Золотая гривна роман

                ЗОЛОТАЯ ГРИВНА               


                1.
      Сигни, мейконунг* Флайнгунда и   Свальдбрюде, сидела, разглядывая себя в серебряном отполированном зеркале, пока  Марит  расплетала ее длинные косы и старательно расчесывала каждую прядь, с наслаждением перебирая  волосы своей госпожи.
     Марит, всего тремя веснами старше Сигни, приходилась ей двоюродной сестрой и с детства прислуживала ей. После семи родов подряд Марит увяла, и волосы ее, когда-то тоже красивые,  почти такого же цвета, как у хозяйки,  поредели, и в них пробилась ранняя седина.
     Иногда  прислужница поглядывала на отражение Сигни – не кривится ли та от боли, не вспыхивает ли раздражение в  ее больших  синих глазах, когда гребень порою запутывается в слишком густых  кудрях.
       Правительница огромного края, пяти  Голубых озер и необъятного Чёрного леса, владелица  земель, чьи границы  простирались от морского побережья до далеких гор, Сигни на людях всегда вела себя сдержанно и в то же время властно. С  восемнадцати лет управляя доставшимися ей от отца владениями и множеством слуг и рабов, она хорошо научилась скрывать свои чувства, приобрела выдержку  и  умение внушить к себе и уважение, и страх.
    Но перед старыми, знавшими ее с младенчества, как Марит,  родичами и слугами, Сигни  становилась другой: она могла и поплакать, и покапризничать, и даже сорваться. Последнее было особенно страшно: в такие моменты  Сигни напоминала своего отца,  конунга Эриксона  Краснобородого, который, приходя в ярость, крушил все, что попадалось под руку, и мог запросто зарубить или даже разорвать голыми руками и человека, и зверя, - любого, кто посмел бы  встать у него на пути.
    От отца Сигни унаследовала рыжие волосы и стать. Была она высока, широкоплеча, с длинными стройными ногами.  Свою довольно большую грудь она скрывала под свободными рубашками или латами,  и поэтому напоминала скорее юношу, чем девушку. Только толстые косы цвета рыжего лисьего меха, достигающие  талии, выдавали ее пол. А вот глаза были материнские, - даже сейчас, когда Альфлауг из Свальдбрюде не было на свете уже много лет, нет-нет, да и звучали на пирах песни об  ее бездонных, как воды Голубых озер, глаз.
    …Из песен скальдов узнал Эриксон из Флайнгунда, только вступивший после смерти отца в права наследования,  о красоте  Альфлауг. Он тогда  тяжело болел, только начал поправляться, и к постели выздоравливающего юного конунга, дабы   развлекать его, часто звали музыкантов, шутов и певцов.
      Не было ему еще и  восемнадцати, и он даже не носил бороды, благодаря которой получил впоследствии свое прозвище.  Эриксон влюбился в Альфлауг, не видя её, захотел жениться на ней -  и, едва поднявшись с постели, хоть и был еще бледен и худ как щепка, снарядил корабли и поехал в Свальдбрюде. Но опоздал. Просватали уже  Альфлауг за конунга  Рагнара Черноголового из Рисмюнде, и неудачливый искатель руки красавицы попал как раз на свадебные торжества.
    Приняли, однако, Эриксона в Свальдбрюде хорошо: и его, как знатного гостя, и его дружину родители невесты пригласили на пир, на котором чествовали молодых.
     Нерадостная сидела в пышном свадебном уборе тоненькая как стебелек  прекрасная синеокая новобрачная. Рагнар был необычайно  пригож: высок, черноволос, чернобров, смугл, но далеко разнеслись по свету слухи о его жестокости, невоздержанности в выпивке и бесчинствах, чинимых им и его людьми не только во владениях недругов, но и в своем собственном крае.
    Вот и на свадебном пиру он пил за пятерых и осушал рог за рогом. Рука его властно лежала на плече невесты, длинные пальцы то и дело по-хозяйски оглаживали дорогое оплечье свадебного платья, будто предвкушая мгновение, когда сдерут его вниз, обнажая белоснежное трепещущее тело.
   Как случилось, что  Альфлауг и Эриксон в наполненной орущими пьяными возбужденными людьми, полутемной и дымной от горячих блюд и чадящих  факелов огромной зале увидели друг друга?  Как  вышло, что Альфлауг предпочла рослому широкоплечему красавцу-жениху  тощего  бледного юношу с горящими  как уголья глазами?  Как произошло, что взгляды их встретились – и одно и то же чувство вспыхнуло в обоих?.. О том ведомо только бессмертным богам.
     Доподлинно известно лишь одно: в ту ночь не стала  Альфлауг женою  Рагнара Черноголового. Сбежала  красавица  вместе с Эриксоном, уплыла вместе с ним и его дружиной во Флайнгунд.
     Одни  шептались, будто  Рагнар  был так пьян, что попросту заснул на пороге, не добравшись даже до  супружеского ложа, – но вряд ли это было возможно, ведь если невеста наутро после брачной ночи оставалась невинной, то жениха ждал несмываемый позор. Другие уверяли, что Альфлауг напоила  Рагнара каким-то питьем, которое заставило его заснуть мертвецким сном. Третьи говорили, что вся дружина Эриксона пробралась в ту ночь в спальню жениха, что сразу дюжина воинов набросилась на молодого мужа, повалила и оглушила.
     Сигни же знала – мать рассказывала ей – что дверь в спальню   Рагнара охранялась крепко, и что Эриксон  пробрался  в ту комнату через единственное маленькое окошко, в которое втиснулся подобно кошке. Ни один из его людей – все здоровые крепкие молодцы – при всем желании не мог последовать за своим господином.
     Эриксон  и Альфлауг,  с ужасом ожидавшая  появления мужа, поняли тогда друг друга без слов. Гость спрятался за дверью – и, едва пьяный   Рагнар ввалился в спальню, оглушил его страшным ударом в висок. Затем взял новобрачную за руку – и они вылезли из окошка наружу, и побежали к ожидавшим их кораблям...
       Рагнар, конечно, наутро снарядил погоню, быстро сообразив, кто увез молодую, – но корабли его попали по воле богов в страшный шторм и, изрядно потрепанные, ни с чем повернули назад.
        Беглецы же  добрались до Флайнгунда и немедленно сыграли свадьбу. Радостно пировали гости и дружина молодого конунга. Вскоре пришло известие от родителей сбежавшей невесты: они простили дочь, которая была их единственной наследницей, и прислали молодым свое благословение. Это была хорошая новость – значит, Свальдбрюде  достанется детям Эриксона и Альфлауг!
     …Только бабка Эриксона, старуха Гунндис, пророчила недоброе. И скоро предсказание Гунндис исполнилось:  Рагнар Черноголовый, оскорбленный жених,  собрал войско, снарядил корабли и приплыл по морю во Флайнгунд, чтобы отомстить  за нанесенное ему бесчестье.
    Много полегло тогда людей  и с той, и с другой стороны. Именно тогда бабка Эриксона прокляла молодую жену конунга. «И тебя, и сыновей твоих проклинаю за то зло, которое причинила ты нашей земле!»
    Но в  конце концов обоюдные злость и ярость были потушены реками пролитой крови. Начались  переговоры, и Эриксон и  Рагнар пошли на мировую: за оскорбление последнего конунг Флайнгунда готов был выплатить огромную сумму золотом и серебром. Рагнар согласился. Много кованых сундуков с сокровищами увезли его ладьи в Рисмюнде, в том числе драгоценнейшее древнее украшение рода Флайнгунд: золотую ожерелье-гривну необыкновенной красоты с двадцатью  подвесками из жемчуга, янтаря  и рубинов...

*мейконунг – (meykonungr) – дева-правительница
                2.
     Прошло время. У Альфлауг и Эриксона родились один за другим трое сыновей, сразу
вслед за ними – дочь, Сигни. Сыновья  вышли все как на подбор: крепкие, здоровые  горластые мальчишки. А  рыженькая синеглазая девочка была чудо как хороша уже в колыбели. Радости родителей не было предела.
   Сигни росла с братьями,  стараясь ни в чем не уступать им. Недаром имя ее означало «новая победа». Она ненавидела проигрывать, сдаваться,  подчиняться. Она была упрямым и решительным ребенком.  Стискивая зубы, размахивала тяжелым мечом, натягивала тугой лук,  не ведая страха, лазала по высоким деревьям на самые верхушки, кидалась в буруны холодной горной реки,  вскакивала на  едва объезженных коней.
    Сладу с ней не было никакого. Она была сущим наказанием для всех, живущих в поместье конунга. А отец, и мать, вместо того, чтобы приструнить несносную девчонку,  баловали ее как могли, и все ей дозволяли.
     Кончилось это едва ли не трагически. Поспорили как-то сыновья Эриксона, а с ними друг их детских забав, сын одного из воинов конунга, Торджер, и Сигни, кто из них больше простоит голышом  осенью в  воде  на морском побережье.
     Сигни и Торджер, ровесник ее  младшего брата, выдержали больше всех. Трясясь и  клацая зубами, смотрели  с берега на упрямых спорщиков   не выдержавшие испытания мальчики. Тут, на счастье,  подскакали люди  Эриксона, вытащили из ледяной воды еле живых онемевших и побелевших детей.
    Торджер не заболел, - а лучше б и заболел, потому что гнев  конунга пришелся на него, сочтенного зачинщиком опасного и, к тому же, постыдного, спора. Ибо – хоть Сигни едва исполнилось  одиннадцать, но раздеться догола перед братьями и Торджером было все равно для девочки ее звания совершенно непозволительно.
     Торджера  высекли  чуть ли не до полусмерти, хотя Сигни и пыталась защитить друга, уверяя, что это она предложила такую игру. Братья  Сигни мудро промолчали, – Торджер был их хорошим приятелем, но к чему подставлять под удары плети четыре спины, если можно обойтись одной?
     А у дочери Эриксона началось воспаление легких. Долго лежала она в жару в натопленном доме, не приходя в себя. За это время между ее родителями произошел серьезный разговор. Пора было, решили оба, прекратить баловать дочку и разрешать ей разные безумства, - если боги смилостивятся над ней, и она останется в живых. Но как сладить с ее безрассудством, упрямством и своеволием?..
     Альфлауг предложила: а что, если  Сигни научиться искусству врачевания? Это отвлечет непослушную девочку от  мальчишеских забав и, конечно, пригодится ей как будущей  матери и знатной госпоже.
       Дело в том, что одну  весну назад отец Сигни  ездил в Рисмюнде по приглашению  Рагнара, давно сменившего свое прозвище Черноголовый на Беспутный. Это был тайный военный совет. Вернулся  Эриксон какой-то странный, бледный и молчаливый, да еще со старой финкой, звавшейся Гальдорфинн. Эта женщина была прекрасной лекаркой, знавшей множество растений, трав и корений.
    Именно она была призвана лечить тяжело больную дочь конунга. На Гальдорфинн возложили родители Сигни сложную задачу – не только вернуть дочь к жизни, но и увлечь своим  мудрым искусством. Так и получилось, что,  впервые придя в себя после болезни и открыв глаза, Сигни увидела над собою морщинистое  лицо с крючковатым как у хищной птицы носом и  необычно лучистыми голубыми глазами...
    Благодаря неустанным заботам  финки, девочка быстро пошла на поправку. Когда же пришли родители и заявили о своем  желании, чтобы дочь училась врачеванию, Сигни скривилась и заявила, что не собирается заниматься всякой ерундой, и что скорее умрет, чем станет лекаркой. Гальдорфинн не вмешивалась в этот разговор. Когда же конунг с женой ушли, спросила Сигни:
- Скажи, легко ли нанести человеку рану?
- Конечно, - удивилась вопросу девочка. – Легче легкого!
- Это может сделать каждый?
- О да! Хоть ребенок.
- А вылечить  рану?
- Смотря какую. Смотря чем она нанесена, смотря куда, сколько крови вытекло. Рана может быть резаная, колотая, рубленая. Это зависит от оружия: топора, ножа, копья, стрелы. Ну, и задета ли кость, или сухожилие разрезано, - без запинки ответила Сигни. – Так что время на лечение может занять и пять дней, и десять, и тридцать.
- Вот видишь, - едва заметно улыбаясь необычным знаниям двенадцатилетней девочки, подняла крючковатый палец Гальдорфинн, - нанести рану может всякий – умный и дурак, сильный и слабый, старый и молодой. И времени на это нужно – меньше вдоха. А вылечить ее ой как непросто! Твои  отец и мать  мудры – но и они не возьмутся лечить человека. Так скажи – ерунда ли то, чем я занимаюсь? Разве это не важное и нужное дело?
- Кажется, нет, не ерунда, - осторожно сказала Сигни. Она чувствовала, что эти вопросы старуха задает ей неспроста. К чему-то подводит.
- Кажется или нет? – Злобно, как показалось девочке, прищурила светлые глаза  знахарка.
- Ну... нет. Точно не ерунда, - наконец, произнесла Сигни.
- Вот и хорошо, что  нет. – Светлые глаза засияли по-особому, тепло и уже не злобно.
    Какое-то время в комнате было тихо. Потом  девочка  натянула на себя одеяло – она немного побаивалась строгой старухи и пыталась хоть так спрятаться от ее гнева, который непременно должны были вызвать слова  Сигни - и сказала:
- Пусть то, чем вы занимаетесь, важно и нужно, но я все равно не  хочу учиться вашему врачеванию. Не хочу и не буду!
- Да  подарят тебе бессмертные боги столько счастья, сколько песчинок на морском берегу!  – воскликнула, явно обрадованная, Гальдорфинн. – Откроюсь тебе, милая девочка: это всё надумали твои родители, а я им сразу сказала: ничего не получится. Не та Сигни, чтобы стать моей ученицей! Не ей  понять мои древние знания, овладеть тонкостями моего искусства, проникнуть  в тайны моей науки! И вообще, я бы хотела взять в ученики не девочку, а мальчика. Мальчики быстрее все схватывают, их ум пытливее и глубже, а  память тверже. Может, подойдет мне тот, Торджер, которому я обрабатываю спину? Он, кстати, передавал тебе привет и интересовался твоим здоровьем...
     Сигни едва услышала последнюю фразу Гальдорфинн. Кусая губы, лежала она в кровати. Как это – выходит, Торджер умнее ее, Сигни, дочери Эриксона? Он будет знать что-то, что, видите ли,  недоступно пониманию Сигни? Да не бывать тому!
       Сигни  представила, что Торджер или какой-нибудь другой мальчишка обойдет ее хоть в чем-то, и кровь вскипела в ней.
- Я постигну твою науку! – заявила она, отбрасывая одеяло и садясь в постели. Синие глаза ее засверкали, подбородок  гордо вздернулся. – Торджер  тебе не подойдет! Он вовсе не такой умный. А я смогу научиться всему быстро, очень быстро! Я…
- Погоди, - прервала ее  Гальдорфинн,  пряча улыбку в уголках тонких губ. – Не горячись, девочка.  На то, чтобы познать науку врачевания, уйдут не дни и не месяцы – годы. Вижу, ты так же готова сейчас кинуться в изучение моего искусства, как недавно - в ледяную воду. Но скоро жар твой остынет, тебе станет скучно, и ты пожалеешь, что вынуждена заниматься таким неинтересным делом, вместо того чтобы бегать и играть с братьями.
- Нет, не остынет! Клянусь богами, глядящими на нас: я изучу твою науку и стану лекаркой не хуже тебя!
       Старая финка недоверчиво покачала головой. Уж слишком непоседливой и горячей была дочь конунга. А искусство врачевания требовало внимательности, прилежания, усидчивости.
     Не сразу Сигни удалось переубедить  знахарку, что она справится,  - но время это пришло. Гальдорфинн почувствовала: девочка увлеклась и втянулась, ее было не оторвать от  занятий, и старая учительница не могла на нее нарадоваться.
      Но и обучение воинской науке не кончилось; просто теперь, вместо того, чтобы  заниматься днем, Сигни делала это ночью. Она была неутомима и, казалось, совсем не нуждалась в отдыхе и сне.  Часто она встречала рассвет на ногах или на лошади, с луком или мечом в руках. Нередко будила она спящих крепким сном братьев или всегда готового помочь ей Торджера, чтобы они потренировались с нею.
     Знахарка научила  девочку еще двум премудростям – чтению и написанию рун, включая тайнопись, а также латыни.  У Гальдорфинн было несколько латинских книг, и она иногда читала отрывки из них дочери конунга. Сигни загорелась, захотела сама читать заморские книги. Она схватывала все на лету, и старая лекарка не могла нарадоваться  на  быстрый и острый ум  своей ученицы.
    …Слова  Гальдорфинн о тайнах науки поразили девочку и тоже повлияли на ее желание учиться врачеванию. Тайны она обожала.  Когда была жива ее прабабка, Гунндис, то часто сажала Сигни на колени и, поглаживая рыжую головку правнучки, которую очень любила, рассказывала ей о колдовской  силе, заключенной в золотой гривне рода Флайнгунд. «Это великая тайна, - шептала старуха, - но ты должна знать  её. Мужчина, надевший это украшение  на шею  любой приглянувшейся ему женщины, становится ее повелителем...
   «Это как – повелителем?» – широко открыв глаза, спрашивала Сигни.
   «Так, моя маленькая лисичка, что женщина лишается силы,  воли и ума. И не думает ни о чем, кроме этого мужчины. Я испытала это на себе, когда твой прадед, Торир,  посватался ко мне и подарил это ожерелье.  О, я сразу позабыла все – отца, мать, родных! И только одно желание осталось во мне  -  быть с Ториром,  принадлежать  ему… Затем  уже мой сын, Эрик, таким же образом приворожил свою невесту… А  вот ты думаешь – почему так легко твоя мать сбежала с моим внуком с собственной свадьбы? Потому что он, когда пробрался в спальню  Рагнара, надел гривну на шею Альфлауг... Вот и пошла она за ним, как корова на привязи за пастухом.  Жаль, - продолжала Гунндис, вперяя взгляд бесцветных глаз куда-то вдаль, - жаль, что это чудесное украшение отныне в руках этих негодяев из  Рисмюнде! Говорила я Эриксону: не отдавай его! Когда-нибудь  Рагнар Беспутный и его потомки узнают тайну гривны,  и все самые красивые женщины будут принадлежать им...»
   «Бабушка! – дергала ее за рукав Сигни. – А ведь я, когда вырасту, буду самой красивой? Мне все так говорят!»
    «Будешь, лисичка».
    «Значит, я буду принадлежать этим... потомкам  Рагнара»?
    «Да избавят боги тебя от  этой участи! Род  Рагнара Беспутного жесток и коварен, конунги Рисмюнде любят кровь и насилие, крики и плач  жертв  им милее песен скальдов...»
               
                3.
        Альфлауг умерла, когда Сигни было  тринадцать. Девочка тяжело пережила смерть матери, которая безмерно любила и баловала дочь. Эриксон тоже был потрясен безвременной кончиной любимой супруги. Он, казалось,  винил в происшедшем себя – ведь Альфлауг ничем не болела, и свела ее в могилу какая-то странная печаль, тоска, грызущая бедную женщину изнутри несколько лет – с тех самых пор, как, бледный и мрачный, вернулся Эриксон из Рисмюнде…
    Конунгу было отрадно теперь лишь одно – смотреть, как подрастают и мужают его сыновья, будущая надежда и опора рода. И тут один за другим обрушились на Флайнгунг  три несчастья.  Начало сбываться проклятие  ушедшей в иной мир старухи Гунндис. Ни один из сыновей  Эриксона не дожил до  двадцати лет. Один утонул, затянутый омутом; другого на охоте порвал медведь; третьего унесла лихорадка-лихоманка. И осталась у конунга одна дочь – к тому времени уже  шестнадцатилетняя, - Сигни.
    Эриксону было на тот момент всего сорок лет, он был мужчиной в расцвете сил, и вполне мог еще раз жениться и заиметь сыновей. Но, по никому не известной причине, конунг не взял в свой дом новую жену. Он объявил наследницей всего своего состояния и всех своих земель единственную дочь.
     Отныне Сигни должна была не заниматься врачеванием или воинскими потехами, - она стала помощницей отца и его правой рукой. Она обязана была войти не только во все дела большого домашнего хозяйства, которыми и так  порой помогала заниматься  после смерти матери  сестре отца, тётке  Раннхилд, матери Марит, но и  вникнуть во все тонкости управления  принадлежащими роду огромными территориями.
    Гальдорфинн с пониманием отнеслась к тому, что обучение Сигни лекарскому искусству закончилось; да и, говоря по правде, старой знахарке почти нечему уже было учить дочь конунга: та знала теперь почти все, что было ведомо самой финке.    
     Гальдорфинн радовалась этому:  зрение все больше подводило ее, и она чувствовала, что скоро совсем ослепнет…
    Две весны пролетели быстро; Сигни  сопровождала отца во всех поездках, вникала во все дела, училась, запоминала. Эриксон гордился  дочерью, и не раз говаривал, что ни один из его умерших сыновей не смог бы так быстро постичь сложнейшую науку – науку повелевать, справедливой и щедрой, но твердой рукой. 
      Поначалу люди конунга не восприняли  Сигни серьезно: были и насмешки –  за спиной девушки  и прямо ей в лицо, и игнорирование ее приказов. Сигни просила отца не вмешиваться, когда он пытался   приструнить своих людей, заставить их подчиняться своей дочери. Она доказывала сомневающимся, насмешникам и лентяям, что не потерпит неповиновения – доказывала так, как волк, собирающийся стать вожаком стаи – собственными  силой, волей, жесткостью, порой жестокостью.
       И пришло время, когда  она завоевала авторитет, которого добивалась – и у подчиненных,  и у своего отца. И порой советы, которые она давала  Эриксону,  приводили его в восхищение ее умом и дальновидностью.
      Сигни едва исполнилось восемнадцать, когда ее отец скончался. Именно тогда дочь конунга узнала тайну своего отца – страшную тайну, в которую была посвящена одна Гальдорфинн.
     В ту ночь, обмывая тело Эриксона вместе со старой финкой, Сигни поклялась отомстить за позор отца – отомстить страшно и жестоко роду  Рагнара Беспутного...
     Между тем, о красоте дочери Эриксона Краснобородого молва шла с тех пор, как ей минуло четырнадцать. С пятнадцати лет её начали сватать, но  конунг Флайнгунга не торопился  отдавать никому из претендентов руку Сигни. Потом, когда  девушка стала помощницей отца, и вовсе стало не до её замужества. 
   Но, после смерти Эриксона, сватовства возобновились, - Сигни стала повелительницей огромного края, практически королевой, к тому же она была очень красива.  Столь лакомый кусок, конечно, не мог не привлечь внимания множества соседних родовитых семейств.
     Где это видано, чтобы столь юная девушка одна управляла таким обширным участком земли? Она сама должна мечтать о замужестве, чтобы возложить бремя власти на плечи куда более широкие и сильные. Удел же женщины – быть хорошей хозяйкой и рожать мужу детей.
      Но Сигни не была согласна с этим уделом. Ей, которая смогла взять под свою власть всю  страну, перед которой покорно склоняли головы даже  ярлы* и  умудренные опытом хёвдинги*, которую почитали, которой повиновались, - стать всего лишь кухаркой да греть постель мужа?
     Она владычица своих земель, мейконунг. Она сумеет отразить и опасность нападения, и утихомирить внутренние распри; она вершит суд, награждает верных подданных, карает измену и преступления  и наказывает проступки. У неё тысячи рабов-траллсов*  и  сотни слуг, и десять тысяч воинов одновременно могут встать под её руку, если она того пожелает.
    Отдать свой край, свою землю, своих людей – жадному мужу, который и в жены то ее возьмет лишь для того, чтобы приобрести все это, чтобы расширить свои владения? Ну уж нет!
     Конечно, если найдется тот единственный достойный, который сможет внушить ей любовь, - не красотой (Сигни считала себя совершенно равнодушной к мужской красоте), а доблестью, отвагой, благородством, умом и высокими душевными качествами, – в общем, если он будет похож на ее отца, - тогда, возможно, она и подумает о браке... А, поскольку второго такого не отыщешь нигде на земле – Сигни останется мейконунгом, девой-правительницей, навсегда.
     Исполненная самого твердого намерения отказывать всем претендентам, Сигни хоть и встречала их как радушная хозяйка, но заставляла искателей своей руки выполнять самые разнообразные задания – одного посылала  убить  кинжалом огромного медведя-шатуна, с другим соревновалась  во владении мечом или луком, с третьим скакала верхом наперегонки через множество препятствий.
     И не было того, кто мог выйти с честью из предложенных хозяйкой Флайнгунда  испытаний. Не справившихся с заданием женихов и так ждал позор, но несколько раз особо высокомерных, хвастливых  и заносчивых Сигни повелевала проучить по стародавней традиции: их насильно опаивали, обривали наголо, вываливали в дёгте  и отправляли к их дружинам  голыми, засунутыми в мешок, под насмешливое улюлюканье воинов мейконунга.
   Оскорбленные Сигни женихи несколько раз возвращались и пытались взять силой то, что не вышло получить миром; но всякий раз мейконунг Флайнгунда  отражала нападение, причем и сама не единожды принимала участие в сражении.
    И сватовства постепенно сошли на нет, - никто не хотел быть униженным непобедимой девой из Флайнгунда.
    Только  Рагнар Беспутный, к удивлению всех, не присылал к Сигни сватов, хотя у него было, по слухам, два сына, а  владения на западе граничили со Свальдбрюде, делая брак с дочерью Эриксона  очень выгодным… К удивлению всех – кроме Сигни. Ей-то  было хорошо понятно стремление конунга из Рисмюнде избегать появления в её краях.
     Часто думала она о том, что хорошо было бы  самой набрать воинов и нагрянуть во владения  Рагнара Беспутного. Отомстить за отца – да и за горе матери, за ее раннюю смерть от кручины тоже. Но дел у мейконунга было много и, хотя Торджер, друг детства, помогал ей во всем, сделавшись ее правой рукой, выполнить задуманное никак не удавалось.

*Ярл - в норманно-скандинавских государствах знатный человек,  наместник  конунга; звание это было личное, позже обращено было в наследственное.
*Хёвдинг  – лицо, административно ответственное за благополучие населения на подчинённой ему территории, почти ярл.
*Траллс -  раб, пленный у викингов
               
                4.
        Торджер, друг детства Сигни,  стал могучим и отважным воином.  Он был хорош собою, и даже очень: высок, широкоплеч и узкобедр. Светлые кудри свои он заплетал в три косы, толщиной не уступавшие женским и достигавшие середины спины; более короткие  на висках  и надо лбом завитки красиво обрамляли  правильный овал лица, который немного портил – не в глазах Сигни, конечно, -  только  чересчур мощный  выдвинутый вперед подбородок.
     Глаза у Торджера были янтарно-карие, с золотистыми искорками. Девушки на него не то что заглядывались – вешались; да и молодые замужние женщины и вдовушки были не прочь уединиться с ним где-нибудь в укромном уголке.
     Торджер не был вовсе равнодушен к такому вниманию к себе; но дальше кратковременных  встреч дело не шло, а, стоило его избраннице  намекнуть на то, что пора бы начать готовиться к свадебным торжествам, как молодой воин тут же рвал с ней отношения.
     Это происходило не потому, что он был легкомыслен и не хотел расставаться с холостяцкой беззаботной жизнью; а потому, что он был влюблен в Сигни и надеялся завоевать её сердце. Однажды он даже сделал ей предложение. Он сказал девушке, что готов  рискнуть своей честью и  поучаствовать в любом испытании, которое она ему предложит.
     И вот что на это услышал: «Ты знаешь, как я люблю тебя, Торджер, и как дорожу дружбой с тобой. Но ты знаешь также почти все мои сильные и слабые стороны и, если на то будет воля богов, сможешь и выстрелить метче меня из лука, и победить в конном состязании, потому что моя  Белогрива  и твой  Огненный равны по силам. Медведя ты тоже, помнится, уже одолевал один на один, вооруженный только  ножом. Так что ни одно из тех  заданий, которые я давала предыдущим своим женихам, для тебя не подходит».
    «Придумай мне самое опасное, самое трудное задание, Сигни! Я выполню любое, сражусь за тебя хоть с драконом!»
    «Я подумаю», - ответила  девушка.
     Конечно, со стороны друга детства  было дерзостью мечтать о руке мейконунга; род молодого воина был не стар и не богат. Отец Торджера за свои заслуги перед Эриксоном Рыжебородым получил довольно большой надел земли рядом с усадьбой конунга, и на этом участке выстроил  для своей семьи добротный дом. Было у Торджера и десятка три траллсов.
    Но по сравнению с тем, чем владела Сигни, всё это  не стоило внимания, и любого другого,  не равного ей по богатству и положению, дочь Эриксона  высмеяла бы в лицо и прогнала прочь, а, может, приказала бы и хорошенько проучить наглеца.
   Но с  Торджером она так поступить не могла. Он был её другом, её правой рукой, верным, преданным, готовым выполнить любой её приказ. К тому же, как иногда признавалась сама себе Сигни, из всех знакомых мужчин Торджер нравился ей  наиболее; и, говорила  она иногда, смеясь, своим служанкам, если б она и пошла замуж, то только за него одного.
     Но всерьез принять предложение друга детских забав и игр было невозможно для  мейконунга Флайнгунда, и она это прекрасно понимала. Она отказывала куда более знатным и богатым претендентам, родовитым, имеющим владения, не уступающие по обширности  ее землям; согласиться на брак с безродным воином, пусть мужественным, отважным и красивым, значило уронить свою честь, запятнать память своих предков, а этого дочь Эриксона Рыжебородого допустить не могла.
    Она думала над испытанием для Торджера целый день после разговора с молодым воином; и, когда в голову ей пришла великолепная мысль, даже вскрикнула от радости.
     Она позвала друга и сказала ему так: «Не буду я, Торджер, испытывать ни твою храбрость, ни силу, ни меткость, ни стойкость. Я знаю, что во всем этом ты превосходишь любого мужа. Но я считаю, что супруг должен быть не только моим защитником, не только моим соратником, но быть и тем,  с кем мне приятно будет провести досуг, с кем беседа доставит удовольствие, кто много знает».
     И она протянула Торджеру книгу на латыни, которую когда-то выучила почти наизусть благодаря Гальдорфинн.
     «Научись латинскому языку, Торджер, чтобы я могла беседовать с тобой на нем. Тогда я, возможно, отдам тебе свою руку».
     Торджер с радостью схватил толстый потрепанный том. Не много же просит от него Сигни! Он ожидал чего-то гораздо более  трудного.
     «Тебя, как и меня, будет учит Гальдорфинн. Правда, она стала плохо видеть, но как-нибудь справится. Когда ты сможешь выполнить мое задание?»
    «Через две луны», - самонадеянно заявил разгоряченный близостью – и ее, и своей победы, - Торджер.
     «Что ж, я буду ждать. Но помни одно: OMNIUM QUIDEM RERUM PRIMORDIA SUNT DURA».
       «Что это ты сказала?»
      «Что  начинать что-то всегда трудно. Но я уверена: у тебя всё получится, друг мой!» - ласково улыбнулась ему девушка.
     …Очень скоро Торджер понял, что его горячность сыграла с ним злую шутку. Как ни билась с ним Гальдорфинн, как ни старалась втиснуть латынь в его голову – всё было напрасно. Видно, так уготовили ему боги – не познать странный чужой язык.
      Через три луны он  вернул книгу Сигни, мрачный и разочарованный.
      «Выполнил ли ты мое задание?»
       «Нет».
       «Неужели оно оказалось такое сложное?» - искренне  удивилась она.
       «Легче мне достать для тебя радугу с неба, чем выучить этот непонятный  язык», - вздохнул он.
       «Мне очень жаль, Торджер, - сказала она, - но, поскольку ты не выполнил задание, о браке между нами не может быть больше речи».
        Он смирился с этим, - но Сигни знала, что смирился он больше потому, что видел: она никому не отдает предпочтения, ни один мужчина не мил ей. Она чувствовала, что, если  все же  захочет отдать кому-то руку, - то, как  из проснувшегося вулкана,  выплеснутся из глубин души Торджера ярость и ревность.
       Однако, это не страшило Сигни. Да и к чему задумываться над тем, что будет, когда она выберет себе  мужа, если этого не будет никогда?..
 
      ...- Что там, во дворе, за шум, Марит? – спросила Сигни.
- Девушки болтают  о празднике. Меньше одной луны осталось до  Йонсваки*, самой короткой  ночи, вот им и невтерпёж через костры поскакать  и  венки поплести, - отозвалась Марит, тоже прислушиваясь к веселым выкрикам и смеху. – Да и парням тоже хочется веселья. Ну, и любви тоже, какая только в этот праздник бывает – без удержу, с кем захочется.
- Да, веселый праздник, - согласилась, чуть нахмурившись, Сигни. Она вспомнила, что, когда она была маленькая, тоже прыгала через костер об руку с Торджером. Он после этого сказал ей, что отныне они жених и невеста, и до сих пор она помнит, как серьезно он это произнес,  какой надеждой светились его карие глаза...
     Но Сигни давно не принимает участие в забавах этой ночи, ночи разгула и вседозволенности. Она – хозяйка, правительница, и ей не к лицу со всеми пить медовуху и хмельное  пиво и плясать у костров; тем более – прыгать через них, задрав чуть не  до самых бедер юбку, чтобы, не дай боги, не подпалить ее.
    Неожиданно Сигни поняла, что ей очень хотелось бы поучаствовать в празднике. Слыша возбужденные голоса за окном, поддразнивания парней, колкие ответы девушек, сопровождающиеся звонким смехом, она ощутила то, что редко чувствовала –  острое одиночество.
     Она не может повеселиться со всеми, не уронив чести семьи.  Она откроет праздник самоличным зажжением первого костра – а дальше удалится в свои покои. Но покойно в них ей все равно не будет, – вопли и хохот будут преследовать ее всю ночь, в которую, правда, по древнему поверью, спать нельзя.
- Заканчивай, Марит. – Она, недовольная собой за постыдные для мейконунга мысли, за  слабость, которой на мгновение поддалась, сказала это резко, почти грубо. – Заплети мне косы, и побыстрее.
- Сейчас, сейчас, светлая госпожа... – Проворные руки прислужницы быстро задвигались за спиной Сигни.
     «Не буду больше думать о празднике! Чего  не хватало – взять и раскиснуть от смешков каких-то пустых юнцов, отлынивающих от работы! – думала девушка. – А все почему?  Потому, что дел в это время года у меня немного. До урожая далеко.  Зверь ещё не нагулял мяса, и шкура у него плохая, поэтому охотиться тоже рано. Надо чем-то заняться. Но чем?.. А почему бы мне не собрать воинов – и не двинуться на Рисмюнде? – Глаза у нее загорелись в предвкушении сражения, ноздри затрепетали, как у лисицы, почуявшей запах зайчатины. – Да! На Рисмюнде! Мне давно пора было сделать это! Отец, ты будешь отомщен!»

*Йонсвака – Jonsvaka – (Иванов День) – 23 июня. Главный праздник, дошедший до нас из далеких языческих времен, который до сих пор празднуют в Скандинавии.

