густую пелену, донесся до нее голос Лайонела. – Твое слово – ты сдашь нам Карлайл, или мы пришлем тебе голову твоего пасынка?
    В безмерном отчаянии Абигайль  подняла глаза на мужа. Сейчас он скажет «не сдам», и все будет кончено...
 
       - Я сдам Карлайл.
     Неужели он сказал это?? Абигайль не верила своим ушам. Он согласился на сдачу замка?? Ради ее сына? «Боже праведный! Благодарю, благодарю Тебя!»
- ... Но с одним условием.
- Каким же? – Лайонел не скрывал своего торжества.
- Все обитатели замка, пожелавшие покинуть его, должны быть выпущены. Их не обезоружат, не ограбят  и  не причинят им никакого вреда.
- Я думаю, мы сможем выполнить это условие, - подумав с минуту, кивнул головой Лайонел.
- Я еще не докончил, - холодно сказал де Турнель. – Вы выпустите всех, включая мою жену. Я знаю, кто скрывается под латами рыцаря-ворона, и знаю, что это человек без чести. Когда-то я поверил его обещанию, но он подло обманул меня... Поэтому просто слова – твоего, Мэтлок, и его, – мне мало. Я  спущу подъемный мост и открою ворота, лишь когда  увижу, что  моя жена получила сына и уехала, не преследуемая никем, вместе с моими людьми. Я даю  клятву рыцаря, - а моей клятве, твой союзник знает, можно верить. Передай ему, что это мое единственное и последнее слово.
     Он согласен  остаться в руках своих врагов, он идет на верную смерть – ради нее и ее сына... У Абигайль закружилась голова. Она вдруг приняла решение.
- Я никуда не уеду, - категорично  сказала она. – Я – ваша жена. Я дала обет быть рядом с вами и в горе, и в радости. И не нарушу его.
- Мадам. – Он повернулся и грозно, со значением, посмотрел на нее, – но она ответила ему прямым и твердым взглядом и повторила отчетливо:
- Не поеду. Я не оставлю вас.
- Подумайте о Дике.
- Он... он тоже останется.
    «Рыцарь-ворон не тронет его», – хотела добавить она, но не смогла. Ведь тогда у мужа возникнет вопрос: почему? А она еще не готова ответить...
- Итак, мессир и мадам де Турнель, - вмешался молча слушавший их Лайонел, - что мне передать моему союзнику?
- Передай этому мерзавцу то, что я уже сказал, - ответил граф. – Что касается моей жены, - то, если  таково ее желание, я не стану препятствовать ему. Но, если она передумает, - то мое условие остается неизменным: ей должны дать беспрепятственно уехать  вместе с сыном.
     Абигайль глубоко вздохнула. Что-то подсказывало ей, что она поступила правильно. Несмотря на то, что это было сопряжено с огромной опасностью для нее и Дика, несмотря на плотоядный взгляд Лайонела, которым он окинул ее, прежде чем покинуть Карлайл...
     И вот они остались на стене вдвоем, глядя на то, как Лайонел скачет к своему отряду.
- Абигайль, - вдруг произнес граф, взяв ее за руки и повернув к себе, - Абигайль, подумай хорошенько. Твое решение остаться неверно. Ты идешь на верную гибель.
     Она вдруг осознала, что впервые он называет ее по имени. И каким проникновенным, задушевным голосом он говорит с ней! Какие теплые у него глаза! Нет, он вовсе не жесток, не равнодушен к чужим страданиям, как она думала раньше. Наоборот, он великодушен и добр.
    Ее сердце потянулось к нему, как нежный, только что проклюнувшийся из земли, росток - к солнцу.
- Антуан, - шепнула она, - я останусь с тобой. Что бы ни случилось... Я буду рядом. Спасибо тебе.
- За что?
- За Дика. За то, что ты поставил его жизнь выше своей, выше Карлайла...
- Я не мог поступить иначе. Дик мой сын.
- Пасынок, - поправила она.
- Нет, - покачал он головой. – Нет, Абигайль. Сын. Единственный сын.
     Если б это было так! Она поежилась, вспомнив, кто был его отцом. И этот человек совсем близко... И скоро он получит Карлайл, и она, Дик и Антуан окажутся в его руках!..

                14. План спасения

     Рыцарь-ворон согласился на условие де Турнеля, - и вскоре большинство обитателей замка покинули его.
   Из прислуги остались только Сара и еще несколько верных старых слуг. Наемники графа, которых тот привез  из Лондона, тоже  решили не рисковать собой и выехали из Карлайла. С де Турнелем осталась только Мириам. И Абигайль.
    Уже наступил вечер, когда граф, как обещал, собственноручно опустил подъемный мост и открыл ворота Карлайла для отряда рыцаря-ворона. Но, к удивлению Абигайль, шли минуты, - а никто из отряда рыцаря-ворона не въезжал в замок.
      Де Турнель встал посреди двора, высокомерно вскинув голову. Он не выглядел поверженным или униженным. Абигайль, которая стояла вместе со слугами, - Мириам куда-то исчезла, - у двери главной башни-донжона, сжалось сердце. Она вдруг почувствовала страстное желание быть в эту  тяжелую минуту рядом с мужем. Она подбежала к нему и взяла его за руку. Он посмотрел на нее. Лицо его было бесстрастно, но глаза полны печали.
- Вы напрасно не уехали. И вы, и Дик подвергаетесь огромной опасности. А я не смогу вам помочь.
- Я хочу быть с вами, Антуан.
    Он покачал головой:
- Вы поступили неправильно.  Но, признаюсь вам, я рад, что вы рядом, Абигайль.
     Она не знала, что ответить, - просто поднесла его руку к губам и поцеловала. Затем взглянула на открытые ворота.
- Где они? – шепнула она. Его губы искривила злая усмешка:
- Боятся. Опасаются ловушки с моей стороны.
    И тут во двор ворвались люди рыцаря-ворона.
    Всадники  окружили Абигайль и ее мужа  кольцом. Молодая женщина искала глазами Дика и, когда увидела его на руках одного из воинов, вскрикнула от радости. Воин, по знаку предводителя,  нагнулся с седла, поставил Дика на ноги, и мальчик бросился к матери и крепко обнял ее колени. Абигайль подхватила сына, подняла и принялась неистово целовать его лицо, волосы, губы, нос, глаза. Он вначале не сопротивлялся ее безумным ласкам, но вскоре начал увертываться, повторяя:
- Мама, не надо! Мама, перестань!
     Абигайль была так занята сыном, что не сразу увидела, что ее мужа окружили четыре рослых рыцаря с мечами наголо, и они направились куда-то за  Лайонелом.
- Куда вы его ведете? – спросила она, бросаясь, забыв свой страх, к восседающему на огромном вороном жеребце рыцарю-ворону.
- Кусачему псу место  на цепи. Я приказал  отвести его  в подземелье и заковать, а дальше  решу, что с ним делать. – Из-под забрала голос звучал глухо и гулко, но показался Абигайль смутно знакомым. Как будто она слышала его не тогда, шесть лет назад, а совсем недавно...
- Пощадите его, прошу вас, - забыв о фамильной гордости, со слезами взмолилась она. – Он выполнил все, что вы хотели!  Возьмите все, что есть в замке... у меня есть драгоценности, и деньги в Карлайле есть, заберите их... но не трогайте моего мужа!
- Леди Абигайль, у меня с графом де Турнелем старые счеты, и, как бы вы ни умоляли и ни просили, это не поможет. Хватит рыдать. Лучше отправляйтесь вместе со своими слугами на кухню и проследите, чтобы  они приготовили мне и моим людям хороший ужин. Устроим  пирушку, черт побери, как говорит наш король!

      ...Она лежит, свернувшись калачиком, как котенок, и тихо плачет. Ей очень больно и страшно.
- Эй, ты. Перестань хныкать. Мне жаль, что я не поверил в то, что ты девственница. Но теперь уже этого не вернешь. Хватит же! У меня и так голова раскалывается, а тут еще твое нытье. Не замолчишь – выкину тебя за дверь. А там мои люди, и, поверь, не все они настолько сыты и пьяны, что не захотят отведать такой нежный кусочек, как ты.
    Она замолкает, содрогнувшись от ужаса, представив себя окруженной сворой обезумевших от похоти и вина мужчин.
- Давай спать, - предлагает он вполне миролюбиво. – Утром, обещаю, я сам выпущу тебя из замка, и никто больше не притронется к тебе. Вот, смотри. В этом кошеле столько золота, сколько ни одна кухарка не получала за свою невинность. Держи. Это тебе, поняла, дурочка? А теперь спи. Но смотри, без глупостей. Я сплю очень чутко.
    ...Она долго ждет, прислушиваясь к его дыханию. Наконец, она понимает, что он погрузился в глубокий сон. Молясь про себя, чтоб он не проснулся, она выскальзывает из-под одеяла. Взгляд ее падает на отцовский кинжал, который он вонзил в столбик кровати. Вытащить его одним движением – и вонзить в сердце норманнскому псу!
   Но вдруг он и правда  проснется? Тогда ей уж точно не будет пощады... Она кладет его кошель на край постели. Как бы ей хотелось засунуть все это золото в его мерзкую пасть!..
    Она крадется почти ползком к медвежьей шкуре у окна. Приподнимает ее край... Вот он, люк, ведущий к свободе!
    Она оглядывается в последний раз – на того, кто так жестоко надругался над ней. Он спит, в полутьме она видит лишь смутные очертания его тела под одеялом. Она клянется про себя узнать его имя и отомстить ему – страшно отомстить! – и поднимает люк.

   - ...Мама! Мама! Ты спишь?
- Нет, сынок.
      Абигайль в самом деле не спала. Просто грезила наяву. Появление в Карлайле рыцаря-ворона вновь пробудило жуткие воспоминания прошлого. И вот он – совсем рядом.  Наяву. Скоро, она не сомневалась в этом, она увидит его лицо... и наверняка узнает, раз голос его  ей знаком.
     Но сейчас она боялась больше не рыцаря-ворона, а Лайонела. Ибо первому был нужен, как она поняла,  не столько замок, сколько ее муж; второй  же стремился – теперь у нее не было в этом никаких сомнений – заполучить именно Карлайл.
    Но на пути Лайонела стояли двое: граф де Турнель – нынешний владелец Карлайла – и ее сын – наследник. Однако разве остановит это того, кто встал на путь предательства?
   Она содрогнулась, вспомнив, с каким торжествующим видом Лайонел вернулся из подземелья. В руках у него были два ключа - от двери туда и от цепей, в которые заковали Антуана.  Оба ключа Лайонел  передал рыцарю-ворону, - и тот подвесил их к своему поясу.
    Абигайль прекрасно понимала, что и она, и ее муж, и Дик – все они находятся в полной власти того, кого она еще совсем недавно считала почти своим братом. И понимала также, что от этого человека нечего ждать жалости.
   Если только его грозный союзник не поможет. Нет, за Антуана нечего просить, - рыцарь-ворон ясно выразился, что хочет мести за что-то, что было между ними в  прошлом. Но за Дика он должен вступиться. Когда она расскажет рыцарю-ворону, кем является Дик... Неужели отец отречется от родного сына, бросит его на растерзание лютому врагу?
    Абигайль  вновь пережила сейчас все, что было между нею и рыцарем-вороном, и призналась сама себе, что он вовсе не был таким уж чудовищем, каким казался ей раньше. Да, он насильно взял ее... да, обесчестил, жестоко, грубо... но он был уверен, что она  - девчонка с кухни  и давно уже не невинна; и его можно было понять.
    Что касается его обещания утром выпустить ее из замка, не позволив своим людям причинить ей зло, то здесь проглядывало даже милосердие, - чувство, которого большинство мужчин  вообще начисто лишено. Почему-то она чувствовала сейчас, что он не лгал и выполнил бы тогда свое обещание.
    «Я скажу ему о Дике... А что, если Лайонел сказал ему? Ведь Лайонел знает об этом.  Но нет, конечно, не сказал. Ему это совсем не выгодно. Я открою рыцарю-ворону свою тайну! Иначе Лайонел легко воспользуется нашей беззащитностью и расправится с моим сыном. Я должна прежде всего думать о Дике!»
- Мама! Я хочу поиграть с друзьями. Мне надоело сидеть здесь.
- Сынок, все твои друзья уехали. – Абигайль ласково проводит рукой по голове Дика. – И тебе лучше остаться здесь.
- А почему?
    «Ну как ответить на этот вопрос? Я не хочу пугать его!»
- Потому что в замке чужие. Когда они уедут («Господи, сделай так, чтоб это случилось поскорее, и никто не пострадал!»), тогда твои друзья вернутся, и ты сможешь снова играть с ними.
- Чужие, - повторил Дик. – Мама,  ты боишься их?
- Я немного опасаюсь их, дружок.
- А куда сэр Лайонел повел сэра Энтони? Сэр Лайонел хочет сделать сэру Энтони плохо?
     «Куда уж хуже!»
- В подземелье, сынок.
- Зачем?
- Я не знаю...
- Он убьет сэра Энтони?
- Никто никого не убьет, - стараясь говорить твердо, ответила Абигайль. – Не бойся, дорогой.
- Я ни капельки не боюсь, - Дик гордо встряхивает черными кудрями. Мать крепко прижимает его к себе.
- Скажи, рыцарь-ворон и сэр Лайонел не обижали  тебя?
- Нет.
- А ты знаешь, как зовут рыцаря-ворона? – с затаенным страхом спрашивает она.
- Нет. Но он тоже норманн, как и сэр Энтони. Сэр Лайонел сказал только, что он хороший норманн, а сэр Энтони плохой.
- Вот как.
- Но я не верю, что сэр Энтони плохой. Хотя я слышал, как ты кричала на него. Но он не злой, и меня он любит.
- Конечно, любит. Очень любит.
- Мама, ты очень обиделась, что я убежал?
- Я была очень расстроена, сынок. Тебя тут все искали. Сэр Энтони тоже искал. Он очень переживал за тебя.  А я много плакала. Никогда больше так не делай, хорошо?
- Ладно. Я больше не буду... Мама, ты плачешь? Не плачь, я правда больше не сбегу. Честное слово. И сэру Энтони скажу, что больше так не буду.
- Милый мой, милый, - шепчет она, целуя его макушку. – Я верю, верю. Но уже поздно. Тебе пора спать. Сегодня ты поспишь в моей комнате. Ложись, дорогой. Вот так.
- Мама, ляг со мной рядом и расскажи сказку.
- Хорошо, родной...
   