                5.
     И тут толстая дубовая дверь отворилась, и на пороге возникла высокая фигура Торджера. Сигни обернулась так быстро, что Марит больно дернула ее за косу, и девушка скривилась от боли. Но увидела напряженное выражение на лице молодого воина и приняла  невозмутимый вид.
    «Всегда сохраняй  выдержку, - учил ее когда-то отец. – Не поддавайся чувствам; правитель должен уметь показывать подчиненным, что в любой обстановке  хладнокровен и собран. Чем больше волнуются твои люди – тем спокойнее будь».
- Три корабля из Рисмюнде идут  во Флайнгунд, - сказал Торджер. – Харальд Трёхглазый едет сватать тебя.
- Откуда у тебя эти сведения? – Сигни с трудом подавила дрожь в голосе. «О боги, вы услышали меня! Вы сами посылаете мне того, за кем я хотела отправиться!»
- Я был на пристани на реке. Там прибыл корабль с богатым купцом из Рисмюнде. Он и его люди в один голос утверждают, что, когда они отплывали,  конунг  готовил три корабля, на которые складывали богатые дары для тебя. Харальд Трехглазый, сын Рагнара Беспутного,  едет за тобой, Сигни. – При старых слугах он называл ее по имени, а не почтительно, как на людях, – «светлая госпожа».
- Харальд Трехглазый!.. – воскликнула Сигни. - Нет, Торджер, у него теперь другое прозвище, или ты забыл?  Харальд Братоубийца!
- Моя госпожа, но ведь никому не известно, убил ли он старшего брата, - вмешалась Марит. – Ведь тело Рагнара Смуглого так и не нашли...
- И не найдут, - брезгливо поморщилась Сигни. – Да,  мне известно: Харальд  утверждает, что дрался и победил брата в честном бою. Что не собирался убивать его, но Рагнар Смуглый якобы не вынес позора поражения и бросился  со скалы в море. Но кто этому поверит, зная коварство и подлость рода конунгов из Рисмюнде? Все они  вороны из одной стаи! – Она спохватилась, что слишком явно проявляет свою ненависть, и замолчала. Никто не должен знать, почему она так ненавидит род Рагнара Беспутного. Никто!
- Братоубийца он или нет – он едет сюда, - сказал Торджер.
– Говорят, оба сына  Рагнара из Рисмюнде славятся  своей  пригожестью. А ещё несравненным  искусством  во всех воинских  доблестях, - заметила Марит. – Вернее, славились. Теперь-то  остался один – Харальд.
     Сигни презрительно скривила губы. Торджер молчал, но не сводил с нее тяжелого взгляда. Видя, что госпожа не возражает против ее вмешательства в разговор, двоюродная сестра Сигни  продолжила:
- Недаром он получил прозвище Трехглазый. Говорят, он видит все, что делается за его спиной, как будто имеет лишний глаз на затылке. Никто не может безнаказанно напасть на него сзади...
- Ты закончила?  Так ступай, - отрывисто бросила ей Сигни. Марит поспешно вышла. Девушка покусала губы в раздумье, потом произнесла: – Торджер,  вот что. На трех кораблях Харальда не более пятисот человек. Собери тысячу, и пусть люди как следует вооружатся.
- Зачем?
- Мы едем на побережье встречать конунга из Рисмюнде, - загадочно, но в то же время  зло  улыбнулась девушка.
- С целой армией? – удивился молодой воин.
- Братоубийца идет на нас войной, Торджер.
- А как же дары для тебя? Нет, не думаю. Он едет с миром, едет тебя сватать!
- И ты поверил этому купчишке? – рассмеялась Сигни. – Торджер,  Харальд из рода Рисмюнде, а этот род издавна славится бесчестиями и подлостями. Не дары будут в сундуках на  кораблях конунга, а мечи, топоры и копья!
- Что-то мне в это не верится, - покачал головой Торджер. - Давай по крайней мере посмотрим, какого цвета будет щит Харальда*...
- Верится или нет – выполняй мой приказ! Собери людей. У меня есть  задумка. Мы встретим драккары* Братоубийцы на побережье. Но не всей армией, а малым числом. Основная часть воинов будет ждать нашего сигнала  за скалами. Братоубийца сойдет с корабля, приблизится к нам, конечно, с небольшой свитой –  мы  возьмем его, подадим сигнал, и наши люди осыплют людей конунга стрелами и копьями с горящей паклей. Если нам повезет, мы подожжем драккары, перебьем воинов Братоубийцы, и ни одному из Рисмюнде не удастся вернуться домой!
- Мне не нравится твой план, - сказал Торджер. – Ты противоречишь сама себе. Если Харальд действительно хочет напасть на Флайнгунд, как ты полагаешь, он не будет высаживаться и приближаться к нам с небольшой свитой.
    Сигни и сама чувствовала, что сказала не то. Это близость мести кружит ей голову,  как крепкая медовуха. Но отступать она не собиралась. Что бы там ни думал Торджер о ее замысле, - он исполнит его, в этом она не сомневалась.
- И к чему жечь корабли? – продолжал он. – Вдруг на них и впрямь  дары для тебя. Мы могли бы захватить драккары и обогатиться.
- Мне эти дары не нужны.   И хватит рассуждать. Иди, готовь людей, - жестко сказала она. – Запомни: Харальд Братоубийца едет к нам с войной, и это не обсуждается!  Ну, что стоишь?
    Торджер наклонил голову в знак подчинения, хотя подбородок его еще сильнее  упрямо выпятился,  как бывало каждый раз, когда она столь резко приказывала ему. Сигни прекрасно понимала его мысли: к чему настаивать на своем? Что бы ни двигало ею,  почему бы она ни ненавидела конунга из Рисмюнде, – ему не бывать ни ее женихом, ни  мужем, а это всё, что нужно ее другу.
     Торджер вышел. Едва шаги его затихли, Сигни выхватила из сундука, стоявшего у ее постели, тонкую кольчужную рубашку с капюшоном  и начала надевать ее поверх  льняной. Сердце девушки быстро билось. Харальд Братоубийца близко! Скоро она захватит его! Живым! И тогда он ответит за все, что сделал ее отцу его отец!
    ...Но тут на пороге появилась испуганная Марит.
- Светлая госпожа, беда! Старая Гальдорфинн...
- Что с ней?
- Опять ей плохо. Вас зовет.
      Сигни отбросила кольчугу. За последнее время Гальдорфинн дважды становилось плохо. Тетка Раннхилд считала, что старуха не протянет и до зимы. Сигни молилась богам, чтоб этого не случилось. Полгода назад старая финка окончательно ослепла, но сохранила ясность ума и твердую память. Конечно, теперь она не могла лечить людей, и близкими, если они болели, занималась сама Сигни, но порой девушка прибегала к знаниям и советам Гальдорфинн.
       Больная лежала на шкурах, постеленных на длинный узкий ларь, в своей маленькой комнатке. Она, казалось, спала, но, когда дочь конунга вошла, повернула к ней голову и открыла свои незрячие, затянутые молочно-белой пленкой, глаза.
- Сигни! Наконец! – прошептала она, по шагам узнав свою ученицу.
- Да, это я. Гальдорфинн, что у тебя болит? Скажи, и я сделаю любое лекарство.
- О Сигни, у меня ничего не болит, а это значит, что болит всё. Таков удел старости. Но сядь рядом.
    Сигни опустилась на грубо сколоченный табурет  рядом с постелью Гальдорфинн и взяла финку за изуродованную как будто вывихнутую  около пальцев руку.
- Ты побудешь со мной? – прошептала больная. – Останься со мной, Сигни! Ты нужна мне.
     Сигни слегка нахмурилась. Остаться здесь – означало не пойти в  поход на Братоубийцу.
    Она вдруг вспомнила, что в прошлый раз  знахарке стало плохо, когда на  земли Флайнгунда шло войско одного из отвергнутых и оскорбленных  мейконунгом женихов. Тогда пришлось послать  навстречу своих людей во главе с Торджером, схватка была жаркая, и много бойцов Сигни погибло в том сражении, а Торджер был тяжело ранен. А в позапрошлый – когда она собиралась на охоту, и на охотников напал бешеный волк, искусав несколько человек...
    Не хочет ли старая финка таким образом защитить Сигни от опасности? Не притворяется ли она больной? Но нет, как она, Сигни, может думать такое! У Гальдорфинн бескровное лицо, такого же цвета, как седые пряди, выбивающиеся из-под платка. И синеватые губы. Она действительно тяжело больна, или даже умирает! И Сигни не оставит ее!
- Гальдорфинн, я, конечно, побуду с тобой, сколько ты захочешь, - ласково сказала она, поправляя подушку под головой больной.
- Мне кажется, тебе этого совсем не хочется. Если у тебя много дел – иди...
- Я останусь. Дела подождут, - твердо сказала девушка.
- Благодарю тебя. Ты добрая девочка, моя лисичка... – Глаза Гальдорфинн закрылись, она как будто уснула. Глаза Сигни невольно наполнились слезами. Лисичкой  ее называли только Гальдорфинн, отец с матерью и прабабка Гунндис.
   Она смотрела на такие родные знакомые черты и молила богов сохранить старой финке жизнь. Гальдорфинн было плохо уже не раз. Она поправится, она  обязательно поправится!
    Прошло некоторое время.  И вот за дверью послышалось бряцание железа, и голос Торджера негромко позвал Сигни. Она осторожно встала, на цыпочках подошла к двери и выскользнула за нее.
- Все готово, - доложил молодой воин, который был  в полном боевом облачении, только  шлем держал в руках. – Люди собраны и вооружены. Ждут только тебя.
- Я не смогу поехать с вами, - горько сказала Сигни. – Я должна остаться с Гальдорфинн. Ты встанешь во главе войска. – Она стянула с запястья  один из символов своей   верховной власти - серебряный браслет, украшенный  позвякивающими золотыми молоточками – знаками  бога Тора, – и надела его на руку другу.
- Я наделяю тебя властью херсира*. Отныне будешь им постоянно. Отправляйся, и да пребудут с вами боги! Разбейте этих наглецов из Рисмюнде, пусть море наполнится их кровью, как чаша пенным пивом! Только Харальд Братоубийца должен остаться в живых. Мне не нужен его труп – доставьте его живым!
     Торджер наклонил голову и удалился. Вскоре раздался топот множества  коней, – это отряд, посланный Сигни, покидал Флайнгунд.
     Сигни постояла еще чуть-чуть, прислушиваясь и беззвучно вознося молитву Одину,  а затем вернулась к ложу Гальдорфинн.

*Если викинги желали мира, вождь с носа драккара показывал щит, внутренняя сторона которого была выкрашена в белый цвет
*Драккар – (норв. Drakkar, от древнескандинавских Drage — «дракон» и Kar — «корабль», буквально — «корабль-дракон») — деревянный корабль викингов, длинный и узкий, с высоко поднятыми носом и кормой
*Херсир - здесь - предводитель войска

                6.
      ... – Наши дозорные с вышек и рыбаки видели корабли Харальда Братоубийцы, херсир. Три его драккара, потрепанные бурей,  с оборванными парусами,  рано утром подошли к берегу. Недалеко, меньше чем в полумиле*  отсюда.  Несколько лодок  пристали к берегу.  Дозорным показалось, что  люди  из Рисмюнде что-то искали. Потом вернулись на корабли и повернули их назад...
- Назад? – спросил, сдвинув брови, Торджер. – Не понимаю. Почему они это сделали, раз их драккары были на  плаву?
- У меня есть предположение, херсир, - вмешался старый  воин по имени  Хьялти. – Возможно, Братоубийца  привез с собой предсказателя. На корабле не гадают на рунах – его качает, руны могут сместиться, и предсказание может быть истолковано не верно.
- Ты хочешь сказать, что  Харальд дождался утра, приказал спустить лодки и высадиться на  берег и гадал, будет ли ему удача? И руны сказали ему, что его и его  воинов ждет беда?
- Да, - кивнул Хьялти. – И у него очень  сильный колдун – ведь мы здесь, и ждем Харальда не с добром.
- А что люди из Рисмюнде искали тогда в прибрежных скалах? – задумчиво протянул херсир.
- Они чужаки, и мы не знаем всех их обычаев...
- Вот именно. Вдруг этот их такой сильный колдун колдовал на берегу? Что, если он  сварил отраву  и наслал зло на наш край или даже нашего мейконунга?
      Все бойцы, собравшиеся вокруг Торджера, одобрительно загудели. Да, возможно,  их херсир прав. Такие случаи бывали. Зачем воевать и проливать кровь, если достаточно   приготовить такое  зелье, что оно, разлитое по берегу, медленно, но верно нашлет неизлечимую хворь на  всех врагов – и живущих у моря, и тех, кто обитает в глубине страны?
- Будем искать, - решил Торджер. – Мы дали присягу защищать наш край и нашего мейконунга, пусть и ценой собственных жизней. Прочешем все побережье отсюда на милю к востоку. Колдуну нужен был костер, чтобы сварить отраву. Ищите свежее кострище. Ну, и смотрите в оба, вдруг что-то еще попадется!..

    ...Он отчетливо слышал тяжелые шаги и звон стали. Это шли за ним, – он не сомневался в этом. А он был слишком обессилен  борьбой с холодными  волнами, которые долго и безжалостно играли с ним, как злые дети играют с попавшим им в руки беззащитным щенком или котенком.  Потом  он услышал впереди гул и грохот прибоя, возвещавшие приближение скалистого берега,  а затем, в  предрассветных  сумерках, увидел мрачные черные гряды нависавших над морем утесов. Он собрал  остатки сил, чтобы остаться в живых, чтобы  не позволить ни утянуть себя в ледяную глубину, ни быть раздробленным ударом  волн о  камни.
      Но все же совершенно избежать этого удара он не смог: пенные валы подхватили его,
 поволокли, оглушили  и, наконец, когда он окончательно был истерзан и потерял сознание, выплюнули на берег окровавленным  изжеванным  куском плоти.
      Он не знал, сколько времени провел в таком состоянии; и вот теперь, едва очнувшись,  почувствовал: за ним идут.  Его разыскивали, и это были не друзья. Ощущение опасности, отдаленной, но приближающейся, было острым, как приставленный к горлу клинок.  И таким же привычным, как меч в руке.
     Меч!..  Он с трудом  приподнял необычайно тяжелую руку и провел ею по бедрам,  - но напрасно. Меча не было. И даже  кинжала. Ничего, чтобы обороняться от приближавшихся врагов. Впрочем, даже если б  он был вооружен до зубов – воспользоваться в своем состоянии хоть чем-то он бы, кажется,  не смог. Даже для спасения жизни.
      Шаги... и голоса. Грубые, хриплые, как карканье воронья, слетевшегося в ожидании  легкой поживы. Все ближе, ближе...
     Он должен что-то сделать. Что-то важное. Да, у него есть что-то, что не должно попасть в руки врагов. Или он потерял это? Нет, нет, он чувствует, что эта вещь при нем!
     Он снова поднял  руку и засунул ее за пазуху. Пальцы сомкнулись на бархатистой поверхности и извлекли из-под лохмотьев, в которые превратилась рубашка, удлиненный округлый  предмет – сафьяновый футляр.
     Он знал, что в  похожих футлярах пересылают с гонцами  пергаментные свитки с  тайными приказами, например, королевскими. Что лежит в этом? Тяжелая вещь. Или так кажется его ослабевшим пальцам?
     Он не знал, что там. Знал только, что надо спрятать это, что оно драгоценно и не может попасть в чужие руки.
     На футляре были золотые застежки. Да, наверняка  какое-нибудь секретное повеление. Но, что бы там ни находилось, он обязан спрятать эту вещь!
     Он лежал на животе, уткнувшись лицом в намытый прибрежный песок. Теперь он  приподнял голову, чтобы оглядеться. Перед глазами сразу замелькали черные точки, затем все поплыло как в тумане. Он сжал зубы и собрал все силы, чтобы не потерять сознание вновь. Наконец, ему удалось справиться с дурнотой, и взор его немного прояснился. Он лежал в узкой расселине между двух, выше человеческого роста, валунов. Сзади слышалось мерное дыхание моря, – оно отдыхало после страшного ночного шторма.
    Скалы  вокруг – это хорошо. Может, его и не найдут. Хотя, если не найдут, то и не придут на помощь, - а сможет ли он сам встать и добраться до безопасного места? И есть ли такое на этом берегу?..
    Но надо спрятать свою драгоценную вещь! И сделать это немедленно! Он попробовал вырыть ямку  – но слой песка был тонким, под ним обнажился камень. Если только нагрести его побольше...
    Вдруг он сообразил, что прилив наверняка доходит сюда. Вода может вымыть песок  и утащить футляр в море. Значит, надо спрятать  его повыше, среди скал.
    Он взял футляр в зубы, снова собрал все силы и начал медленно подниматься, цепляясь за выступы валуна, крепко зажмурившись, боясь хоть на миг приоткрыть глаза. В голове  словно со страшной быстротой раскручивали горящий обруч, боль была невыносима, огненные языки лизали глазницы, и казалось, что глаза вот-вот вытекут наружу, как сырые яйца из раздавленной скорлупы.
    Он вставал, скрипя зубами и кусая до крови губы, шаря  руками и хватаясь за каждую выемку в камне, будто выбирающийся из пропасти человек. Еще выше... еще... Неужели у него перебиты ноги? Он их почти не чувствует. Или они просто онемели от холода? Ведь он бос и почти раздет, рубаха на нем превратилась в клочья, штаны тоже.
     Наконец, он выпрямился во весь рост. Боль терзала  тело, но средоточие ее находилось в голове.
     Боги, не дайте ему упасть, дайте спрятать футляр!..
     Он слепо шарил в углублениях камня. Если не найдется укромного места, где можно положить свою вещь, все пропало. Но тут пальцы его наткнулись на прядь сухого мха, под которой было отверстие. Он сунул туда ладонь. Дыра оказалась неожиданно широкой и глубокой, рука залезла в нее  до локтя. И там было совершенно сухо. Несомненно, если даже при таком страшном шторме, что был ночью, во время прилива, морская вода не попала туда, - бояться за сохранность футляра в этой дыре нечего.
    Он глубоко, облегченно вздохнул – и сунул свою вещь в самую глубину отверстия.  И открыл глаза. Это была пытка нестерпимой болью, но он должен запомнить место, где спрятал футляр. Запомнить хорошо. Он пристально посмотрел на валун, в отверстии которого спрятал  вещь,  – он был необычной формы, похож на ощерившегося волка. Такой трудно будет спутать с другими. А серый мох надежно прикрывал дыру, и определить, что она здесь есть, было невозможно.
    Затем он обвел угасающим взором море и скалы вокруг; вдруг ощутил, что сзади, вдалеке,  кто-то стоит и смотрит прямо на него... Крик этого человека долетел до него, но как будто приглушенный очень толстой тканью.
    Он упал  и снова лишился чувств.

    ... - Херсир, мы обыскали берег. Нет никаких следов пребывания на берегу воинов из Рисмюнде.  Мы нашли только этого человека. – Хьялти обернулся назад и кивнул, и двое  подтащили и кинули  к ногам  своего командира безжизненное тело мужчины в окровавленных лохмотьях.
- Он жив? – спросил Торджер,  кончиком сапога  трогая лежавшего ничком  незнакомца.
- Жив. Изранен сильно, много крови потерял, на голове открытая рана, но вроде ничего даже не сломано. – Хьялти снова кивнул, и те же воины перевернули свою находку.
    Торджер чуть наклонился, всматриваясь в лицо мужчины.
- Он не похож на викинга, - констатировал он. – Слишком смуглый.
- В роду Рагнара  из Рисмюнде тоже все смуглые, - напомнил  Хьялти.
- А  волосы? Смотрите, он не носит кос, как мы.  У него волосы коротко обрезаны.
- Наверное, это сбежавший траллс, - предположил Хьялти. – На спине у него  следы порки, и не одной. Старые, правда...
       Торджер  слегка поморщился. У него самого были подобные следы – какими свободному человеку, тем более, воину,  гордиться не пристало. Те следы, которые остались после того давнего спора с Сигни и ее братьями.
     Свободных  викингов секли редко, и только за особо тяжкие провинности.  А присудить такое наказание могли либо ярл, либо сам конунг. Даже мальчиков не пороли. Считалось, что  шрамы, полученные не во время игр с оружием, унижают дух будущего воина и ослабляют его силу и волю. Поэтому провинившихся мальчишек обычно сажали в холодный погреб и оставляли там  на какое-то время в темноте и без еды.
- Мне кажется, вряд ли он с одного из драккаров Харальда, - закончил  старый воин.
- Рабы носят ошейник. А у этого нет даже следа от железного обруча, – задумчиво произнес  херсир. Он прищурился, разглядывая фигуру и  черты лица незнакомца. Крупный и очень хорошо сложенный мужчина. И в самом расцвете сил – едва ли ему намного больше лет, чем Торджеру. На лицо, пожалуй, чересчур смазлив, но женщинам такие нравятся. Последнее Торджер с неудовольствием относил и к себе, но у него хоть подбородок не подкачал, а здесь всё слишком правильно и тонко.
- Раз шрамы на спине, значит, точно траллс, - наконец, постановил он. – И, если он останется жив, то будет рабом нашего мейконунга. Конечно, она ждала Харальда, но всё же мы вернемся не совсем с пустыми руками. А чтобы этот раб ей понравился больше конунга из Рисмюнде,  велим кузнецу выковать для него самый красивый ошейник!
     Громкий хохот викингов огласил окрестности.

*Норвежская миля – более 10 тысяч метров

                7.
      Кузнец-гигант по имени Рёгнвальд, вольноотпущенник, быстро справился с порученной работой.  Вскоре  ошейник - железный, чем-то похожий на большую подкову с двумя отверстиями, полукруг  с кольцом, служившим  в некоторых случаях для продевания цепи, был готов. 
    Торджер, обычно не ходивший на задний двор, где наказывали  провинившихся  траллсов, на этот раз сам пожелал присутствовать при надевании ошейника на нового раба. Он сам не понимал, что привлекает его в этом  человеке.
    Возможно, его стойкость? Одну ночь и один день  воины Сигни скакали обратно во Флайнгунд. Торджер был почти уверен, что еле живой незнакомец не выдержит   трудного путешествия. Но найденный на берегу человек не оправдал его ожиданий. Он почти не приходил в себя, и его везли привязанным к лошади, чтобы он не упал. Но он вынес дорогу и, к удивлению викингов, ни разу не застонал, даже когда был без сознания.
     Они дали ему прозвище  «Найденный в камнях», поскольку пока его настоящее имя было неизвестно.
     Сейчас двое подручных кузнеца, тоже траллсы, под руки тащили Найденного в камнях к наковальне, где Рёгнвальд собирался закрепить знак раба на его шее.
     Торджер сел на камень и, скрестив руки на рукояти своего обнаженного меча, вытянул длинные ноги. Стояло солнечное утро. Ясно и тихо, только в углу копошатся куры, да  где-то вяло подлаивает собака. Будет солнечный день. Не то что вчера, когда на рассвете хлынул дождь и продолжал хлестать  до самого приезда отряда в усадьбу мейконунга поздней ночью. Воины вымокли до нитки.
    И  Сигни встретила их неласково. Дался ей этот Харальд! Она словно сама на себя становится не похожа, когда говорит о нем. Теряет самообладание, ярится, глазищи сверкают... Торджер сразу вспоминает, глядя на нее в такие моменты, ее отца. Эриксон был страшен в гневе – и дочь мало ему уступает.
- Ну что, опять сомлел? – Вывел херсира из задумчивости громовой – хотя  он говорил негромко - голос Рёгнвальда. – Эй, вы, ротозеи, кладите его спиной на наковальню.
     Торджер лениво наблюдал за действиями траллсов. Молодые парни, неопытные, сразу видно. Суетятся  слишком. Он попробовал пальцем грань меча, затем острие. Отличный  все-таки клинок достался ему от отца!
- Даже хорошо, что он в обмороке. Сейчас быстро ошейник заклепаем, и он ничего не почувствует, - говорил Рёгнвальд, помахивая своим большим тяжелым молотом, который казался игрушечным в его огромной лапище.
     Торджер слегка поежился, представив, что испытывает человек, когда прямо на  шее заклепывают ошейник, с силой вбивая в него железный болт.
- Рагнар, дурень, да не так! Спиной, я сказал! – Рёгнвальд  отвесил одному из парней  звонкий подзатыльник, беззлобно и даже ласково, но тот отлетел в сторону шагов на пять, выпустив руку Найденного в камнях.
     Но Торджер смотрел не на кузнеца и его рабов, – а на пленника.  На имени «Рагнар» он, вздрогнув,  открыл глаза, будто охотничий пес, пробужденный звуком рога. Взгляд его оказался необычно ясен. Казалось, в одно мгновение  новый раб охватил и оценил все происходящее кругом. Ноздри его затрепетали, лицо потемнело, губы искривились.
    И тут он взвился с наковальни, как взвивается вверх  рысь над вспархивающей из-под снега куропаткой.  Одним прыжком он оказался  на ногах, далеко отшвырнув от себя  второго траллса, который остался недвижим, – он упал на спину и, наверное, сломал позвоночник.
    Молча, с необычайной быстротой пленник  выхватил молот  из лапищи  кузнеца и ударил  Рёгнвальда по лбу. Раздался жуткий треск, и великан с проломленной головой рухнул навзничь. Парень, которому отвесили затрещину, завизжал, громко и отчаянно, и пополз куда-то в сторону. Но Найденный в камнях прыгнул на него и вновь занес молот... Несчастный траллс вытянулся  на земле с раскроенным черепом.
     Всё это длилось не более полета спущенной с тетивы стрелы. Оцепеневший на мгновение Торджер пришел в себя и вскочил, сжав меч. Взгляд Найденного в камнях остановился на молодом херсире. Глаза у пленника были зеленые, но сейчас стали почти черными, будто налились кровью убитых им людей. Торджер ни разу в жизни  не впадал в ярость берсерка* и видел подобное только два раза – при припадках бешенства у Эриксона. И сейчас невольный холодок пробежал по его спине – не впал ли этот Найденный в камнях в священное неистовство  бога Одина? Но нет, не может быть – в такое состояние может войти только воин, боец, очень могучий и бесстрашный, но никак не полуживой раб.
      Между тем, пружинистой походкой, легко, наизготовку  неся тяжелый кузнечный молот, взбесившийся  траллс двинулся на Торджера.
      Тот услышал приближающийся топот ног и бряцание железа. Визг Рагнара  привлек внимание, и на задний двор спешили воины Сигни. Не оглядываясь,  херсир дал отмашку левой рукой – не приближаться. Он был уверен, что справится со взбунтовавшимся рабом. Он даже почувствовал радость от готовящейся схватки. В любое другое время он посчитал бы ниже своего достоинства вступить в поединок с траллсом, но этот был, во-первых,  явно необычным рабом и, во-вторых,  он убил свободного человека, кузнеца, и это требовало возмездия.
     Найденный в камнях замахнулся на Торджера молотом, и тот, про себя усмехнувшись прямолинейности маневра,  легко, даже грациозно, отступил в сторону, одновременно делая  мечом стремительный выпад  снизу вверх – в грудь противника, уверенный, что сейчас клинок вонзится в плоть врага. Но  меч рассек только воздух, - траллс не менее легко ушел от приема  херсира,  развернувшись с быстротой, свидетельствующей о том, что он не раз принимал участие в подобной схватке  и не даст напасть на себя со спины.
      Торджер улыбнулся.  Что ж, драка с неумелым бойцом – насмешка богов над настоящим викингом. А перед херсиром  явно обученный воинскому искусству  противник.
- Один, я посвящу тебе его голову! – воскликнул он, и окружившие его и траллса человек десять воинов ответили одобрительным ревом.
    Он бросился вперед, сделав обманное движение мечом, направив его вначале вниз, в пах траллса, чтобы заставить того прикрыть уязвимое место, а затем,  резко повернув кисть, изменил направление удара и нацелил клинок в живот рабу. Этот прием не раз  приносил Торджеру победу, и не один враг, с вывалившимися из утробы внутренностями,  оставался лежать на земле после такого удара.
    Но каким-то непостижимым образом  враг понял хитрость молодого воина, - и не только понял, но использовал в своих целях. Он действительно опустил руку с молотом, закрывая  низ живота, но, когда  клинку Торджера метнулся вверх, этот молот был наготове, причем с быстротой молнии перелетел из правой руки в левую.
    Траллс со страшной силой ударил снизу вверх по мечу, - и железные пальцы Торджера разжались  и выпустили меч. Клинок высоко взлетел; но ему не суждено было достигнуть земли, не напившись крови. Одновременно ткнув Торджера молотом в солнечное сплетение  так, что тот согнулся пополам, Найденный в камнях изловчился и, поймав меч на лету, вонзил его в плечо молодого херсира.
    Крик вырвался и у Торджера,  и у окружавших место схватки воинов Сигни. Сразу десять мечей вырвались из ножен, чтобы отомстить за поражение  херсира.
     Но воины  не расправились  с  траллсом,  потому что он вдруг зашатался, будто ему нанесли смертельную рану.  Глаза его закатились, - и  он без чувств упал к ногам Торджера, который успел простереть  над ним руку и властно крикнуть:
- Не убивать его!
   
*Берсерк — в древнегерманском и древнескандинавском обществе воин, посвятивший себя богу Одину. Перед битвой берсерки приводили себя в ярость. В сражении отличались неистовостью, большой силой, быстрой реакцией, нечувствительностью к боли.

                8.
      Торджер сидел, прислонившись спиной к стволу старого  дерева в большом  дворе усадьбы Сигни, и следил за тренировкой нескольких пар молодых викингов.
     Со стороны никто не мог бы подумать, что лишь вчера  Торджер был ранен. Только лицо его было немного бледным. Рана оказалась, к удивлению всех, кто был свидетелем поединка, неглубокой. Но болезненной.  И боль эта постоянно напоминала молодому херсиру о том, кто нанес ее. Унижение клокотало в нем, как вода, кипящая  в котле.
      Он приказал  всем молчать о том, что его ранили – и кто это был. Мейконунгу  он сообщил только о том, что один из траллсов сошел с ума  и в припадке помешательства убил кузнеца  и двух его рабов. На вопрос Сигни: понес ли  траллс наказание за свое злодеяние? – Торджер  ответил, что, конечно, безумец  был умерщвлен и, если она захочет, то ей принесут его голову.
      Торджер был уверен, что Сигни не пожелает взглянуть, - и был прав. Мейконунг Флайнгунда была девушкой решительной и отважной, но не кровожадной, и зрелища пыток и казней никогда не привлекали ее.
      Совесть  друга  Сигни была спокойна, хоть он и солгал ей, солгал впервые... Но он же не оставит этому грязному рабу жизнь надолго! Только до тех пор, пока тот не встанет на ноги. Тогда Торджер подвергнет его страшным истязаниям, а затем собственноручно обезглавит. Так что очень скоро голова траллса будет и впрямь насажена на кол на заднем дворе – для устрашения всех рабов в усадьбе.
       Торджер заворочался, забыв о ране – так живо представилась ему картина  пыток  своего победителя, - и боль раскаленным шилом пронзила плечо. Проклятый Найденный в камнях!
      Впрочем, со вчерашнего дня раб обрел имя - Рагнар. Торджер не сомневался, что его так и зовут – недаром он очнулся, едва было произнесено это имя. К тому же, еще не в такие  старые времена существовал обычай: убийце переходило  имя убитого. А Рагнаром звали раба, которому траллс раскроил череп.
       Поскольку  Найденный в камнях не мог носить имя свободного человека – Рёгнвальда, который тоже пал от его руки, – траллс стал Рагнаром, и было решено так  его называть.
       Но, как бы этого презренного раба  ни звали, - ему недолго жить на этом свете. Пусть только поправится. Пытать еле живого  больного  Торджеру не улыбается. Но он подождет. Время терпит!
       От приятных мыслей о расправе с врагом молодой херсир перешел к еще более приятным – о близящемся  Йонсваке... и о Сигни. С тех пор, как Торджеру минуло четырнадцать, он не оставался одинок в ночь после этого праздника. Всегда было с кем  прыгать через костер, потом убежать в лес и любиться там до рассвета.
      Но всегда, когда наступал Йонсвака, Торджер вспоминал, как прыгал через костер с Сигни. Как она, казавшаяся сама языком пламени со своими рыжими распущенными волосами, рука об руку с ним, танцевала и кружилась в свете горящих костров.
      И, когда он предавался вольной любви под открытым небом с какой-нибудь женщиной или девушкой из усадьбы, он представлял себе, что занимается этим с Сигни, дочерью конунга. И это делало его неутомимым и мощным, и он не помнил, чтобы хоть одна из его подруг не умоляла бы его после такой ночи о повторении.
    Но Торджеру опротивело заменять Сигни грубыми дешевыми подделками. Ему нужна была она – и только она! И он дал себе слово, что в этот Йонсваку он будет вместе с нею. К Гарму* ее ломания, ее неуступчивость и надменность! Она предназначена ему богами – разве не с ним прыгала она через костер, не разжимая рук? Разве это не  означало, что она согласна стать его женой?
     Ему надоело играть с ней в ее игры. Ей хочется говорить с ним на какой-то дурацкой латыни? Чушь собачья! Да после того, как он возьмет ее трижды подряд, она и слова вымолвить не сможет, только будет стонать и извиваться под ним!
     Сигни росла среди мужчин, значит, она скорее признает  власть грубой силы, чем долгие ухаживания. И он, Торджер, намерен прибегнуть к этому простому средству. Он заманит ее в лес, – это будет легко, он друг ее детства, и она без опаски пойдет за ним, не подозревая ловушки... И овладеет ею, пусть вначале  и против ее воли.
     Он почувствовал нарастающий жар в паху, когда представил ее и себя, обнаженных, соединяющихся на ложе среди трав и цветов. О, он знал ее тело! И не только по тем старым детским воспоминаниям, когда они голышом стояли в холодной воде. Он видел ее  нагой – и не раз!
     Она любила на заре или перед самым закатом, в сумерках, ходить купаться к озеру. Выходила через заднюю калитку, накинув на голову серый плат, в темной, без украшений, льняной рубахе, подпоясанной кожаным поясом.  Необутая и простоволосая, она походила  не на мейконунга и даже не на знатную женщину, – а на служанку, жену или дочь какого-нибудь свейна*.
     Легко и неслышно ступая босыми ногами, бежала она к озеру и, скинув одежду,  плавала  и плескалась  в нем, как молодая тюлениха.
    Торджер знал, что у нее прекрасный слух; но он и сам был охотником, осторожным, умеющим выследить самую пугливую дичь. И он пробирался за Сигни, незаметно прятался где-нибудь за валунами и наблюдал оттуда за ее купанием. Любовался тем, как жемчужинами скатывалась вода с ее белых плеч и высоких грудей, соски которых твердели от холодной воды и становились похожи на ягоды спелой рябины. Видел, как плывут по воде длинными рыжими водорослями ее  длинные кудри, как молочно белеют ее живот и крепкие ягодицы. Засматривался, дрожа от вожделения, на то, как блестят алмазами капли на треугольнике между ног, более темном, чем волосы на голове...
    Она будет принадлежать ему! Он решил это твердо. Да, в первый раз ему придется повозиться с ней, - она будет сопротивляться, и отчаянно. Но, взяв ее один раз, он  укротит ее. И она станет послушной и мягкой в его объятиях, как глина в руках гончара. И тогда... тогда все его мечты осуществятся!
       Торджер постарался сладить со своим возбуждением. Заерзал – и тут же боль опять прошила плечо, вернув его к действительности. Йонсвака подождет. Сначала –  грязный траллс, осмелившийся поднять на него руку. Но пытать его он будет не здесь. Пока этот раб без сознания, надо приказать перенести его в усадьбу Торджера. Пожалуй, сегодня ночью он поручит это своим слугам.
    Сигни останется в неведении. И о  траллсе... и о том, как он умрет и почему. Если она узнает – как она отнесется к тому, что его, ее херсира и правую руку,  обезоружил и ранил какой-то раб?
     Быть может, она разгневается  и лишит его высокого звания?
    «Боги, не допустите этого! Это лишь первая ступенька, на которой я оказался. Но я поднимусь выше... выше... Боги, помогите мне! Не дайте ей узнать ни о чем – ни о моей ране, ни о том, что я замыслил в праздничную ночь!»
- Эй, Ульв, Торбьорн! –  подозвал, отрываясь от своих мыслей,  Торджер ближайших к нему бойцов. – Как вы держите мечи? Это вам не палки! Дай мне клинок, Ульв, я покажу вам… – Он осекся, вспомнив, что вчера эти двое  были свидетелями его поражения. Прищурился, вглядываясь в их лица, - не  посмеиваются ли они исподтишка над своим херсиром. Оба воина были серьезны и внимательно смотрели и слушали; но Торджер был уверен, что про себя они насмехаются над  ним, так позорно побежденным каким-то рабом.
    Он отдал меч Ульву и поднялся, поглядывая на ворота из крепких бревен. Он сегодня  не видел Сигни. Правда, встал он поздно,  потому что почти не спал из-за боли в плече и только к утру забылся тяжелым сном.
    И тут он увидел ее: в кольчужной рубашке, с тяжелым отцовским мечом на поясе, в рукояти которого сверкал огромный красный камень, – меч этот имел имя и назывался Тюрфинг, -  она напоминала деву-валькирию, воинственную и бесстрашную.
- Торджер! – позвала она его. Он подошел.
- Прибыл гонец с востока. На границе с Рисмюнде неспокойно.
- А когда там было спокойно? – усмехнулся он. – Рагнар Беспутный недаром заслужил свое прозвище. А после его смерти и вовсе непонятно что стало с Рисмюнде – едва Рагнар Смуглый принял власть, младший братец Харальд Трехглазый его убил.
- Надо укрепить границу. Возьмешь две сотни людей и поедешь туда.
     Торджер напрягся.
- Когда?
- Сегодня же. Через три дня будете на месте. Людей разместишь в усадьбе Свальдбрюде, сам посмотришь, как там и что. В случае опасности немедленно известите меня. Ну, в чем дело? Ты недоволен моим приказом?
     Торджер размышлял. Шесть дней на дорогу. День – самое малое – на разведывание обстановки. А вдруг и впрямь есть повод для беспокойства? Тогда ему не вернуться к празднику.
      Он помрачнел еще больше, вспомнив  о траллсе.  Хотя  грязный ублюдок никуда не денется; даже и лучше – когда Торджер вернется, он будет уже на ногах. Надо  распорядиться, чтоб этого раба пока не трогали, даже если он в чем-то провинится, - право наказать его, и со всей возможной жестокостью, будет принадлежать только Торджеру!
- Хорошо, я соберу воинов, - сказал он. Сигни внимательно на него посмотрела:
- Я посылала за тобой утром, когда приехал гонец. Сказали – ты спишь. На тебя не похоже. Ты здоров? Бледный какой-то.
- Здоров, светлая госпожа, благодарю за твою заботу, - с беззлобной насмешкой поклонился ей Торджер. – Но почему ты сама не хочешь возглавить отряд? Ведь Гальдорфинн уже лучше, я слышал.
- Не могу. С севера едет обоз с данью, он уже близко.
     Еще дед Сигни, Эрик, завоевал северные земли, и тамошний конунг в обмен на освобождение своих владений пообещал выплачивать конунгу Флайнгунда дань. С тех пор ежегодно, летом, когда таяли снега в горах, приходили с севера, через перевал, подводы, груженые мехами, солью, оружием, самоцветами, золотыми и серебряными украшениями.
      Торджер понимающе кивнул. Без Сигни здесь не справятся – ведь большая часть дани пойдет на выплату жалованья воинам Флайнгунда, которые всегда с нетерпением ожидают этого. Сигни же разделит все по справедливости, никто не останется недовольным.
- Так что, когда вернешься, - продолжала девушка, - тебя будет ждать твоя, и немалая, доля.
- Я вернусь к Йонсваке, - обещал, заблестев глазами, Торджер.
- Понимаю, - засмеялась Сигни, - хочешь повеселиться? Да, на нынешний праздник все мои воины смогут украсить своих девушек серебром и золотом, и  любовью с ними заниматься не на земле, а на пушистых шкурах! И твоя избранница, клянусь богами, не останется недовольна!
    «Да, Сигни, ты не останешься недовольна! Обещаю!»
     Не сдержавшись, он тихо произнес:
- Я бы тебя украсил с ног до головы одним золотом, если б ты согласилась со мною провести праздник.
- Ой, Торджер! – Она смеялась, громко, откинув голову. – Хватит уже об этом! Неужели всё не уймешься? Знаешь: не люблю я всякие украшения. Хотя нет!  - Спохватилась она. - Есть одно, которым ты бы порадовал мое сердце. Золотая гривна рода Флайнгунд. Если б ты мог вернуть её...
- Прикажи – и верну! – воскликнул Торджер. – И надену тебе на шею, и покоришься ты мне навеки, и будешь принадлежать мне до конца наших дней!
     Сигни перестала смеяться, и даже отступила от него, ошеломленная.
- Что ты сказал?.. Откуда тебе известно?..
- Один раз слышал, как твоя прабабка шептала тебе. Случайно вышло, не подумай чего, - потупился он.
- Это тайна. Большая тайна. – Она строго глядела на него. – Сохрани ее, Торджер.
- Я никогда не рассказывал ее! Никому! – горячо сказал он.
- Хорошо. Отправляйся. – Она махнула рукой, и конюх  подвел ее  красивую пятнистую кобылу с длинной белой гривой и пышным хвостом. Сигни ласково провела рукой по  морде Белогривы и вскочила на кобылу, даже  не прикоснувшись к стременам. Мальчик- оруженосец подал ей шлем, и она надела его, надвинув забрало.
     Затем тронула Белогриву, и та послушно рванулась с места. За мейконунгом следовали десять рослых телохранителей.
- До встречи! – услышал крик девушки Торджер. Он  смотрел вслед ей и ее охране, пока они не скрылись за поворотом, затем, потирая плечо, направился к своей усадьбе. Он вернется до праздника! Он успеет сделать все, что задумал!