    Когда сын крепко заснул, Абигайль встала и  задернула плотные занавеси над постелью. Она подошла к узкому оконцу и вдохнула свежий вечерний воздух. Снизу, издалека, доносились шум голосов и выкрики. Пир начинался. Эти звуки  напомнили ей ту ночь в Фэрфаксе, те крики и стоны, и она поежилась.
     И, однако, ей нужно было торопиться. Поговорить с рыцарем-вороном. Завтра может быть поздно...
    Вдруг дверь за ее спиной распахнулась. И тот, о ком она только что думала, вошел в комнату. На нем по-прежнему был шлем с опущенным забралом. Абигайль гордо выпрямилась:
- Вы не стучитесь. Это не по-рыцарски, мессир.
     Сердце ее громко стучало. Она боялась этого человека. Зачем он явился сюда? Он отныне властвует в Карлайле, не пришел ли он за тем, чтобы... Нет-нет, только не это!
- Пир начался, леди Абигайль. И, конечно, мы бы хотели видеть на нем прекрасную хозяйку. Соблаговолите спуститься к ужину, миледи.
     В голосе его звучал приказ. Но Абигайль не торопилась с ответом. Наконец, она сказала:
- Хорошо. Я приду на ваш пир, мессир. Но сначала мне нужно кое-что сообщить вам.
     Он скрестил руки на груди:
- Я слушаю.
     Она глубоко вздохнула. Вот он, момент истины!..
- Дик – ваш сын, - быстро проговорила она. Его глаза в узкой прорези забрала блеснули непонятным блеском.
- Что вы сказали, миледи?
- Что Дик – ваш сын, - повторила она. – Помните взятие Фэрфакса? Девушку-кухарку, которая хотела ударить вас кинжалом, и  которую вы взяли силой? Так вот: это была я. Я переоделась в чужую одежду и хотела убежать, но меня поймали и притащили в комнату, где находились вы. У вас голова была перевязана, и вы весь были заросший, так что лица было не разглядеть... И вы изнасиловали меня тогда.
- Вот как. А как же ваш муж? Вы уверены, что ребенок от меня, а не от него?
      Какой у него спокойный голос! Хотя, может быть, он просто умело скрывает свои чувства. Но не мог же он забыть ту ночь?? Что ж, она расскажет все до конца. Признается во всем.
- Знайте, что я родила Дика не от Родерика. А от вас. Я... вообще не была замужем за Родериком. – Ну, вот, она это и сказала! - Я обманула всех. Потому что боялась. Потому что мне некуда было идти. Мой замок был сожжен. Если бы я сказала барону Карлайлу правду, он выгнал бы меня с позором. Родерик, действительно, вез с собой священника,  собираясь  жениться на мне. Но, когда я убежала от вас через подземный ход и прибежала в лес, то на поляне нашла только Лайонела. Все остальные были мертвы. И я придумала эту ложь... Сняла с пальца мертвого Родерика кольцо и надела на свой палец.  А потом, когда барон принял меня, как родную дочь, и я узнала, что беременна...  Я хотела избавиться от ребенка, но сэр Вильям был так рад, что я ношу под сердцем его внука, наследника Карлайла! И я не решилась еще и на такой  грех. А потом, когда Дик родился, я...
     Она остановилась, чтобы перевести дух, - и вдруг услышала, как он засмеялся. Смех его становился все громче, пока не превратился в громкий хохот. Пораженная, она уставилась на него.
- Вы смеетесь?..
- Леди Абигайль, ну и ну! – воскликнул он. – Вот это да! А я считал вас образцом добродетели! А вы, оказывается, просто шлюшка! Да еще и лгунья!
     Да как он смеет??
- Я никому не принадлежала, кроме вас! – она почти кричала, забыв, что совсем рядом спит Дик. – Если вы помните, тогда вы сами обещали утром вывести меня из замка, не дав вашим людям обидеть меня! Но я убежала через потайной ход! Клянусь богом, Дик – ваш сын!
- Мой сын, говорите? Ха-ха! Такой прелестный малыш, черт побери! Но кто бы мог подумать...  Благодарю за эту чудесную новость, леди!
- Послушайте! Дик в большой опасности! Лайонел хочет завладеть Карлайлом. Он замышляет недоброе. Я боюсь за жизнь сына... нашего сына, мессир! Вы должны  защитить его!
    Но он продолжал хохотать. И вдруг она узнала его. Она вздрогнула и отступила. Неужели это...
- Филипп де Буажи?
      Он медленно снял шлем и издевательски поклонился:
- Он самый, дорогая миледи.
   ...Вот почему она всегда боялась его, вот почему он внушал ей всегда такой страх! Рыцарь-ворон – Филипп де Буажи!
- Вы... вы не верите, что Дик – ваш сын? – слабым голосом промолвила она, чувствуя внезапную дурноту и с трудом удерживаясь на ногах.
- Я? Я охотно верю, что он – сын рыцаря-ворона, - широко улыбнулся де Буажи.
- Что это значит? Я не понимаю... – пробормотала она.
- Вы скоро все узнаете, миледи. Пока же повторяю, что желаю видеть вас сегодня на пиру. Даю вам полчаса, чтобы переодеться. Обещаю, если вы не явитесь, за вами придут и  отведут на пир силой. Тем более, что мой верный союзник – Лайонел Мэтлок – жаждет также увидеть вас. Кстати, знаете ли вы, что сэр Лайонел когда-то помог мне взять Фэрфакс? Да-да, именно он. Он показал потайной ход, которым, как я понимаю, позднее воспользовались и вы... Вы побледнели? Сейчас я позову кого-нибудь из ваших слуг. До встречи, леди Абигайль.

     Абигайль медленно спускалась по ступеням. После хлопот Сары ей стало лучше, но не намного.  Вот она идет, в великолепном парчовом платье, с перевитыми жемчугом волосами, в залу, где пируют ее враги, - а ее супруг, закованный по рукам и ногам, сидит в подземелье, и никто не знает, увидит ли он завтрашний день...
    А рыцарь-ворон – Филипп де Буажи! Она знала это, знала с самого начала, едва увидев его в Лондоне!
     Но ему все равно, что у него есть сын. Да и помнит ли он ту ночь?.. Его безудержный хохот до сих пор стоял в ее ушах. А она-то думала, что он способен на жалость, сострадание, на отцовскую любовь...  Да он дьявол, дьявол во плоти!
    И Лайонел... Лайонел, которого она считала верным другом, и который  предал Фэрфакс! О, как болит у нее сердце!
    Она остановилась на середине лестницы, кусая губы, чтобы не заплакать. Она так одинока, и некому помочь ни Дику, ни ей, ни  ее несчастному  мужу!
    Она уже решила спрятать Дика. Завтра на рассвете она укроет его в надежном месте, где никто его не найдет. И, даже если ее будут пытать, не выдаст это место!
    При мысли о пытках она снова вспомнила о муже. Его тоже наверняка ждут муки... Рыцарь-ворон ненавидит его и, конечно, не ограничится просто убийством.
- Антуан! – вырвалось у нее почти стоном.
     И вдруг чья-то темная тень мелькнула ниже на ступенях, и молодая женщина испуганно остановилась.
- Кто здесь? - прошептала она, вся дрожа.
- Это я, - раздался знакомый голос, и через мгновение перед нею появилась  Мириам – по-прежнему в одежде пажа.
- Боже! Как ты меня напугала!.. Но где ты была все это время?
    Девушка-паж таинственно улыбнулась:
- Совсем недавно – на кухне.
- На кухне? Но зачем...
- Леди Абигайль, об этом потом. Сейчас нам надо поговорить о гораздо более важном.
      Абигайль покачала головой:
- Я не могу. Меня ждут на пиру.
- Это не займет много времени. - Мириам схватила ее за запястье неожиданно сильной рукой и увлекла за собой вверх по ступеням. Вскоре они оказались в почти темном, освещенным слабым светом почти потухшего факела, коридоре, рядом с комнатой, где  спал  Дик.
- Мы должны освободить графа де Турнеля, - без предисловий начала Мириам. Абигайль почувствовала, что слабая надежда затеплилась в ней. Она не одна! Девушка-паж – решительная и смелая. Если они вдвоем что-нибудь придумают...
- Расскажите мне о подземелье, где держат графа, - сказала Мириам. – Можно ли пробраться туда?
- Туда ведет всего одна дверь. И ключ от нее, так же, как ключ от оков Антуана – у рыцаря-ворона... то есть, у Филиппа де Буажи. К тому же, я слышала, у двери в подземелье Лайонел поставил охрану.
    Мириам обдумывала сказанное. Затем произнесла:
- Я добуду эти ключи.
- Господи! Каким образом?
- Увидите, - белоснежные зубы Мириам недобро сверкнули в полумраке.
- Ты... Ты хочешь убить его? – испуганно выдохнула Абигайль.
- Нет, не бойтесь. Хотя ради графа де Турнеля я готова на всё, - снова такая же  улыбка. – Может, помните, после турнира в шатре графа нашли убитого пажа?  Это я его заколола. Потому что он предал нашего господина.  Но граф всем объявил, что это сделал он. 
  Так вот оно что! Абигайль могла бы и догадаться, что ее муж не причастен к тому убийству!
- Допустим, ты достанешь у герцога ключи. Но как же мы откроем ими дверь подземелья, если там стоит вооруженная охрана? Или ты думаешь в одиночку справиться с несколькими опытными воинами? Ведь ни я, ни Сара, ни трое стариков-слуг не сможем помочь тебе, мы не владеем оружием.
- Я что-нибудь придумаю.
- Не надо придумывать! Я помогу, - раздался вдруг рядом детский голосок.
    Абигайль изумленно обернулась:
- Дик? Ты не спишь?
   Мальчик стоял в дверях.
- Я все слышал. Я хочу помочь сэру Энтони, мама.
- Но как? – хором спросили Мириам и Абигайль.
- Есть такой узкий-узкий  лаз. Я много раз им пользовался, - объяснил он. – Помнишь, вы запирали дверь в подземелье на ключ, чтобы я не мог играть там? А потом вы меня там находили.
     Молодые женщины  переглянулись. Пожалуй, это был выход... Или нет?
- Хорошо, Дик. Ты пролезешь по своему лазу с ключами, отопрешь цепи сэра Энтони, дашь ему ключ от двери подземелья. Он откроет ее... слава богу, совсем недавно запор смазывался жиром, чтобы она не скрипела... Но за нею будут стоять люди рыцаря-ворона. Что же дальше? Они схватят его.
- Не схватят, - вмешалась Мириам. – Я дам Дику меч графа. И, на всякий случай, еще кинжал. Вооруженный таким образом, мой господин легко справится даже с четырьмя воинами.
    Абигайль задумалась. План был неплох... Хотя она по-прежнему не понимала, как Мириам собирается сделать главное – добыть ключи.
- Мама! Мама! – Дик так и подскакивал от нетерпения. – Разреши мне! Разреши! Я все сделаю, вот увидишь! Я справлюсь!
    Абигайль вздохнула. Другого выхода она не видела.
- Хорошо, - сказала она. – Если Мириам достанет ключи, то ты, Дик, воспользуешься своим лазом. Постараешься проникнуть к сэру Энтони и освободить его. Мы спрячем тебя и его надежно, так, что вас никто не найдет...
- Возможно, это не понадобится, - произнесла Мириам.
- Что ты имеешь в виду? – удивилась Абигайль. – Мой муж же не сможет разгуливать по замку, где находится полсотни его врагов.
     Мириам загадочно улыбнулась и ответила теми же словами, что недавно и де Буажи:
- Вы все узнаете в свое время, моя госпожа...