*Гарм - в германо скандинавской мифологии огромный четырёхглазый пёс, охранявший Хельхейм, мир мёртвых
*Свейн – слуга

                9.
    Сигни накинула платок и, скользя между замершими в предзакатном безветрии  деревьями, направилась к задней калитке. Сегодня она решила искупаться пораньше. Следить за разбором подвод, занося на рунические дощечки количество присланной дани, потом – за переносом ее на склад и, наконец, заниматься расчетом того, кому из ее людей сколько причитается, - все это было делом долгим и нелегким.
    Третий день мейконунг  проводила в бревенчатом складе, охраняемом как зеница ока снаружи дюжиной вооруженных воинов. Еще трое, самых честных и надежных, помогали ей внутри. Дни стояли на удивление жаркие,  да еще у Сигни было ежемесячное женское недомогание. Она ощущала, какой мокрой и вонючей становится к вечеру, и только мысль о том, что до ночи она сможет окунуться в холодную чистую воду, приносила некоторое облегчение.
- Эй, лисичка!
     Голос, хрипловатый и низкий, напоминал голос отца, и она, вздрогнув, стремительно обернулась.
     Но  звавший ее так, как звал отец, не был похож на Эриксона Рыжебородого, – если только фигурой: такой же высокий рост, широкие плечи  и гордая осанка.
      Он вообще не походил ни на одного знакомого ей мужчину. Так черный волк выделяется в стае  серых. Кожа  у него была смуглая, черты лица правильные, резкие и четкие. Волосы  едва достигали плеч и были очень густыми и черными. Вот глаза  были северные - светлые, зеленовато-серые… нет, скорее всё-таки зеленые. На смуглом лице они выделялись особенно ярко.
- Я напугал тебя, лисичка? Не бойся,  я не причиню тебе зла. – Он шагнул к ней, что-то зазвенело, -  и она вдруг поняла, кто это, увидев ошейник и цепи на ногах.  Траллс!
     Теперь, когда он приблизился, она почувствовала исходящий от него тяжелый запах  пота и давно не мытого тела. Ее тонкое обоняние  ощутило еще и смешанные запахи крови и слабости, которые были ей хорошо знакомы, - этот раб был ранен и совсем недавно оправился  и встал на ноги. Тогда зачем на нем кандалы? Странно.
      Она отшатнулась  от него, изумленная, как если б с ней вдруг заговорила человеческим голосом  ее Белогрива. Надо было немедленно поставить его на место. Раб, спокойно разговаривающий со свободной женщиной – и не с кем-нибудь, а с самим мейконунгом! – это же немыслимо, кощунственно!
    Но он понял ее движение иначе и пробормотал, скорее себе, чем ей:
- Ну да, сам знаю, какая от меня  вонь. Как от дохлой рыбы…
     Она сделала еще шаг назад и  уже открыла рот, чтобы приказать ему немедленно убираться прочь – как он посмел прямо смотреть ей в лицо и говорить с нею, да еще так обращаться к ней – «лисичка»! – но наступила  на какой-то острый камешек в траве - и вдруг прикусила язык.
    Она представила себя со стороны. Босая, с выбивавшимися из-под платка спутанными рыжими прядями волос, в простой рубахе, - она чересчур  мало походила на мейконунга. Вернее – вообще не походила на знатную женщину.  К тому же, пахло от нее едва ли намного лучше, чем от этого траллса, – во всяком случае, точно не ландышами.
     Хоть он и раб, и ей совершенно все равно, что он подумает, но ей не хотелось быть смешной в его глазах, а именно так она бы выглядела, если б начала изображать из себя знатную госпожу.
     Она решила просто сказать ему, чтобы он держал свой язык при себе и впредь не вступал в беседу со свободными людьми, если они ему этого не прикажут, - но не успела. Он  вытянул руку – и она с удивлением увидела в ней одну из своих книг, которую читала на днях вечером в саду.
- Видишь вот это? – спросил он, и она чуть не улыбнулась: вероятно, он и не знает, что это такое он нашел. Но он продолжал и, судя по его голосу,  едва ли не так же думая о ней: - Это книга, лисичка. Из далекой страны. Дорогая и старинная. – Он говорил медленно, чуть ли не по складам. - Книга, понимаешь? В ней буквы. Это руны, только латинские. Их читают.
- Я... что-то об этом слышала, - пробормотала она, вдруг чувствуя, как ее начинает разбирать смех, и с ужасом понимая, что, если рассмеется, то навеки  уронит свою честь -  честь конунга Флайнгунда.
      А он снова шагнул к ней, сунул  книгу ей прямо в руки и сказал:
- Держи. Ее забыл под деревом, наверное, кто-то из господ. Если пойдет дождь, она может намокнуть и испортиться. А хозяйское добро не должно портиться. Это-то ты должна понимать.
- Да, я понимаю... – Она не выдержала  и прыснула. О Боги, неужели все это происходит  с ней на самом деле? Ей хотелось разозлиться, злость помогла бы ей выйти из этого неправдоподобного положения, но ее душил смех.
    А этот траллс  смотрел на нее с  таким видом, как будто окончательно убедился в ее тупости, и это еще больше веселило ее.
- Ты красивая, - вдруг сказал он, и она перестала смеяться, когда он  протянул руку  и сдвинул назад ее платок. Движение было быстрым и одновременно ласково-небрежным, – так сама Сигни могла походя провести рукою по шерсти  своей собаки или  перышкам любимого сокола. - Какие у тебя чудесные  рыжие волосы, лисичка! Ты зря прячешь такую красоту.
       У нее перехватило дыхание. Он стоял так близко, как никогда еще ни один мужчина, даже Торджер, с тех пор как она стала мейконунгом. И никто никогда не прикасался к ней так и не говорил ей таких слов. Нет, любезностей и напыщенных драп* в честь своей красоты она слышала немало. Но они не трогали ее сердце. А сейчас оно вдруг застучало часто-часто под взглядом его зеленых глаз, неотрывно смотревших на нее. Боги, зачем он так смотрит?..
    Она стремительно отступила назад, вызвав на его лице улыбку, будто он разгадал ее чувства. Эта  улыбка вернула Сигни самообладание.
- Я должна идти. – Ее голос прозвучал  резко и неожиданно высоко.
- Не забудь отдать книгу, - сказал он, всем своим видом показывая, что не собирается  задерживать ее.
- Отдам.
- Чья она, ты знаешь?
     «Моя, раб, моя, потому что я  владею всем здесь!» - хотелось сказать ей – и посмотреть, как он повалится к ее ногам и будет униженно молить о прощении... Или не повалится? Несмотря на цепь и ошейник, он имел такой гордый вид и  такую прямую осанку!
     А траллсы... она практически не замечала их, и вот почему: все они ходили сгорбленные и понурые, опустив глаза под ноги и втянув голову в плечи, будто каждый миг своей ничтожной жизни  ожидали удара. Вот почему она не сразу заметила на этом мужчине  знаки раба – он не выглядел рабом, даже нося их. Но как это возможно?
      И она ответила, решив продолжить странную игру:
- Знаю. Моей госпожи... Нашего мейконунга.
- Ты служишь самому мейконунгу? – В его глазах мелькнул и тут же погас какой-то странный огонек.
- Представь себе. Почему тебя это удивляет?
- Я думал, ты вольноотпущенница. Или дочь свейна.
   «Дочь свейна?!! Вот за кого он меня принял! И поделом – Марит и служанки говорили мне  не раз, чтобы я не ходила одна купаться, да еще в таком виде!»
    Она решила не отвечать ему. Вообще, пора было прекратить этот  странный разговор. И  грубый голос, позвавший: - Эй, ты! Как там тебя? Рагнар! Где ты запропастился, паршивый траллс? – был весьма кстати.
- Не тебя зовут? – спросила Сигни.
     Он кивнул. Она заметила, что имя Рагнар заставило его лицо потемнеть, а, когда его назвали паршивым траллсом, пальцы его сжались в кулаки так, что костяшки побелели.
- Я пойду, лисичка. Мне поручено убраться  здесь, а я еще не все сделал. – Он повернулся и, медленно и осторожно, - чтобы не упасть,  переставляя скованные ноги, - двинулся  по направлению окрика.
    Сигни натянула платок и пошла к калитке. Лишь выйдя за нее, машинально вертя в руках книгу, она вдруг подумала, что странный траллс сказал: «латинские буквы».  Откуда он узнал, что это латынь? Выходит, он умеет читать и знает латинский язык?..

*Драпа - в древней северной поэзии – хвалебное стихотворение, сложенное  в честь богов, конунга, вождя или героя
               
                10.
      Сигни почти забыла эту короткую  встречу, но на следующее утро ей самым неожиданным образом напомнили о странном закованном траллсе.
      Началось всё с  Марит. Она, как всегда, пришла  причесывать волосы Сигни, и та увидела синяк под глазом двоюродной сестры.
- Это Бёдвар? – спросила Сигни.
- Что ты, светлая госпожа! – Но рука Марит невольно дотронулась до багровой опухоли. – Не муж, нет. Младшенький мой. Он же не понимает ничего еще, вот и ткнул в глаз кулачком.
- На детский кулачок это непохоже. Марит, сколько это будет продолжаться?
- Херсир не взял его с собой на восток. Вот он и злится. Прости его, госпожа, - пробормотала Марит.
     Мейконунг покачал головой. Марит из очень хорошей семьи, она приходится двоюродной сестрой Сигни; ведь мать Марит, Раннхилд – родная сестра Эриксона Рыжебородого.  А Бёдвар был до брака с Марит  простым  викингом.  Их союз был неравным, и родители едва не прокляли дочь, когда она сообщила, что хочет  в мужья рядового воина. Бёдвар должен бы помнить о том, что женат не на дочери какого-то свейна, а на родовитой женщине.
     А он  пьет и бьет Марит почти каждый день. Вот, кстати, еще одна причина, по которой мейконунг Флайнгунда предпочитает свободу:  мужчины любят выпивку и любят распускать руки и, когда им не с кем подраться, колотят жен. Конечно, Сигни не позволила бы мужу тронуть себя хоть одним пальцем. А, если б это случилось, - пролилась бы кровь, и не Сигни!
- Пусть твой муж сейчас же придет ко мне, - сказала она сурово. – Я поговорю с ним. Если он не уймется, – ему придется горько пожалеть об этом.
- Он спит, моя госпожа, - пробормотала испуганная ее жестким тоном  Марит. - Его не так просто разбудить после того, как он выпьет.
- Пускай придет, когда проспится.
      Какое-то время Марит молча занималась волосами Сигни. Но долго держать рот закрытым  она не могла.
- Бёдвар вчера сильно пьян был, - начала она и, видя, как снова сдвинулись в зеркале брови госпожи, поспешно продолжила: - Так-то он молчун, сама знаешь, а вот когда навеселе – язык у него распускается так же легко, как пояс девушки в Йонсваку. И вот вчера он рассказывал такое... Я аж ушам не поверила.
- И что же? – без всякого интереса спросила Сигни.
- Что херсира твоего, Торджера то есть,  ранили.
      Девушка стремительно обернулась.
- Как?.. Когда? Тяжело?..
- Да не волнуйся так, госпожа.  Это не вчера случилось. И рана пустячная. Но главное, – Марит склонилась к уху мейконунга и прошептала таинственно: - главное - кто его ранил!
- Кто?
- Это тайна, госпожа. Бёдвар сказал сначала, что он ни за что не выдаст ее... Но потом выпил еще – и открыл мне.
- Ну так расскажи и мне! – потребовала заинтригованная Сигни.
- Это был... траллс! – еще тише прошептала Марит.
- Траллс? Но когда это произошло? Как?
- Мало что я поняла. Вроде бы это вышло за день до того, как ты отправила Торджера на восток. На заднем дворе все случилось. Какой-то траллс, который был едва жив, вдруг  взбесился и убил кузнеца и двоих его рабов. А потом напал на вашего херсира – и...
- А! – только и сказала Сигни. Она вдруг поняла, кто был этот траллс.
     Ей многое стало ясно: например, почему Торджер был так бледен перед отъездом. И почему встреченный ею вчера раб  был со скованными ногами.
     А Торджер сказал ей, что того траллса убили, и даже предлагал ей принести его голову!.. Он обманул ее. Она сверкнула глазами. Этого нельзя так оставить.
     Но тут же мысли  перенеслись к необычному траллсу, и сердце Сигни забилось быстрее в груди. Он ранил Торджера! Убил  гиганта-кузнеца и двух рабов – и ранил ее херсира! Как всё это странно! Он знает латынь. И знает воинское искусство. Кто же он, этот загадочный Рагнар?
      «Но – вдруг это вовсе и не он? – спохватилась  Сигни. - Вдруг это какой-то другой траллс?»
- А как зовут этого раба, твой муж не сказал? – Она постаралась придать голосу самую небрежную интонацию.
- Нет, светлая госпожа.
- Ладно. Заканчивай. У меня много дел. – Она приняла самый равнодушный вид. Нельзя, чтоб Марит почувствовала ее интерес к какому-то жалкому траллсу: расскажет матери, а у тетки Раннхилд язык длинный...

    Но Бёдвара, когда он пришёл к мейконунгу, она расспросила подробнее, - конечно, после того, как хорошенько припугнула его разжалованием из хирдманнов* в рядовые воины за безобразное обращение с женой.
    Бёдвар отвечал угрюмо и мрачно, и Сигни прекрасно понимала его: он боялся, что Торджер не простит ему раскрытие тайны той схватки на заднем дворе.
    Да, этот траллс  убил Рёгнвальда и двух его рабов. Да, он обезоружил херсира и ранил его в плечо, - потихоньку вытягивала Сигни сведения из мужа Марит.
- А откуда он взялся? – спросила она.
- Мы нашли его на побережье, госпожа. Когда ездили по твоему приказанию за Харальдом Братоубийцей. Он лежал там среди скал. Привезли к тебе в усадьбу. Торджер приказал Рёгнвальду надеть на него ошейник – и тут-то он и спятил. Как его имя? Рагнар. Нет, он сам никак не назвался. Но херсир считает, что его так зовут. Мы – ну, то есть, кто видел, как херсир с ним дрался, - прозвали его между собой Рагнаром Бешеным.
- Ступай, - отпустила его, наконец, Сигни.
     Рагнар Бешеный! Прозвища не даются просто так, и даже не всякий викинг их имеет. А у траллсов их вообще не бывает. Дав прозвище рабу, воины тем самым признали его достойным носить оружие.
     Она снова вспомнила прямую осанку Рагнара, его гордо поднятую голову. Какой он раб? Он воин, и не из последних. Но почему тогда он не скажет об этом? Впрочем, кому он может сказать, и кто станет его слушать?
     Торджер наверняка хочет расправиться с ним за свое позорное поражение. Поэтому и соврал ей, мейконунгу, что раб уже мертв. Но она не допустит этого. И для начала... для начала она еще раз поговорит с Рагнаром. Не как мейконунг. Она снова предстанет перед ним в обличье служанки. Так ей легче будет что-нибудь у него выведать.
     Он работал на заднем дворе усадьбы. Нетрудно сделать так, чтобы он вновь оказался вечером недалеко от калитки.  Сигни распорядится, чтоб  его опять послали туда в то же время, что и вчера. И она, словно случайно, снова повстречается с ним.
       Девушка почувствовала возбуждение. Ей начинала нравиться эта игра. Рагнар... Бешеный. Но он не выглядел вчера бешеным. Рагнар Смуглый – вот какое прозвище пошло бы ему.
    Но нет, только не Смуглый! Это напоминание о конунгах из Рисмюнде было болезненным и снова разбередило незаживающую рану. И почему она вдруг вспомнила о том Рагнаре? Он мертв. Харальд  убил его. Но – что же все-таки делали люди Братоубийцы тогда на берегу? Не этого ли человека они искали?..

*Хирдманн – (в переводе - «отец дружины») – в отряде викингов занимает главенствующее положение

                11.
     - Это опять ты? – Она так искусно изобразила удивление, что сама поразилась себе: она не привыкла притворяться.
- Опять я, лисичка. – Он бросил тяжелый камень, который тащил, откинул рукой упавшие на лоб мокрые от пота волосы и улыбнулся ей. У нее стало вдруг тепло в груди.  У него были ровные и очень белые зубы, и улыбка была радостная. Он рад ее видеть!
     Она подошла ближе.
- Моя госпожа вчера поблагодарила меня за книгу. Но  ее нашел ты, и я передаю тебе эту благодарность.
- Не стоит, - небрежно ответил он. – Просто я не хотел, чтоб драгоценный Апулей или Петроний сгнил под деревом.
- Ты знаешь латынь?
- И латынь, и греческий, и язык франков.
    «Интересно, где он всему этому научился?» Сигни хотелось спросить, но она решила, что вряд ли он скажет.
- А писать и считать тоже умеешь?
     Он кивнул.
- Тогда ты не должен таскать камни или рыть землю. Моя госпожа нуждается в грамотных людях. Она могла бы облегчить твою участь.
      Легкая усмешка искривила его губы.
- Твоя госпожа очень добра. Но я не хочу стать каким-нибудь писцом.
- А кем? Воином? Я слышала, что ты хорошо владеешь мечом. Что ты даже ранил нашего херсира.
 – Если б я хорошо владел мечом, как ты говоришь, лисичка, то этого ты бы на мне видела. – Он дотронулся до ошейника.
      Она заметила, что  под ошейником  кожа растерта до крови. И еще – что на виске  у него, под слипшимися волосами,  глубокая рана, еще не совсем зажившая.
      Но примет ли он помощь от нее?
- Сейчас жарко, и любая царапина может загноиться, - осторожно начала она. – А у тебя на голове  рана. У меня есть целебная  мазь, я всегда ношу ее на всякий случай. – Она сунула руку в один из кармашков на кожаном поясе (во втором был небольшой нож) и вытащила маленькую глиняную баночку. – Здесь медвежий жир, смешанный с травами. Хорошо помогает, все заживет очень быстро.
     Он в самом деле смотрел на Сигни недоверчиво.
- Ты слишком добра к грязному  паршивому траллсу, лисичка, - сказал он. – Я не заслужил твоей заботы.
- Ты - собственность нашего мейконунга. Она не будет рада, если один из ее рабов умрет от злой лихоманки, - возразила она, улыбкой смягчая горькую истину своих слов.
    Она его, кажется, не убедила, но он опустился на колено и позволил ей смазать ему висок. Она испытала неожиданно приятное чувство, когда мягким движением приподняла ему волосы и осторожно начала втирать мазь.
     Он закрыл глаза и полностью  отдался ей в руки, и она поняла, что ему нравится, когда она дотрагивается до него.
- Встань и откинь голову, я смажу места, натертые ошейником, -  промолвила  Сигни. Он поднялся на ноги и послушно откинул голову назад, по-прежнему не открывая глаз. Черные ресницы его трепетали при каждом прикосновении девушки, дыхание стало неровным и быстрым.   
    Какой у него твердый подбородок и какая  крепкая шея! Какие широкие мускулистые плечи! Его надо только побрить и помыть, - и он станет неотразим. Сигни решила, что ему идут такие волосы, короткие, без косиц, - это было так необычно.
    Ее дыхание тоже участилось, а пальцы начали дрожать. Вдруг он слабо застонал, и она отдернула руку.
- Я сделала тебе больно?
     Он открыл глаза, будто подернутые дымкой, и взглянул ей в лицо, медленно улыбнувшись.
- Ты ведь не замужем?
      Она не привыкла, чтоб на вопрос ей отвечали вопросом.
- Я сделала тебе больно? – повторила она.
      Он  улыбнулся еще шире.
- Сделала, лисичка. Но не там, где были твои пальцы. И не совсем больно. – Его взгляд опустился вниз, и она поняла.
- А... – Она почувствовала, что краска заливает лицо. Ей приходилось врачевать раненых мужчин, и некоторые отзывались на ее прикосновения похожим образом. Но при этом они смущались куда больше ее,  и умоляли простить их. Гальдорфинн говорила ей, что это естественно. Мужское тело так устроено, что не может не откликнуться на то, что женская рука трогает его в определенных местах.
- Ну да, ты права. Я вижу, ты не так уж несведуща, - подтвердил он.  Глаза его заискрились смехом, и Сигни, вспыхнув, поняла, что последнюю свою мысль произнесла вслух.
      Она ощетинилась, как всегда, когда кто-то смел усомниться в ее познаниях.
- Поверь, у тебя нет ничего такого, что бы я не видела много раз!
- Только видела? – поддразнил  он. – Видеть  и ощущать в себе – разные вещи.
- Ты слишком любопытен. Лучше повернись спиной, я смажу тебе шею сзади, - сказала она, пытаясь справиться с недостойным мейконунга смущением.
     Он снова опустился на колено, и она принялась наносить мазь. Широкий ворот  рубахи – единственной  одежды на нем – сполз на бок, обнажив смуглое плечо и часть спины, - и Сигни увидела на ней множество старых рубцов. Значит, он все-таки родился траллсом, раз его пороли? Но она тут же вспомнила спину Торджера, и это несколько успокоило ее.
      Она провела пальцем по одному из шрамов, и его плечи застыли.
- Кто это сделал? – cпросила она. – За что?
- Мой дед. – Голос его звучал глухо. – Он… не питал ко мне большой любви.
- Твой дед?  Он что, не простой человек? «Неужели его родители столь знатны?»
- Ты слишком любопытна, – повторил он ее слова. Он встал и оглянулся на девушку. Лицо его стало замкнутым. – Мне пора, лисичка. Если я не сделаю свою работу, на моей спине появятся новые украшения, подобные этим.
- Не появятся. Я видела Арне, надсмотрщика за рабами. Он сейчас любезничает с одной из служанок. Я его знаю, быстро это не кончится.
- Тогда  надо идти тебе. У твоей госпожи, я слышал, нрав нелегкий. Вряд ли она будет довольна, если узнает, что ты говорила со мной.
- Не узнает. Скажи,  что еще ты слышал о нашем мейконунге?
- Что она необыкновенно красива. Что у нее волосы пылают как огонь в ярко горящем очаге, а глаза затмевают синевой небо, – он проговорил это насмешливо, и Сигни рассердилась.
- Ты считаешь, что молва лжет?
- Нет. Просто я встретил тебя, лисичка, – и не могу представить, что есть на свете женщина более прекрасная; женщина, чьи волосы и глаза красивее, чем твои.
      Его похвала   хмельным пивом растеклась по телу, ударила в голову. Сигни почувствовала, что снова начинает краснеть, как простая девчонка.
- Ты не прав. Ты говоришь это потому, что не видел ее, - пробормотала она, стараясь не выдать своего волнения. – Наша госпожа гораздо красивее меня.
- Я  не верю. Но пусть  дочь Эриксона Рыжебородого и впрямь краше тебя в сотни раз, - говорят, она зато чересчур горда и жестока.
- Она вовсе не такая, - ответила задетая Сигни. – Она справедлива и великодушна, и это может подтвердить каждый, кто знает ее.
- Особенно ее женихи, которых она так обласкивала! Нет, лисичка, бессердечие не красит женщину, - она может быть красива, только когда добра. Сама посуди: разве стал бы ваш мейконунг заботиться о каком-то жалком траллсе? Смазывать его раны и беседовать с ним как с человеком? На такое способна лишь действительно великодушная и добрая женщина. Как ты.
      Он заглянул ей в глаза  и, взяв ее руку, начал перебирать ее пальцы. Нежность этого движения заставила сердце Сигни учащенно забиться. Она хотела вырвать руку – и не могла. Что-то останавливало ее. Возможно, его зеленые глаза, неотрывно смотрящие на нее с выражением  призыва и какой-то странной тоски?
- Я даже не знаю, как тебя зовут, лисичка, - сказал он.
- Марит. Меня зовут Марит, - ответила Сигни, назвав первое имя, пришедшее в голову – имя своей двоюродной сестрицы.
- Ты из хорошего рода?
- Моя мать – сестра Эриксона Рыжебородого.
- Значит, ты в родстве с самим мейконунгом? Ты из рода Флайнгунд? А почему же  бегаешь  босиком и в такой одежде? – Он видимо был поражен.
     Она пожала плечами, не зная, что ответить. Потом сказала:
- Потому что жарко.
- Марит – это от Маргрит?
- Да. Но ты лучше называй меня Лисичкой. Мне нравится.
- Мне тоже, - улыбнулся он.
- А тебя зовут Рагнар? Я слышала, мо… - она быстро поправилась: - наши воины тебя прозвали  Рагнар Бешеный.
- Я бы предпочел быть просто Бешеным. – Улыбка сбежала с его лица, и оно стало суровым и злым. – И не носить никакого имени.
       Сигни понимала его. Попав в плен, многие викинги скрывают свои настоящие имена, чтобы никто из членов семьи не узнал о позоре поражения и горькой судьбе в рабстве  своего родича.
- В Рисмюнде у траллсов нет имен, - продолжал он. – Только клички. Как у скота.
- Ты из Рисмюнде? – Вновь смутные подозрения  зашевелились в душе Сигни.
- Да.
- Ты плыл на одном из кораблей Харальда Братоубийцы?
     Он вздрогнул.
- Братоубийцы? – Его зеленые глаза впились в ее лицо. – До здешних мест тоже дошли слухи?
- Такие слухи обгоняют ветер. Но ты не ответил. Ты плыл на одном из драккаров конунга из Рисмюнде?
- Да. Но довольно. Мне надо работать, да и тебе пора. Спасибо за мазь, Лисичка.
- Возьми. - Сигни протянула ему баночку. –  Щиколотки под цепями тоже смажешь. Знаешь, я бы могла поговорить с девушкой Арне, - она моя подруга… Чтобы она попросила его…
- О чем?
- Чтобы с тебя сняли кандалы. – Сигни не понимала, зачем на  Рагнаре цепи.  Траллсу все равно некуда скрыться, – ошейник выдаст его, потому что на железе выбито  клеймо рода Флайнгунд. Любой свободный человек поймет, что раб беглый, если встретит его где-нибудь вне двора мейконунга. - И сводили искупаться.
     Его глаза загорелись.
- Это было бы чудесно. Послушай... – Он как будто заколебался. – А твоя госпожа, дочь Эриксона Рыжебородого... Ее ты можешь о чем-то попросить?
- О да. Она благоволит ко мне, я же ее родственница. И я каждое утро и каждый вечер расчесываю ей волосы. Но почему ты  заговорил об этом?
- Я хотел... Нет, - оборвал он. – Я ничего не хотел. Разве раб может чего-то хотеть? – Он тряхнул головой, как бы отгоняя от себя что-то. – Я благодарю богов за то, что они послали мне тебя, Лисичка Марит. Поверь, я не забуду того, что ты была так добра ко мне.
- Мне пора. – Ее смутили его горячие слова. Знал бы он, кто она на самом деле! – Прощай, Рагнар.
- Прощай. – Он наклонился, чтобы взять камень, но она заметила, что его лицо снова потемнело, когда она назвала его по имени.
     Направляясь к дому, она подумала, что все еще мало знает о нем. Придется продолжить странную игру, затеянную ею. Но сначала она призовет к себе Арне, - отдаст приказ, чтобы  с Рагнара сняли цепи, и он мог как следует помыться в озере.

                12.
        - Ты что-то тиха сегодня, лисичка. Не случилось ли что?
       Сигни вздрогнула и очнулась от своих мыслей. Невидящие глаза Гальдорфинн были устремлены прямо на нее. Иногда девушке казалось, что, ослепнув, старая знахарка стала куда прозорливее зрячих и заглядывает прямо в душу.
- Ничего не случилось. Просто... – запинаясь и не без труда подбирая слова, Сигни начала рассказывать о загадочном траллсе. Старуха слушала молча, не перебивая, лишь изредка кивая или качая головой.
- И это из-за него ты такая задумчивая? – спросила Гальдорфинн, когда девушка закончила.
- Конечно, нет. Просто... думалось о разном.
- О чем же, например?
- Разве у конунга мало забот? О них я и думала. О Торджере и его отряде, например. Какие вести принесет  мой херсир с востока? Что происходит в Рисмюнде? Отчего там неспокойно?
- Смуты происходят только тогда, когда что-то происходит с вождем. Хороший конунг не допустит их.
- Рагнар Беспутный не был хорошим правителем.  И при его сыновьях в Рисмюнде  тоже не  будет мира.
- Рагнар, ты сказала, зовут этого траллса?
- Да.
- Это что-то напоминает тебе, ведь так?
    Сигни вскочила и начала нервно расхаживать по комнатке старой финки.
- Этого не может быть! – наконец, произнесла она. – Рагнар Смуглый погиб. Братоубийца расправился с ним.
- Но если он жив...
- Тогда ты знаешь, что я должна сделать, - жестко оборвала ее Сигни. – Честь рода Флайнгунд запятнана, и род Рисмюнде обязан ответить за это! Я поклялась.
- Не торопись, лисичка. Быть может, это не он.
- Конечно, не он! Да, он воин, и великолепный воин – иначе он не справился бы, да еще и еле живой, с Торджером, лучшим моим бойцом. И он подтвердил, что плыл на одном из драккаров Харальда Братоубийцы, и что он из Рисмюнде. Но, Гальдорфинн, Рагнар Смуглый не мог остаться в живых! И к тому же: откуда бы Рагнару знать латынь, греческий, язык франков?
- Он мог остаться в живых, если это было угодно богам, - возразила старуха. – А вот то, что он владеет языками, действительно, странно. Насколько я знаю, старший сын Рагнара Беспутного всю жизнь прожил в Рисмюнде, в отличие от младшего, Харальда. Но ведь и ты, лисенок, никогда не покидала свой край, а латыни выучилась. Если сын Беспутного тянулся к знаниям – он мог овладеть и такими премудростями.
- Не напоминай мне о роде Рисмюнде. – Сигни даже ногой топнула от гнева. - Лучше скажи – что мне делать дальше?
- Ты уже все решила, так зачем тебе мой совет?
- Ты права. Знаешь, что я решила? Я  продолжу быть Марит.
- Опасную игру ты затеяла, лисичка.
- Что мне грозит, Гальдорфинн? – рассмеялась девушка. -  И от кого? От него?
- И от него тоже, - загадочно ответила старая финка.
- Я лишь хочу выяснить, кто он.
- Ты уже узнала это. Он воин.
- У него есть тайна, я чувствую это. Я хочу все узнать о нем. Почему он оказался один, израненный, на берегу? Не люди ли Братоубийцы оставили его там? Зачем?
- Быть может, они хотели принести его в жертву? – предположила Гальдорфинн. – В старые времена  лучшего воина приносили в жертву богам, чтобы умилостивить их.
- Ты думаешь, в Рисмюнде все еще придерживаются этого обычая?
- Это объяснило бы, почему он оказался на берегу. Возможно, он сбежал от бойцов Харальда, и они искали его, но не нашли.
- Я думаю, ты права, - задумчиво сказала Сигни. – Если так – если он столь искусный воин – я предложу ему стать моим вторым херсиром. Но сначала я должна увидеть его в бою своими глазами.
- Как ты сделаешь это?
- Что-нибудь придумаю, -  отвечала девушка, и глаза ее засверкали предвкушением. – Он покажет свое мастерство, и я оценю его.