                15. Воспоминания

           - Поднимем же снова кубки за прекрасную леди Абигайль!
      Полсотни глоток грянули «За леди Абигайль!», и полсотни кружек опрокинулись в них.
      Абигайль сидела между герцогом де Буажи и Лайонелом на помосте. Их обслуживала Сара. Все, что она приносила на стол, кушанья и вина, герцог приказал сначала пробовать ей.
    Ниже за двумя поставленными параллельно длинными столами расположились люди рыцаря-ворона. Там суетились трое остальных слуг. Мириам нигде не было видно. Интересно, как она собирается добыть ключи, висящие на поясе де Буажи? Абигайль это казалось совершенно невозможным.
    Между тем,  герцог то и дело провозглашал здравицы за хозяйку Карлайла. Каковой, как он теперь знал, она вовсе не являлась. Он явно насмехался над нею.
    А Лайонел то и дело под столом гладил ее колено. Он пил гораздо меньше, чем герцог и все остальные.  И смотрел на нее голодными глазами.
     Де Буажи поймал один из этих взглядов и зычно расхохотался.
- Клянусь распятием, повезло же вам, Мэтлок!  Вам сегодня ночью будет кому согреть постель. А вот я и мои товарищи остаемся без приятных развлечений. - Он посмотрел на Сару и скривился.
- Да, это так, - улыбнулся, вернее, оскалился, Лайонел.
     Абигайль похолодела. Он даже не скрывал своих намерений! Подлый негодяй, предатель!
- А что, не сыграть ли нам прямо сейчас вашу свадьбу? – спросил герцог. – Черт меня побери, вы прекрасная пара!
- Вы богохульствуете, мессир. Я замужем, - ледяным голосом сказала Абигайль.
- О, это легко исправить! - рассмеялся де Буажи.
     Абигайль прикусила язык.
- Не бойтесь, миледи, - сказал герцог, - вы не сегодня станете вдовой. Ваш муж поживет... еще какое-то время.
     Лайонел, не таясь, сжал пальцами запястье Абигайль.
- Вот именно – какое-то время, - добавил он с мстительной улыбкой. – И это время во многом будет зависеть от покладистости его жены.
    Он поднес руку Абигайль к губам и поцеловал долгим поцелуем, лизнув нежную кожу. Молодая женщина содрогнулась от ужаса, ненависти и отвращения.
- Кстати, - поднялся Лаонел, наконец, отпустив ее руку, - пойду распоряжусь насчет нашей с вами постели, леди.
    Он спрыгнул с помоста и вышел из залы. Абигайль провожала его пылающим  взглядом.
- Так о чем я там говорил? – рассеянно почесал голову герцог. – Ах, да. О том, что вы прекрасная пара с моим добрым другом Мэтлоком. Он очень красив. Гораздо красивее своего покойного брата... Знаете ли вы, мадам, как давно мы с Мэтлоком знакомы? Целых шесть лет. И мы о многом сумели поговорить, пока ехали сюда. Он рассказал мне, например, как ненавидел своего законного братца, и сколько раз пытался от него избавиться. И вот как раз тогда, шесть лет назад, представился такой удобный случай. Когда мы напали на отряд Родерика, там,  на поляне, после заката. Хотите знать правду, мадам? Это не я и не мои люди убили вашего жениха. Он был только ранен, и вполне мог выжить. Его добил Лайонел. Я видел это. Как же трусливый юнец перепугался тогда! С перепугу, чтобы сохранить свою жалкую жизнь,   он и показал нам подземный ход, ведущий из леса в Фэрфакс...
    Абигайль до хруста сжала руки под столом. Она была уверена – де Буажи говорит правду. Лайонел уже доказал свою низость. И откровенно признался в ненависти к Родерику. Да, он мог, мог убить своего брата! И затем разыграть перед ней представление. Наверняка он слышал, как она бежала по лесу, и приготовился заранее. Сделал вид, что рыдает над телом Родерика и хочет покончить с собой... А она, глупая дурочка, поверила в это!
- Как вы бледны, леди, - усмехнулся де Буажи. – Выпейте вина, оно придаст вам силы. Вам предстоит долгая и нелегкая ночь... Но кто это там? Я что, сплю и вижу сон?
     Абигайль посмотрела – и у нее открылся рот. Да и все сидящие за столами и еще не спящие воины, как один, повернули головы и уставились в изумлении на появившееся в дверях залы создание.
    Тонкая и стройная фигурка девушки была облачена в никогда не виданное Абигайль одеяние: лиф, едва прикрывающий грудь, и широкие штаны, доходящие до лодыжек, - пояс их был так низок, что открывал пупок. Крохотные смуглые ножки были босы. Голову прикрывал легкий полупрозрачный платок, подвязанный так, что лица не было видно,  на виду оставались только глаза. Подведенные чем-то черным, они казались огромными, а взгляд - обжигающим. Лиф и шаровары были алого цвета, их украшали малюсенькие серебряные колокольчики, мелодично позвякивающие при каждом движении девушки.
   Абигайль ахнула. Неужели это Мириам?..
    Девушка пробежала между столов, легко вспрыгнула на помост и остановилась перед столом, за которым сидели Абигайль и де Буажи. Она подняла руки над головою  и начала танцевать.
   Абигайль никогда не видела такого танца. Сначала Мириам двигалась медленно; руки ее напоминали волны; она, поводя бедрами, то наклонялась вперед, вставляя напоказ маленькую крепкую грудь, то изгибалась назад так, что затылок ее едва не касался досок помоста. Но танец все убыстрялся; танцовщица уже не стояла на месте, а кружилась, будто алый лепесток мака, несомый ветром, а колокольчики звенели все звонче и громче...
   Абигайль искоса посмотрела на Буажи. Герцог был полностью поглощен зрелищем этого необыкновенного танца. Щеки его раскраснелись, ноздри раздувались, светлые  глаза сверкали. Она поняла замысел Мириам и всей душой надеялась, что рискованный план девушки-пажа удастся.
- Это... Это та любовница, которую де Турнель одел пажом и  всюду таскал за собой? – наконец, выговорил герцог, с жадностью осушая целый кубок.
- Да, это она, мессир. – Абигайль поняла, что надо помочь Мириам, и продолжала суровым голосом: - Знаете ли вы, за что Лайонел был  выгнан из замка? За то, что эта шлюха спала с ним, а мой муж узнал об этом. Он и девку эту хотел прогнать прочь, но она валялась у него в ногах, и он сжалился над ней. Потому что, насколько мне известно, она очень искусна в любовных ласках.
- В самом деле? – герцог резко поднялся. – Ха, это нужно проверить. Эй, ты, как там тебя, идем со мной! - Он схватил руку Мириам и без долгих разговоров потащил за собой, - впрочем, девушка-паж и не думала сопротивляться. Но Абигайль на мгновение встретилась с ней взглядом  и увидела сияющее в глазах танцовщицы торжество. Она коротко выдохнула. Неужели план Мириам сработает? О, Господи, помоги ей...
    А вот кто поможет самой Абигайль? Она обвела глазами залу. Все рыцари де Буажи уже не держались на ногах. Кое-кто спал, уронив голову на стол. Те же, кто еще бодрствовал, были абсолютно пьяны. Абигайль вдруг вспомнила странную фразу Мириам о том, что «она была на кухне», и в голову молодой женщины закралось подозрение, что девушка-паж не зря там побывала, - с ее знанием трав и снадобий она вполне могла подмешать что-то в еду или вино. И, конечно, старые слуги с готовностью помогли бы ей. 
    Но было понятно также, что за столом, где сидели герцог, Лайонел и Абигайль, ни отравы, ни снотворного Сара не подавала. Ведь старая домоправительница сама пробовала все блюда и питье.
   Это значит, что и де Буажи, и Лайонел так просто не заснут. Впрочем, герцог  изрядно навеселе. А вот Лайонел почти не пил... И он вот-вот должен  вернуться. Он, конечно, горит нетерпением затащить, наконец, Абигайль в постель. Как, как ей избежать этого? Она была готова на все, чтобы избежать страшной участи. Даже на убийство.
    Абигайль мрачно улыбнулась. В складках платья она спрятала кинжал – как когда-то, шесть лет назад,  когда пыталась  убежать  от рыцаря-ворона... Но тогда ее попытка убить его оказалась неудачной. Сейчас же она обязана сделать все, чтобы Лайонел не овладел ею. Ради себя. Ради сына. Ради Антуана...

       Антуан изнеможенно прислонился потным виском к холодным камням. Вот уже, наверное, много, много часов он пытался либо оборвать, либо вырвать из кладки  цепь, сковывающую его руки. Но, поскольку Карлайл был построен не так давно, то и цепи в подземелье, ждущие своих узников, тоже были новые, - и выкованы, и прикреплены к стене  на славу.
     Все попытки пленника освободиться были напрасны.
     Но он должен, должен вырваться из проклятого узилища! Там, наверху, его жена и сын. Они в руках безжалостных врагов. И, если он не поможет им, они погибнут. Абигайль станет добычей Лайонела, а Дик... Страшно представить, что сделает этот подлый предатель с маленьким беззащитным ребенком.
    Антуан зарычал и с новой силой принялся дергать и рвать цепь. Бессилье – только в могиле. Пока он жив, он не сдастся без борьбы!
    Но все было напрасно. Узник медленно сполз по стене вниз, на холодные каменные плиты, и затих. Он погрузился в какой-то странный полусон, и тени прошлого вдруг заскользили над ним, как стая воронов...
     Он вновь видел свое детство. Замок де Турнель. Мать. Старших сестер. Две красивые черноволосые девочки, которые так весело играли с ним...
    Потом была та страшная ночь. Ему было лет шесть. Была гроза, жуткие молнии освещали небо, лило как из ведра. В замке были гости – он знал об этом. Иностранец с молодой женой. Они от кого-то бежали и попросились переночевать. Впрочем, Антуан был совсем ребенком и мало что понял из объяснений сестер.
   Его рано уложили спать. А проснулся он – от криков, воплей, звона мечей. Он подбежал к окну и взглянул вниз.  При свете факелов он увидел, как какие-то люди метались по двору, рубили друг друга, слышались то возгласы на французском, то чужая, непонятная речь... Он бросился к двери, но она оказалась запертой. Тогда снова вернулся к окну.
    И тут он увидел, что  во двор выволокли его мать и сестер. Он кричал, молил, чтобы их не трогали, - но кто мог услышать его слабый детский голосок? Их насиловали на его глазах. Потом в живот матери воткнули меч... Дальше он ничего не видел – он потерял сознание.
    Очнулся он много позже, уже в замке герцога Гуго де Буажи. Тогда-то ему и рассказали, что иностранец, которого приветили в де Турнеле, ночью, вероломно напал со своими людьми на хозяев, их слуг и воинов.
    Ему сообщили, что его мать и сестры погибли. Что его замок разграблен и сожжен. И – что проклятый иностранец был сакс, некий барон Фэрфакс. Антуан до сих пор помнит, с какой искренней  скорбью на красивом лице  герцог де Буажи все это рассказывал ему...
    От замка де Турнель мало что осталось. Обгорелые развалины. Антуан остался жить под герцогским  кровом. Гуго де Буажи относился к нему как к родному. В Филиппе, сыне герцога и своем сверстнике,  Антуан нашел прекрасного товарища. Они росли, играли и учились всему вместе. В один день получили рыцарское звание. И были неразлучны везде.
    И когда, в один прекрасный день, молодой граф де Турнель сказал другу, что хочет расплаты, что все эти годы он мечтает найти барона Фэрфакса и отомстить за мать и сестер, за свой замок, - Филипп всецело поддержал его. «Мы отправимся в Англию вместе, - сказал он, - и вместе отомстим твоему злейшему врагу!»
    И вот – с большим отрядом они высадились на английской земле и поскакали на север, туда, где находился замок Фэрфакс...
    Антуан вспомнил тот лес и ту поляну, где их отряд столкнулся с отрядом Родерика Карлайла. Завязалась схватка. Саксы сопротивлялись так отчаянно, хоть их и было меньше, и они были окружены со всех сторон, что это не могло не вызвать в де Турнеле восхищение. Он приказал своим воинам  опустить оружие, выехал вперед и предложил мир. Тогда-то он и узнал, что во главе саксов стоит Родерик Эштон,  наследник Карлайла. Родерик ответил на предложение отказом, он хотел драться до конца, хотя Антуан и заметил, что он ранен.
     Хоть это было и не в его правилах, тем более с ненавистными саксами, но в этот раз Антуан повторно предложил разойтись с миром. И, наконец, Родерик согласился.
    Они спрыгнули с коней и обменялись рукопожатием. Затем де Турнель отсалютовал противникам мечом и велел своему отряду двигаться дальше. Но, не проехали они дальше и полулье, как откуда-то прилетела стрела и вонзилась ехавшему без шлема Антуану прямо в голову. Его спасло то, что в этот момент он проезжал под деревом и наклонился под низко росшей веткой. Но он почти лишился чувств и упал бы с лошади, не поддержи его Филипп.
- Саксонская стрела! Эти саксонские псы обманули нас! – вскричал друг. – Мы вернемся и покончим с ними!
- Нет, - слабым голосом отвечал Антуан, - не смей, Филипп. Я пожал руку Родерику Эштону в знак того, что обещаю ему и его людям неприкосновенность... Я не могу нарушить слово.
- Ты его и не нарушишь! – возразил сын герцога. – Я ведь никаких клятв не давал! К тому же, посмотри, они сами нарушили ваш договор! Эй, возвращаемся! Добьем саксонских собак!
- Нет, Филипп, нет... Ты не сделаешь этого... Обещай мне...
- Хорошо, Антуан. Даю слово чести, что Родерик Эштон останется жив.
- И все его люди тоже... – Но боль в голове стала невыносимой, и он потерял сознание.
    Для него соорудили из веток что-то вроде носилок. Он ничего не помнил о пути из леса до Фэрфакса; он то приходил в себя, то снова погружался в беспамятство.
    И совсем очнулся только в захваченном замке, - лекарь, которого привели к нему, оказался настолько хорош, что за несколько часов поставил его на ноги. Рана на голове была неглубока, но причиняла очень сильную боль; однако лекарь снял ее каким-то своим чудодейственным отваром.
    Тогда-то де Турнель и узнал, что захват Фэрфакса оказался так прост потому, что какой-то предатель показал потайной ход в замок. Филипп хвастливо объявил об этом, он был горд своей быстрой победой.
- А что с отрядом Родерика Эштона? – спросил его Антуан.
     Филипп поморщился:
- Ничего. Ты отдыхай. Теперь ты отомщен, радуйся этому. Вот, выпей этого отличного вина, я тебе из баронских погребов целый кувшин принес.
     Антуану не понравилось, как друг ответил ему. Когда Филипп вышел, он позвал одного из своих людей – и узнал, что весь отряд саксов в лесу был уничтожен по приказу сына герцога, и предводитель тоже погиб.
    Антуан даже сейчас, по прошествии стольких лет, чувствовал ту жгучую боль, которая охватила его всего при мысли, что верный друг обманул его и совершил подлость.
    Тогда он впервые напился, - благо, под рукой был целый кувшин. А потом...
     Он вздрогнул и очнулся. Где-то раздался какой-то звук, - будто кто-то скребся. Крысы? Здесь их было предостаточно, но звук был таким, будто исходил от чего-то более тяжелого, нежели эти юркие зверьки.
    Нет. Послышалось, конечно. Он снова прикрыл глаза. И снова нахлынули воспоминания.
    После взятия Фэрфакса они вернулись в Нормандию. Но отношения с Филиппом уже не были прежними. Антуан не мог простить ему ложь об отряде саксов. Филипп снова и снова повторял, что обещал лишь одно – не трогать Родерика, что он и сделал. «Родерика убил не я. Клянусь тебе, дружище. А все остальные... Послушай, я мстил за тебя, за нанесенную тебе рану! Ты должен не злиться на меня, а благодарить!»
     Теперь жизнь в замке герцога де Буажи тяготила Антуана. Ему некуда было идти, он был беден, как церковная мышь, но он больше не чувствовал себя здесь, как дома. К тому же, старый герцог Гуго был тяжело болен.
     В один прекрасный день Антуан неожиданно даже для самого себя начал сборы в дорогу. Они не были долгими – почти все, что он имел, было подарено ему герцогом и Филиппом, и он не хотел брать это с собой.
    Настало время пойти попрощаться. Антуан вспомнил, как с тяжелым сердцем поднимался по лестнице донжона в покои старого герцога.  Рвались последние нити, связывающие его с тем местом, которое он с шести лет привык считать своим домом...
    Он помедлил на пороге, прежде чем постучаться и войти. И вдруг услышал из-за неплотно прикрытой двери свое имя, произнесенное Гуго де Буажи. Филипп ответил ему. То, о чем они говорили, заставило Антуана окаменеть.
    Гуго де Буажи, лежа в постели,  вспоминал старый грех и просил сына привести к нему священника, чтобы исповедоваться в нем. Много лет назад он любил одну девушку. Но та отдала свое сердце другому, - причем этот другой был саксом. Барон Фэрфакс. Родители девушки, конечно, были против ее брака с иноземцем. Они поспешили сговориться о свадьбе с герцогом де Буажи.
     В день свадьбы барон Фэрфакс с несколькими своими людьми выкрал невесту герцога, тайно обвенчался с нею и устремился на север,  к морю, где их ждал корабль. Гуго бросился в погоню.
     Поздно вечером началась гроза, и беглецы вынуждены были попросить о ночлеге. Они постучались в ворота замка де Турнель, и хозяйка приняла их. Один из воинов де Буажи был знаком со вдовой графа де Турнеля. Ему удалось проникнуть в замок и открыть ворота своему отряду.
    Началась схватка. Люди герцога не щадили ни саксов, ни норманнов. Они уничтожили всех, кто  находился в замке, включая хозяйку и ее дочерей, разграбили замок и подожгли. Однако самому барону Фэрфаксу и его молодой жене удалось спастись... Так же, как Антуану, сыну графа де Турнель, которого герцог Гуго, испытывая некоторые угрызения совести, привез в свое родовое гнездо и решил воспитывать как сына.
- Так, значит, это вовсе не барон Фэрфакс виновен в смерти матери Антуана и его сестер? Не он сжег де Турнель? – Антуан вспомнил спокойный, даже насмешливый, голос Филиппа.
- Нет. Барон Фэрфакс был не виновен в этом.
- Ах, отец, однако, ловко же вы провели моего друга! – рассмеялся Филипп. – А он-то  всю жизнь считал вас чуть ли не своим спасителем. А саксонского барона – злейшим врагом. Кто бы мог подумать!..
- Но обещай молчать об этом, сын. Де Турнель ни о чем не должен узнать. Да и к чему ворошить прошлое...
- Обещаю, отец, обещаю! Но как же наивны были я и Антуан, что верили вам! Ха-ха!
    Этот смех окончательно похоронил многолетнюю  дружбу Антуана с Филиппом. Не прощаясь, молодой граф де Турнель  уехал из замка герцога.
    Вскоре старый Гуго скончался. Филипп стал герцогом. Однажды Антуан и его бывший друг встретились. Де Турнель не стал скрывать, что ему известно о том, кто был убийцей его матери и сестер. Подлым убийцей.
    Филипп бросился на него. Завязалась схватка не на жизнь, а на смерть. Де Турнель вышел победителем: он нанес герцогу такой удар в голову, что тот упал почти замертво.
     Но Антуан не стал добивать распростертого на земле противника и оставил ему жизнь...
    Но что это? Де Турнель  прислушался. Снова тот же звук – и немного ближе. И снова... и снова. Теперь пленник весь обратился в слух. Он уже не сомневался, что звук приближается и исходит либо от крупного зверя, либо от человеческого существа. Но большим зверям нечего делать в подземелье... Значит, это человек. И вряд ли враг, - враги сейчас торжествуют победу и явятся открыто, не таясь.
- Сэр Энтони! – раздался вдруг тихий дрожащий голосок, который Антуан тут же узнал, - и который согрел его сердце теплом и надеждой. – Сэр Энтони! Вы здесь?..