      ...Сегодня он должен был натаскать из ручья  воды в бочки около коровника. Он решил справиться с работой до вечера. Он надеялся, что у него будет хоть немного свободного времени, и он сможет там, где два дня подряд встречался с Лисичкой, снова увидеть ее.   
     Он чувствовал себя заново рожденным после купания в озере, чистым и похожим на себя прежнего. Цепи с него сняли, и теперь лишь ошейник напоминал о позорном положении, в котором он оказался.
     Ему нужно было увидеться с Лисичкой Марит и попросить ее кое о чем. Если она поговорит со своей госпожой, и та позволит ему съездить туда, где его нашли, - на берег моря... Тогда он сможет снова стать свободным.
     Он таскал и таскал ведра с водой в бочки, и к полудню ему уже казалось, что они бездонны, и он никогда не сможет наполнить их.
      Один раз ему привиделось, что из коровника за ним кто-то наблюдает. Ему даже послышался какой-то подозрительный шорох. Он не выдержал, зашел в темное пропахшее навозом помещение, и увидел одинокую старую корову, понуро стоящую и жующую свежескошенную траву. Больше в коровнике никого не было.
    В углу была прислонена лестница, ведущая на сеновал. Он подошел было к ней и поставил ногу на нижнюю перекладину, чтобы взобраться наверх, но передумал. Ему просто почудилось. Да и не чувствовал он опасности, исходящей от этого мирного места. Он погладил корову по лобастой голове и вернулся к своей работе.
     ...Он увидел меч неожиданно. Лезвие блеснуло в траве около одной из бочек, напомнив  ему блеском чешую ползущей  змеи. Он поставил ведра и подошел ближе. Да, меч, дорогой и искусно выкованный, - уж в оружии он хорошо разбирался.
       Странно, ведь он проходил здесь уже раз пятьдесят, не меньше. Не мог же он не заметить этот меч; он как будто с неба свалился!
       И почему меч валяется тут? Клинок, особенно такой  прекрасный,  обязан иметь владельца; а для любого викинга потеря меча является позором.
       Он опустился на колено и поднял меч. Ладонь привычно ощутила шероховатость костяной рукояти, украшенной переплетающимися серебряными полосками. Навершие рукояти было золотым, и в нем сверкала багровым глазом огромная ограненная шпинель. По лезвию шел рисунок – две переплетающиеся змеи, кусающие друг друга за хвосты.
     Великолепный меч! Он любовался им – и, одновременно, к нему  пришло чувство уверенности в собственной защищенности, в том, что он снова не раб, а свободный человек и воин. Поэтому окрик: - Эй, ты, вонючий траллс,  не смей трогать этот меч  своими грязными лапами! - не только не заставил его выполнить приказ, а, наоборот, вызвал яростное, хотя и безрассудное, желание покарать того, кто посмел так к нему обратиться.
    Он оглянулся. Три викинга вразвалку, не торопясь подходили к нему.
- Поглядите на этого тупого собачьего сына, - хмыкнул один из них. – Он, похоже, не понимает даже простых слов. Я сказал – положи меч и проваливай отсюда, паршивый траллс!
     Он почувствовал, как кровь забурлила в жилах и бросилась в голову. Пальцы крепче обхватили рукоять, ноги сами собой приняли боевую стойку.
- Эге, Хельг, а парень не собирается тебя слушаться, -  с улыбкой заметил  второй воин.
- За то, что он испачкал  своими грязными лапами меч госпожи, мы его сейчас на куски изрубим,  и каждый собакам отдадим, - кровожадно потирая руки, вставил третий, высокий и толстый.
- Остынь, Ингвар. Этот траллс принадлежит госпоже, и не нам решать, как наказать его... Постойте, а не тот ли это, которого Бешеным прозвали? – произнес второй. – Похоже, он, вон какое у него лицо свирепое.
- Тогда, ребята, не так просто будет с ним сладить, - заметил толстяк Ингвар. – Вспомните, он ведь Торджера ранил.
- Ерунда, - сплюнул первый, Хельг. – Я после нашего херсира лучший боец, да и вы, Ингвар и Асольф,  не из последних будете... Ты, помет заячий, в последний раз говорю, меч положи!
- Нет, он явно хочет взбучки. Эй, Рагнар Бешеный, мы и не с такими справлялись! – весело сказал Асольф.
    Это имя заставило его окончательно разозлиться. Но он не бросился вперед, а остался на месте, выжидая действий противников.
    Викинги обнажили мечи и с трех сторон пошли на него. Он отступил к бочкам, чтобы коровник оказался позади, не давая приблизиться к нему со спины. Вдруг Хельг метнул в него нож с широким лезвием, вытащенный из-за пояса. Он уклонился, одновременно выбросив руку и перехватив летящий клинок, а затем, повернув кисть, почти не целясь, послал его назад, в хозяина. Хельг успел отпрыгнуть в сторону, но нож пролетел совсем рядом с его ухом.
    Асольф присвистнул, изумленный ловкостью Бешеного. Хельг зарычал,  викинги втроем бросились на траллса, и завязался бой.

        Сигни, конечно,  следила за сражением. Сначала она спряталась на сеновале и какое-то время наблюдала оттуда за таскающим воду Рагнаром.  Она затаила дыхание, когда он вдруг поставил ведра на землю и вошел в коровник. Если он ее тут найдет... Но он не полез на сеновал, и она перевела дух.
      Когда он в очередной раз ушел к ручью, девушка спустилась по лестнице вниз, выскочила из коровника и побежала к усадьбе. Там она послала трех воинов искать свой якобы пропавший меч, и указала место, где следовало вести поиски – недалеко от коровника.
      Затем вернулась к коровнику, воспользовалась временем, когда Рагнар опять пошел к ручью,  положила свой меч около одной из бочек и снова юркнула  на  сеновал.
     ...Рагнар поднял клинок, и она поняла, что он, действительно, воин. Его лицо озарилось  внутренним светом радости и восхищения, как от встречи с чем-то прекрасным. Какой раб будет так смотреть на оружие?
     ...Ее воины появились довольно быстро, как Сигни и рассчитывала. И дальнейшее вполне соответствовало ее расчетам, – Рагнар не бросил меч и отважно вступил в схватку с тремя мужчинами. Она не боялась, что его убьют, - он принадлежал ей. Так ее люди не посмели бы, например, убить ее пса, если б он укусил одного из них, или ее лошадь, если б она лягнула кого-то.
    Когда он на лету поймал нож Хельга, она даже вскрикнула, - это был верх мастерства и ловкости, очень немногие воины владели таким приемом. К счастью, внизу крик ее не услышали.
    Глядя, как стремительно и  в то же время красиво Рагнар отражает удары трех мечей, девушка почувствовала кипение крови и восторженный  азарт. О, как страстно ей  захотелось самой присоединиться к бою!..
     Она почти не видела лица Рагнара, – он  находился спиной к ней, - но ощущала отчетливо, как он собран и хладнокровен. Прозвище Бешеный сейчас куда больше подходило нападавшим на него, - у всех троих лица были красные, искаженные злобой и немного растерянные, поскольку ни один их удар, как они не старались,  не достигал цели.
     Первым был ранен Хельг, - рубящий удар вполне мог оставить его без ноги, но викинга спасла хорошая кольчуга и то, что клинок Рагнара прошел немного вскользь. Но рана была опасная, кровь хлынула из ноги выше колена, и  воин Сигни упал на землю, выронив меч и взвыв от боли.
    Ингвар был обезоружен красивым приемом, но тут же с необычайным для такого, как он, толстяка проворством подхватил с земли меч Хельга  и вновь бросился на противника. Удары участились, искры сыпались из скрещивающихся клинков.
    Веселому Асольфу Рагнар пронзил правое предплечье, а Ингвара, изловчившись, снова обезоружил и ударил по голове рукоятью меча так, что тот без чувств упал головой прямо в полупустую бочку.
    Схватка была окончена. Рагнар  сорвал пучок травы и протер лезвие меча. Теперь Сигни видела его лицо – спокойное и почти равнодушное, будто он и не дрался только что не на жизнь, а на смерть с тремя опытными бойцами.
    Асольф тащил толстого Ингвара из бочки, посмеиваясь над незадачливым приятелем. Рагнар улыбнулся, положил меч  и  начал помогать Асольфу, который мог действовать только одной рукой, - вторая висела как плеть.
    И тут Хельг, не в силах смириться с поражением, поднял свой валяющийся на земле нож и метнул его в спину Рагнару. Сигни едва не вскрикнула, уверенная, что сейчас клинок вонзится между лопаток победителя... Но Рагнар будто увидел летящий в него нож, - он, не поворачиваясь, легко отклонился в сторону, и клинок, не задев свою жертву, вонзился в стену коровника.
     Асольф ничего не заметил. Он и пришедший в себя Ингвар подняли Хельга,  и Ингвар крепко перетянул товарищу ногу выше раны своим поясом.
     Асольф, похлопав Рагнара по плечу, сказал, что хотел бы иметь такого боевого друга. Ингвар, потирая разбитую голову, пробормотал, что такой искусный воин, как Бешеный, был бы хорошим пополнением в войске мейконунга. Только Хельг молчал, и в его глазах отчетливо светилась ненависть к Рагнару.
     Викинги подхватили Хельга под руки и повели его прочь. Меч Сигни, из-за которого и была затеяна схватка, они уносили с собой.
     Сигни вздохнула с облегчением. Рагнар выиграл схватку! Она гордилась его победой.   
     И как он  красив, когда стоит, глядя вслед трем побежденным им викингам! Голова  гордо поднята, плечи расправлены, черные густые кудри отливают синевой, как перья ворона.   
      Сигни вспомнила, как касалась его волос, и ее вдруг бросило в жар. Что с нею?..
      Рагнар поднял ведра и медленно направился к ручью. Девушка  слезла с сеновала и подбежала к дверям. Он удалялся, не оглядываясь. Она выскользнула из сарая и быстрым шагом пошла прочь. Надо было позаботиться о ране Хельга. Он хороший воин и, хоть и применил сегодня коварный прием, она не позволит  ему остаться без ноги.
    Удастся или ей вечером снова, как бы невзначай, встретиться с Рагнаром? – думала она также. И, в то же время, - не заведет ли ее эта игра и впрямь слишком далеко, как предсказывала Гальдорфинн?

                13.
   - Что говорят тебе руны?
      Гальдорфинн перебирала корешки и раскладывала их по холщовым мешочкам, предварительно обнюхивая каждый корешок. Сигни сидела на корточках и кидала руны. Гадание перед Йонсвакой – самое верное, и мейконунг уже бросала руны по просьбе нескольких своих девушек, узнавая, что их ждет. Теперь пришла пора узнать и свою судьбу.
- Почему ты молчишь? – спросила старая финка. – Что показывают руны?
- Очень странное, Гальдорфинн. Я кидала их трижды. И каждый раз выпадало одно и то же.
- И что?
- Две короны. Мужчина и женщина. Любовь и ненависть, - перечислила Сигни.
- По-моему, все довольно понятно, - сказала слепая финка.
- Так объясни мне!
- Надень на мужчину и женщину короны – получишь короля и королеву. Женщина - это ты, королева, мейконунг. Мужчина – тот, в чьих жилах течет венценосная кровь. Тебя ждет любовь, любовь к человеку  знатного происхождения, лисичка.
- Да? А что значит тогда ненависть?
- Вот это пока я не могу объяснить. Но руны не люди, они не могут солгать. Тебя ждет и любовь, и ненависть.
- К кому? Кто-то должен приехать посвататься ко мне снова? – спросила Сигни.
- Быть может, король находится совсем рядом. Посмотри вокруг – и найдешь его.
- Ты говоришь о Рагнаре! – воскликнула девушка.
- Почему бы нет? Ты рассказала, как доблестно он дрался. Он не простой воин, это ясно даже мне, слепой.
- Нет, нет!  – Вскочила Сигни. – Он не может быть Рагнаром Смуглым!
- Но все говорит за то, что он знатного рода.
- Пойми, Гальдорфинн: я поклялась мстить проклятому роду Рисмюнде! Если Рагнар – сын Беспутного, он должен поплатиться за это...
- А тебе не хочется, чтобы он поплатился?
- Нет.
- В твоем сердце уже живет любовь к нему, лисичка.
- Не знаю, - прошептала девушка. – Я не хочу мстить ему, но и любить его не хочу. Я – мейконунг, дева-правительница, я навсегда хотела остаться ею!
- Любовь не выбирает между мейконунгом и рабыней, - сказала Гальдорфинн. – И, если ты полюбила его, прими это и не противься. Потому что будет только хуже.
- Быть может, ты права. И любовь вошла в мое сердце. Но, если этот мужчина – Рагнар Смуглый... О, Гальдорфинн, тогда я сумею вырвать ее с корнем, я свершу свою месть, и ничто не остановит меня!
- Госпожа, к тебе гонец от херсира! – В дверь просунулась голова Марит. – Он ждет тебя.
- Вести от Торджера! – Встрепенулась Сигни. – Я иду!

   ... – Херсир шлет тебе поклон из Свальдбрюде, светлая госпожа, и надеется, что ты здорова.
      Сигни благосклонно кивнула головой. Она сидела прямо и неподвижно в кресле, вырезанном из дуба еще для ее деда Эрика, и ничто не выдавало ее волнения.
- В Рисмюнде впрямь неспокойно, - начал гонец. – И тому есть несколько причин. Во-первых, нашлось тело Рагнара Смуглого, волны выбросили его на берег. Говорят, оно сильно изуродовано, но мать Рагнара узнала сына.
     Пальцы Сигни сжали подлокотники кресла.
- Значит, он... точно погиб?
- Да. И это не всё. Слушай, что произошло. Мать Рагнара покончила с собой прямо над его трупом. И вот тут-то кое-что и выяснилось. Из толпы, окружившей погибших,   вдруг выскочил человек с ошейником траллса и, бросившись на тела, начал призывать смерть. Он называл жену покойного конунга любимой, а  Рагнара Смуглого - своим сыном...
- Вот так новость! – воскликнула изумленная Сигни.
- Позже этого раба допросили. И он признался, что много лет тайно был любовником жены Рагнара Беспутного, и что Рагнара Смуглого она родила от него, а вовсе не от конунга. Сходство траллса с Рагнаром Смуглым было велико, и всем стало ясно, что он говорит правду.
      Сигни пыталась осмыслить услышанное. Рагнар Смуглый мертв, его тело нашли! Значит,  её  Рагнар – не сын конунга! Это было и хорошо, и плохо. Хорошо – поскольку в таком случае он не сын Беспутного, и она может не мстить ему. Плохо – потому что тогда он не является тем, кого нагадали ей руны, - венценосцем. И все же... она чувствовала, что ее Рагнар – тот самый, Смуглый.
 – ...Но самое важное, госпожа, - что Харальд исчез и сам, - продолжал между тем гонец
- Вот как? – Сигни нахмурилась. – Куда же он делся?
- Этого никто не знает. Говорят,  он утонул в море во время страшного шторма. Поэтому в Рисмюнде сейчас раздоры и смута. Кто станет новым конунгом? Ни у Рагнара Смуглого, ни у Харальда Трёхглазого нет детей...
       Девушка постучала пальцами по подлокотникам. Новости странные – и в то же время  неплохие. Они избавляют Сигни от обязательств кровной мести. Похоже, боги сами ополчились на род Рисмюнде, лишив его разом трех правителей, - ведь сразу вслед за смертью Рагнара Беспутного, не успев повластвовать и две луны, погиб от руки Харальда Рагнар Смуглый, а вот теперь и  Братоубийца мертв.
- Это все? – спросила она. Гонец кивнул.
- Почти все, светлая госпожа. Херсир хочет вернуться к Йонсваке, если ты не будешь возражать.
 – Конечно, передай ему, пусть приезжает. Но ты устал. Отдыхай, - отпустила она его. И направилась в комнату Гальдорфинн. Вскоре старая знахарка уже знала все то, что сообщил посланник Торджера.
- Значит, Рагнар Бешеный – не Рагнар Смуглый, - заключила она.
- Выходит, так... Но, Гальдорфинн, мне что-то подсказывает, что это все-таки – он! Он спасся! Боги подарили ему жизнь, а мать его ошиблась, узнав его в чьем-то трупе!
- Как это проверить наверняка?
- Я попробую снова поговорить с ним. Выяснить все до конца. Если боги сохранили Рагнару Смуглому жизнь, - значит, он и есть  тот мужчина в короне, которого предсказали мне руны!
- Но ты сказала, что  открылась тайна его рождения... В таком случае, Рагнар Смуглый не имеет прав на Рисмюнде, поскольку он сын простого раба.
- У него есть все права, - с сияющими глазами возразила Сигни. – Он достоин быть конунгом, пусть не по рождению, - так по храбрости, силе и уму!   И я могу не мстить ему, ибо в нем не течет проклятая кровь Беспутного. Еще я скажу тебе так, Гальдорфинн: Рагнар будет носить корону, законный он сын или нет! Он станет конунгом!
               
                14.
    - Это ты, Лисичка? А я уже не чаял увидеть тебя сегодня! Эти треклятые бочки не наполнить и до ночи! Какая ты нарядная! Или сегодня какой-то праздник?
       Солнце стояло еще высоко, но Сигни не терпелось вновь увидеть Рагнара. И вот она стояла возле коровника. На ней было красное платье, украшенное сложной вышивкой, стянутое на груди золотистой тесьмой, на ногах – мягкие сапожки. Волосы Марит ей заплела в три косы и уложила одну наподобие короны вокруг головы, а две – вокруг ушей, вплетя в каждую алую ленту.
      Рагнар  все еще таскал ведра; рукава рубашки были закатаны до плеч, и девушка залюбовалась, как красиво перекатываются мускулы под блестящей от пота смуглой кожей  на руках.
- Да, это я. Праздника сегодня нет, но я тут кое-что надумала. Послушай, Рагнар...
- Бешеный, Лисичка. Называй меня так, прошу тебя.
- Хорошо, Бешеный. Бросай свои ведра и пойдем со мной.
- Куда?
     Она улыбнулась загадочно.
- Секрет. Пойдем!
- Но я должен натаскать воды. Иначе Арне...
- Я договорилась с Арне, тебе ничего не будет.
     Он нахмурился.
- Договорилась? И как же?
      О боги, неужели он ревнует? Эта мысль принесла неожиданную радость, Сигни чуть не подпрыгнула от восторга, как маленькая девочка. Но ответ ее прозвучал спокойно:
- Я уже говорила: Арне любится с моей подругой. Я попросила ее, а она – его.
      Его лицо прояснело.
- Понятно. Я, кстати, еще не поблагодарил тебя...
- За что?
- За возможность помыться. И за снятые цепи. А то я чувствовал себя как стреноженный конь.
- Тебе не за что благодарить меня.  Мне это не стоило труда. Но идем же.
      Они подошли к конюшне.
- Прогуляемся верхом? – спросила Сигни. Она видела, как загорелись его глаза, но он остановился и покачал головой.
- Я не могу.
- Ты не умеешь ездить на лошади?
- Умею. Но ты должна понимать, Лисичка, что траллс верхом на коне – это неслыханно. Если кто-нибудь узнает, попадет и тебе, и мне.
- Не будь таким трусливым, Бешеный. Я и с конюхами поговорила, никто не проболтается. Все лошади в нашем распоряжении, выбирай любую!
- Ну, коли так...
     Они вошли в конюшню.
- Я возьму эту, - указала Сигни на свою Белогриву.
    Он обошел помещение и остановился около стойла с жеребцом Торджера. Несколько дней назад конь захромал, и Торджер уехал к границе на другой лошади. Но сейчас жеребец был снова в великолепной форме.
- Вот этот, - сказал он, восхищенно глядя на рослого скакуна красивой гнедой масти.
- Это Огненный, - произнесла Сигни. – Хороший выбор, но, знаешь, он очень горячий и норовистый.
        Рагнар  лукаво улыбнулся.
- Я постараюсь справиться с ним.
         Они оседлали лошадей и вывели их из конюшни. Сигни легко вскочила в седло, Рагнар последовал ее примеру. Огненный заржал и вздыбился, но всадник без труда удержался в седле, и вскоре жеребец послушался его твердой руки.
        Они выехали со двора. Стоявшие за воротами несколько простолюдинов поснимали шапки и низко закланялись, узнав  дочь Эриксона. Сигни пустила Белогриву рысью,  Рагнар тоже.
- Похоже, ты пользуешься большим почетом, - заметил он, нагоняя ее.
      Она рассмеялась:
- Наверное, они приняли меня за нашего мейконунга. Я взяла ее лошадь. К тому же, говорят, мы похожи. Ведь мы родичи.
- Ты взяла лошадь самого мейконунга? Лисичка, не слишком ли это дерзко?
- Она не узнает, - небрежно бросила Сигни. – А, если и узнает, - ничего мне не сделает, мы ведь  сестры, хоть и не родные. А ты хорошо сидишь в седле, Бешеный. Где ты научился ездить верхом?
- Мне кажется, что я умел это всегда. – Он похлопал Огненного по шее. – Великолепный конь. О, великий Один, видано ли это? Я, жалкий траллс,  еду на таком красавце, а рядом со мной – самая прекрасная девушка на свете!
- Льстец, - произнесла Сигни, послав ему ослепительную улыбку.
- Ты знаешь, у меня сегодня необыкновенный день, Лисичка. Он и начался так странно…
- Вот как? Расскажи!
- Представь себе – я нашел потерянный  меч… - И он рассказал обо всем, что Сигни утром видела своими глазами; но он рассказывал в лицах, изображая то себя, то пылающего яростью Хельга, то веселого Асольфа, то толстого Ингвара. В устах Рагнара вся сцена у коровника выходила настолько смешной, что Сигни от души хохотала, так что Белогрива испуганно прядала ушами, - она не привыкла к таким бурным проявлениям веселья своей хозяйки.
    Глядя на нее, начал смеяться и Рагнар; когда он дошел до того места, как он с Асольфом вытягивали из бочки мясистую тушу Ингвара, и у него, и у Сигни от смеха слезы покатились из глаз.
- О боги, давно меня так никто не веселил! – воскликнула, наконец, немного успокоившись, девушка.
- А я, Лисичка, никогда так не смеялся, - сказал Рагнар, и лицо его сделалось серьезным и немного печальным. Сигни почувствовала, что он говорит правду, и удивилась: неужели за всю свою жизнь ему ни разу не приходилось от души повеселиться? 
- Знаешь, - продолжал он, - я ожидал, что мейконунг прикажет наказать меня за то, что я взял ее меч и дрался с ее воинами. Но все обошлось.
- Они не сказали, что ты с ними дрался, - вырвалось у Сигни. Он удивленно посмотрел на нее, и она быстро произнесла: - Да, я видела, как Хельга привели к мейконунгу. Она осмотрела его рану и наложила повязку. Асольф и Ингвар сказали, что он случайно поранился. Так что тебе ничего не будет.
- Это хорошая новость, - сказал он, но лицо его стало еще сумрачнее.
     Она решила отвлечь его от  неприятных дум.
- Послушай, Бешеный, хватит  нашим добрым коням плестись как старым меринам!  Предлагаю состязание, - бодро сказала она. – Видишь там, на холме,  вон ту старую сосну с обугленной верхушкой? Давай, кто быстрее до нее доскачет!
     Он, прищурившись, посмотрел, куда она указывала.
- Согласен. А какая награда ждет победителя?
- Выбери ее сам.
     Его взгляд медленно скользнул по лицу Сигни, остановившись на губах.
- Твой поцелуй, Лисичка.
     Она перебирала в руках вожжи, пытаясь справиться с волнением, вызванным этими словами и звуком его низкого хрипловатого голоса.
 - Хорошо, - сказала она. – Я согласна. Это если выиграешь ты. А если я, - то ты скажешь мне, кто ты на самом деле. Скажешь всю правду.
- Я тоже согласен. – Он не спускал с нее глаз.
- Да? Ты клянешься?
- Одином, Тором и любым богом, каким захочешь.
- Прекрасно! Тогда поскакали?
- Вперед!
      
                15.
     Они пустили коней бешеным галопом. До старой сосны добраться было не так просто, и именно этот путь несколько раз выбирала мейконунг Флайнгунда для состязания со своими женихами. Дорогу преграждал густой пролесок с поваленными деревьями; за ним был широкий и глубокий ручей, брод в котором был известен далеко не всем; и, наконец, завершающим этапом был довольно крутой склон, на который не всякая лошадь могла  взобраться.
    Сигни мчалась, чувствуя, как свистит ветер в ушах. Дробному топоту копыт Белогривы вторил стук ее сердца и голос, которым она подбадривала кобылу: «Скорей! Скорей!»
Она не оглядывалась, но ощущала, что Рагнар не отстает. Ему, конечно,  помогал   Огненный, – он знал эту дорогу. Не раз Сигни с Торджером ездили здесь, и часто они пускались наперегонки, с гиканьем и визгом.
   Но сейчас все было не так, как с другом детства. Сигни обязана выиграть, иначе тайна Рагнара останется нераскрытой!
     Трещал под ногами лошадей валежник, с хрустом ломались ветки, вспугнутые птицы с недовольными криками улетали прочь. Девушке то и дело приходилось или пригибаться к длинной шее Белогривы, чтобы избежать удара головой о низко нависшую ветку, или привставать на стременах, когда кобыла перемахивала через поваленные деревья.
     Белогрива была великолепна, она брала препятствия легко и уверенно, почти не руководимая хозяйкой. Наконец, лошадь вырвалась из пролеска на луг; и тут Сигни, наконец, обернулась. Огненный скакал совсем рядом, его морда едва не касалась хвоста ее кобылы. Рагнар улыбнулся Сигни и взмахнул рукой.
    Девушка почувствовала досаду и крепче сжала бока Белогривы. Та всхрапнула и понеслась еще быстрее. Вперед, вперед! Вот показался спуск к ручью, затененный плакучими  ивами; кобыла знала дорогу и, не замедляя галопа, влетела в ручей, разбрызгивая воду. Но Рагнар не отставал. Огненный шел уже бок о бок с Белогривой, кони вместе перемахнули через брод и выбрались на другой берег одновременно. Еще мгновение – и Рагнар оказался впереди.
    У Сигни оставалась теперь надежда только на то, что жеребец Торджера заартачится под незнакомым ему всадником и не полезет на крутой холм. Но надежда обманула ее – Рагнар лишь  чуть сжал коленями бока Огненного, и тот медленно, но верно начал взбираться на склон. Белогрива следовала сразу за жеребцом, но не могла догнать его. Сигни чувствовала, что она устала, но не жалея понукала и стегала её до тех пор, пока кобыла не оказалась наверху.
      ...И вот они были на холме, под старой сосной. Они спрыгнули с лошадей и посмотрели друг на друга. Ветер растрепал черные волосы Рагнара, и в его обычно суровом лице с  резкими чертами появилось что-то мальчишеское. Зеленые глаза сверкали радостью победы. Но, когда он взглянул на Сигни, глаза его вспыхнули иным огнем, который обжег девушку, заставив ее вспыхнуть и забыть о раздражении и злости, вызванной своим поражением.
- Почему ты так смотришь? – спросила она.
- Потому что я победил, Лисичка. Или ты забыла, что обещала мне в награду?
- Нет, не забыла.
- Иди ко мне, - тихо сказал он, протягивая к ней руки.
- Нет, подойди сам. – Уж здесь она ни за что не уступит ему!
- Хорошо. – Он шагнул к ней и обнял, прижав к себе. Его тело пахло потом – своим и лошадиным, но Сигни было приятно находиться так близко от него. Он был такой высокий и сильный! Его грудь была такой широкой! Она провела по ней пальцами, сквозь грубую рубаху ощущая твердые выпуклости грудной клетки; затем почувствовала толчки его сердца, и поняла, что оно бьется так же быстро, как ее.
- Подними голову, Лисичка, - прошептал он ей на ухо, - дай мне мою награду!
     Она подняла к нему лицо, – и он тут же завладел ее губами, застонав, как будто изголодавшийся человек, получивший  долгожданную пищу. Его язык заскользил по  губам Сигни, словно ища вход, и она поняла его и приоткрыла рот, дав ему полную власть, и он без промедления скользнул во влажные недра ее рта, будя в девушке неведомые,  сладостные чувства.
     Она затрепетала и отклонилась назад, поддерживаемая его сильными руками. Он целовал ее все более властно и нетерпеливо, а руки гладили ее косы, щеки, плечи, теребили золотистые завязки, стремясь распустить их и обнажить скрытые под платьем сокровища...
    Когда одна его рука проникла в вырез и дотронулась до горячей высокой груди, Сигни вскрикнула от восторга. И этот собственный крик, какого никогда еще не издавало ее горло,  привел ее в чувство. Девушка опомнилась и оттолкнула Рагнара, пытаясь стянуть завязки платья.
    Ей и хотелось, и в то же время она боялась, что он начнет настаивать и снова станет целовать и ласкать ее. Она боялась не его – а себя, той новой Сигни, которая рождалась в его объятиях... Но он отступил, тяжело дыша, крепко сжав кулаки, напряженный, как натянутый лук.
- Прости, - выдавил он, - ты была должна мне всего один поцелуй.
     Она слабо улыбнулась, трогая распухшую нижнюю губу:
- Да, я начинаю сожалеть, что попросила Арне расковать тебя. Стреноженный конь все же не так опасен.
- Не думай, что я бы зашел далеко, Лисичка. Я не юноша и умею сдерживаться. И я помню разницу в нашем положении. Я – траллс, а ты знатная женщина из рода конунгов.
- Я не верю, что ты рожден траллсом. Скажи, кто ты и из какой семьи? Обещаю, я сохраню твою тайну!
     Он пристально посмотрел на нее и, казалось, готов был открыться ей. Но затем тряхнул головой и произнес:
- Ты все узнаешь, Лисичка, и скоро. Я скажу тебе, если ты обещаешь мне помочь.
- Как?
- Мне нужно три дня. Чтобы съездить в одно место и вернуться. Когда я вернусь, я  расскажу, и ты будешь первой, кто узнает обо мне всё. Тогда ты поймешь, что я достоин... Но нет. Я промолчу. Сначала мне нужна свобода – на три дня. Прошу тебя, поговори со своей госпожой. Пусть дочь Эриксона позволит мне на три дня покинуть ее усадьбу и даст лошадь.
      «Он хочет сбежать!» - так подумала сначала Сигни, и в груди что-то болезненно заныло. «Но куда? И как? Ему некуда деться, и никто не поможет ему!» - так отвечал  разум. «Он не вернется!» - кричало сердце. «Он не сможет сбежать, он раб, и на шее у него ошейник!» - говорил рассудок.
- Ты вернешься? – выдохнула она, наконец.
- Вернусь. И тогда, Лисичка, все мои тайны станут для тебя открытыми.
- Обещай. Поклянись. Памятью предков. Великими богами. Мечом, который ты достоин носить, - клянись!
- Клянусь, Лисичка. Всем этим, и самою жизнью, - клянусь!
- Тогда я помогу тебе, - сказала она тихо.
- Сегодня же?
- Да. Обещаю – ты получишь лошадь и свободу. Ровно на три дня. Но, если ты обманешь меня и не вернешься...
- Верь мне. Я вернусь – к тебе, моя Лисичка, только к тебе! Знай - я безмерно благодарен богам, которые выбрали для меня этот путь и этот рабский ошейник.  Иначе я бы не встретил тебя и совершил роковую ошибку!
      Его слова согрели ее, а его взгляд опалил ей щеки.
- Возвращаемся, - пробормотала она и вскочила на Белогриву. Он сел на Огненного, и тут  вдруг уставился на ее кобылу.
- Ты была жестока с ней, - промолвил он, указывая на исхлестанные  бока животного.
- Она не оправдала моих ожиданий, - жестко ответила Сигни.
     Он ничего не сказал, но  внимательно взглянул на девушку и чуть заметно сжал губы.
     Они развернули коней и поскакали назад, в усадьбу.

      ...Он засунул руку в отверстие в камне и вытащил  футляр. Не надо было открывать его, - он знал, что там находится. Но не удержался и расстегнул золотые застёжки.
     Вот оно, доказательство его знатного происхождения и путь к освобождению! Мейконунг Флайнгунда получит футляр вместе с содержимым – и даст ему свободу.
     Он закрыл футляр. Конечно, эту вещь ему бы хотелось подарить Лисичке. Но она не девственница, а подобное украшение  может получить только невинная девушка перед своей свадьбой.
     А если она обманула его? Её смущение, опущенный взор, порозовевшие щеки, казалось, говорили о невинности. Так же, как поцелуй – она целовалась с ним не так, как другие женщины, бывшие у него. Но их было не так много, и ему не с чем было сравнить, - девственниц среди них ему ни разу не попалось.
    Возможно, Лисичка просто опасалась, что их увидят в тот миг; или ее сдерживало то, что он был рабом. Но, как бы там ни было, тот поцелуй под сосной был самым прекрасным в его жизни. «Лисичка! Лисичка!» Он повторял ее имя всю дорогу. Что бы он делал без неё? Она озарила его жизнь – не только эту, жизнь раба, но и всю остальную, в которой радости или хотя бы  спокойствия было куда меньше, чем ненависти и постоянного чувства опасности... Не говоря уже о полном счастье – он не знал, что это такое, пока не встретил ее.
      Он лег между камней лицом вверх, раскинув руки и ноги. Облака, мохнатые и белые, будто сдунутые с одуванчиков пушинки, летели по голубому небу. Мир и покой царили вокруг.
     Он  вздохнул и пошевелился. Солнце стояло в зените. Пора было отправляться назад. К Лисичке. Завтра ночью Йонсвака. И, быть может, он и Лисичка... Он улыбнулся. Почему бы нет?  Завтра он докажет мейконунгу  свое происхождение, и она, конечно, освободит его. Тогда он может открыто сделать предложение своей избраннице. И пусть гордая дочь Эриксона Рыжебородого  узнает, что для него ничто ни ее красота, ни имя, ни богатство. Лисичка Марит – вот кто станет его женой!
       Он поднялся и сунул драгоценный футляр за пазуху. Потом вскочил на коня и направил его в сторону Флайнгунда. Времени не так много, он должен вернуться в усадьбу конунга к завтрашнему дню. Завтра, если на то будет соизволение богов, он станет свободным человеком и вернет себе свое настоящее имя.  И обретет счастье с рыжеволосой красавицей - Лисичкой Марит!