                16. Расплата

     Абигайль стояла и смотрела на разобранную постель. Вот оно, ложе, приготовленное для нее и Лайонела... И ей предстояло, как когда-то давно, в родном Фэрфаксе, лечь на него и отдаться ненавистному врагу.
    Лайонел привел ее сюда и вышел, велев ей не раздеваться и ждать его возвращения. Конечно, он сам хотел снять с нее одежду. Абигайль нащупала в складках юбки ручку кинжала и крепко сжала ее. Справится ли она с Лайонелом? Она не была в этом уверена. Если нет, то ей не останется другого выхода, кроме как лечь с ним. Не будь у нее Дика и Антуана, она бы, не раздумывая, лишила себя жизни, лишь бы избежать насилия и позора. Но ради них двоих она, конечно, пойдет на все. И позволит Лайонелу овладеть ею...
     Нет, нет, даже думать о таком исходе страшно. У нее есть кинжал... и надежда, что план Мириам сработает. Что девушке удастся завладеть ключами от подземелья и цепей Антуана, что Дик доберется по лазу до пленника и поможет тому освободиться... Маленькая, робкая, - но все же надежда.
    Она снова, в который раз, вознесла горячую мольбу Господу об освобождении мужа. «Помоги, защити и помилуй! И Дика, и моего мужа, и меня!»
    Но скрипнула дверь, и высокая широкоплечая фигура Лайонела выросла на пороге. Абигайль оглянулась. Боже, какой же он могучий и сильный! Разве она справится с ним?..
- Миледи, я вижу, вы полностью повинуетесь мне, и весьма рад этому.
     Неужели она когда-то находила этот низкий глубокий голос красивым? Воронье карканье куда приятнее на слух.
- Что ж, надеюсь, вы и в дальнейшем проявите покорность. Иначе, как я уже говорил вам, вашему муженьку не поздоровится. Идите сюда.
     Он поманил ее длинным пальцем. Абигайль сделала глубокий вздох и шагнула к нему. Он поднял руки. Она подумала, внутренне содрогнувшись, что сейчас он обнимет ее... Но он вдруг начал ощупывать ее – сверху вниз, и она поняла, что он попросту ее обыскивает.
- Лайонел, прекрати немедленно. - Она уперлась ладонями ему в грудь, но это было все равно, что пытаться сдвинуть каменную плиту.
- Ты торопишься в постельку, детка? – ухмыльнулся он. – Подожди. Я тебя хорошо знаю, поэтому сначала проверю, нет ли у тебя оружия... Ой, а что это такое? Кинжал? Ай-яй-яй, моя маленькая Абигайль, как нехорошо. Зачем он тебе? Нам предстоит ночь любви, а вовсе не борьбы. Давай-ка уберем это подальше. Вот так. Больше, надеюсь, ты ничего не спрятала? Я и постель осмотрю, ты ведь у нас девочка на редкость хитрая. Только меня не проведешь.
- Хитрый негодяй – это ты! - воскликнула Абигайль. – Ты убил Родерика! Провел норманнов в Фэрфакс. Ты обманул меня... Подлый убийца, лжец и предатель!
    Он рассмеялся, откинув красивую голову:
- Ну, надо же! Какой праведный гнев! А что ты сама, ставшая подстилкой для норманнов, придумала сказать всем, будто стала женой Родерика, - забыла? Ты тоже лгунья, дорогая. И сынок твой - ублюдок. Да, я тогда здорово повеселился, изображая горе над телом своего непутевого братца. А ты была так глупа, что поверила... Впрочем, к чему ворошить сейчас прошлое? Я здесь не для этого. И ты тоже.
    И он с плотоядной улыбкой двинулся к ней, снимая пояс. Абигайль отступила назад. Сердце ее отчаянно колотилось. Она прекрасно понимала, что ей не справиться теперь с ним.
- Я не стану твоей, Лайонел... Никогда! – срывающимся голосом крикнула она.
- Брось, Абигайль. Тебе понравится. Я уверен, этот треклятый де Турнель  ни разу не дал тебе наслаждения. Да, ты принадлежала ему. Но в глубине души ненавидела и мечтала избавиться от  норманнского подонка. Изнасилованная женщина никогда не забудет о том, что с ней произошло. Не забудет, кто ее обесчестил... Но хватит, дорогая. Давай разденем тебя. Я хочу увидеть тебя обнаженной. Знаешь, сколько лет я об этом мечтал? С тех самых пор, как Родерик объявил о твоей с ним помолвке. С тех пор больше всего на свете я желал обладать тобой.
    Хотя Абигайль и была смертельно напугана, но ей в этот момент стало жаль Лайонела. Жить только для ненависти и зависти – как же это должно быть тяжело...
    Он подошел к ней уже почти вплотную. Она сложила перед собой руки и опустилась до мольбы:
- Лайонел, прошу тебя. Ты не можешь сделать со мной этого... Вспомни наше детство, юность. Вспомни нашу дружбу! Если ты не тронешь меня, я готова забыть о том, что ты убил Родерика. Ты поступил так в порыве слепой ненависти... Но ты не так плох. Я знаю, что в тебе есть и хорошее. Пожалуйста, отпусти меня...
- Нет, Абигайль.
- Ты же носишь рыцарские шпоры! Ты не можешь причинить вреда беззащитной женщине. Это обесчестит тебя навеки.
- Да неужели? – насмешливо осведомился он, проводя пальцами по ее волосам.
- Лайонел! Послушай. Я же замужем. Ты хочешь совершить грех. Давай... давай подождем. Когда... де Турнель умрет, тогда мы поженимся. И, я клянусь, что стану тебе самой верной и послушной женой.
- Заманчивое предложение. – Он одним резким и сильным движением разорвал спереди ее платье. Она вскрикнула и попыталась прикрыться, но он перехватил ее запястья одной рукой и завел их за голову Абигайль, а другой принялся неторопливо мять ее груди. Затем наклонил голову и лизнул сначала один сосок, потом другой. – М-м-м. Какая  же ты сладкая. Нет, я не готов ждать ни минутой больше. Ты станешь моей здесь и сейчас, дорогая.
- Лайонел... Умоляю...- Абигайль в отчаянии предприняла такую попытку спастись, которую никак не могла позволить себе леди. Она приподняла колено и резко ударила Лайонела в промежность. Она вложила в этот удар всю силу, но Лайонел был наготове и вовремя увернулся.
- Ах ты, сучка, - процедил он злобно. – Слушай, дорогуша. Если ты не перестанешь сопротивляться, у меня есть отличный способ, чтоб усмирить тебя. Сюда приведут твоего ублюдочного сыночка, и я отрежу ему на твоих глазах пару пальчиков. Или ушки. Или язык – чтоб снова онемел, но в этот раз уж навсегда. Поняла? Ну, вот и хорошо. Снимай живо это тряпье и ложись. И не вздумай изображать камень! Я хочу, чтоб ты целовала и ласкала меня так же, как я буду целовать и ласкать тебя. Если мне понравится – твой Дик останется цел и  невредим, если же нет...
    Он приподнял ее и швырнул на кровать. Абигайль понимала, что он не шутит и выполнит свою угрозу. Всхлипывая и дрожа от унижения, она начала снимать с себя платье. «Ради Дика, рад Дика!» - твердила она себе. Но это служило слабым утешением.
    Лайонел зажег несколько факелов, которые ярко осветили постель, и встал в ногах ложа, не спуская со своей жертвы горящих глаз.
    Наконец, Абигайль оказалась раздетой догола. Губы Лайонел растянулись в довольной усмешке. Он  стянул с себя штаны, приподнял подол рубахи и продемонстрировал Абигайль свое внушительное мужское достоинство, уже гордо поднятое вверх.