                16.
     Все три дня, что не было Рагнара, Сигни терзалась тоской и сомнениями. Вернется ли он? Не обманет? Вдруг у него есть друзья, которые помогут ему, снимут ошейник – и он преспокойно уплывет в Рисмюнде, посмеиваясь над нею, наивной девчонкой, якобы выпросившей для  него у всесильного мейконунга несколько дней свободы?
    Думала она и над тем, из-за чего он уехал. Он сказал, что вернется, и всё откроет ей; что он достоин... Он не договорил, но она не сомневалась, что речь идет о его высоком происхождении. Да и как может быть иначе? Она, Сигни, владычица Флайнгунда, не выбрала бы безродного, пусть  сильного и отважного, воина.
    И руны. Руны не обманывают. А ей они ежедневно показывают одно и то же: любовь и мужчину в короне. Ненависть тоже все время появлялась, но Сигни предпочитала не обращать внимание на плохой знак. Да и какая девушка станет думать о дурном накануне  веселого праздника Йонсваки?
      Сигни решила: если Бешеный действительно конунг Рагнар Смуглый, она отдастся ему. Самолюбие ее достаточно настрадалось из-за того, что она до сих пор не знала, каково это – быть любимой мужчиной. А ведь ей уже двадцать четыре, в ее возрасте женщины имеют по нескольку детей!
     Это решение, однако, не значило, что Сигни собралась выйти за Рагнара замуж. Вернее – она предпочитала не думать пока об этом. Всё покажет грядущая ночь -  ночь Йонсваки. Отдать мужчине свое тело – это одно, а свой край, свои владения - совсем другое. Да, она собиралась броситься в нынешний  праздник, как в омут, с головой. Но принимать решение о браке она будет взвешенно и не торопясь, хорошенько всё обдумав.
       Однако, то, что дочь Эриксона  изводилась тоской, вовсе не значило, что она сидела сложа руки. За эти три дня все ее люди получили долю из прибывшего с севера обоза с данью. Торджера, несмотря на его обещание вернуться к празднику,  все еще не было, и Сигни отдала то, что причиталось ее верному херсиру, его матери и сестрам. Никто не остался обделенным мейконунгом,  и в каждом доме царили в эти дни  радостная суета и оживление.
      В  Йонсваку  считалось зазорным охотиться или рыбачить. Веселились все: даже траллсы  после полудня были освобождены от своего рабского труда.  Их запирали в сарае, но давали им вдоволь еды и питья. Ведь праздник предназначался для всех без исключения!
     Сигни тоже делала приготовления  к Йонсваке. Все было готово уже накануне, и  она заглянула к Гальдорфинн. Девушке хотелось признаться в своем решении, но она так и не нашла подходящего момента, хотя что-то подсказывало ей: мудрая старуха и так о многом догадывается.
- Пусть нынешний праздник станет счастливым для тебя, Лисичка, - сказала  Гальдорфинн Сигни на прощание. – Слушайся своего сердца, девочка. Оно не обманет тебя.
     И сердце Сигни выстукивало имя Рагнара. Где он? Вернется ли?
     Наступил день  праздника. По древнему обычаю, правитель края сам начинал торжество: зажигал первый костер, пробовал приготовленный хмельной мед и сладкую молочную кашу. Также участвовал конунг  и в обряде сжигания старой лодки: это был очень древний обряд,  посвященный  богу весны и света Бальдру, убитому и затем   сожженному в своем корабле Хрингхорн.
     Сигни, как мейконунг, выполнила всё, что было нужно, и затем удалилась к себе, в опустевший дом, –  домашние слуги все были  на празднике, - как делала это каждое лето. А  Йонсвака  покатился своим чередом: вскоре на лугах  были расставлены столы, ломившиеся от снеди и выпивки,  и лавки;  вовсю запылали высокие костры, и начались пляски под  удары бубна, мелодичный посвист лура* и трубные звуки рога. Смех, пение, ритмичные удары босых ног о землю, треск разгоравшихся костров – трудно было поверить, что это самое начало праздника, что главное веселье начнется ближе к вечеру.
     Сигни была у окна и ждала. Это было непривычное для нее состояние, и она вся извелась. То вскакивала, намереваясь собрать отряд и скакать на поиски Рагнара – а вдруг с его лошадью что-то случилось, а вдруг сам он попал в  беду? То садилась и мрачно раздумывала, как прикажет найти его хоть под землей и, когда его приведут, она подвергнет его какому-нибудь страшному наказанию. То мерила быстрыми шагами свои  комнаты, бесцельно поигрывая маленьким кинжалом, вся обратившись в слух: не скачет ли кто, не слышно ли цоканья подков?
    И, когда и впрямь  послышался дробный стук копыт, она сначала даже решила, что ей грезится. Бросилась к окну – и с невыразимым облегчением и радостью увидела его, соскакивающего с коня у конюшни.
    Как это раньше Сигни не обращала внимание на внешность мужчин? Кто может сравниться с Рагнаром статью, мужественностью, великолепным сложением? Он силен как медведь и в то же время гибок как рысь, стремителен как белка и неустрашим  как росомаха.
     Все в нем пленяло ее: и смуглое лицо с правильными чертами, и яркие зеленые глаза, и  неотразимая белозубая улыбка, и  даже эта трехдневная щетина на щеках и подбородке.
     Он кинул поводья конюху, - и  это движение вызвало у нее восхищение. Как царственно он держится, как гордо откинута его голова! О, скоро, скоро она увенчается вновь короной конунгов Рисмюнде!
     Он оглянулся кругом, и  Сигни помахала ему рукой из окна. Он увидел ее – и счастливая улыбка озарила его чуть осунувшееся  лицо. Она поманила его, и он, после некоторого колебания, вошел в дом.
- Лисичка! – Он шагнул к ней, протянув руки, словно хотел обнять ее, но вдруг что-то будто остановило его, и он опустил их.
- Я уж думала – ты не вернешься, - прошептала она.
- Я же обещал. Ты вспоминала обо мне?
- Чуть-чуть. - Он слегка нахмурился, и она объяснила с улыбкой: - Мы готовились к празднику. Было много дел. – Его лицо разгладилось.
- Зачем ты позвала меня сюда? Разве ты не знаешь, что траллсам нельзя находиться в доме мейконунга? - спросил он.
- Слуг нет, все у костров. Я одна здесь. Тебя никто не увидит.
- А твоя госпожа?
- Ее тоже нет.
      И снова его лицо омрачилось.
- Она на празднике? На лугу?
- Почему ты спрашиваешь о ней?
- Потому что я хочу ее увидеть.
       «Он сказал – «хочу», - отметила Сигни, - сказал, как равный мне».
- Это невозможно, - быстро произнесла она. –  Госпожа... она уехала.
- Уехала? Куда?
- Я не знаю. Она открыла праздник – и сразу же уехала.
- Вот как... – Он выглядел разочарованным. Сигни поняла его чувства. Он хотел открыться перед мейконунгом и потребовать освободить его. Теперь ему снова придется ждать.
- Она вернется, скоро. Завтра утром, - сказала она. – Подожди до завтра.
      «Сегодня я останусь Лисичкой. Так будет проще – и мне, и ему».
- Я ждал и так слишком долго, - мрачно промолвил он.
- Не хмурься. В такой праздник нельзя быть хмурым.
- Я хотел говорить с твоей госпожой, Лисичка. Но, раз ее нет... Помнишь, я обещал вернуться и все рассказать тебе? На самом деле я – свободный человек. И не из простого рода.
- Я знаю! - Вырвалось у нее.
      Он изумленно уставился на девушку.
- Знаешь?
- Я догадалась. Ты слишком отличался от траллса. Был не такой, как все. Я много думала – и поняла, кто ты.
- Неужели?
- Да. Подтверди мою догадку. Ты – конунг Рисмюнде?
- Лисичка! – воскликнул он, пораженный. - Ты - ворожея? Как ты поняла?
      Она торжествующе улыбалась.
- Многое говорило об этом. То, что ты ранил лучшего  херсира мейконунга и справился с тремя ее лучшими воинами. То, что знаешь латынь. Цвет твоей кожи и то, что не хотел, чтоб тебя называли Рагнаром...
- Значит, мне нечего рассказывать тебе о себе, - сказал он. – Ты и  так всё знаешь, рыжеволосая колдунья.
- Кое-чего не знаю. Как ты спасся? Как получилось, что тебя нашли на этом берегу? И что произошло с твоим братом?
- Это долгая история. Сейчас не время. Главное ты обо мне знаешь. Скажи: если я хоть что-то значил для тебя как простой раб, не изменишь ли ты своего отношения ко мне, когда меня признают конунгом Рисмюнде?
- Мне все равно, - шепнула она. – Ты остался для меня Бешеным – тем, с кем я скакала наперегонки. И кто целовал меня под сосной. А ты? Ты не переменишься ко мне, вернув себе власть и знатное имя?
– Я уже говорил: я благодарен богам, которые выбрали для меня этот путь, иначе я бы не встретил тебя. Большего я сказать не могу, пока на мне этот ошейник. Завтра, получив свободу, я скажу всё остальное.
- А что мы будем делать до завтра? – лукаво спросила она. – Времени у нас много!
- Не знаю. Траллсам обычно  положено сидеть взаперти, пока все веселятся.
- Но не тебе! Ты пойдешь на праздник! Я так хочу!
- Я не могу. Этот ошейник выдаст меня.
- У меня кое-что есть. – Она вытянула из-под лавки личину  в виде головы круторогого тура. – Будешь  быком, мой Бешеный. Бешеный бык – хорошо звучит? Надевай. И никто не увидит, что на тебе ошейник.
- Знаешь, я не очень люблю  такие вещи... – Он даже отступил. 
- Что это с тобой? Ты  словно голову Медузы Горгоны увидал!
- Медузы? – Он удивленно посмотрел на  Сигни. – Откуда ты знаешь про нее?
       Ах, как некстати она сказала это!
- Госпожа... она иногда рассказывала мне о том, что читала. Кое-что я запомнила, вот и все.  Ну же! Надевай! Иначе останешься без праздника! – «И без меня», - подумала она про себя.
- А ты? Ты пойдешь со мной? – Он надел турью голову.
- Я присоединюсь к тебе позже. Не стоит, чтоб нас пока видели вместе. Ну же, иди. - Она подтолкнула его к выходу. Он поправил личину и вышел во двор. Она следила за ним из окна. Как она и ожидала, никто не остановил его у ворот, и он медленно направился к лугу, где горели костры, время от времени оглядываясь.
    Тогда она, хихикая, как маленькая девочка, надела свою личину  и поспешила на праздник -  и навстречу своей судьбе, неотвратимо и властно влекущей ее к прекрасному конунгу Рисмюнде.

*Лур - скандинавский духовой музыкальный инструмент, разновидность пастушьего рожка.
                17.
       Она нашла его не сразу, а, когда увидела, еле подавила вспышку ярости: к нему беззастенчиво липла одна из ее служанок, и он нисколько не возражал, наоборот, смеялся и, казалось,  заигрывал с нею. Сигни едва сдержалась, подойдя, чтобы не отвесить нахальной девчонке увесистую затрещину.
       Рагнар сразу узнал ее, несмотря на  личину – или, наоборот, благодаря ей: Сигни была наряжена лисицей, пушистый хвост прикрывал ее собственные волосы, остромордая голова не давала разглядеть верхнюю часть лица. Он сразу бросил любезничать со служанкой и, протянув руку, схватил Сигни за талию, привлекая к себе.
- Лисичка!
     Голос его глухо и хрипловато  звучал из-под личины. Грудь Сигни соприкоснулась с его, и они оба вздрогнули.
- О чем ты шептался с этой девицей? – властно спросила Сигни, слегка отстраняясь.
- Ни о чем. Она хотела знать, не занят ли я этим вечером.
- И что ты ответил?
- Что буду занят всю ночь. – Глаза его сверкали в прорезях личины, и пламя костров плясало в зрачках, делая их бездонно глубокими. – Я правильно ответил?
- Правильно. Этой ночью ты принадлежишь мне. – Она положила руки ему на плечи, с наслаждением провела пальцами по выпуклостям мускулов. – Если, конечно, я не передумаю.
- А ты можешь передумать? – Он спрашивал вроде бы беззаботно, играючи, но она чувствовала напряжение в его голосе, и ей это нравилось.
- Если ты и дальше будешь так на меня смотреть – нет, не передумаю.
- Обещаю, что глаз с тебя не сведу! – воскликнул он.
- Ну не знаю. Здесь столько соблазнов вокруг...
- Если ты о девицах – то я ни на одну не взгляну больше, Лисичка. Богами клянусь!
 - Не только. - Она оглянулась на столы со снедью. – Как насчет еды и питья? Ты и есть и пить собираешься, глядя только на меня? Вряд ли это у тебя хорошо получится.
 - Верно, - вздохнул он. – Придется, как говорят монахи, попоститься до утренней хвалы.
- Ну нет! Ты же наверняка голоден. Идем! – Она повлекла его к столу. Они сели с краю, чтоб никто не обращал внимания, что они не снимают личины во время еды.
- Ешь! – Она с удовольствием глядела, как он жадно набросился на зайчатину в сметане и копченый свиной окорок, но съел он не так много, хотя она старательно потчевала его, подкладывая ему лучшие куски.
- Ты очень мало съел.
- Если я съем больше, то не перепрыгну через костер. Живот потянет меня вниз, я упаду в огонь  и сгорю. Ты этого хочешь, Лисичка?
- Нет. Конечно, нет. Но попробуй хоть вот эту куриную ножку. Посмотри, какая на ней хрустящая корочка! Это же чудо, а не ножка! – уговаривала Сигни.
- Здесь есть ножки куда привлекательней, - сказал он, и его взгляд опустился на босые ступни Сигни, - она сидела, поджав под себя ноги, -  и медленно прошелся вверх, до колен и выше, по бедрам, животу, плечам и шее, достигнув губ. Этот взгляд был так красноречив и обладал такой силой, что Сигни ощутила его как прикосновение, и запылала вся, от кончиков пальцев на ногах до мочек ушей. Где-то внизу, под пупком, что-то сладко заныло.
- Не хочешь больше есть – тогда выпьем, - сказала она, стараясь не выдать охватившего ее волнения, и потянулась за глиняными кружками. – Я люблю пиво, а ты?
- Нет.
- Пиво не любишь? Тогда я налью тебе медовуху.
- Нет, - повторил он и, когда она все же плеснула ему в кружку золотистый напиток, резким движением отодвинул его.  – Я не пью.
      Сигни удивленно уставилась на него.
- Как не пьешь? Конунг Рисмюнде не пьет ни мед, ни пиво?
-  Не пьет.
- Но почему?
- Потому что... потому что не пьет, и всё.
- А если б я была здесь хозяйкой, а ты – моим гостем? На самом деле, ведь сегодня так оно и есть, - я же  пригласила тебя на праздник. Ты тоже не стал бы пить – даже с самой хозяйкой Флайнгунда? Это ведь кровная обида, Бешеный.
- Прости, но,  даже если б ты была дочерью Эриксона, я не выпил бы с тобой.
- Ты странный, - сказала она, но, видя, что он не хочет больше говорить об этом, тряхнула головой. – Ну и ладно. Тогда я выпью за нас двоих!
     И она осушила обе кружки. Ей сразу стало весело, и она выбросила из головы мысли о его необычном поведении. Она схватила его за руку:
- Пойдем! Попляшем, попрыгаем через костры!
       Они встали из-за стола и побежали к кострам, где уже вовсю шло веселье.
- Ты часто прыгал с девушками через костер? – крикнула на бегу Сигни. Он вдруг остановился, и его пальцы так крепко  сжали ее запястье, что она чуть не вскрикнула.
- Один раз. И это было очень давно.
     Он ответил так мрачно, что она поняла: он и об этом не хочет говорить. Но он тут же улыбнулся, как бы извиняясь за свою грубость.
- А ты, Лисичка? Ты часто прыгала через костер с парнями?
      Она сразу вспомнила Торджера и тот давний праздник.
- Тоже один раз, и тоже давно.
- И что случилось с тем парнем?  Он погиб?
        Она рассмеялась:
- Нет, конечно! Он жив и здоров. И, может быть, даже приедет  на наш праздник.
- Тогда почему он не женился на тебе?
- Почему? – Она только сейчас поняла  смысл его вопросов. Боги, он думает, что она и Торджер... Она снова засмеялась. – Он  просил моей руки, но я не пошла за него. Я не хотела выходить замуж.
- И сейчас не хочешь?
- Как тебе сказать... Мужчина, за которого я  могла бы выйти, должен обладать многими достоинствами.
- У меня есть хоть несколько из них?
- Кажется,  да.
- Ах вот как,  тебе известны еще не все... – протянул он. -  Тогда я постараюсь как можно быстрее познакомить тебя с остальными. – Обещание было слишком откровенным, чтобы Сигни не могла не понять его. Хорошо, что под личиной он не мог увидеть ее запылавшие щеки.
- Пойдем, и ты покажешь мне свое главное на сегодняшний вечер достоинство, - сказала она, справившись со своим волнением.
- Хм-м... Это какое же, Лисичка?
- Совсем не то, о чем ты, кажется, думаешь! Твое умение прыгать через костер, не подпалив себе пятки, глупый!
- А!
     Они, хохоча, подбежали к самому высокому костру и вместе перепрыгнули через него. Сигни взвизгнула, когда огненные языки едва не лизнули ее босые ноги. Рагнар засмеялся, вдруг легко подхватил ее на руки и начал вместе с нею прыгать через костры: через один, другой, третий... Сигни чувствовала себя удивительно защищенной в его сильных объятиях, и ей нравилось это совсем новое ощущение, - а ведь она всегда гордилась своим умением все делать самой и ни от кого не зависеть.
    Когда он, наконец, опустил ее на землю, она заметила, что у него даже дыхание не сбилось.
- Ты силен как Тор, - восхищенно сказала Сигни.
- Ты придаешь мне силы, Лисичка.  Рядом с тобой я чувствую себя непобедимым и неуязвимым. Вот еще если б не эта турья голова...
- Скоро ты ее снимешь, - пообещала Сигни, которой тоже стало жарко под своей личиной. – Давай вернемся к столам, я хочу пить.
      Она вновь выпила две кружки, а он по-прежнему отказался от хмельной браги. Он сказал, что отойдет к ручью выпить воды, и оставил ее.
      Сигни сидела, болтая ногами под лавкой, и мир казался ей прекрасен как никогда. Как это она ни разу за столько лет не побывала на Йонсваке? Сидела сиднем в своем доме, как какая-нибудь сычиха. А ведь здесь так весело!
     Когда сзади ее обняли руки, и чьи-то губы прижались к плечу там, где кончался ворот, она бездумно откинулась назад, желая еще ласк, полузакрыв в блаженстве глаза. И тут же выпрямилась, донельзя возмущенная, когда ее обдало хмельными парами тяжелого дыхания. Она оглянулась. Позади стоял пьяный Хельг, тот самый воин, с которым дрался Рагнар.
- Ах, какая сладкая кожа, - причмокнул он. – Что-то я тебя раньше не видел, Лиса! Не хочешь прогуляться в лес, мы там славно проведем вечерок?
      Возмущение Сигни улеглось, на смену ему пришло внезапное веселье. Ее собственный воин лапает ее и предлагает ей свою любовь! Она представила себе, какое бы стало у Хельга лицо, подними она лисью морду, – и она безудержно расхохоталась.
- Чего смеешься? – спрашивал Хельг, раздосадованный таким странным ответом на свое предложение. – Ты, девушка, видно, не в себе, или перебрала малость!
       Сигни смеялась еще громче и заливистее, и тут появился  Бешеный.
- Что тут творится? – спросил он, кидая взгляды то на Сигни, то на Хельга.
- Н-ничего, - едва не икая от смеха, ответила девушка. – Мы тут просто  дурачимся.
- Он тебя не обидел?
- Хельг? Да он безобиднее лягушки.
- Это я-то? Лягушка? – Воин побагровел. – Девчонка, да как ты смеешь...
      Но Рагнар уже загородил собой Сигни.
- Эй, остынь. Хочешь драться – давай, но не с ней, а со мной!
     Но в планы Сигни вовсе не входила  какая-нибудь потасовка. И она за спиной Рагнара откинула на мгновение  личину, явив взору Хельга свое лицо. Он вытаращил глаза и, что-то невнятно промычав, бросился прочь, время от времени оглядываясь, будто Сигни неслась за ним, как Немезида.
- Что это с ним? – удивленно спросил Рагнар.
- Не знаю. - Сигни пожала плечами. – Может, его укусил кто?
- Странно...
 - Пойдем, слышишь, поют? – перебила его девушка. - Я тоже хочу петь. И плясать!
- Пойдем, - согласился он.
      ...И они и пели, и плясали, и снова прыгали через костры, пока сумерки не перешли в ночь, светлую, лишь немного сумеречную, какие бывают только на севере...
      
                18.
     И тогда постепенно веселье пошло на спад. Спать в Йонсваку до зари считалось зазорным, поэтому всяк провожал этот самый длинный день года по-своему: старики и старухи  затянули песни, бесконечно-протяжные, плавно переходящие одна в другую; пожилые люди по-прежнему сидели за столами, рассказывая сказки и всякие истории, и детишки примостились у них на коленях, изо всех своих силенок  стараясь не заснуть.
    А те, кто помоложе, начали искать уединения, и парочками разбрелись кто по лугу, кто по лесу, чтобы восславить Йонсваку  горячим выплеском накопившегося за этот длинный день здорового молодого чувства счастья.
     Сигни вовсе не ощущала усталости, хотя столько времени была на ногах. Наоборот, ее охватывало все большее возбуждение. Близость Рагнара... его улыбка... его сверкающие глаза... хрипловатый голос... Он совсем не умел петь, и это страшно смешило  девушку. Но, стоило ему шепнуть ей что-нибудь ласковое этим хриплым голосом, или коснуться ее, будто невзначай, - и ее окатывало словно кипятком, и начинало трепетать и тело,  и все внутри, а сердце пускалось вскачь.
     Когда сероватые сумерки окутали землю, лишив ее настоящих очертаний, и всё вокруг стало призрачным, Сигни увлекла Рагнара в лес. Они шли между тихо шелестящими  деревьями и, казалось, это деревья шепчутся о них. «Свои... свои...» отчетливо слышала Сигни их голоса, и они расступались перед молодыми людьми, и давали им дорогу, и тут же смыкались, загораживая их от всего остального мира.
      В лесу  Сигни и Рагнар, наконец, смогли снять свои личины.
- Фу! Ну и тяжелые оказались эти рога! – сказал он, помахивая турьей головой. – Лисичка, куда мы идем?
- Молчи, - прошептала она, завороженная красотой ночи, и он понял ее чувства, и дальше они шли, не разговаривая, но взявшись за руки.
     Неожиданно где-то впереди треснула ветка. Рагнар мгновенно толкнул Сигни назад, загородив ее собою.
- Это не может быть животное, - промолвила она. – Сегодня в усадьбе было очень шумно, и все звери далеко разбежались.
- Ты права. Но осторожность не помешает.
- Это просто сухая ветка. Неужели ты испугался? А я вот нисколько  не боюсь.  И, поверь, могу за себя постоять! – гордо  сказала Сигни.
- Ты – всего лишь женщина.
- Всего лишь? – скривилась она. – Почему вы, мужчины, считаете нас слабее и трусливее себя?
- А разве это не так? – спросил он.
- Я кое-что расскажу тебе. Недавно я принимала роды... вернее, я и моя хозяйка, мы вместе принимали роды у одной очень юной женщины. Она страдала целый день, с рассвета до заката, страдала молча, лишь изредка стонала, когда боль становилась невыносимой. Потом, наконец, она разрешилась мальчиком – настоящим богатырем! На следующий день нашего мейконунга позвали к воину – высокому и сильному, как йотун*. У него был сломан зуб, и моя хозяйка решила, что надо вырвать его. Но, когда она попыталась это сделать, воин закричал, вскочил и начал бегать от нее. Он бегал, как заяц, пока она не велела схватить его и крепко держать. И, пока она вырывала зуб, этот воин орал не переставая, хотя времени на это ушло не больше, чем надо умелому стрелку, чтобы  наложить стрелу, хорошенько прицелиться и спустить ее. Ну, что ты мне на это ответишь?
- Что у тебя, наверное, никогда не болели зубы.
- Ты смеешься! – вскричала Сигни. – А  я говорю серьезно!    
- Лисичка, по-моему, ты слишком много времени проводишь с дочерью Эриксона, - сказал он. – Поэтому и думаешь, как  она. Может, считаешь, что мужчины вообще не нужны?
- Может, и так. Обходились же без них амазонки.
- Амазонки, - повторил он. – Лисичка, знаешь, мне всегда было жаль этих женщин. Они были многого лишены в своей жизни.
- Чего же? Мужского  себялюбия, хвастовства, пьянства, распускания рук, неверности? Поверь, без этого легко можно обойтись!
- Если б мужчины все были таковы и больше ни на что не годились, тогда и впрямь всем женщинам следовало бы стать  амазонками...
- О, я понимаю, что ты хочешь сказать! Вы же – наши защитники, добытчики, вы охотитесь и рыбачите, вы охраняете своих жен, детей и край! А женщины слабы и не могут удержать в руках меч, не справятся с луком, тяжелое копье им не по руке. Но это не так! Если девочек с юности приучать к седлу и боевым наукам, они вырастут такими же крепкими и сильными, как мальчики!
- Как ваш мейконунг, например, - снисходительно сказал Рагнар.
- Да! Как она! – запальчиво подтвердила Сигни.
- Вижу, она постаралась сделать тебя своей союзницей в презрении к мужчинам. Но  на твоем месте я бы не заслушивался ее речами. Она – девственница, и не знает, зачем мужчина необходим женщине.
- И зачем же?
- Чтобы любить ее и дарить  ей детей.
- Любовь! Сегодня вы любите  одну, завтра – другую...
- Нет. Это – похоть. Любовь – это нечто другое. Лисичка, неужели ты никого не любила и тебя никто не любил, и ты не знаешь, как это прекрасно?
- Не знаю. И не хочу знать!
- Вижу, мне многому надо будет научить тебя... и научиться самому. Ведь и я, можно сказать, никого не любил по-настоящему. Но я уверен, что смогу показать тебе то, чего ты пока  не хочешь знать. И тогда ты поймешь...
- Идем же, - прервала его Сигни. – Становится прохладно.
- Идем, - согласился он. – Кстати, вот еще одно, для чего нужен мужчина: он согреет женщину даже в самую холодную ночь!
       ...Лес кончился внезапно; огромная ель, под темными ветвями которой Сигни и Бешеный  встали, как под шатром, росла на берегу озера. Это было любимое место Сигни, где она купалась. Окруженное большими круглыми  валунами, озеро напоминало в сумеречном свете неподвижное серебряное зеркало в жемчужной раме. Могучие, прямые, как копья, сосны и пышные ели замерли над озером, подобно верным стражам.
     Сигни бросила на землю свою личину, подошла к стволу и  протянула руки вверх. Там было большое дупло; из него девушка  с помощью Рагнара  вытащила  шкуру, белоснежную, огромную и тяжелую,  которую они вместе  постелили прямо на сухие иглы под елью.
- Это белый медведь, - объяснила она Рагнару.
- Какой огромный был зверь! – восхитился он.
– Да. Это очень редкий мех с далекого севера. На нем нам будет мягко, и шкура такая большая, что мы сможем укрыться половиной, если к утру станет прохладно.
- Ты приготовила этот мех  заранее?
     Она улыбнулась.
- Конечно. Я знала, что мы придем сюда.
     Он шагнул к ней, протягивая руки, чтобы обнять ее.
- Моя Лисичка...
- Нет! Сначала – купаться! – сказала Сигни. – Отвернись, я буду раздеваться.
     Он глубоко вздохнул, но покорно отвернулся. Она сбросила платье, связала волосы узлом на затылке, подбежала к большому валуну и нырнула с него в воду. Вода была очень холодная, но Сигни было не привыкать, и она наслаждалась ощущениями свежести и чистоты, которые дарило ночное купание.
- Смотри, как бы водяной  не утянул тебя на дно! – Услышала она голос Рагнара. Он стоял на одном из валунов  и смотрел на нее.
- Ой, как страшно! Ой, как я боюсь! – весело ответила Сигни – и, набрав побольше воздуха, нырнула. Она вынырнула далеко от берега и, оглянувшись, не увидела Рагнара. Где он? Не успела она подумать, как взвизгнула от неожиданности – кто-то снизу схватил ее за лодыжку и с силой потянул вниз. Девушка забарахталась, действительно, на мгновение поддавшись панике, и тут на поверхности показалась черноволосая голова с весело блестящими белоснежными зубами. Рагнар! Как это он так быстро догнал ее?
- Ты меня напугал, - выдохнула Сигни. – Я думала – и правда, водяной...
- Я бы не дал тебя в обиду, Лисичка, никаким водяным! – сказал он. – Никому на всем свете!
- Я уже говорила тебе: я и сама могу за себя постоять!
- Вот упрямица, - улыбнулся он – и вдруг, притянув ее к себе, поцеловал. Сигни ответила ему, и он застонал и привлек ее к себе, гладя ее щеки, шею, плечи, спину, ягодицы... Сигни почувствовала нестерпимое  желание быть ближе к нему – и прижалась к нему всем телом, обвив ногами его ноги.
     Его голова неожиданно ушла под воду – и Сигни вскрикнула, когда ощутила его горячий рот, обхватывающий ее сосок. Он втянул его и сначала нежно дотронулся до него языком, а потом осторожно прикусил зубами. Удовольствие было необычайно острым, девушка изогнулась, как бы предлагая Рагнару себя, и он тут же воспользовался этим, начав ласкать  второй сосок.
      Пальцы его тоже находились в движении, они проникли между их телами и начали поглаживать Сигни по животу, спускаясь все ниже. Она вздрогнула, когда они раздвинули курчавые волосы на лобке и проникли в сокровенное местечко. Но Сигни не сомкнула ноги, наоборот, раздвинула шире. Ей хотелось, чтобы он делал то, что ему хочется, ибо чувствовала, что это будет приятно не только ему, но и ей. Так и произошло, и это было более, чем приятно; Сигни испытала неведомое прежде наслаждение и вскрикнула вновь, так громко, что сама поразилась своему крику.
    Он вынырнул.
- Какие у тебя огромные глаза, - сказал он, и она поняла по его срывающемуся голосу, что он возбужден. – Как необыкновенно прекрасно твое лицо при свете лунной ночи!
- Ты тоже прекрасен, - выдохнула она, и ощутила, как напряглось его тело.
- Лисичка, знаешь что? Плывем к берегу.
- Разве это все?.. – разочарованно спросила она.
     Он улыбнулся.
- Это только начало, любимая. Но лучше нам вернуться. Мы продолжим на берегу.
       И они повернули назад.

*Йотуны - великаны в скандинавской мифологии

                19.
      Они подплыли к берегу. Сигни первая выбралась из воды  и сразу нырнула под ель, на медвежью шкуру. Она прикрылась краем этого своего одеяла и стала ждать Рагнара.
     А он, казалось, не торопился. Он не спеша  вылез из озера и медленно двинулся к ели.  Он был великолепен, и у  девушки  перехватило дыхание, а сердце понеслось вскачь, как сорвавшаяся с привязи дикая лошадь. Он держался естественно и непринужденно, собственная нагота совершенно не смущала его, и Сигни  с внезапной ревностью подумала о том, сколько женщин видели его таким.
     Она смотрела на него, видела его возбуждение, и ей стало жарко при мысли о том, что это она – причина того, что с ним происходит...  и еще жарче, когда подумала, что именно эта часть его тела должна скоро сделать ее женщиной.
- Почему ты закрываешься от меня, Лисичка? – спросил он. – Может, ты передумала? И больше не хочешь быть со мной? Тогда скажи сейчас. Потому что очень скоро будет поздно.
- Я хочу, - осипшим от волнения голосом пробормотала Сигни, откидывая шкуру и давая ему возможность увидеть себя целиком.
      Она думала, что он сразу ляжет на нее, но он опустился на колени и обхватил ладонями ее ступни.
- Какие маленькие, - восхищенно выдохнул он и игриво  куснул большой палец одной ноги. – И холодные. Их пора согреть. – Он нежно помассировал подъемы ступней, потом лег рядом с Сигни, опершись на локоть. – Ты совершенна, любимая.
     Он провел рукой по ложбинке между грудями, потом накрыл ладонью  одно полушарие и нежно сжал.
- О да... - Девушка подалась навстречу его руке, а затем и губам, прильнувшим к напрягшемуся соску. – Еще... еще! – Она запустила пальцы в его густые волосы  и прижала его голову к своей груди. Он облизывал и покусывал ее соски, словно они были  спелыми ягодами, а он хотел выдавить из них сок.
     Наслаждение разбегалось по телу Сигни, подобно ряби на воде, кругами, все шире и шире, пока он ласкал ее груди. Потом он лег на нее, и его рука снова спустилась вниз между ее ног.
- Ты еще не готова? – спросил он. Дыхание его стало тяжелым и быстрым. – А я уже не  могу больше, моя Лисичка. Ты чувствуешь, как ты желанна мне?
- Да...
- Так дай мне себя, любовь моя.
     И он приподнялся и вошел в нее одним сильным толчком. Сигни почувствовала резкую боль, будто что-то порвалось  внутри, но не вскрикнула и даже не застонала. Она никогда не показывала свою слабость перед мужчинами. Она ощутила, как он замер, погрузившись в нее, но затем  начал двигаться, и она инстинктивно подстроилась под его ритм, обняв его широкую спину.
     Боль скоро утихла, а на смену ей пришло нечто новое, нараставшее постепенно, как горная лавина, возникающая от падения одного камня. Сигни изумленно прислушивалась к себе, чувствуя, что приближается нечто грандиозное, прекрасное и необыкновенное. И миг наступил, – и  она забилась, с губ ее срывались полустоны-полукрики, пальцы конвульсивно скрючились, оставляя царапины на спине Рагнара.   Он  вскоре присоединился к Сигни,  содрогаясь и со стоном выплескивая в нее семя, а затем перекатился на бок   и изнеможенно замер,  по-прежнему крепко прижимая ее к себе.       

      Он никак не мог поверить тому, что вдруг ему открылось. Это было чудесно, невероятно! Единственное, что несколько умаляло  восторг этого открытия, было то, что она обманывала его. 
      Нет, прямо он ее ни разу об этом не спросил. Но, судя по ее поведению и словам, она не была девственницей.  К тому же, она уже не была очень юной, и выглядела  и держалась как зрелая женщина, давно миновавшая пору невинного детства. Да, наконец,  ему бы и в голову  никогда не пришло, глядя на такую красавицу, что она еще девушка!
      Сейчас он вспомнил и первый ее поцелуй,  который показался ему робким и неумелым, и то, как  она краснела, когда речь между ними заходила об отношениях мужчины и женщины.  Наконец, то, что она только начала наполняться влагой, когда он  захотел войти в нее.
       Он  должен был догадаться. А он понял это слишком поздно. Он  слышал, как она втянула в себя воздух сквозь сжатые зубы, как делают люди, стремящиеся скрыть свою  боль, когда он взял ее. Грубый бесчувственный чурбан, вот кто он после этого!
     Но почему же она его обманула? В чем причина? Он лежал и терзался сомнениями и муками совести.
      Потом вспомнил, что есть еще один способ проверить свою догадку. Он резко сел. Так и есть, на белоснежной шкуре он увидел даже в сумеречном свете несколько темных пятнышек.
- Как ты думаешь, что это за пятна? – спросил он.
- М-м... – Она медленно, нехотя  села и посмотрела на то, что он ей показывал. - Не знаю.
- Их не было, когда мы расстилали шкуру.
-Да, не было, - подтвердила она, кажется, не понимая, к чему он клонит.
- Ты правда не знаешь? Это кровь.
- Кровь?
- Твоя кровь.
- Откуда? Я не ранена.
- Я причинил тебе боль. Кровь оттуда, где было больно.
- А! – сказала она. И тут же запротестовала: - Мне вовсе не было больно!
- Ты лжешь. Было. – Он повернулся и взял ее за плечи: - Скажи, ведь ты никогда не лежала с мужчиной? Ты девственница?
- Уже нет. - Она сбросила с себя его руки. – И я не лгала тебе. Просто не говорила, вот и все.
- Но ты делала вид...
- Хватит! Я не желаю ссориться из-за пустяков.
- Ты считаешь это пустяком?
. Конечно.
- Для меня это не пустяк. Это очень важно. Если бы я знал об этом, я бы постарался сдерживаться и не взял бы тебя так грубо и сразу.
- Ты вовсе не был груб. Мне было очень хорошо.
- Правда?
- Ну вот! – рассердилась она. – Ты снова мне не веришь! По-твоему, я лгунья?
- Нет, конечно, нет. Прости. Просто я так потрясен. Ты так прекрасна – и никто не обладал тобой до меня! Мне в это не верится.
- Ты рад?
- Я счастлив! Но тебе в самом деле было хорошо? Пойми: это очень важно для меня!
- Так хорошо, что я не прочь повторить, - улыбнулась Сигни, и он счастливо рассмеялся, крепко обняв ее.
- Подожди чуть-чуть, - шепнул он, - и мы повторим.
- А сразу нельзя?
- Нужно отдохнуть. Эта часть тела устает так же, как, например, рука устает долго махать мечом.
- Я понимаю. – Ее пальцы дотронулись до того, о чем он говорил. – Он утомился!
- О – выдохнул он, откидывая голову назад, когда они нежно погладили, а затем сжали  его.
- Тебе больно? – испуганно спросила она. Он засмеялся напряженным смехом.
- Нет, моя Лисичка! Это восхитительно. Но продолжай, прошу тебя...
- Он увеличивается, - с благоговейным изумлением сказала она. – Набухает. Это как волшебство!
- Это ты, чаровница, делаешь его таким. Скоро он будет снова готов. Ложись, любовь моя. В этот раз уже не будет больно.  Обещаю.
- Если и будет – я это переживу, если за этим снова будет так хорошо, - отозвалась Сигни, укладываясь на спину. Он начал  целовать и ласкать девушку и, когда погрузился в нее, она, действительно, не почувствовала боли, - одно бесконечное наслаждение.
- Благодарю тебя, Бешеный, - прошептала она, когда все закончилось, в его прижавшиеся к ее губам губы – и заснула. И не услышала, как он тихо сказал:
- Не Бешеный. Харальд. Называй меня Харальд.

      Он лежал лицом вверх, открыв глаза. Звезды подмигивали ему с угольно-чёрного неба,  на котором не было ни облачка. Такая точно погода стояла, когда три драккара отплыли из Рисмюнде и направились на запад.
     А затем налетел шторм, нежданный, яростный и свирепый. Ветер рвал паруса, швырял корабли, как щепки, по взбесившимся волнам...
    Его друга, Кюна, смыло за борт огромным пенным валом. Он, не раздумывая, бросился за Кюном в пучину. Вспомнил крики людей на драккаре, заглушаемые воем ветра и ревом волн. Вспомнил, как держал друга за косу и упорно тянул к борту судна безжизненное тело; вспомнил, как привязал Кюна брошенной с драккара веревкой и увидел, как его тянут вверх... Затем воспоминания стали обрывочными; гигантский вал накрыл его с головой, закрутил, завертел... и, когда он вынырнул, кораблей уже не было нигде видно. Он остался один в море.
     Чувство одиночества было ему слишком хорошо знакомо, - наверное, поэтому он не пал духом, а попытался бороться и плыть, туда, куда подсказывало ему глубинное,  почти звериное чутье. И он выбрался. И остался жив.
    Он вздохнул и прикрыл глаза. Боги спасли его. Неважно, какие – христианский ли Иисус, в которого его учили  верить в детстве, или боги, которым поклонялись отец и его сородичи на новой родине, которую он обрел, бежав из земель франков...
     Он, кажется, задремал, - и вновь услышал звон монастырского колокола, приглушенные голоса братьев-монахов, увидел серые капюшоны их грубых простых одежд. Увидел отца Симплициуса, который учил его чтению и письму и хвалил за красивый почерк.
     «Посмотрите, святой отец, - так обращался отец Симплициус к аббату, - как мой юный помощник переписал этот греческий трактат! Воистину, у этого мальчика необыкновенные способности!»
    «Воистину», - отвечал отец настоятель.
    «Гарольду уже одиннадцатый год, и всю жизнь он прожил в нашей обители, вдали от  мира, изучая языки, переписывая древние манускрипты, занимаясь учеными и полезными делами в нашей библиотеке. Не думаете ли вы, что ему пора принять постриг?»
   «Сие решать не вам и даже не мне, брат мой. Сие есть дело важное и требующее согласия некоторых особ...»
     Голоса удалялись по коридору, и он не выдержал – и, оставив свою работу, последовал за аббатом и братом Симплициусом.
     «Дед этого мальчика может быть против, - говорил  настоятель, - к тому же, у Гарольда есть мать, и она ежегодно присылает нам солидное вспомоществование с одною просьбой – не постригать ее сына в  монастырь...»
     Он остановился, пораженный. Дед... мать... а ему всю жизнь твердили, что он – круглый сирота! Так, благодаря греховному подслушиванию, он узнал, что у него есть родные, что он не одинок на этом свете!
     С тех пор он стал менее старателен, больше уходил в себя и не раз получал замечания от брата Симплициуса за невнимание и рассеянность. Божьи люди, которым он верил безоговорочно – лгали ему! Зачем?  Из-за денег, присылаемых матерью? Неужели аббат так корыстолюбив, - он, который в каждой своей проповеди обличал алчность и ратовал за бедность и  отказ от всех мирских благ?!!
     И кто его дед и мать? Почему они не забирают его? И заберут ли когда-нибудь?
    ...Он уже собрался с духом спросить обо всем этом аббата, когда всё изменилось. Это было в тот месяц, когда ему исполнялось одиннадцать. Тогда он впервые встретился с герцогом Бретонским.
        Брат Симплициус прибежал в библиотеку звать его. «Тебя хотят видеть, - шепотом говорил он, - мальчик мой, это очень знатный человек. Но не бойся его».
       Знатный человек! Что нужно ему от бедного ребенка, всю жизнь прожившего в обители? А вдруг это... У Гарольда перехватило дыхание. Вдруг это – его дедушка?
       С сердцем, трепещущим от возбуждения и радостной надежды, переступил он порог кабинета отца настоятеля.
       Но герцог сразу внушил Гарольду ужас. Не потому, что был одноглаз, очень высок и плечист, - а потому, что единственный глаз  смотрел на него с ненавистью и презрением, как на злейшего врага.
      «Ага, значит, вот этот мальчишка! – У старика был хриплый каркающий голос. – Подойди. Я тебя рассмотрю как следует».
      Он больно схватил подбородок мальчика длинными узловатыми пальцами и поднял его лицо к свету.
      «Да. Это он. Как могла моя... – Он оборвал фразу. – Как только женщина  могла произвести на свет такого черномазого урода?»
      «Он тощ, хоть и высок, - продолжал старик. – А что за руки! Разве это руки воина? Да он тяжелее соломинки в руках, видать, никогда не держал!»
     «Он прекрасно пишет, у него великолепный почерк», - вмешался отец настоятель. Старик злобно фыркнул: «Грамотей! Этого еще мне не хватало! Ну да ладно, эту дурь из него я быстро вышибу!»
   Через час Гарольд уже трясся в седле, крепко вцепившись в пояс сидевшего перед ним молодого воина. Упрашивания, слезы, мольба на коленях, даже жалкая попытка сопротивления, – всё оказалось напрасным:  высокородный герцог Бретонский  забрал его из монастыря и вез неизвестно куда, но, мальчик не сомневался в этом, - с самыми худшими намерениями...

                20.
     С тех пор и в течение четырех лет старик ни разу  не назвал его Гарольдом. Мальчишка – это оказалось самое ласковое обращение  герцога. Чаще же всего старик называл его ублюдком, щенком и недоноском.
     Герцог много пил, и как-то, пьяный, в припадке необузданной ярости, вдруг открылся перед Гарольдом.
     «Не смей называть меня дедом! – кричал старик, брызгая слюной, на трясущегося мальчика, который и рта открыть не мог от ужаса. – Да, возможно, я сделаю тебя моим наследником... если ты не подохнешь раньше; но ты мне не внук! Я взял тебя в свой дом из милости, запомни! Ты – сын моей дальней родственницы. Это все, что тебе требуется знать! И не жди поблажек, ты, монастырский выкормыш!»
    Поблажек и вправду не было. У Гарольда началась совсем иная жизнь – в замке, среди воинов и оруженосцев, грубых, неотесанных, сыплющих непристойностями и богохульствами куда чаще, чем монахи в обители поминали имя Господне.
    Герцог приказал сделать из «монастырского выкормыша» воина. Для начала мальчику сломали три пальца на правой руке, - он был так неосторожен, что  похвалился своим красивым почерком, и юные оруженосцы весьма незатейливым способом  показали Гарольду, насколько пригодится ему искусство каллиграфии в будущей жизни. Дальнейшее обучение  было таким же жестоким и изнурительным. И не проходило и двух дней, чтобы его не били – за все: за страх перед чем-нибудь, за так называемую леность, за невнимательность, за бестолковость и тупость...
    Он скоро забыл, когда спал на спине или боку, - теперь он мог ложиться спать лишь лицом вниз, но был благодарен и за это, ибо только сон приносил недолгое, но освобождение от кошмара каждого нового дня.
     Однако, постепенно к нему пришли и ловкость, и выносливость, и сила. Меч уже не выпадал из усталых разжимавшихся пальцев, тело не  болело после безостановочной многочасовой скачки в седле, стрелы, пущенные из лука, вонзались ровно в середину круга. Он научился сквернословить, посмеиваться над грубыми шутками, быть всегда начеку, чтобы отразить неожиданный удар, стойко переносить даже самую мучительную  боль.
     Деда его успехи, казалось, не только не радовали, но, наоборот, еще больше раздражали, вызывая все самое темное в душе этого угрюмого одноглазого старика. И, как Гарольд не старался вызвать – не похвалу, но хотя бы молчаливое одобрение герцога, - наказывать его стали даже чаще, причем секли беспощадно.
      В пятнадцать лет, тем не менее, Гарольд получил звание оруженосца, валета, - почетное звание, которое было принято обмывать в кругу своих сотоварищей. Тогда-то обнаружилось нечто постыдное для юного неофита, - он совершенно не мог пить, его тошнило после первого же глотка, а после кружки моментально выворачивало наизнанку. Это вызвало всеобщий хохот и насмешки, которые, однако, быстро прекратились, после того как Гарольд обнажил меч и предложил прогуляться до крепостной стены и там проверить, насколько он слабый воин.
     После этой пирушки его вызвали к герцогу. Дед сидел, а перед ним стояла большая золотая чаша, украшенная грубо обделанными драгоценными каменьями.
- Подойди, - приказал он. Гарольд подошел. – Выпей. – Он подвинул чашу.
      Она была полна. Юноша бросил тоскливый взгляд на дорогой ковер под ногами, но ослушаться не осмелился. Через мгновение все вино было на ковре. Однако, герцога это как будто не рассердило. В первый раз за все это время Гарольд увидел улыбку на лице старика, - больше, правда, похожую на оскал.
- Она тоже никогда не умела пить, и ей всегда становилось плохо, - как-то задумчиво, про себя пробормотал герцог. Потом подал знак – и кравчий наполнил   кубок, и дед осушил его до дна.
- Садись. - Показал он на кресло напротив себя. Гарольд сел. – Ты иногда похож на нее. Но мне все равно. Я ненавижу вас обоих. И тебя, и ее.
    Юноша напрягся. Он понял, что герцог говорит о его матери. Гарольд пытался что-нибудь выяснить о ней, и узнал, что ее имя Юдит, что она замужем за герцогом Анжу, и живет где-то далеко на юге.
- Ты думаешь, у меня нет причин для ненависти?  Считаешь себя невинным агнцем? – продолжал герцог. – Так слушай. У меня была жена – любимая жена - и единственная дочь. Я боготворил землю, по которой они ступали. Твой отец - этот дьявол во плоти, Рагнар Беспутный, захватил их корабль. Мою дочь он забрал себе... а моя жена досталась многим. Потом ее убили. Зарезали, как теленка. Если б дочь последовала за нею – я бы был счастлив. Но она осталась жива. Я выкупил ее, не зная, что проклятое семя этого варвара уже наполнило ее живот. Она тоже не знала... а, может, просто хотела утаить это от меня. Когда я узнал – отправил ее в монастырь, к монахиням. Она родила. Я решил, что она должна поплатиться за свой грех. Да, я решил причинить ей боль – самую страшную, какую можно причинить матери. И я не отнял у нее младенца сразу. Она растила его. Мне докладывали обо всем, я всё знал. Она привязалась к сыну. И вот, когда он впервые назвал ее мамой, - губы его скривились, как от кислятины, - я приехал за ублюдком. Я видел, как она корчилась, когда поняла, что его забирают у нее. Как бежала по дороге за лошадьми. Как повалилась в пыль лицом вниз...  Грязная норманнская* шлюха.
     Я отправил ублюдка в монастырь. Она не узнала, в какой. Через меня передавала деньги для ребенка. Вскоре я выдал ее замуж – подальше от себя, чтоб не видеть ее. Но думал – если она родит сына, законного сына, я, может быть, прощу ее. Не родила. Я ждал двенадцать лет. Говорят, она бесплодна. Пришлось взять тебя из обители. В тебе половина нашей крови. Но половина – мерзкой крови грязного норманна. Я не смогу это забыть. А теперь – пошел вон, щенок. И помни: пока ты не научишься пить, ты не станешь рыцарем.
     Но Гарольд не ушел. Он гордо поднял голову и, вызывающе глядя в единственный глаз деда, сказал:
- Plure crapula, quam gladius perdidit.
- Что ты там лепечешь, ублюдок?
       Гарольд усмехнулся. Его дед не знает латыни!
- Что пьянство губительнее меча... дорогой дедушка. И еще: называя меня щенком и ублюдком, вы порочите собственный род. Половины вашей крови, которая течет в моих жилах, вполне достаточно, чтобы я носил более достойное имя.
- Что? – Герцог вскочил, побагровев, глаз его налился пронзительно-желтым светом. – Паскудник, да как ты осмелился?!!
    Он кликнул людей. Однако, Гарольд не дал так просто схватить себя; он отчаянно защищался, и лишь двум взрослым мужчинам удалось скрутить его. На этот раз его избили до потери сознания; но, грызя, чтобы не закричать,  доски, на которых  лежал, и уплывая в темноту, он тем не менее ощущал счастье освобождения – от страха перед герцогом, от осознания того, что высказал ненавистному старику то, что давно было на сердце...

*Норманны - (от сканд. northman — северный человек), название, под которым в Западной Европе были известны народы Скандинавии (викинги) в период их широкой экспансии конца 8 — середины 11 вв.
               
                21.
    С тех пор мысль о бегстве всецело завладела Гарольдом. До этого  он был полностью во власти жестокого деда, и ему некуда было бежать. Не в монастырь же? Или к матери, в Анжу? Но прежде всего герцог  наверняка пошлет искать его туда. Да и как примет беглеца  мать? Она замужем и, конечно, всем распоряжается ее супруг, которому вряд ли понравится появление внебрачного сына жены.
    Но теперь юноша узнал имя своего отца. Рагнар Беспутный! Прозвище не внушало Гарольду опасений: естественно, в Бретонском герцогстве  и не могли иначе звать норманна, совершающего опустошительные набеги на местные земли.
    Теперь Гарольд с жадностью ловил любой слух об отце, - а не проходило месяца, чтобы какой-нибудь корабль не подвергся нападению норманнов, какая-нибудь деревенька или монастырь не были разграблены, а жители умерщвлены или увезены в рабство за море.
    Гарольд приписывал отцу мужество и неустрашимость. Он вполне оправдывал набеги отца на мирные поселения, потому что не раз видел, как бесчеловечно люди деда ведут себя на землях своих же соотечественников.
       Рагнар Беспутный представлялся  юношескому пылкому воображению прекрасным воином, яростным и непобедимым в бою и  мудрым правителем на троне.
    То, что конунг Рисмюнде  взял силой дочь герцога Бретонского и отдал своим людям его жену, - все это казалось  Гарольду ложью и вымыслом злого пьяного старика. Наверняка мать Гарольда любила Рагнара, а он – ее. Почему они не поженились тогда? Быть может, Рагнар уже был женат. И ему пришлось расстаться с Юдит, даже не узнав, что она носит под сердцем его дитя...
     Гарольд потихоньку начал готовиться к побегу. Первым шагом стало сближение с одним человеком из охраны замка, нелюдимым пожилым воином, который когда-то провел в рабстве на Севере десять лет, но затем за какой-то храбрый поступок получил свободу. У этого воина юноша стал учиться языку викингов.
     Освоив азы языка, Гарольд начал обдумывать, где взять  средства для побега. Его сотоварищи были, хоть и из знатных родов, но денег им никогда не хватало. Оставалось одно – украсть деньги у герцога Бретонского. Гарольд не считал это ни большим грехом, ни постыдным для будущего рыцаря деянием, - ведь четыре года он был практически рабом своего деда, и теперь имел право взять плату за это.
    Темной ночью, когда герцог снова напился допьяна, Гарольд проник в его опочивальню и вытащил из-под подушки спящего ключ от сундука, стоявшего тут же, около кровати. В сундуке оказалось несколько набитых золотом кошелей, и один из них Гарольд  взял.  Затем он щедро  подкупил  конюха и стражников, охранявших подъемный мост, получил лучшего жеребца из конюшни герцога, – и скоро уже скакал бешеным галопом  на север, радуясь, что не зря научился ездить верхом и может провести в седле хоть целый день без отдыха.
     Беглецу повезло – он без приключений добрался до моря. Но это было только начало пути к отцу. Надо было пересечь море, а в Рисмюнде, естественно, франкские суда не ходили. Гарольд  решился на авантюру – выбрал богатый торговый корабль, идущий в Нормандию, заплатил капитану за проживание на борту и вскоре уже плыл вдоль берегов Бретани навстречу неведомому, с надеждой на то, что викинги нападут на судно.
     И вновь юноше улыбнулась удача: норманны напали на рассвете, в густом тумане. Гарольд был начеку – он почти не спал ночами - и сразу выскочил на палубу.
     И замер, настолько страшная картина открылась его взору. Воины в островерхих рогатых шлемах,  в накинутых на плечи поверх лат шкурах, гремя оружием, прыгали на палубу страшными косматыми тенями, порожденными, казалось, самим адом. Они безжалостно расправлялись с сопротивляющимися: крушили топорами головы, метали длинные копья, легко, как тростинками, орудовали тяжелыми двуручными мечами. Щадили только тех, кто кидался на колени, моля о пощаде.
    Но Гарольд знал из рассказов старого воина: если он бросит меч и взмолится о пощаде, никто не поверит в то, что он – сын Рагнара Беспутного, и его ждет незавидная участь. Вступать в схватку было очень опасно, его могли убить; но он слишком долго шел к этой встрече. Поэтому он храбро скрестил меч с двумя самыми мощными воинами, дравшимися плечом к плечу и, когда они  без труда  справились с ним и занесли над его головой свои обитые железом палицы, крикнул на их языке: «Я – сын Рагнара из Рисмюнде!» Одна из палиц все же опустилась на его голову, правда, по касательной, и он потерял сознание.
    Очнулся он уже на подходе драккара к Рисмюнде. Один из его пленителей сказал ему, что завтра он сможет увидеть конунга. «Мы отдадим тебя Рагнару, если он и впрямь твой отец. Но, если ты обманул меня и моего брата...»
    Гарольд улыбнулся и ответил, что не сомневается: конунг признает его своим сыном.

     Он повернулся на бок и положил руку на бедро Лисички, погладил пальцами теплую гладкую кожу. Она такая красавица! Он чувствовал, что никогда не полюбит ни одну женщину так, как ее. Отныне она – единственная в его жизни!
     И вновь воспоминания затеснились перед ним. Просторная, но с необычно низким потолком  зала усадьбы конунга Рисмюнде, полная людей. Шум, пьяный хохот, крики. Рекой льются хмельной мед и темное пиво. В центре залы, на высоком помосте – два грубо вырезанных из цельного ствола дубовых кресла. В одном сидит Рагнар Беспутный, конунг, другое, по правую руку,  занимает его сын, тоже Рагнар, прозванный Смуглым, юноша годом старше  Гарольда.
    Отец, хотя лицо и немного обрюзгшее, под глазами – мешки от частых возлияний и неумеренного образа жизни, все еще красив: высок, плечист, в трех густых косах ни одной седой волосинки. На левой щеке тонкий шрам, не портящий лицо.
    Рагнар-младший схож с конунгом Рисмюнде только цветом кожи и волос. Приземист, узкоплеч. Ноги кривые и короткие, зато непомерно длинные руки с огромными кулаками. А вот лицо было бы безупречно красивым, если б не чересчур низкий лоб и не хищно вырезанные ноздри. Глаза темные, глубоко посаженные, губы узкие, надменно искривленные.
     На возвышении пониже, по левую руку от конунга Рисмюнде, сидят особо приближенные и знатные воины и родичи.
     Пленители Гарольда, два могучего сложения брата, выталкивают его вперед, к помосту.
- Вот, светлый господин, захватили на купеческом франкском корабле. Говорит, что твой сын.
      Рагнар Беспутный откидывает красивую голову и пьяно хохочет. Рагнар-младший  вторит ему. За ними раскатами громового хохота оглашается вся зала.
- Этот червяк – мой сын? – восклицает, наконец, конунг. – Ублюдков у меня   хватает, но законный сын всего один. – Он кладет руку на узкое плечо Рагнара Смуглого. -  За такую дерзость, щенок, ты поплатишься головой! Хватайте его и распните прямо здесь, как его христианского божка!
    Рагнар-младший кровожадно ухмыляется. У Гарольда все сжимается внутри. Он чувствует, что, что бы ни сказал, ему не поверят. И тут поднимается  светловолосый викинг с умным открытым лицом:
- Постой, конунг. Мне думается, парень не врет. Я помню тебя в его возрасте. Он похож на тебя, как похожи две половинки одного меча.
      Рагнар Беспутный задумывается. Рагнар-младший темнеет лицом.
- Рассказывай, кто ты и откуда взялся, - наконец, велит конунг Гарольду. Тот подробно рассказывает свою нехитрую историю.
- Юдит? Дочь франкского герцога? Я ее помню. – Конунг Рисмюнде бессознательно проводит  рукой по нитке шрама на щеке. – Она была похожа на рысь, - такая же непредсказуемая и дикая. Я никак не мог ее приручить. Каждый раз, когда я брал ее, она боролась отчаянно и отважно. Потом отец прислал за нее очень богатый  выкуп... Если в тебе течет и ее, и моя кровь, ты должен быть  воистину бесстрашным воином.
- Это неплохо бы проверить, отец, - говорит Рагнар Смуглый, и видно, как он разозлен, что конунг готов признать пришлеца сыном. – Пусть покажет себя в поединке.
- Ты хорошо придумал, - радостно говорит Рагнар Беспутный и поворачивается к Гарольду. – Посмотрим, каков ты в сражении на мечах. Кого мы выставим против?
- Моего друга Вёрта. – Темные глаза Рагнара-младшего горят нехорошим огнем. - Он ровесник этого  франка, так что их силы равны.
     ...Он никогда не забудет этого поединка. Вёрт оказался на голову выше его и гораздо шире в плечах. Вся надежда Гарольда была  на ловкость и проворство, потому что в силе он, конечно, значительно уступал другу сводного брата. Как он был благодарен в те минуты деду и его людям, которые безжалостно закаляли его тело и дух, делая идеальным воином!
     ... И он победил. Рев сотни глоток приветствовал победителя. Рагнар Беспутный встал и, сияя, крикнул:
- Кресло моему второму сыну Харальду!
    
                22.
        Так Гарольд превратился в Харальда. Рагнар Беспутный признал его своим сыном. Но очень скоро Харальд понял, что приезд к отцу и мечты о нем были огромной ошибкой…
      Конунг Рисмюнде вполне оправдывал свое прозвище. Это был человек невоздержанный ни в чем, развращенный единоличной властью, безжалостный,  беспринципный, подчиняющийся лишь своим прихотям.
     Старший сын ни в чем не уступал отцу; он был развратен, падок на золото, злобен и коварен. Харальд чувствовал себя между ними как между молотом и наковальней. Отец по-своему привязался к младшему сыну и гордился их семейным  сходством. Но Харальд очень скоро узнал, чем может кончиться такое  расположение.
     Так, конунг Рисмюнде щедро наградил двух братьев, захвативших корабль, на котором плыл его младший сын, и приблизил их к себе. Но очень скоро Харальд увидел на частоколе усадьбы конунга две знакомые  головы.
   «Надеюсь, ты рад, - сказал ему отец, - эти двое  всюду хвастались, как без труда справились с тобой. Распускать такие слухи о моем сыне – значит позорить его воинскую доблесть».
     «Но они и впрямь победили меня», - возразил Харальд.
    «Мой мальчик, если у тебя есть возможность расправиться со своими врагами – воспользуйся ею, не задумываясь. Мертвец не опасен, он не вонзит в спину кинжал и не станет болтать языком».
     «Отец все предусмотрел, - вмешался Рагнар Смуглый, - он казнил этих двух вовсе не за слухи, которые они распускали, а за то, что они украли у него золото, утверждая, что такова была награда за тебя».
    «Но ведь, отец, ты и вправду сам дал им золото...» – начал Харальд – и замолчал. Такая бесчестность потрясла его, - но он понял, что для конунга из Рисмюнде подобное было делом самым обыкновенным...
      Теперь он знал изнанку отца,  видел все его пороки  и ужасался им, хотя тщательно прятал свои истинные чувства.
      Что касается старшего брата, то Харальд и  Рагнар Смуглый почувствовали с первого взгляда  обоюдную  ненависть друг к другу. Рагнар-младший, однако, видя, что отец благоволит к Харальду, умело скрывал  свои ненависть и злобу. Он действовал исподтишка, хитро и коварно.   Именно тогда Харальд приобрел прозвище Трехглазый, - не раз на него нападали со спины, в темноте, и лишь повышенное чувство опасности и быстрота реакции спасали ему жизнь.
     Он без труда догадался, кто был его врагом, - но у него не было никаких доказательств, а, как-никак, Рагнар Смуглый был старшим сыном  и наследником, к тому же рожденным в законном браке. Бороться с Рагнаром-младшим было очень  сложно, выиграть битву – почти невозможно.
      Однако, несмотря на разочарование в отце, на жизнь, полную  постоянного ощущения нависшей опасности, Харальд не жалел о том, что приехал в Рисмюнде. Годы, проведенные под властью деда, закалили его душу и тело, и жизнь среди суровых викингов, с их простыми, но жесткими и, порой, жестокими, законами нравилась ему. Он приобрел признание как хороший воин, у него появились друзья, - и, наконец, к нему пришла и первая любовь...

      Вспоминать об этом было особенно тяжело, тем более теперь, в Йонсваку.
       Он перевернулся на живот, опустив лицо в стиснутые кулаки. Она была простой девушкой,  но из свободной семьи, и работала при усадьбе конунга. Харальд любил ее первой, почти невинной, любовью. Они встречались, гуляли, он дарил ей цветы, как принято во франкских землях.
       И был праздник Йонсвака. Харальд прыгал с нею через костры, любуясь ее грацией, наслаждаясь ее беззаботным смехом, упиваясь своей любовью к ней. Потом они убежали в лес, и лежали рядом в траве, взявшись за руки, и он думал о том, как, должно быть,  сладки ее губы, и набирался смелости, чтобы поцеловать ее...
     Их уединение нарушили шестеро. В Йонсваку многие надевают на себя личины: зверей или сказочных чудовищ, чтобы отогнать злых духов, распоясывающихся в этот праздник.
     Эти шестеро все были в личинах, но Харальд узнал всех; особенно одного, с волчьей мордой,   не узнать было невозможно: у него были узкие плечи, кривые ноги и несоразмерно длинные руки. К тому же, эти ряженые  были с мечами на поясах, а ведь в веселый светлый праздник  Йонсваку носить оружие не полагается. И Харальд сразу понял: быть беде.
     Справиться с шестью вооруженными воинами он, безоружный,  не смог. Его прикрутили к дереву, а возлюбленную на его глазах  трое по очереди изнасиловали, и первым был тот, в личине волка... Рагнар Смуглый, его брат.
     Убить младшего сына конунга, однако, они не посмели. Они ушли, забрав с собою  растерзанную, еле передвигающую ноги, девушку. Утром привязанного к дереву Харальда  нашел его друг, Кюн.
     ... Они долго искали в лесу подругу Харальда. Но поиски были бесполезны. Не оказалось ее и дома, у родителей. Придя в усадьбу конунга,  в единственный в жизни раз Харальд решился обратиться к отцу. Но Рагнар Беспутный  только посмеялся над рассказом младшего сына.
- Поднять столько шума из-за какой-то шлюшки? Не жениться же ты на ней собирался?  Ты - сын конунга.  Так что даже и к лучшему, что эта  потаскуха досталась не тебе. А то бы она окончательно вскружила тебе голову! О великие боги, да она должна быть благодарна, что ее поимели благородные викинги! А, понимаю. Ты расстраиваешься, что не был первым у этой девчонки? Поверь моему опыту, даже если б ты и стал первым, она быстро научилась бы раздвигать ноги перед любым, кто захотел бы ее.  Говоришь, среди этих насильников был Рагнар? Ну что ж, он мой  наследник, и имеет право взять все, что ему понравится... После меня, конечно.
     Разъяренный, бледный от гнева и унижения, вышел Харальд от отца. И столкнулся с Рагнаром-младшим и пятью его закадычными приятелями. Похоже, они беззастенчиво подслушивали разговор конунга с младшим сыном.
- Ну что, братец, как провел праздник? – грязно ухмыляясь, спросил Рагнар. – Знаешь, мы повеселились вдосталь. И девчонка нам досталась хоть куда. Никому не отказала, со всеми была ласкова. – И он демонстративно почесал промежность.
-  Где она, мерзавец? Куда вы ее дели?
- Не волнуйся, твоя девка жива и здорова. Мы ее в лесу оставили, неподалеку. Вернется она, никуда не денется.
- Клянусь, Рагнар Смуглый, всеми богами, что существуют в мире, - клянусь, что ты и твои дружки ответите мне за то, что произошло нынче ночью! – неестественно спокойным голосом сказал Харальд, но лицо у него было такое страшное, что приятели брата побледнели, а сам наследник Рисмюнде  даже отступил назад.
     Но тут же рассмеялся злобно и произнес:
- Посмотрим, братец, кто из нас раньше отправится в Валгаллу*. Не один ты дал клятву расправиться с ненавистным врагом. Я тоже дал такую же. А со своими врагами я, как и мой отец, готов бороться  любыми средствами. – Тут он вдруг наклонился к уху сводного брата и тихо прошептал: - Например, такими, которые отец применил   к конунгу Флайнгунда. Об этом знаем только мы – я и мой отец... Ну, и Эриксон Рыжебородый, конечно. – Он выпрямился и снова отвратительно ухмыльнулся. – Так что берегись, Харальд  Трехглазый!
      ...Харальд и Кюн искали девушку вместе с ее родителями два дня. На третий ее отыскали в глухой чаще леса. Она повесилась на березе на собственной косе. По старинному обычаю, самоубийцу похоронили там же, где было найдено тело. С тех самых пор  каждый год, на следующий после Йонсваки день, если в это время был в Рисмюнде, Харальд  приходил на то место и клал цветы на маленький, заросший травой  холмик под березой.
      
       Отныне братья уже откровенно ненавидели друг друга. Заметив это, Рагнар Беспутный  на редкость прозорливо решил разлучить их. Он предложил младшему сыну попытать счастья в морских приключениях, и Харальд с радостью согласился на это новое для себя поприще.
    Следующие несколько лет он провел в море, лишь изредка наведываясь в Рисмюнде. Даккары Харальда Трехглазого нападали на торговые суда, совершали дерзкие набеги на побережья Нормандии, Бретони, Альбиона, отважно ходили и южнее, к берегам Италии, Испании и даже Северной Африки.
     Удача неизменно сопутствовала смелым вылазкам Харальда, и он никогда не возвращался в Рисмюнде без богатой добычи. Он был силен,  неустрашим, жесток к врагам, но милостив к побежденным. Он был великолепным воином, и скальды слагали  красивые висы о его славных деяниях.
    Но вот на ложе любви молодой сын конунга из Рисмюнде подвигов не совершал. Он брал женщин, но редко, и ни одна из них не могла похвалиться ни юностью, ни чистотой, ни ослепительной красотой. Виною тому было непрестанное воспоминание о ночи Йонсваки, о прекрасной девушке, покончившей с собой по вине Рагнара Смуглого.
     Ничто не могло устрашить Харальда, – но он опасался любви и привязанности, которые могли погубить не его, а его возлюбленную. Ибо Харальд постоянно ощущал незримое присутствие  сводного брата – даже вдали от Рисмюнде; он не мог быть уверен во всех своих людях, и Рагнару-младшему ничего не стоило подкупить кого-нибудь из команды, чтобы этот человек расправился с избранницей своего предводителя, нанеся новую рану сердцу Харальда....

*Валгалла -  (др.-исл. Valh;ll, прагерм. Walhall - «дворец павших») в германо-скандинавской мифологии — небесный чертог  для павших в бою, рай для доблестных воинов.

                23.
      Сердце Харальда не черствело, не покрывалось коркой льда,  несмотря на все пережитое. Оно кровоточило и болело. Он был одинок и постоянно чувствовал это. Да, у него были верные друзья, соратники, но они не могли дать Харальду того, чего алкала его душа. Порой, видя счастливые пары, или матерей, играющих со своими детьми, он ощущал, как глаза его влажнеют. О, как многого он был лишен, и как ему не хватало этого – тепла семейного очага, нежных ласк жены, беззаботного смеха своих детей!
    Был и еще  один случай, оставивший в сердце незаживающую рану. Дело было в Бретани, которая, по старой памяти, наиболее часто подвергалась  набегам Харальда, хотя дед его уже давно был мертв. Викинги тогда захватили хорошую добычу и уже готовились к отплытию. Корабли их стояли в узком длинном заливе. 
     Неожиданно один из посланных на скалы наблюдателей подал сигнал: приближается крупный конный отряд. Харальду не хотелось вступать в сраженье, он приказал немедленно отчаливать.
     Три драккара отошли от берега и  двинулись между  высоких узких гранитных стен, стремясь поскорее выйти в открытое море. Мешал прилив, а всадники между тем приближались. Сверху они могли забросать суда викингов стрелами, обернутыми в подожженную паклю, и Харальд приказал приготовить мокрые шкуры, чтобы сбивать огонь. Часть его  людей вооружилась  луками и копьями.
     Но у  франков, казалось, были какие-то другие намерения. Когда передние всадники почти поравнялись с идущим впереди драккаром Харальда, и их стало разделять не более пятидесяти  шагов, сын конунга  с удивлением увидел, что возглавляет отряд  женщина, к тому же немолодая. Она была закована в латы, но голова ее была  непокрыта, и толстые белокурые косы летели за ее спиной, как крылья альбатроса.
    Харальд заметил, что она как будто искала кого-то глазами на его корабле. Друг Кюн изготовил длинное копье и хотел метнуть в предводительницу отряда. Но Харальд вовремя толкнул его руку, и копье бесполезно ударилось в камень перед носом коня, на котором скакала женщина.
     Лошадь поднялась на дыбы; и в этот миг глаза женщины встретились с глазами Харальда... Странное чувство захлестнуло его – будто он видел уже это худое, почти изможденное лицо, эти яркие светло-голубые глаза... Женщина вдруг протянула вперед руки и что-то крикнула. Но ветер, скрип уключин  и грохот волн не позволили Харальду услышать, что именно она кричала. А драккары уже вырвались из тесного опасного мешка, ветер надувал паруса, помогая гребцам, и скала, на которой были всадники, осталась позади. Думать о странном отряде и его предводительнице было некогда, Харальда ждали более важные дела.
     Он вспомнил об этой женщине лишь ночью, увидев ее во сне и проснувшись с мокрым от слез лицом. Он понял: это была его мать! Это его она звала! Как стало ему горько!
      Больше увидеться им было не суждено. Хотя Харальд рвался вновь в Бретань, Рагнар Беспутный, сильно сдавший, предпочел отныне обоих сыновей держать при себе и запретил младшему отпрыску плавать за моря.
     Рагнар  между тем  рьяно готовился занять место отца. Чем больше слабели силы конунга, тем больше наглел и брал власть в свои руки его старший сын. Харальд чувствовал: как только отец отойдет в мир иной, Рагнар поспешит расправиться со сводным братом.
     И вот свершилось: Рагнар Беспутный умер. Его похоронили с огромными почестями: на помосте, который был сооружен, покоился в полном боевом облачении не только владыка Рисмюнде, но и его любимый конь, собаки, ловчие птицы. Помост пустили в открытое море и подожгли. Гигантский костер долго пылал среди волн, пока море  не приняло его в свои  холодные объятья.
     Рагнар Смуглый не слишком скорбел по отцу. Несколько дней продолжался веселый пир, после которого новый правитель Рисмюнде  объявил о своем пламенном желании поскорей жениться. Харальду была понятна такая спешка: конунгу не терпелось завести детей – прямых наследников, чтобы младшему брату не на что было рассчитывать.
     Были назначены смотрины, и со всех концов Рисмюнде приехали знатные люди со своими юными дочерьми. Но столь благообразно начатое дело кончилось неслыханным безобразием: самых красивых девушек, под предлогом более близкого знакомства с ними конунга, разлучили с родными, и Рагнар, опьяненный и хмельными напитками, и чувством собственной  безнаказанности, в течение нескольких дней успел поразвлечься с каждой.
    Затем, немного протрезвев, собрал родственников девушек и сообщил им, что возьмет в жены всех, кто от него понесет; и на время они примирились с произошедшим, ибо каждый мечтал породниться с всемогущим конунгом.
     Девушек держали  взаперти; но прошла луна, и прислужницы Рагнара сообщили ему, что ни одна из его невест не ждет ребенка.
        Крайне раздосадованный, конунг велел выгнать всех девушек и их родичей из своей усадьбы, даже не заплатив  положенных отступных, которые всегда платил в подобных случаях его отец. Рагнар кричал, что ему нарочно подсунули бесплодных девок. Знатные роды зароптали; бесчестие было налицо; так что в самом начале   правления  новый властелин Рисмюнде  заимел немало сильных врагов, а его младший брат, наоборот, приобрел  сторонников.
      Харальд понял: теперь все бешенство Рагнара обрушится на него. Время окончательного выяснения отношений пришло. Но Харальд, пока братец с приятелями  пили и веселились, не терял даром времени. Он подготовил план отступления. Он ежедневно кормил на псарне злобных псов конунга, приручая их к себе. Он ел только пищу, приготовленную  из собственноручно пойманной дичи и рыбы, и пил воду только из ручья. Он спал в своей комнате, но не на ложе, а на настиле, сделанном на потолочных балках, и тайно прорубил там же узкий лаз, выводивший через крыши прямо  к задним воротам усадьбы, ключи от которых у него тоже были. Неподалеку, в хижине одного из вольноотпущенников, ждал Харальда добрый конь. Оружие, провизия – всё было наготове и ждало своего часа.
     Последним шагом были разосланные пятерым дружкам  конунга и самому Рагнару руны со знаками смерти. Харальд знал, что его недруги догадаются сообща, кто послал им эти руны, и вспомнят, если забыли, о его клятве отомстить им всем.
     Это была откровенная провокация; но Харальд был опытным охотником, и предпочитал сам вспугнуть дичь, нежели оказаться в положении того, на кого неожиданно напал зверь.
    И он не прогадал. В ту же ночь дверь его комнаты бесшумно отворилась, и в ложе его вонзились шесть острых мечей. Но под скатанными шкурами, напоминающими человеческую фигуру,  ничего больше не было. И, прежде чем Рагнар с приятелями поняли, что Харальд оказался хитрее их, он  скользнул в дыру в потолке и выбрался на крышу. Пока конунг сообразил, как младший братец сбежал, Харальд был уже у ворот.
     Бешено залаяли спускаемые с цепей собаки, которых послали за беглецом... Но псы, бросившиеся за Харальдом, вовсе не собирались растерзать его, - они лишь ластились к нему, виляя хвостами.
    Вскоре он уже выводил из хижины своего коня. И вот – одинокий всадник  скакал в сторону леса, а  шестеро преследователей, проклиная тупых собак, мчались за ним...
     Началась долгая погоня. Как Харальд и ожидал, Рагнар шел по его следу сам, лелея мечту собственноручно  расправиться с ненавистным братом. Конунг был уверен в своих силах; с ним было пятеро его верных товарищей, таких же как и он сам: жестоких, могучих и бесстрашных воинов.
      Встретиться со всеми преследователями лицом к лицу означало для Харальда верную смерть. Но недаром он тщательно готовился к побегу. В лесу им были расставлены ловушки, и вскоре первый из спутников Рагнара упал в медвежью яму, на острые колья.  Второму ноги раздробило упавшим бревном, и  дружки безжалостно зарезали калеку, чтобы не задерживаться в пути, нарушив тем самым одну из священных заповедей викингов – никогда не оставлять товарища в беде.
     Третьему Харальд, подкравшись ночью к костру, у которого дремали преследователи, снес голову одним ударом. И теперь лишь трое: Рагнар,  его правая рука гигант Вёрт и меткий лучник Арнгейр – шли по его следу.
     Меж тем, из леса дорога привела беглеца и его погоню к морскому берегу. Здесь разыгралась последняя часть кровавой трагедии.
      Арнгейр подстрелил коня под Харальдом, и молодому человеку пришлось бросить верное животное. Троица преследователей неумолимо догоняла Харальда. На обрывистом высоком берегу, о который неумолчно разбивались волны, враги сошлись в смертельном бою.
     Как ни был проворен  Арнгейр, кинжал Харальда оказался быстрее его стрелы, и лучник упал мертвым.
      Затем Харальд сошелся и расправился и с Вёртом, и верзила рухнул, обливаясь кровью; но и сам победитель был ранен. Радостная торжествующая  улыбка озарила лицо Рагнара. Он бросился на сводного брата, и завязалась схватка.
     Несмотря на узкие плечи, Рагнар был очень силен, а в проворстве и ловкости не уступал Харальду. К тому же, он знал много коварнейших приемов, которым старательно учился у лучших воинов.
    Но справедливые боги были на стороне Харальда – он выбил оружие из руки Рагнара, и  его меч погрузился в грудь старшего брата почти по рукоять. Рагнар упал. Казалось, он был мертв. Харальд положил меч и склонился над телом своего злейшего врага. Каким бы ни был конунг злодеем, он умер достойной смертью  и заслужил почетные  похороны. 
     И тут труп вдруг ожил и,   выхватив из-за пояса кинжал, ударил снизу вверх. Харальда спасла лишь моментальная реакция, он успел отклониться, и острие не задело его. «Он пропитан ядом, братец», - сказал Рагнар, вскакивая на ноги и ухмыляясь. Ногой он оттолкнул меч Харальда подальше и пошел на младшего брата. Это было страшное зрелище: с зияющей раной на груди, с кровавой пеной на губах, он выглядел как восставший из ада.
     Рагнар теснил Харальда к самому обрыву, делая обманные движения кистью, как будто в любое мгновение  готовясь  метнуть  смертоносное лезвие. Харальд, который потерял много крови и сильно ослабел, был на краю гибели – и в прямом, и в переносном смысле.
     И тут Рагнар оступился, камни покатились из-под его ног в пропасть, и он, нелепо взмахнув руками, выронив кинжал, полетел вниз, в бездну.
    Харальд победил. Он выполнил свою клятву и отомстил своим обидчикам. Он расправился со своим главным врагом. Он был свободен – впервые за много лет абсолютно свободен!
     Он вернулся в усадьбу.  Большинство жителей Рисмюнде были рады такому исходу, хотя  кое-кто не поверил  рассказу Харальда о гибели старшего брата.
     Особенно неистовствовала мать Рагнара Смуглого, когда-то красивая, но давно увядшая и иссохшая, женщина. Рагнар был ее единственным сыном, и она его обожала слепой безграничной любовью. Что-то было в ее лице, из-за чего Харальд часто думал, что она хранит некую страшную тайну. Мужа она боялась и избегала; при его жизни она почти не показывалась на людях. Смерть Рагнара Смуглого стала для нее ужасным ударом, она тотчас отправилась  на место, где погиб ее сын и, не найдя его тела, вернулась в Рисмюнде полусумасшедшей от горя. С тех пор она заперлась в своем доме, и Харальд не видел ее.
      Он стал конунгом. Он старался не обращать внимание на новое прозвище «Братоубийца», которым назвала его мать сводного брата, а за нею и  некоторые недовольные. И очень скоро, как и Рагнару, новому конунгу захотелось жениться, - но уже по другим причинам.
     Отныне Харальд не опасался козней Рагнара. Он мог создать семью, не боясь за жизни жены и детей. Выбор его пал на красавицу, о которой рассказывали многие: дочь Эриксона Рыжебородого, молодую хозяйку Флайнгунда. Харальду хотелось, чтоб его жена была самой прекрасной девушкой во всей Скандинавии. То, что она не хочет вступать в брак, соревнуется с женихами  и унижает тех, кто не выдерживает испытаний, только подхлестывало желание  нового конунга Рисмюнде. Он был уверен, что победит  строптивую красавицу и сделает из нее покорную ласковую жену.
    В дар дочери Эриксона Харальд велел собрать много золота, самоцветов и шкур, а также редкостные книги, - он узнал, что Сигни умеет читать. Но самым главным подарком должна была стать золотая гривна, которую однажды показал Харальду  отец. Рагнар Беспутный сообщил сыну, что это старинное родовое украшение, и что род Флайнгунд будет счастлив вернуть его себе.
    Харальд положил украшение в сафьяновый футляр и не расставался с ним. Футляр чудом сохранился на нем  в ту ночь, когда корабли попали в шторм, и конунг остался один в море...