- Смотри, дорогая, как он хочет тебя. И ты примешь его с радостью. И не только в лоно. Возьмешь в рот и обсосешь. Он очень это любит. Не правда ли, красавец? Обещаю, он подарит тебе немало удовольствия... Ну, давай, раздвигай ноги, я больше не могу.
    Он лег на нее и снова принялся ласкать ее груди одной рукой, а пальцем другой раздвинул створки самого укромного места Абигайль и ввел туда палец.
- Что ж ты такая сухая, - пробормотал он. – Расслабься, дурочка.
     Он заработал пальцем. Абигайль, несмотря на все его угрозы, лежала не шевелясь. Ужас, отвращение и стыд сковали ее тело. Неужели это все происходит с ней на самом деле? И это не страшный сон, а явь?
     Лайонел вытащил палец и коленом шире раздвинул ей ноги.
- Пора, - хрипло выдохнул он, приподнимаясь над ней. Абигайль закрыла глаза. Все было кончено. Сейчас он овладеет ею, и ей никогда уже не смыть с себя этот позор...
    Вдруг ей послышался какой-то посторонний звук, - то ли шелест, то ли свист. Затем прямо ей на щеку начало капать что-то теплое. Абигайль открыла глаза. Синие глаза Лайонела были широко распахнуты. Так же, как и рот. И изо рта лилась кровь. Абигайль не успела сообразить, что стряслось, как Лайонел всей своей тяжестью рухнул на нее. И тогда она поняла, что он мертв.
     В то же мгновение тело Лайонела было сброшено с нее сильной рукою, и Абигайль с невыразимым облегчением увидела своего мужа.
- Антуан! – Она  вскочила с постели и бросилась к нему в объятия. Но он отстранил ее и  произнес:
- Сара поможет вам одеться, мадам.
    Лицо его было бесстрастно.
    Только сейчас Абигайль заметила свою верную домоправительницу. Дрожа, но не от холода, а от всего перенесенного, она с помощью Сары начала одеваться. Сара прошептала:
- Бояться больше нечего, миледи. Дик в безопасности. Мириам опоила всех людей герцога, сейчас их крепко связали. И самого герцога тоже.
    Де Турнель отошел к окну. Абигайль знала, о чем он думает. Когда платье было надето, она подошла к нему и тихо сказала:
- Он не успел.
- Я знаю.
     Как же холоден его голос!
- Он... он угрожал убить Дика. Я не могла поступить иначе. Вы понимаете?
- Понимаю.
     Он не оборачивался. Но, если он действительно понимает, зачем  так поступает с ней? Она сделала то, что сделала бы любая мать, если б на кону стояла жизнь ее ребенка. Абигайль чувствовала, что он несправедлив к ней, и едва сдерживалась, чтоб не замолотить кулаками по этой широкой спине.
    Боже, за что ей еще и это? Она отвернулась. И взгляд ее остановился на теле Лайонела. Оно лежало на животе, в спине торчала рукоять кинжала. Абигайль не верилось, что он мертв. Только что он дышал, говорил, двигался. И вдруг – конец. Жалость затопила ее. Да, он чуть ее не изнасиловал... Да, он был подлым предателем и трусом... И все же она знала его с детства. Он и Родерик были ее друзьями, они вместе играли, смеялись. А теперь он убит. Он даже не успел понять, что произошло. Не успел...
- Вы убили его ударом в спину. Подлым ударом.
     Она сказала это вслух. Хотя и не собиралась. Но слова вырвались сами. Муж стремительно обернулся:
- Значит, мадам, я, по-вашему, подлец?
    Абигайль молчала. Граф заскрежетал зубами.
- Повторяю: вы назвали меня подлецом?
    Но она едва слышала его. Она во все глаза смотрела на рукоять кинжала. Драгоценные камни – рубины и большой изумруд, искусно вставленный в навершие... Нет, она не ошибается, - это клинок ее отца! Тот самый, который был при ней, когда она пыталась бежать из Фэрфакса... Тот самый, который отнял у нее  рыцарь-ворон! Но это значит... это значит...
- Это... это ваш кинжал?
    Муж уставился на нее, как на помешанную. Затем процедил:
- Мой. Но это к делу не относится. Я задал вам вопрос, мадам, и жду на него ответа.
    Абигайль вздрогнула. Как же она раньше не узнавала его голос? Да, это был он, он! Сомнения исчезли. Ее затрясло. Воспоминания о той ночи хлынули потоком. Боль... стыд... отчаяние... страх... ненависть...
- Ждете ответа? Так получите его – да, я считаю вас подлецом! – крикнула она. Лицо его исказилось, но он молча повернулся и широкими шагами вышел.
       Абигайль осталась вдвоем с Сарой.
- Зачем вы так, миледи, - укоризненно сказала домоправительница. – Знали бы вы, как он спешил вам на помощь. Он так вас любит, он так боялся опоздать... Он вас спас. А вы отплатили ему черной неблагодарностью.
   И, поскольку госпожа не отвечала, Сара продолжала:
- В чем же он поступил подло? Что вонзил кинжал в спину этому мерзавцу Лайонелу? Да любой муж поступил бы так же на его месте. Или вы бы хотели, чтоб он сказал: «Сэр, встаньте, оденьтесь, возьмите в руки меч и сразимся с вами в честном поединке?!»
     Абигайль всхлипнула. Слезы, наконец, хлынули из глаз неудержимым потоком.
- Сара!.. Я так несчастна! – воскликнула она, бросаясь на грудь верной служанке и разражаясь судорожными рыданиями...

   - Скажите мне одну вещь, мессир. Зачем вы надели доспехи рыцаря-ворона, если не являлись им?
     Филипп де Буажи насмешливо улыбнулся. Даже со скованными за спиной руками, в разорванной одежде, он не потерял ни присутствия духа, ни своего обаяния.
- И только за этим вы явились сюда, в мое узилище, миледи? И ни слова утешения несчастному пленнику?
    Абигайль, будто не слыша его, повторила:
- Зачем вы надели латы рыцаря-ворона?
 Филипп встал и подошел к решетке.
- Один поцелуй, красавица,  и я отвечу.
    Она повернулась, собираясь уходить. Герцог быстро произнес:
- Ну, так и быть. Это верно, рыцарем-вороном когда-то был мой добрый друг де Турнель... Тогда еще друг. Я же просто хотел напомнить ему прошлое. Вот и приказал выгравировать на своих доспехах его герб.  Как представлю выражение его лица, когда он увидел, что к его замку приближается отряд во главе с ним самим! – И Филипп громко расхохотался. Затем сказал: - Не знаю, зачем вам это, миледи, но, надеюсь, мое чистосердечное признание смягчит мою участь? Я хотел бы жареную перепелку с кубком хорошего вина, а потом какую-нибудь симпатичную девчонку... Вроде вас, дорогая.
- Вас и ваших людей отвезут в Лондон, и ваше преступление будет судить сам король, вы знаете об этом?
    Он рассмеялся:
- Ой, как страшно! Я, если вы забыли, любимец государя. Да и что, собственно, я сделал? Замок ваш муж сдал сам, мы никого не тронули. Единственный убитый – Лайонел Мэтлок, но кто будет скорбеть о нем? Король вообще вряд ли его вспомнит: безземельный рыцарь, сакс, да еще и бастард. Так что, уверяю вас, миледи, очень скоро я получу свободу. И тогда сумею расплатиться с вами и вашим муженьком сполна.
    Абигайль смерила его надменным взглядом и покинула подземелье.