      Харальд не спал всю ночь. Перед рассветом он почувствовал новый прилив непреодолимого желания. Она спала, тесно прижавшись к нему, и он ощущал исходящее от нее томное, влекущее тепло; он медленно стянул с нее шкуру, залюбовался   прекрасным  телом своей возлюбленной, ее разметавшимися по белому меху пламенеющими кудрями -  и захотел ее так страстно, будто пылкий юноша, только начавший познавать плотские радости.
       Харальд  нежно раздвинул ее ноги и вошел в нее. Она, в полудреме,  обвила руками его плечи, а ногами  бедра, и улыбнулась сладкой, призывной улыбкой.  Ее готовность принять его захлестнула его волной невыразимого счастья;  он слился с нею, получив наслаждение, которого никогда прежде не испытывал, и по ее блаженным стонам понял, что ее удовольствие было не меньше.
    Содрогаясь под ним, она вдруг пролепетала что-то, и  ему показалось, что это было ненавистное ему имя – Рагнар. Он замер, прислушиваясь, но она больше ничего не произнесла. Ему послышалось, решил он. Она сказала что-то другое. Конечно, можно разбудить ее и спросить, - но вряд ли она вспомнит, что говорила во сне…
       Ему показалось. Вот и всё.
       Харальд  прикрыл ее шкурой и встал. Он достал из дупла футляр, - он спрятал его там перед тем, как присоединиться к Лисичке в озере. Он открыл футляр и вынул из него золотую гривну. Возлюбленная Харальда оказалась невинной девушкой, - и он мог подарить ей это драгоценное украшение. Дочь Эриксона, хозяйка Флайнгунда, не получит гривну. Харальд представил  себе, как она разъярится,  увидев украшение своего рода на груди  двоюродной сестры, и невольно улыбнулся.
   Он неожиданно  решил не ждать утра. Он наденет гривну Лисичке прямо сейчас, пока она спит. Как она поразится и обрадуется, когда утром обнаружит его драгоценный подарок на своей груди! Он встал на колени над спящей, откинул мех и осторожно, чтобы не разбудить ее, надел на нее украшение. На белоснежной груди девушки камни засверкали особенно ярко, радостно, будто сразу признав в Лисичке свою владелицу.
     Харальд ощутил, что снова хочет ее, но справился с приливом желания. Он вдруг вспомнил, что утром после Йонсваки молодые люди, проведшие вместе ночь и решившие пожениться, плетут друг для друга венки и в них возвращаются домой.
    «Я сплету для нее венок из голубых, как ее глаза, цветов. В Рисмюнде они растут во всех  лесах. Наверняка найду их и тут».
    Будить ли Лисичку? Пожалуй, нет. Она так сладко спит! Он наклонился, решив поправить мех, сбившийся под ее головой, и вдруг пальцы его наткнулись на что-то твердое. Он вытащил из-под шкуры маленький кинжальчик и недоуменно  уставился на него. Зачем Лисичке понадобилось оружие? От кого она собиралась обороняться, держа его обнаженным прямо в изголовье? Не от него же.
     Или она все-таки не доверяла ему, отправляясь с ним к озеру? Но тогда – зачем шла? И ведь она сама привела его сюда! Он хмурился, не понимая мотивов ее поступка. Потом засунул кинжал обратно под шкуру. Когда она проснется, он поговорит с ней. Иногда она казалась ему непонятной и странной. Он должен всё выяснить. А пока он пойдет и все же сплетет ей венок. Она здесь в безопасности, он может спокойно уйти ненадолго.
    Он накрыл спящую девушку мехом, встал, нашел свою рубаху и одел ее.  Затем еще раз бросил на  свою возлюбленную взгляд   и медленно углубился в лес, оставив ее одну.

                24.
     Сигни проснулась, как от толчка, почувствовав: что-то изменилось.  Кто-то или что-то нарушило ее покой и уединение. Ее первым, еще не вполне осознанным, желанием было  вооружиться. Сигни выхватила кинжал.  Мгновение – и она  приставила его острие к шее низко склонившегося над нею человека. Сталь звякнула о сталь, – на пришельце была  рубашка из металлических пластин с капюшоном - дорогое изделие франкских мастеров. На голове – шлем с наносником в виде драконьих лап, на боку – длинный меч.
    Мужчина, однако, не отпрянул, когда лезвие коснулось его шеи; он продолжал смотреть на Сигни, и она  узнала его – по выпяченному, правда, более чем обычно, подбородку.
- Торджер! – выдохнула она, убирая руку с кинжалом.
- Я давно должен был догадаться, что ты здесь, - сказал он, снимая шлем, и Сигни увидела, что он необыкновенно мрачен.
- Что с тобой? Что-нибудь случилось?
      На его красиво очерченные губы выползла нехорошая улыбка.
- Ты еще спрашиваешь?
     Она оглянулась кругом.
- А где Рагнар?
- Рагнар, - повторил Торджер. – Значит, так зовут того, с кем ты провела Йонсваку?
     Сигни надменно взглянула на него. Как он смеет так разговаривать с ней? Ей хотелось встать, но она была нагая  и не могла подняться. А лежа она чувствовала себя не так, как всегда: она не была хозяйкой положения, и Торджер, кажется, тоже ощущал это.
- Не забывайся, Торджер! – тем не менее, сурово произнесла она. -  Ты – мой друг, но не переступай границ дозволенного.
      Но он, казалось, не слышал ее.
- Рагнар, - снова повторил он – и вдруг лицо его исказилось яростью. – Это какой Рагнар?
       Сигни сначала хотела попросту не отвечать ему. Но затем решила: пусть он узнает. Она была не с каким-нибудь простым воином, и ей нечего скрывать.
- Рагнар Смуглый - конунг Рисмюнде, - отчеканила она. – Ты знаешь его. В моей усадьбе  его назвали Рагнаром Бешеным. Он носил рабский ошейник, но я догадалась, что он не тот, за кого вы его приняли.
     Ярость на  лице Торджера сменилась  изумлением, а затем он снова улыбнулся – насмешливо и в то же время злобно.
- Вот как? Так ты думаешь, что  была с Рагнаром Смуглым?
      Она вздернула подбородок.
- Да. Я уверена в этом. Я спросила его, и он подтвердил, что он конунг Рисмюнде.
- Сигни, Рагнар Смуглый мертв. Это так же верно, как то, что я жив и стою перед тобой.
      Что-то сжалось внутри нее. Он  говорил слишком уверенно. Но нет, нет, он ошибается!
- Он сам признался тебе, что его зовут Рагнаром Смуглым? – спросил Торджер.
- Нет. Но он сказал, что он конунг Рисмюнде, и я...
- В таком случае, он не солгал. Он правитель Рисмюнде, но он не Рагнар. Он Харальд Трехглазый. Я как раз приехал, чтобы сообщить тебе это. За ним едут из Рисмюнде его друг Кюн и еще несколько знатных воинов. Мы встретились с ними на границе.
- Харальд Братоубийца! – ахнула Сигни и, забывшись, резко села. Медвежий мех сполз вниз, обнажив ее грудь, и  Торджер, раскрыв рот, уставился на нее. Девушка инстинктивно прикрылась руками... и пальцы ее коснулись какого-то твердого предмета. Она опустила глаза вниз – и рот ее раскрылся так же, как у друга детства. На ее груди  сверкало и переливалось в лучах восходящего солнца золотое украшение. Нежно мерцали жемчужины, пламенели рубины, таинственно блестели капли  янтаря.
- Какие еще тебе нужны доказательства? – мрачно спросил Торджер. – Золотая гривна твоего рода! Харальд вез ее тебе в числе прочих даров, Кюн говорил мне об этом.
- Да, это она, - пробормотала Сигни. – Значит, это Харальд... Враг моего рода! Мой враг! Торджер, что я наделала!..
      Постепенно ее начало колотить. Она провела ночь не с Рагнаром, а с его убийцей! Сыном того, кто обесчестил   ее отца. Врагом ее рода, тем, кому она поклялась отомстить. А она отдалась ему. Страсть затмила в ней рассудок – и она бросилась в объятья того, кто был ее злейшим врагом!
    Его поцелуи горели теперь на ее теле, как ожоги. Их она сможет смыть с себя, - но как смыть позор, который она навлекла на честь рода, став девкой проклятого конунга из Рисмюнде? Она навеки осквернила память отца!
    А все почему? Потому, что Харальд обманул ее. Подло скрыл свое имя. Он не мог не знать, что сделал его отец с ее отцом. Поэтому лгал и хитрил. Да еще и надел на нее гривну  рода Флайнгунд, украшение, имеющее магическую силу!  Нет ему прощения!
- Отвернись, - бросила она Торджеру, и он поспешно повернулся к ней спиной, видя, что она вне себя.
      Сигни кое-как натянула платье. Интересно, где он, этот Братоубийца? Впрочем, где бы он ни был, ему не скрыться от нее. Она позаботится об этом.
      Похоже, ее друг тоже думал о Братоубийце.
- Ты не знаешь, куда он ушел? – спросил он.
- Нет. Я спала.
- Он, наверное, спрятался, увидев вооруженного воина, - предположил Торджер.
- Не волнуйся. Его найдут, - жестко произнесла она. – Идем.
- Идем. Хотя подожди. Я возьму личины.
       Он наклонился и поднял турью голову и лисью морду. Затем он и Сигни  двинулись в сторону усадьбы.
- Никто не знает, что я приехал, - сказал Торджер. -  Я прискакал поздно вечером, усадьба была пуста. Я искал тебя повсюду, но я был в шлеме, и вряд ли кто-то узнал меня.
-Зачем ты все это говоришь?
- Затем, что уж лучше пусть все думают, что ты была в Йонсваку со мной, чем с ним. Скажи, вас кто-нибудь видел вместе?
- Все видели. Но мы были все время в личинах… Хотя нет! Я забыла. Меня видел Хельг.
- Вот и хорошо, - сказал Торджер. Он отбросил шлем и надел турью голову. – Сигни, ради тебя я готов на все, даже на обман. Никто не должен знать, что ты провела эту ночь с Харальдом, ты согласна со мной?
- Да, благодарю тебя, - рассеянно промолвила Сигни. – Но расскажи мне о людях Братоубийцы. Они еще далеко отсюда?
- Вот как все было.  Мои люди увидели всадников. Те ехали со стороны Рисмюнде. Это оказались  знатные воины.  Главный среди них – Кюн, близкий друг Трехглазого. Они рассказали, что конунга унесло в море во время шторма. Его искали  на берегу. Не нашли и решили, что он утонул. Но, вернувшись в Рисмюнде, обратились к одному прорицателю, очень сильному. И он сказал, что Харальд жив, и искать его надо во Флайнгунде.
- Вот как?
- Да. Мои воины из этого рассказа  поняли, что речь идет о том человеке, которого мы нашли среди скал после шторма. Описали его, и люди из Рисмюнде сразу признали в нем своего конунга. – Рот Торджера скривился, он явно не был доволен этим. – Потом я сам встретился с Кюном и другими. Предложил  проводить их во Флайнгунд, и сейчас они и мои воины едут в твою усадьбу. А я сам поспешил сюда. Надо было предупредить тебя. И освободить Трехглазого, раз уж он оказался конунгом, до приезда людей из Рисмюнде. Думаю, они будут здесь завтра утром.
- Похоже, тебя это не радует, - заметила Сигни.
- Он не достоин звания конунга. Он убил старшего брата – вонзил меч ему в спину, об этом многие говорят.
- И из-за этого ты ненавидишь его?
- Не только. – Грудь Торджера тяжело вздымалась под кольчугой. – Я люблю тебя, Сигни, и ты знаешь это. Я открыто просил твоей руки, был готов на любые испытания, чтобы завоевать тебя. А этот… человек, разве он был честен с тобой? Не было ли все подстроено им? Он знал, как ты поступаешь с женихами, и решил не рисковать. Действовать по-другому. И, видишь, ему это удалось. Он овладел тобой. Мне горько, что ты была с ним.
- Поверь, друг мой, никому в целом свете не так горько сейчас, как мне, - отозвалась Сигни.
- Как смог он подобраться к тебе, если был рабом? Какие речи вел? Чем околдовал?
      «Может, и впрямь я была околдована? – подумала девушка. – Неужели я  могла вот так  вдруг плениться  каким-то траллсом?»
- Я не знаю, Торджер. Я просто столкнулась с ним случайно в усадьбе. Он как-то сразу привлек мое внимание. С этого все и началось.
- И ты ни о чем не догадывалась? Он так искусно играл с тобой? Неужели тебе не показалось хоть раз, что  он ведет себя странно, непонятно?
- Да нет... Хотя как же!  – воскликнула она. – Он не пил вчера во время праздника. Я пила, а он – ни капли! Ты прав, ты прав! Он играл со мной! Но как ловко он притворялся! Я думала, он не знает, кто я... Я назвалась Марит, и я думала, он поверил мне...
- Сигни, мог ли он спутать тебя с какой-то другой женщиной? Скальды поют повсюду о твоей красоте, о волосах, ярких, как огонь, о синих глазах. Он узнал тебя, но не подал виду. Он хитер, он воспользовался твоей доверчивостью, может, еще и сыграл на твоей жалости к своему положению...
      Сигни вспомнила, как смазывала раны Рагнара, и руки ее сжались в кулаки. Так все и было. Обман,  жестокий обман! Сердце ее болело, будто ему нанесли рану.
- Какой же я была дурой, - прошептала она. Все стало  теперь так понятно и очевидно!
- Ты не виновата, - сказал Торджер, привлекая ее к себе и обнимая. – Вероятно, дело в этой гривне. Быть может, ее колдовские чары усилились, и Трехглазому  достаточно было носить ее с собой, чтобы привлечь любую девушку, которую он захочет.
      Сигни очень надеялась, что так оно и есть. Тогда, по крайней мере, у нее есть хоть какое-то оправдание. Гривна  наделена волшебной силой и,  возможно, Братоубийца, узнав об этом, попросил какого-нибудь колдуна увеличить власть ее  чар.
     Но в глубине души она знала – дело не в гривне. Она, Сигни, не поэтому оказалась в объятиях сына Рагнара Беспутного. А потому что желала его – так же сильно, как он желал ее. И это терзало ее, ибо она нарушила клятву, данную над телом отца.
       Сигни вскинула голову. Да, она совершила святотатство. Но она все исправит. Кровь Братоубийцы  смоет ее позор и вернет ей потерянную честь, - пусть не девичью, но честь  рода Флайнгунд!
               
                25.
        Торджер был вне себя от ярости, но старательно скрывал от Сигни свои чувства. Мысль о том, что он опоздал, и другой овладел ею, сводила с ума. И кто другой!.. Мужчина, которого Торджер  ненавидел лютой ненавистью. 
       Для молодого херсира все пошло наперекосяк несколько дней назад, когда его люди привели к нему Кюна и еще трех знатных воинов из Рисмюнде. Торджер едва сдержался, когда узнал: Кюну уже сообщили, что в скалах у моря был найден человек, который, несомненно, является Харальдом Трехглазым.
     У Торджера и у самого были такие подозрения. Но он не собирался ни с кем ими делиться. Это был его враг, который должен был жестоко поплатиться  за то, что победил его, лучшего воина Флайнгунда.
    Теперь же месть Харальду становилась невозможной... Если только херсир  не опередит  посланцев из Рисмюнде и не приедет в усадьбу мейконунга раньше их. И Торджеру пришлось проявить радушие к Кюну и его людям. Он  предложил проводить их к дочери Эриксона  и выделил им почетную охрану. А сам, под предлогом подготовки к приезду гостей, поспешил в усадьбу Сигни.
     Но опоздал – везде. Он не нашел свою подругу детства  ни в доме, ни за накрытыми столами, среди охмелевших участников праздника. Никто не знал, где она. Тогда Торджер поспешил в сарай, где содержались траллсы, чтобы перерезать Харальду горло.  Но и здесь молодого херсира  ждало страшное разочарование – в сарае не было раба, которого он искал.
      Разъяренный своими неудачами, Торджер всю ночь рыскал, как голодный волк, вокруг усадьбы. Лишь к утру он вспомнил о месте на берегу озера, облюбованном Сигни. Когда он увидел ее, лежащую на медвежьей шкуре под елью, его охватила радость, смешанная с вожделением.  Она была так прекрасна и желанна!
    Но, когда он подошел ближе и наклонился над нею, у него перехватило дыхание от бешенства и горечи. По ее раскрасневшемуся лицу, припухшим губам, томности позы нетрудно было догадаться, что она провела эту ночь не в одиночестве.
     Тут она проснулась, - и подтвердила наихудшие предположения Торджера. О боги, что он испытал, когда понял, что она отдалась Харальду Трехглазому!..
     Но и сама она была в ужасе и смятении, хотя он и не мог понять, почему. Она сказала, что Харальд – ее враг и враг ее рода. Здесь была какая-то тайна, неизвестная Торджеру. Но он сразу вспомнил, как она жаждала, узнав о сватовстве конунга из Рисмюнде, расправиться с Братоубийцей.
      Торджер почувствовал, что не все потеряно. Пусть он не стал у Сигни первым, - но может стать вторым и единственным. Главное – правильно провести этот бой, не оступиться и не промахнуться.
      И, кажется, ему удалось задуманное;  он ловко добавил хвороста  в костер гнева мейконунга, и скоро она пылала не меньшей яростью, чем ее херсир.
       На руку  Торджеру было и то, что многие увидели его и Сигни  возвращающимися вместе из леса. Кое-кто смотрел на них удивленно, но большинство людей приветствовали их  с веселым добродушием и понимающими улыбками. Сигни шла с непроницаемым лицом, казалось, она ничего вокруг не замечала; но Торджер улыбался и за себя, и за нее, сдвинув на затылок турью личину и всем своим видом изображая полное удовлетворение.
      Оказавшись во дворе своей усадьбы, Сигни тотчас приказала  своим воинам немедленно разыскать и привести к ней того, кого называют Рагнаром Бешеным. Херсиру она велела оставаться при ней, и он с готовностью подчинился.
    Едва войдя в дом,  мейконунг дала, наконец, волю своему неистовому гневу. Слуги в страхе разбежались кто куда, когда она заметалась по комнатам, переворачивая столы и лавки, круша все на своем пути и пиная ногами ластившихся к ней собак.
     Торджер предпочел переждать этот взрыв ярости во дворе, не приближаясь к Сигни. Когда же она немного успокоилась, он вошел в дом и нашел ее облачающейся в кольчугу. Затем она надела на голову шлем и опоясалась мечом.
- Думаю, его быстро найдут, - сказала она неестественно спокойным голосом. – Прикажи всем моим воинам собраться во дворе. Мы приготовим Братоубийце достойную встречу!
   
      Харальд не сразу понял, куда делась его Лисичка. Когда он вернулся к ней с венком из голубых цветов, то нашел лишь расстеленную  шкуру, под которой не было его возлюбленной. Он трижды громко окликнул ее, но никто не отозвался. Девушка исчезла вместе со своей одеждой и кинжалом, и лишь медвежья шкура с несколькими темными пятнышками засохшей крови свидетельствовала о том, что этой ночью Харальд действительно был с Лисичкой, и она подарила ему свою невинность.
     Он присел на камень и задумался. Где же она? Как она отнеслась, когда проснулась, к его драгоценному подарку?
    Неожиданно его осенило. Она тоже решила сделать ему подарок! И побежала в усадьбу к мейконунгу, чтобы рассказать своей хозяйке о Харальде. Это было единственно разумное объяснение ее исчезновения.
    Поэтому, когда из леса вышли двое воинов, в которых  Харальд тотчас узнал толстяка Ингвара и  весельчака Асольфа,  и сообщили ему, что его немедленно желает видеть мейконунг, он вздохнул с облегчением. Он оказался прав! Лисичка предупредила дочь Эриксона, - иначе зачем та стала бы требовать к себе какого-то раба?
      Харальд шел между воинами, чувствуя себя немного неловко из-за венка, который держал в руке. Ни Ингвар, ни Асольф ни о чем его не спросили, но он понимал их удивление: траллс, плетущий свадебный венок – это было более чем необычно.
        Вскоре воины начали переговариваться между собой. Харальд почти их не слушал, взволнованный предстоящей встречей с владычицей Флайнгунда. Но несколько фраз все же привлекли его внимание.
- Признаться, я не слишком поверил Хельгу, когда он сказал, что мейконунг участвует в празднике, - сказал Ингвар.
- Я тоже, - отозвался Асольф. – Спьяну чего не померещится. Но, клянусь единственным глазом  Одина, рад, что это на самом деле произошло! И за Торджера рад. Они красивая пара.
- Думаешь, они поженятся?
- Почему бы нет? Я уважаю нашего мейконунга и предан ей, но все же не женское дело носить меч и командовать мужчинами.
- Согласен. Тебе не показалось, кстати, что она не выглядела довольной, возвращаясь с нашим херсиром  из леса?
- Она просто стеснялась, как любая девица после своей первой ночи, вот и все. Зато Торджер, как я заметил, просто сиял.
- Да, заполучить такую красавицу, да еще и хозяйку Флайнгунда, - это дорогого стоит! -  воскликнул Ингвар.
- Знаешь, что я думаю? – спросил Асольф.
- Что?
– Готовься к свадебному пиру, дружище. Готов об заклад биться, что не пройдет и луны, как Торджер женится на Сигни и станет вместо херсира конунгом!
- Твоя правда! – кивнул Ингвар.
     «Значит, вот где была этой ночью мейконунг», - подумал довольно равнодушно Харальд. Но тут впереди показался частокол, окружающий усадьбу, и викинги замолчали.
    ...Харальд был немало удивлен, увидев во дворе усадьбы много воинов. Все смотрели на него, и он почувствовал себя вначале смущенным, решив, что все уже знают, кто он, и ощущая как никогда остро рабский ошейник на своей шее. Но затем высокомерно поднял голову и расправил плечи. Он стал траллсом не по доброй воле, и ему нечего стыдиться своего положения.
     Асольф и Ингвар вывели его на середину двора и смешались с толпой викингов. И тут на крыльцо вышли двое, в богатых доспехах, в шлемах, при мечах. По тому, как все стихли, Харальд понял: эта пара – главная здесь.
     Приглядевшись, он определил, что  справа стоит женщина, хотя догадаться об этом сразу было сложно. Высокого роста, плечистая и статная, - она скорее напоминала молодого воина. Меч, висящий у нее на левом боку, он узнал сразу, - по огромному алому камню в навершии рукояти. Именно этот меч Харальд нашел несколько дней назад около коровника.
     Стоящий слева снял шлем, и Харальд узнал его, - это был человек, которого он не так давно  ранил, и которого Лисичка назвала  херсиром дочери Эриксона. Этот херсир смотрел на Харальда, и в его взгляде конунг прочел злобную радость.
      Харальд оглянулся. Лисички нигде не было видно. Быть может, мейконунг разгневалась на нее за то, что Харальд подарил ей гривну,  и посадила ее под замок? Ничего, сейчас все разрешится; тогда он, конунг Рисмюнде, попросит руки Лисички, и дочь Эриксона не посмеет ему отказать.
     Херсир поднял руку, и во дворе воцарилась полная тишина.
- :Наша светлая госпожа хочет знать, траллс,  твое настоящее имя и звание.
- Меня зовут Харальд по прозвищу Трехглазый, и я сын Рагнара, прозванного Черноголовым, которого также называют Беспутным. Я – конунг Рисмюнде и свободный человек.
     В рядах викингов произошло оживление.
- А почему ты так долго скрывал, кто ты? - продолжал херсир.
- Я был ранен. Какое-то время я плохо помнил, что со мной случилось и где я. А, когда память вернулась ко мне, - на меня уже надели ошейник. Вряд ли хозяйка Флайнгунда согласилась бы принять и выслушать простого траллса. Но теперь, когда я открыл свое имя, надеюсь, меня освободят и вернут мне мое положение.
      Харальд увидел, что дочь Эриксона повернула голову к херсиру и  что-то тихо сказала ему. Тот кивнул и спросил громко:
- Моя госпожа вернет тебе свободу, конунг Харальд. Но сначала она хочет знать, что это за венок у тебя в руке?
- Я сплел его для той, на которой хочу жениться.
- Ты, будучи траллсом, нашел себе невесту? – насмешливо изогнул бровь херсир.
- Да.
- Какую-нибудь рабыню?
- Ты ошибаешься. Она свободная женщина.
- И как же ее зовут?
- Марит. Она приходится двоюродной сестрой хозяйке Флайнгунда.
     Тут раздался  громовой раскат хохота. Воины, окружавшие Харальда, веселясь, едва не катались  по земле. Он почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Над чем они так смеются?..   
- Она сама назвала тебе свое имя? – спросил херсир, вновь знаком призвав всех к тишине.
- Да.
- Опиши ее.
- Она прекрасна. У нее рыжие волосы и синие, как безоблачное небо, глаза...
      И снова вокруг захохотали.
- Эй, Бёдвар! -  Толстяк Ингвар хлопнул  по спине высокого  мужчину с серебряной бляхой хирдманна, скрепляющей плащ на плече, сгибаясь напополам от хохота.  - Похоже, Харальд Трехглазый и впрямь пленился твоей красавицей-женушкой!
- Бёдвар! – крикнул Асольф, вытирая выступившие на глазах слезы. – Бёдвар, думал ли ты, что тебе доведется породниться с самим конунгом Рисмюнде? А он мудро выбрал твою Марит: она женщина плодовитая! Родила тебе семерых, и еще не такая уж старая, чтоб и ему не принести столько же!
      Красивое, хотя и потасканное,  лицо хирдманна стало багровым.
      Руки Харальда сжались в кулаки.
- Марит, которую я люблю, - невинная девушка, - сказал он таким грозным голосом, что все притихли. – Вернее, - поправился он, - она была вчера невинной.
     Снова хохот и выкрики.
- Это сколько же надо выпить, чтоб  женщину с семью детьми за девицу принять?!!
- Трехглазый его прозвище? Что же он, в три глаза смотрел, а бабу не разглядел!
- Эге, друзья, да может она у него первая была, откуда ж ему было знать, в чем разница?
      Харальд оглядывался кругом, лицо его пылало. Он чувствовал, что оказался в столь постыдном положении не просто так... Лисичка! Неужели она обманула его, назвавшись сестрой мейконунга? И кто же она тогда?..
- Хватит! – крикнула вдруг, перекрывая гогот и смех, женщина на крыльце. И все разом стихли. – Ступайте. Все. Пусть здесь останется только  конунг из Рисмюнде. Торджер, ты и несколько воинов будьте наготове и ждите моих приказаний.
     Харальд вздрогнул. Этот голос!.. Из-под шлема он звучал немного глухо, но Харальд готов был поклясться, что узнал его. Он во все глаза смотрел на женщину, облаченную в доспехи, и даже не заметил, как двор опустел.
    Тогда она откинула забрало, и Харальд отступил, не в силах произнести ни слова. Перед ним была его Лисичка.

                26.
       Ошеломленный, глядел он на нее. Да, это была она... и в то же время не она. У его Лисички никогда не было такого надменного холодного лица и жестокого блеска в глазах.
       Она первая нарушила молчание.
- Не изображай изумление, конунг. Ты прекрасно знал, кто я, с самого начала. Скажи, неужели ты думал, что я так глупа, что не догадаюсь о твоем замысле?
- О замысле?.. – хрипло спросил он.
- Ты побоялся приехать ко мне  и посвататься открыто, - и я знаю, почему. Ты избрал дорогу хитрости и обмана. Решил подобраться ко мне, играя на моей жалости к тебе. Ты ловко притворялся. И, когда я отдалась тебе, надел на меня гривну, чтобы закрепить свою победу.
- Чтобы закрепить? Не понимаю. -  Его потрясение постепенно сменялось   гневом. Она солгала ему! Назвалась другим именем. Да, он чувствовал, что что-то с ней не так. Но не задумывался, что именно, поглощенный своей любовью к ней.
- Снова притворство!  Ты прекрасно знаешь, что это старинное украшение  обладает волшебными  свойствами. Оно делает женщину верной рабой мужчины, который дарит его ей.
- Я впервые слышу об этом.
- Лжешь! Ты знал это! Но ты ошибся, Братоубийца: гривна не дала тебе власти надо мной! И я испытываю к тебе не любовь, а только ненависть и презрение!
- А как же эта ночь? – Он заранее знал ответ. Вернее, догадывался, каким он будет.   Он мог бы  еще  простить ей, что она назвалась Марит. Но она позволила своим людям потешаться над ним и его любовью к ней и, конечно,  насмехалась над ним  и сама.  Она втоптала в грязь его светлое  чувство, и этому прощения не было!   
    Эта женщина не любила его. Хотела ли она посмеяться над ним, или по какой-то иной причине, - она подарила ему свою девственность не потому, что ею двигала любовь. И он не удивился, услышав:
- Ты видел моего херсира? Это друг моего детства, и его я люблю. Мы поссорились с ним, и он уехал перед праздником. Я крикнула ему вслед, что пересплю с первым же попавшимся мужчиной, будь он даже траллсом!  И именно тебя я встретила первым. Я сдержала слово. И отдалась тебе сегодня ночью. Но теперь мой Торджер вернулся, и мы помирились. Вот как все было, глупец! – Она зло рассмеялась.
      Харальд ожидал чего-то в этом духе; и все же ее ответ и ее смех были как нож, полоснувший по сердцу. Он не сомневался, что сейчас она сказала правду. Это объясняло те странности, которые он подметил в ней. Объясняло  и кинжал под ее головой этой ночью.
      Харальд вспомнил  разговор Асольфа и Ингвара. Они видели ее утром с херсиром. Значит, не успел он, Харальд встать с ложа, на котором он и Лисичка провели ночь, как она побежала к своему Торджеру и, возможно даже, уже успела побывать и в его объятиях.
     Он, действительно, оказался глупцом. Хотел сделать ее своей женой. Плел для нее венок. Цветы в руке казались ему теперь злобной насмешкой. Он кинул венок на землю и наступил на него ногой, раздавив нежные цветы. Он с удовольствием так же раздавил бы и ее тонкую шейку.
- Да, ты сделала из меня дурака, - сказал он, стараясь, чтобы голос не выдал бушевавших в нем чувств. – Твои воины правы, что хохотали надо мной. Ты можешь считать меня хитрецом и лжецом, но мне никогда бы не удалось обмануть тебя так, как ты обманула меня. А я должен был догадаться, хотя бы по твоему прозвищу, на которое ты так охотно откликалась, что ты обведешь меня вокруг пальца. Как говорил Светоний, «vulpes pilum mutat, non mores»*.
 - Ты лучше попридержи язык, Харальд Братоубийца. Лисы – опасные животные, у них острые зубы и  крепкие когти!
- Прости мою дерзость, светлая госпожа, - издевательски поклонился он ей. – Я  забыл, что я все еще твой раб.
- Сейчас тебя отведут к кузнецу, и он снимет с тебя ошейник, - сказала она глухо. – Но это не значит, что ты станешь свободен. Пока.
- Что  значит твое «пока»?
- Что ты останешься моим пленником - на столько, на сколько  мне будет угодно.
     Он скрестил руки на груди, и губы его тронула кривая усмешка.
- Понимаю. Ты хочешь просить выкуп за меня. Что ж, хоть я и прибыл в твой край с миром, но отныне мы враги, и почему бы тебе не проявить в отношении врага такое достойное конунга качество, как алчность?
- Торджер! – крикнула она. Он тотчас появился во дворе. За ним следовали пятеро отборных вооруженных воинов. Она отдала приказание тихим голосом, и воины  по знаку Торджера окружили Харальда и повели его за шествующим впереди херсиром.