    - И что вы собираетесь делать, миледи?
    Сара задала почти тот же вопрос, что и много месяцев назад. И снова Абигайль была в смятении и не знала, что ей ответить.
  В последние месяцы они очень сблизились. Абигайль необходимо было выговориться, открыться кому-нибудь, и она доверилась Саре. Теперь той было известно все. Включая главную тайну своей госпожи.
- Я не знаю, Сара,- вздохнула она. И тут же вскрикнула радостно: - Ой! Он снова толкается! Послушай.
    Она приложила руку старой экономки к своему животу. По лицу Сары расплылась довольная улыбка:
- Ишь, какой непоседа. Голову даю на отсечение, у вас снова будет мальчик.   
- Да, я тоже так думаю,- согласилась, улыбаясь,  Абигайль. – Как же Дик обрадуется братику!
- А ваш муж – сыну.  Второму сыну,  - вставила со значением Сара.
     Улыбка сползла с лица молодой женщины. Ее отношения с Антуаном зашли в тупик. С того самого дня, как он вырвал ее из лап Лайонела, они практически не разговаривали... и не спали вместе. Она надеялась, что его желание возобладает над обидой, - но, видимо, оскорбление, которое она нанесла ему, было слишком  велико.
   Она была уверена, впрочем, что он не спал за это время ни с одной женщиной: он почти не выезжал из замка, а, если и ездил куда-нибудь, то всегда брал с собой не только Мириам, но и Дика.
    Что касается Мириам, то тут помогла верная Сара. Однажды она пришла к Абигайль и рассказала, что видела, как де Турнель направляется в комнату девушки-пажа, и решила, хоть это и грех, проследить, что будет. «Я услышала из-за двери стон. Приоткрыла ее. Ваш муж лежал на животе, а Мириам эта сидела прямо на нем верхом, но одетая, и что-то делала с его спиной. Вероятно, ему было больно, вот он и стонал. Я постояла, посмотрела, потом поняла, что ничего больше не увижу, прикрыла дверь и ушла», - сказала Сара.
   Это полностью подтверждало слова графа о его отношениях с Мириам, и Абигайль успокоилась...
- Так что вы собираетесь делать? – повторила Сара. И прибавила с укоризной: – Ох, если б не дала я вам клятву на кресте молчать, давно бы уже все рассказала вашему мужу!
- Сара, видит бог, я хотела бы помириться с ним. Но ты же его знаешь. Он не подпускает меня к себе. Если я пробую заговорить с ним, прошу его выслушать меня, - он молча уходит. Может, я вообще больше не нужна ему?
- О, нет, - покачала головой Сара. – Уверена, миледи, вы нужны ему. Вы, и Дик. Господи, как же он любит мальчика! А, если б узнал, что Дик и в самом деле  его сын...
- Тс-с! – быстро остановила ее Абигайль. – Молчи. Но подожди. Я слышу какие-то крики. Зовут меня? Но этот  голос! Неужели это...
- Голос вашего мужа, миледи, - подтвердила Сара. – Слышите? Теперь он зовет еще и Мириам.
- Он зовет! Что-то случилось! – И Абигайль побежала на крик.

        Граф, действительно, звал на помощь. Он нес на руках Дика. Мальчик не плакал, но лицо его было очень бледным и искаженным болью.
     Абигайль, вскрикнув в ужасе, бросилась к сыну.
- Дикки! Что с тобой!
- Он упал с лошади и повредил руку, - ответил муж. – Мириам! Сюда! – громко крикнул он.
- Дикки! Тебе больно? – Мать дрожащей рукой убрала со лба малыша спутанные черные волосы.
- Нет, мама. Не очень. – Но его голосок тоже дрожал.
      Бедняжка! А вдруг с ним что-то серьезное? В Абигайль закипела ярость на мужа.
- Все это ваши уроки! – набросилась она на графа. – Вы всюду таскаете ребенка с собой, но не уделяете ему должного внимания, бездушный вы человек!
- Мама, не кричи, - умоляюще сказал Дик. – Я сам упал.
    Из донжона выбежала Мириам. Де Турнель положил мальчика на землю, и она начала осматривать поврежденную руку.
- Сломана? – спросила Абигайль.
- Нет, вывих,- ответила девушка-паж.
– Господи! – вырвалось у Абигайль. – Это очень опасно?
- Нет. Я вправлю. Но Дику придется потерпеть. Как, малыш, сможешь?
- Смогу, - храбро ответил Дик, но вторая здоровая рука его судорожно вцепилась в рукав куртки Антуана. – Не уходи, пожалуйста...
- Конечно, я не уйду, мой храбрец, - сказал де Турнель. – Мы будем с тобой рядом. И я, и  твоя мама.
   
     Через несколько минут Дика, все-таки потерявшего сознание от боли, перенесли в его комнату. Абигайль, глотая тихие слезы, сидела на постели и гладила сына по голове. Граф стоял у окна. Они ждали, когда мальчик очнется. Они не разговаривали. В комнате царила полная тишина.
    Наконец, Дик застонал и начал открывать глаза. Абигайль радостно вскрикнула и наклонилась над ним.
- Сынок! Дикки! Ты меня слышишь? Это я, твоя мама!
- Мама... - Дик слабо улыбнулся ей. Затем глаза его остановились на Антуане. – Папа...
     Де Турнель вздрогнул всем телом и шагнул вперед.
- Что ты сказал, мой мальчик? – спросил он каким-то не своим, задушенным голосом.
- Мама. Папа. Не ссорьтесь больше, прошу вас...
     Абигайль поцеловала сына в лоб:
- Больше не будем, сынок. Никогда. Обещаю тебе.
    Она подняла глаза и увидела, что Антуан отвернулся к окну. Широкие плечи его вздрагивали.

    - Мессир, мы можем поговорить?
- Нет.
- Вы слышали – Дик попросил нас больше не ссориться. Я дала ему слово. И намерена сдержать его.
     Упоминание о Дике заставило лицо де Турнеля озариться светом.
- Ну, хорошо, мадам. Что вы хотите сказать мне? Только быстрее, у меня много дел.
- Нечто очень важное. – Абигайль невольно положила руку на живот. – Крайне важное.
- Так говорите же, - нетерпеливо сказал он.
- У меня... Я жду ребенка.
      Ну вот, она и произнесла это. Он смотрел на нее во все глаза. Потом спросил:
- Вы уверены?
- Да.
- А средство, которое давала вам Мириам?
- Однажды... однажды я не приняла его.
- Забыли? – Он становился с каждым вопросом все мрачнее и мрачнее.
- Нет. - Она вскинула голову, - Я не приняла его нарочно. Вылила.
- Не приняла? Вылила? – Он схватил ее за плечи и затряс. – Дурочка! Ведь это был залог твоей безопасности! Что ты наделала! О, Боже!
- Нет! – Абигайль не без труда вырвалась из его рук. Ее сердце согрело неподдельное горе, выразившееся на лице мужа. – Я знаю, что было с твоими женами, Антуан, - мягко произнесла она. – Мне очень жаль их и твоих детей. Но меня такая участь не ждет. Тебе не нужно бояться за меня.
- Не понимаю...
- Сейчас ты поймешь. Помнишь ли ты день взятия Фэрфакса?
- Помню.
- Помнишь ли ты ту девушку... почти девочку, с кухни, которую привели к тебе, и которую ты... так жестоко взял?
- Помню. – Он провел рукой по лбу. – Я был сильно пьян. Иначе не сделал бы этого. Но почему ты задаешь мне все эти вопросы? И... откуда ты знаешь?
- Потому что я была той девочкой, Антуан. И мой сын Дик – не от Родерика. Я не была за ним замужем, я обманула всех, чтоб скрыть свой позор... Мой мальчик – от тебя!
     Де Турнель побледнел... и бросился к ее ногам.

    
   

    




   
    



      
   

   


   
   
   









   

    


    
   

   
 
      
 
   


Рецензии