        Сигни очень хотелось стереть с  губ  Братоубийцы усмешку ударом кулака, но она сдержалась. У нее будет время увидеть истинное его лицо. И очень скоро.
       Торджер через некоторое время вернулся, с рассеченной бровью, но вполне довольный собой.
- Он сопротивлялся? – спросила она.
- Пытался. Но я и мои воины быстро образумили его, - самодовольно ответил он. – Что ты собираешься с ним делать? Не забудь: его люди едут за ним и скоро будут здесь.
- Я помню, - холодно произнесла Сигни.
- Вряд ли им понравится, если они найдут его мертвым или изувеченным. Подумай об этом, прежде чем принимать решение.
      Она вскинула голову. Еще недавно она бы посчитала сказанное им просто  дружеским советом, но сейчас, когда все ее чувства были обострены, в голосе Торджера она уловила новые нотки, нотки какого-то  превосходства. Это ей не понравилось.
- Не волнуйся. Я не собираюсь его убивать. И, поверь, он не пожалуется своим людям на  мое с ним плохое обращение.
- Я не понимаю. Что ты будешь делать с ним? Если хочешь, чтобы я позвал Арне…
      Арне не только надзирал за рабами, но, в некоторых случаях, исполнял и обязанности палача.
- Нет. Арне мне не нужен.
- Если тебе понадобится моя помощь, я готов…
- Нет, Торджер. Ты тоже мне не нужен. И не спрашивай меня ни о чем. Это мое дело, - отрезала она.
- Послушай, Сигни. Ты сказала, что Харальд враг твоего рода. Ты знаешь, что можешь доверять мне полностью. Я твой друг. Расскажи, что он совершил?
- Торджер, это касается только меня и его. - Она смягчила свой отказ объясниться прикосновением к  рукаву молодого херсира. – Да, ты мой друг, но есть вещи, которыми нельзя поделиться ни с кем, даже с самым близким человеком.
     Его подбородок выпятился, - это было  выражение недовольства ее ответом. Но он наклонил голову и произнес:
- Конечно, Сигни. Я больше ни о чем тебя не спрошу.
- Ты можешь идти.
- Да, - спохватился он, - Гальдорфинн хочет видеть тебя.
- Хорошо. Я иду к ней.
       И Сигни направилась в комнатку старой финки. Она была даже рада, что ее встреча с Братоубийцей откладывается.  Он подождет. Неизвестность – та  же пытка, так пусть он пока терзается ею.

      - Лисичка! Наконец-то ты пришла. Как ты провела праздник?
        Сигни молчала. Как она провела праздник? Лучше не вспоминать.
- Почему ты молчишь? – Старуха протянула руку и, нащупав руку девушки, прижала к своей впалой груди. – Расскажи мне.
- Всё плохо, Гальдорфинн, - пробормотала Сигни. И поняла, что это правда, хотя должно было быть не так.
      Разве не должна она радоваться тому, что в ее руках сын Рагнара Беспутного? Разве не должна  торжествовать, что сможет, наконец, осуществить свою месть и смыть позор с рода Флайнгунд? 
- Это связано с тем мужчиной? С Рагнаром? – спросила Гальдорфинн.
- Да.
- Что же случилось?
     Сигни начала рассказ;  сначала она говорила неохотно, но затем  почувствовала облегчение, что может излить кому-то то, что было на душе, и слова полились водопадом.
- И что теперь? – спросила старая знахарка.
- Руны не обманули. Ненависть пришла на смену любви.
- Так ли? Ты уверена,  что  больше не любишь?
- Гальдорфинн, ты знаешь, что я обязана сделать...
- Это не ответ. Ты не любишь его?
- Я не могу любить врага своего рода! – яростно выкрикнула Сигни, вырывая у старухи свою руку. – Память моего отца будет осквернена, если я не отомщу!
       Гальдорфинн печально покачала седой головой.
- Лисичка, ты все еще любишь его.
- Не называй меня так больше, Гальдорфинн. Никогда! Девушки по прозвищу Лисичка  больше нет. Как нет и  мейконунга - девы-правительницы. Отныне я – Сигни, дочь Эриксона, конунг Флайнгунда.
- И что конунг Флайнгунда сделает с конунгом Рисмюнде?
- То, что поклялась над телом своего отца. Месть священна для любого викинга и, лишь свершив ее, я обрету покой.
- Но он – не тот, кто отдал жестокий приказ. Не он виновен в бесчестии твоего отца.
- В его жилах течет кровь Рагнара Беспутного. Гальдорфинн, я опозорила себя, отдав ему девственность, и меня не оправдывает то, что я не знала, кто он. Теперь я обязана не только отомстить за отца, но и загладить свою вину. Лишь кровь Братоубийцы смоет мой позор.
 - Я не одобряю твое решение.  - тихо сказала старая финка.
- Несмотря на то, каким низким и коварным лжецом он оказался?
- Быть может, он сказал правду. Ты просто хочешь верить в его подлость и коварство, чтобы уничтожить в себе любовь к нему.
- Гальдорфинн, больше нет никакой любви! Только ненависть!
- Хорошо, пусть так...
- Послушай. Мне нужен твой совет. Я научилась у тебя всему, кроме этого.
- Что ты хочешь знать?
- Я провела вместе с Братоубийцей целую ночь. Возможно, я... Ты понимаешь?
- Конечно. Я помогу тебе.
- Скажи, какие необходимы для этого растения.
- Я сама соберу нужные тебе травы и смешаю их, - сказала старуха. – Ты только сваришь их и выпьешь.
- Благодарю тебя.
- Иди, девочка. И помни: всё, что мы совершаем, делается по воле богов. Ты не виновата, что отдалась конунгу Рисмюнде. Такова была твоя судьба.
- Вероятно, в тот момент, когда это случилось, все боги закрыли глаза, - бледно улыбнулась Сигни.
- Ты не права. Я вот  лишена зрения, но многое вижу, - сказала Гальдорфинн. – Но иди же. Сверши свою священную месть... – и, когда услышала, что Сигни шагнула за порог, пробормотала: - Ты могла бы свершить её, если  б у тебя не было сердца, моя Лисичка. Но оно у тебя есть.

*Лиса меняет шкуру, но не нрав.

                27.
       Конунг Рисмюнде находился в небольшой темной постройке без окон, куда Сигни заходила крайне редко. Здесь наказывали провинившихся траллсов. Единственным   в этом помещении было сооружение  на  возвышении, напоминающее стол, но имеющее форму буквы Х,  в рост человека, с веревками на  всех четырех концах. Этими веревками  к крестовине  прикручивали конечности наказываемого раба.
      Траллсов обыкновенно клали на стол лицом вниз. Сигни же распорядилась привязать своего врага спиной к столу.
      Когда она вошла, заложила дверь изнутри тяжелым засовом  и воткнула факел в железное кольцо  на стене, то увидела, что Братоубийца лежит на столе и, сощурившись от света, наблюдает за ней. На скуле у него красовалась ссадина, но в остальном он выглядел непострадавшим,  что с удовлетворением  и отметила Сигни.
- Я так и буду лежать так, пока ты не получишь за меня выкуп? Учти, чем дольше я буду находиться в таком положении, тем меньше я соглашусь заплатить, - спокойно произнес он.
       Девушка молча подошла к нему и  проверила путы на его руках и ногах, чтобы убедиться, что он связан надежно. Она не слишком удивилась, что  все они были ослаблены, - без сомнения, он пытался разорвать их и, возможно, приди она немного  позже, он бы уже оказался свободен. Она снова   прикрутила его руки и ноги к концам крестовины. На его лице отражалось лишь равнодушие, но она понимала, что внутри он кипит от бессильной ярости.
- Что, у вас во Флайнгунде принято так обходиться со знатными пленниками? – спросил он. – Я это запомню и, когда ты попадешь ко мне в руки, тебя будет ждать такой же радушный прием.
- Самонадеянный мерзавец, - сказала Сигни и достала кинжал. Ничто не дрогнуло на лице Братоубийцы;  впрочем, она и не рассчитывала напугать его. Каждый настоящий воин мечтает о смерти. Как говорил ее отец: скрещивая меч с врагом, викинг мечтает о двух вещах - или захватить оружие как боевой трофей, или погибнуть от этого меча.
    Конечно, умереть от руки женщины – не слишком славная смерть, но Сигни была не просто женщиной, она была конунгом, и это делало ее равной любому мужчине.
- Что ж, я ждал от тебя чего-то подобного, - произнес он.
- Поверь, ты даже не подозреваешь, что я собираюсь с тобой делать, - холодно улыбнулась Сигни и, взяв его рубаху за ворот, начала разрезать ее сверху вниз.
      Он молчал, и в его глазах она с удовлетворением заметила недоумение, сменяющееся  чем-то похожим на тревогу, по мере того как лезвие рассекало ткань все ниже. Наконец, рубаха была разрезана совершенно; Сигни распорола и рукава, и выдернула из-под его тела обрывки одежды.
      Теперь он был полностью обнажен.
- Ну, и что дальше? – спросил он. Тревога исчезла из его зеленых глаз, и  Сигни прочитала в них насмешку. – Ты не насмотрелась на меня ночью, мейконунг Флайнгунда? Как  видишь, за это время  во мне ничто не изменилось. Разве что исчезло желание обладать тобой, - и навсегда, дочь Эриксона Рыжебородого!
- Не волнуйся, я из-за этого не зарыдаю. – Сигни ответила первое, что пришло в голову. Она  не могла оторвать глаз от его тела. Воспоминания о блаженстве, пережитом ночью в объятиях этого мускулистого великолепно сложенного мужчины зажгли кровь и заставили ее быстрее побежать по жилам. И, хоть Сигни и сознавала позорность этих воспоминаний, они были сильнее всех доводов рассудка, сильнее понимания того, как они постыдны. Родовая честь безнадежно уступала преступной  страсти... но нет, конунг Флайнгунда  никогда не позволит себе поддаться  низкой слабости!
     Она облизнула пересохшие губы и отступила на шаг. Он заметил ее движение и гнусно ухмыльнулся:
- Вижу, ты и сейчас хочешь меня. Прости, светлая госпожа, но я не готов ответить на твой горячий призыв. За этим отныне обращайся к своему херсиру.
       Вот мерзавец!
- Обращусь, не сомневайся.
- Может, он тебя плохо ублажил сегодня утром, что ты опять пришла ко мне? – Он говорил насмешливо, но Сигни показалось, что в его голосе мелькнула нотка ревности, и это спасло его от удара кулаком в зубы.
- Это у вас в Рисмюнде знатные девицы  меняют мужчин направо и налево. А я, если  и лягу с Торджером, то лишь после  свадьбы, - процедила она.
- Значит, ты всё еще хранишь мне верность, дочь Эриксона? – с деланным изумлением поднял  он брови.
- Закрой свою вонючую пасть, - не выдержала Сигни. – Скоро тебе будет не до смеха.
- Неужели? Ты что, явилась меня пытать? Поверь, если ты и заставишь меня плакать, то только от смеха над твоей так глупо потерянной невинностью.
- Замолчи! – прошипела она, хватая его за волосы надо лбом и дергая так, что он стукнулся затылком о доску. – Скажи, как посмел ты явиться во Флайнгунд  с целью жениться на мне, если знал, что твой отец сделал с моим?
     Наверное, лицо ее было страшно в этот миг, потому что насмешка сползла с его губ.
- Я ничего об этом не знаю.
- Лжешь! Ты знаешь!
- Нет. Хотя... Мой брат намекал мне когда-то. Он сказал, что наш отец применил к Эриксону Рыжебородому некое средство. Это всё, что мне известно.
       Она отпустила его волосы и выпрямилась, тяжело дыша.
- Может, ты и не врешь. Но мне все равно. Я поклялась над телом отца отомстить Рагнару Беспутному и всем его потомкам. И пришло время свершить мою месть.
- Тебе не напугать меня, дочь Эриксона.
- Так ли? – Она снова склонилась над его лицом, и теперь глаза в глаза глядела на него. – Ты так спокоен, конунг, потому что и впрямь, наверное, не знаешь, что сделал твой отец с моим. Слушай же, и содрогнись!
    Севернее наших земель лежит край, который мой отец завоевал и с которого получал дань. Тамошний конунг  женат на сестре Рагнара Беспутного. И вот твой отец прислал моему приглашение на тайный военный совет. Написал, что у него есть некое важное известие.
     Мой отец, взяв всего троих воинов, отправился в Рисмюнде. Рагнар Беспутный встретил его очень гостеприимно и сообщил действительно важную новость:  северный властитель, данник моего отца, собирался напасть на Флайнгунд. Но твой отец сказал моему, что опасность  миновала, так как его сестра, имеющая на мужа большое влияние, отговорила супруга от нападения на Флайнгунд.
     Мой отец от души поблагодарил Рагнара. Он был рад, что в Рисмюнде забыта старая обида – то, что он отнял у Беспутного  невесту, – и что Рагнар  готов прийти на помощь соседу.
      В честь знатного гостя  конунг Рисмюнде устроил пышное пиршество. Тогда-то всё и случилось. Моего отца опоили каким-то зельем, так что он полностью лишился сил – но разум  остался при нем, - и он оказался в комнате наедине с какой-то женщиной-рабыней... Учти, Братоубийца, что мой отец был всю жизнь верен моей матери, и что только полное бессилие помешало ему воспротивиться тому, что подобное произошло!
      Но это было еще не все, увы... – Сигни закрыла глаза и отвернулась от своего пленника. Слишком позорно было то, что она должна была произнести. – Эта женщина была вооружена кинжалом. Она раздела моего отца – и отрезала ему... то, что делало его мужчиной. – Она услышала, как он охнул. – Да, она его оскопила. Но Рагнар вовсе не желал смерти моему отцу. Была вызвана лекарка, которая начала сразу же ухаживать за отцом. Его воинам  было сообщено, что он заболел. Лекарка вылечила больного, правда, на это ушло много дней. Рагнар постоянно приходил к отцу, он выражал соболезнования по поводу происшедшего, обещал все хранить в тайне, винил во всем якобы сошедшую с ума рабыню  и заверял отца, что она уже понесла наказание за то, что сделала. Но отец ясно видел, что  конунг Рисмюнде смеется над ним, что он сам виновник того, что случилось...
     Но что отец мог сделать или сказать? Мстить самому? Он был слишком слаб, его снедала лихорадка. Открыть своим людям  ужасную тайну? Это было невозможно. Такой позор следовало сохранить в глубочайшей тайне. И отец вернулся, едва окрепнув, во Флайнгунд. Никто, кроме знахарки, последовавшей за ним, не узнал о том, что произошло в Рисмюнде. Даже моя мать. Но, думаю, она догадалась и сама, потому что отец ни разу со дня приезда не лег с ней. Она зачахла с горя и тоски, - так что и она стала жертвой гнусности, совершенной Рагнаром Беспутным!
     А я, - закончила Сигни низким и дрожащим от переживаний голосом, - узнала тайну моего отца лишь после его смерти, от той знахарки. И поклялась над его телом – отомстить Рагнару и детям его за бесчестье того, кто дал мне жизнь. Я долго ждала своего времени – и вот оно пришло. Ты, Харальд Братоубийца, сын Рагнара Беспутного, ответишь за то, что сделал твой отец моему! Что совершил Рагнар с моим отцом, совершу с тобой и я!
       Кажется, сейчас ей все же удалось напугать его. Зрачки его глаз расширились, бледность проступила  даже через смуглую кожу, капельки пота заблестели на лбу и висках. Но он молчал. И что мог он сказать? Месть всегда была священна для викингов. Кровь за кровь. Смерть за смерть. Желание Сигни отомстить, отомстить не менее страшно,  было понятно и естественно.
- Тебе повезло, Братоубийца, - сказала она после долгого тяжкого молчания. – Не какая-то рабыня лишит тебя мужского достоинства, а конунг Флайнгунда.
- Послушай, - выдавил он, - я готов на все. Подвергни меня самым изощренным пыткам. Умертви самым жестоким способом. Но дай мне умереть мужчиной!
      Сигни усмехнулась. Итак, он не выдержал! Он молит о пощаде!
- Нет, конунг Рисмюнде. Ты останешься жив. И тело твое не будет истерзано пытками. Всего лишь кусок твоей плоти возьму я на память о том, что месть моя свершилась! Что дух моего отца, наконец, успокоился, ибо  его позор смыт кровью того, кто его обесчестил!
- Ты  не сделаешь этого. Не сможешь. Мы любили друг друга. Пусть это было всего одну ночь... но ты не могла забыть ее!
- Я уже забыла, конунг. Или ты думаешь, что, надев на меня гривну, и правда стал моим повелителем, как гласит легенда? Что я стану твоей покорной рабыней?.. Так я докажу тебе, что дело чести для рода Флайнгунд перевесит  любые колдовские чары и заклятия. И да свершится моя святая месть!
      Сигни  подошла к факелу и поднесла к огню лезвие своего кинжала.
- Не бойся, ты не истечешь кровью, - сказала она. – Раскаленная сталь прижжет разрез.
     И тут Братоубийца, наверное,  рванулся со своего ложа, потому что  она услышала треск: это лопнула одна из веревок.  Девушка оглянулась и увидела, что он освободил левую руку. Сигни подбежала к нему. Она поймала было  его локоть, но он отвесил девушке такую затрещину, что из глаз ее брызнули искры, и она кубарем покатилась по  земляному полу. Однако,  к счастью для Сигни, удар был  не в  полную силу, потому что рука пленника, как и все его тело,  затекла от долгого неподвижного положения.
     Рассвирепев, девушка  вскочила одним гибким движением.  Братоубийца продолжал рваться изо всех сил, не издавая при этом ни звука. Веревки трещали, готовые лопнуть, доски стонали под бешено извивающимся тяжелым телом, и Сигни с чувством смешанного страха  и восхищения подумала, что пленник в любое мгновение может освободиться полностью.
      Она размахнулась и со всей силы ударила его рукоятью кинжала в висок. Удар получился удачный, - он затих, потеряв сознание.
      Она схватила запасные  веревки, лежащие на земляном полу  рядом со столом, и принялась прикручивать  конечности Братоубийцы заново, пока они не были закреплены намертво. И вовремя – он открыл глаза, тяжело дыша, с ненавистью глядя на свою мучительницу.
      Сигни вновь подошла к факелу и начала греть лезвие, на этот раз не отворачиваясь от Братоубийцы и не спуская с него глаз. Железо раскалялось. Сигни страстно хотела, чтобы вместе с ним накалилась и ее ненависть к Братоубийце, желание отомстить ему. Увы, все было наоборот!..
    Наверное, в этом виноват был он, - если б он снова начал просить ее, или пытаться освободиться, если б хотя бы в его взгляде она прочитала мольбу о пощаде, - она бы наполнилась силой духа и решимостью. Но он больше не смотрел на нее, глаза его были отрешенно устремлены в потолок, лицо было бесстрастным и равнодушным. Только быстро  вздымающаяся блестящая от пота грудь выдавала его волнение.
    Клинок накалился. Сигни медленным шагом приблизилась к пленнику и приподняла то, что должна была отрезать. Он не вздрогнул и даже не моргнул.
      Она дышала так же тяжело, как и он. Лежавшая на  ладони часть его тела была не менее великолепна, чем все остальное. И она доставила ей, Сигни,  такой восторг  прошлой ночью! Отнять у него это совершенство? Надругаться на тем, что вознесло ее на такие вершины блаженства?..
     Перед глазами встали сцены их первой встречи... Затем – его поединка с тремя ее воинами... Наконец, их ночи на озере. Как они плавали, и занимались любовью на шкуре, и как ласков и нежен был он с нею.
     Рука ее дрогнула. Она не могла сделать то, что было ее долгом! Это было свыше ее сил!
- Давай же, и будь ты проклята, - прохрипел он, встречаясь с ней полными ненависти глазами. Она отшвырнула кинжал и отступила от пленника. Лицо ее искривилось судорогой бешенства, она согнулась, обхватив себя руками, словно страшная боль разрывала ей внутренности.
- Нет, это ты будь проклят на веки вечные! Я не могу! Не могу!..

                28.
       Харальд перевел дух. Кажется, самое страшное осталось позади. Но нет, эта дьяволица не уйдет так просто, не исполнив клятву мести. Что она сделает? Позовет  своего  херсира? Уж он-то с радостью откромсает ему, Харальду, то, что побывало в теле дочери Эриксона раньше него!
     Он смотрел на нее. Даже сейчас, с искаженным лицом, она была прекрасна.
      Она пожалела его. Не потому ли, что все-таки любила?  Харальд понял, что в нем  еще теплится надежда на это, несмотря на все, что произошло между ними. Это потрясло его. Неужели он настолько наивен и мягкотел? И неужели жизнь ничему его не научила?
     Нет, нет! Он не может продолжать любить эту коварную, бессердечную женщину! Это невозможно! И почему он сразу не раскусил ее? Ведь это было так просто; он же знал ее описание: рыжие волосы, синие глаза; знал, что она умеет врачевать людей, что говорит на латыни. Потом все эти ее оговорки, недомолвки... А ее кобыла, которую она так безжалостно исхлестала во время верхового состязания? Как мог он счесть эту женщину доброй, если видел, что она жестока даже с бессловесным животным?
     И сейчас он надеется, что она любит его, что забудет о своей мести  и освободит его? Да он смешон, если хоть на миг поверил в возможность этого!
       Он оказался прав. Она выпрямилась, подняла голову, расправила плечи.
- Ты думаешь, что победил, не так ли? – спросила она звенящим от злобы голосом. – Что гривна, которую ты вероломно надел на меня, сделала меня твоей рабой? – Она рванула ворот, и он увидел, как сверкнуло в вырезе платья золотое украшение. – Нет, Братоубийца! Гривна на мне, но я не принадлежу тебе, какими бы чарами она ни была заколдована! Клянусь, ты не выйдешь отсюда, пока месть моя не будет свершена! Я...
      Она вдруг замолкла, и Харальд  увидел нехорошие огоньки в ее глазах, - они напомнили  ему  отблески пламени, что загораются в глазах волков, окруживших ночью разведенный  одиноким путником костер.
     Харальд понял: она что-то придумала. Но что? Что могло прийти в голову этой жестокосердной женщине? Впрочем, что бы это ни было, дочь Эриксона не сможет  устрашить его!
- Ты, кажется, сказал, Братоубийца, что никогда больше не захочешь меня?
      Мягкий, вкрадчивый голос так отличался от того, которым она говорила до этого, что Харальд едва не вздрогнул. Потом смысл сказанного дошел до него, и он начал понимать, что она задумала. Но нет, не может быть! Она не сделает этого! Это невозможно!..
      Она медленно приблизилась  и встала над ним.
- Как тебе понравится, если ты захочешь меня против своей воли? Если я возьму твое тело наперекор твоему желанию?
     Его ужасная догадка подтвердилась. Он глядел на нее во все глаза и чувствовал, что она сделает это. Но для этого нужно, чтобы он захотел ее... Проклятие! В этом было все дело – он понимал, что не сможет противиться ей. Что не устоит.
      Или – устоит? Ведь от этого  зависит его честь! Неужели он поддастся? Боги, дайте ему силы!
- Сможешь ли ты забыть, что я сидела на тебе и имела тебя столько раз и так, как мне хотелось? – продолжала она все тем же вкрадчивым голосом. – Уверена, конунг Рисмюнде: это останется навсегда в твоей памяти! – Она наклонилась к его лицу и зашептала ему на ухо: - Да, ты останешься мужчиной, Братоубийца. Но, каждый раз, ложась с женщиной, ты будешь вспоминать свое унижение.
     Он внутренне содрогнулся. Она была права. Это была, действительно, достойная месть. Если ей удастся возбудить его, он окажется целиком в ее власти.
     Изощренность ее мести потрясла его. И он ничего не может сделать, он бессилен воспротивиться тому, что она задумала!
      Он рванулся, но веревки держали надежно. Она улыбнулась, довольная его реакцией.
- Кажется, конунг, я нашла правильное решение? Ты не выглядишь довольным. Может, снова начнешь умолять о пощаде? Давай, попробуй!
- Ты дьяволица, - пробормотал он. Но тут в голову ему кое-что пришло, и он вздохнул с облегчением. – Нет, ты не сделаешь этого! Как же твой херсир? Которого ты так горячо любишь? Вряд ли он обрадуется, если узнает, чем ты тут со мной занималась!
- Торджер это как-нибудь переживет, - небрежно ответила она. – Ты уже был моим, и разом больше или меньше – какая разница? Но довольно. Давай приступим к делу. – И она провела рукой по бедру Харальда и обхватила то, что находилось ниже. – Ты проснешься. Я помогу тебе. И тогда...
      Харальд скрепился  и сжал зубы. Неужели он не сможет устоять? О боги, сделайте так, чтобы  он оказался лишен мужской силы – пусть даже это продлится месяц, или год, или два! Не дайте ему поддаться этой женщине!
     Он извивался в своих путах, но избежать ее прикосновений было невозможно, как невозможно было отрешиться от происходящего. Она, казалось, знала, что делать, и он с ужасом понял, что желание пробуждается в нем, причем гораздо более сильное, чем когда-либо до сих пор. Пот катился с него градом, он едва сдерживал  стоны, а, когда она наклонилась над его бедрами и обдала то, чем с таким старанием занималась, жарким дыханием, он содрогнулся всем телом.
- Готов, - сказала она и села на него, подняв юбку. Харальд ощутил, как входит в ее горячее  лоно,  не выдержал и застонал.  – Итак, конунг из Рисмюнде, - она провела руками по его обнаженной груди, - я беру тебя против твоей воли. Ты не хотел этого – но ты принадлежишь мне!
     Она задвигалась на нем, и он, пылающий от ярости  и стыда, вынужден был следовать за ней – в рай и ад одновременно...

      Сигни спрыгнула на пол и оправила юбки. Чувство торжества исчезло, она испытывала унижение и злобу на саму себя. Она не ожидала, что ее тело так откликнется на придуманную ею  для пленника пытку. Она не была холодной наблюдательницей, которой хотела остаться с начала до конца, - она забыла обо всем, унеслась на крыльях наслаждения, а в конце... Да, в конце она выкрикнула имя. Его имя.
     Гривна! Конечно, во всем виновата она! Сигни сорвала с себя  украшение и бросила в угол. Никогда больше она не наденет эту ненавистную вещь!
       Он лежал с закрытыми глазами, и по его будто осунувшемуся лицу девушка видела, что он мучается так же, как она. Это немного утешило ее. Так или иначе – она добилась того, чего хотела. Это главное.
      Она подошла к двери, сняла засов и вышла в прохладные сумерки. Неужели уже поздний вечер?..
       Сзади что-то шевельнулось, и она стремительно обернулась. Это был Торджер. Сигни почти не удивилась, увидев его. Он был мрачен как туча.
- Что ты делала там так долго? Я стучал. Ты что, не слышала?
      Она вспомнила, что, когда возносилась к небесам, сидя на Братоубийце, вроде бы и впрямь слышала какой-то стук. Но ей было не до этого...
- Я ничего не слышала.
- Что ты там делала? – Он переводил тяжелый взгляд с нее на закрытую дверь. – Я слышал крик. Ты кричала...
       Ее щеки запылали.
- Это касается только меня.
- Сигни, я должен узнать...
- Замолчи! – яростно выкрикнула она. Но тут же смягчилась. Ведь он ни в чем не виноват. Он переживает за нее. Он же ее друг! – Торджер, не спрашивай ни о чем.
- Хорошо. Но он... жив?
- Да.
- Думаю, его люди близко.
- Тем лучше. Иди. Освободи его. И отдай его людям, как только они появятся.
- А ты?
- Я?.. Я отправляюсь на прогулку.    
- Ты не будешь встречать посланцев из Рисмюнде?
- Нет. Ты освободишь его и отдашь им.
- Что я им скажу?
       Она улыбнулась ледяной улыбкой.
- Что он не выдержал испытание для жениха. – Она повернулась и быстрым шагом направилась прочь.
        Торджер едва успел переступить порог постройки, как услышал вдали дробный перестук копыт: это Сигни, вскочив на даже неоседланную Белогриву, пустила ее в бешеный галоп и поскакала  со двора.
      
       Торджер вошел. В небольшом помещении было душно. Он втянул ноздрями воздух, и его окатила волна жгучей ревности. Он явственно ощутил запах того, что происходило здесь совсем недавно. Но нет, он ошибается, это невозможно!
     Он вспомнил, как стоял  снаружи за дверью, прислушиваясь. Но бревна были толстыми, плотно пригнанными  друг к другу, и из-за двери не раздавалось ни звука.  А потом он услышал крик Сигни...
     Он подошел к привязанному к столешнице пленнику. Харальд лежал неподвижно, но внимательно наблюдал за  ним. Торджер не слишком удивился, увидев конунга Рисмюнде обнаженным. Но херсир не верил своим глазам: на теле Харальда  не было ни царапинки!
     Тогда – что же делала здесь столько времени Сигни? Торджеру казалось, что она просто пылала яростью, что даже рыжие кудри ее рассыпают вокруг искры, когда  она направлялась сюда... И что же? Харальд Братоубийца совершенно невредим!
      Теперь все сомнения покинули его. Сигни занималась с конунгом любовью! Он сжал кулаки. Больше всего ему хотелось размозжить ими голову счастливого соперника.
     Счастливого?.. На лице пленника не было написано счастье или хотя бы удовлетворение. Это немного отрезвило взбешенного Торджера, - достаточно, чтобы не тронуть  Харальда, но не настолько, чтобы выполнить приказ Сигни и освободить его.
      Сигни уехала. И, по-видимому, надолго. Так что пока Харальд в его руках. Торджер судорожно искал причину, по которой мог хоть как-то поиздеваться над связанным и беспомощным врагом. И тут в голову ему пришла блестящая мысль. Ухмыльнувшись, он склонился над Харальдом.
- Как себя чувствуешь, конунг Рисмюнде?
- Великолепно.
     Голос пленника был сиплым, он явно страдал от жажды.
- Пить хочешь, ведь так?
- Хочу.
     Торджер вновь ухмыльнулся.
- Я утолю твою жажду.
      Глаза Харальда сощурились, он пристально смотрел в глаза херсира.
- Что ты этим хочешь сказать?
- Наш мейконунг уехала. Но приказала кое-что сделать.
- Что?
- Догадайся. Знаешь, что она сказала перед отъездом? Что ты не выдержал испытания жениха.
-Жениха?..
- Разве ты забыл, для чего прибыл к нам? Чтобы просить руки нашего мейконунга. Всех женихов она подвергала разным  испытаниям. И тебя тоже... наверное. В общем, ты не осилил испытание, и она тебя отвергла. А знаешь, что ждет отвергнутых женихов?
     Торджер не смог сдержать торжествующей улыбки, когда пленник встрепенулся.
- Ага, вижу, что знаешь. Ладно, если ты что-то забыл, я освежу твою память. Женихов  насильно опаивают, обривают  волосы, вываливают в дегте  и засовывают в мешок.  В таком виде отдают их людям... Да, кстати, забыл сказать! Твои воины едут за тобой. Скоро они будут здесь. И мы с радостью передадим тебя в их руки, благородный конунг, – голого, обритого, измазанного дегтем  и в мешке!
    Харальд дернулся, будто до него дотронулись раскаленным железом.
- Это она... Она приказала сделать это?..
- Конечно, она. Наш мейконунг – добрая и великодушная повелительница. Разве ты еще в этом не убедился?
- Убедился, - глухо отозвался пленник. Торджер усмехнулся. Хорошее настроение вернулось к нему. Он, похоже, все-таки ошибся. Не могла Сигни заниматься с Харальдом любовью. Если б это было так, у  мерзавца сейчас было бы совсем другое выражение лица.
- Не переживай так, конунг, - сказал Торджер  почти ободряюще, - ты не первый знатный жених, которому пришлось перенести подобное. После того, как ты напьешься, сам будешь хохотать надо всем, что мы с тобой проделаем.
       Он вышел из сарая  и тут же увидел Асольфа, ведущего  от задней калитки в поводу выкупанного коня.
- Эй, Асольф! – окликнул молодого воина херсир. - Мне нужно несколько человек. Пусть в сарай для траллсов придут... Хельг и Бёдвар.
     Торджер выбрал Хельга потому, что уже знал, что тот тоже оказался побежден Харальдом и тяжело переживает свое поражение. Наверняка Хельг будет рад как-то отомстить своему обидчику. А над Бёдваром до сих пор подшучивают из-за того, что конунг Рисмюнде  якобы пленился его женой, и хирдманн, конечно, тоже зол на Трехглазого. – Да, и пусть с кухни кто-нибудь принесет нам бочонок какого-нибудь пойла покрепче.
    Асольф кивнул, бросил на сарай быстрый острый взгляд, не понравившийся Торджеру, и пошел дальше. Молодой воин, конечно, знал, что в сарае находится конунг из Рисмюнде. Но херсир не сомневался: Асольф выполнит его приказ.
     Торджер вернулся в сарай и проверил веревки, связывающие руки и ноги пленника. И тут послышались шаги, и вошли Хельг и Бёдвар. Вслед за ними траллс внес бочонок браги и, поставив его в угол, с низким поклоном удалился.
      Херсир объяснил воинам, что им предстоит сделать. Хельг и Бёдвар переглянулись и довольно ухмыльнулись.
- Ну что же, приступим, - потер руки Торджер.

                29.
     ...Харальд боялся только одного: что он захлебнется, - или тем, что безжалостно вливали в него, или тем, что тут же неудержимо требовало выхода наружу. Он не знал, сколько времени прошло с начала этой пытки, но казалось, что это была вечность. Ему затыкали нос и, заставляя открыть рот, лили и лили в него отвратительное пойло. Внутренности  почти тут же отзывались  на это спазмами, и Харальда выворачивало наизнанку. И все повторялось заново...
- Уф, - сказал полуголый, с блестящим от пота торсом, Бёдвар. – Сил моих больше нет!
- У меня косы хоть отжимай, - пожаловался Хельг, на котором тоже остались одни штаны.
- Ничего не понимаю, - сказал Торджер. – Может, дело в браге?
- Но мы же ее попробовали.  Кислятина, конечно, но пить можно. – Бёдвар поморщился.
- Все понятно. – Торджер взмахнул рукой. – Он же конунг. И привык только к самым изысканным напиткам. Хельг, давай отправляйся на кухню, и принеси оттуда самую лучшую медовуху! И дверь открытой оставь, здесь дышать нечем!
     Хельг вышел, но почти тотчас вновь вырос на пороге. За ним стоял юноша, держащий в руках бочонок.
- Это для мейконунга, - жалобно заскулил он. – Светлой госпоже не понравится, когда она узнает, что вы забрали это себе...
- Убирайся! – рявкнул на него Торджер. Юноша втянул голову в плечи и, отдав бочонок Хельгу, юркнул прочь.
– Попробуем. - Херсир вытащил затычку и приложился к бочонку. – Совсем другое дело! – восхищенно цокнул он языком. – Клянусь воронами Одина, отличная медовуха!
- И мне дай. - Потянулся Бёдвар.
- И мне тоже! – присоединился к товарищу Хельг.
        Наконец, все трое утолили жажду. И вновь приступили к пленнику.
- Ну уж сейчас-то мы тебя напоим на славу! – произнес Торджер. – Хельг, зажимай ему нос!
   
       ... – О боги! Такая прекрасная медовуха! И вся на полу! – Это сказал  Бёдвар. Они провозились с Харальдом еще какое-то время, но все их старания  оказались тщетны.
- Готов прозакладывать моего Огненного, что  мы не влили в этого мерзавца  ни одной капли, - констатировал Торджер. – Что ж, ребята, хватит. Давайте-ка лучше  обреем его.
- Сначала выпьем еще сами, - предложил Хельг.
- Это дело!
     Харальд равнодушно лежал на своем ложе, почти не следя за  мучителями, чувствуя только одно -  как раскалывается от боли голова. Он не знал, виноват ли в этом  удар, которым угостила его дочь Эриксона, или страшная духота и вонь, царившие в помещении, или все то, что ему уже пришлось пережить за этот бесконечный день...
     Он вернулся к действительности, только когда раздался шум – как от падения тяжелого тела. Затем – хриплый хохот.
- Хельг, глянь-ка, наш  хирдманн, кажется, вырубился!
- Я думал, в него куда больше может вместиться! Разбудить его?
- Ладно, пусть лежит. Мы и вдвоем справимся. Давай, держи конунгу голову. Сейчас она у него станет гладкая, как девичья попка!..
     Харальд  с удивлением услышал, что язык у Торджера заплетается, - впрочем, так же как у Хельга.  А через мгновение вновь послышался грохот. И настала сначала тишина, а затем – громовой храп.
     Харальд, сцепив зубы, приподнял раскалывающуюся голову и взглянул вниз. Слева от его ложа валялись  на спинах тела  Бёдвара и Хельга, справа – в неудобной позе, на боку, лежал Торджер, заснувший прямо с ножом в руке. Все трое крепко спали.
     Что произошло? Не так много они выпили.
      Однако думать об этом было не время. Надо было воспользоваться таким благоприятным обстоятельством  и попытаться освободиться. Харальд судорожно задергался, но все было напрасно: веревки держали его крепко. Зато он разбередил головную боль, и она стала совершенно невыносимой. К горлу снова подкатила тошнота, он едва успел повернуть голову, и его вырвало.
- О боги, - пробормотал он, чувствуя, как течет по телу липкий пот, и бессильно обмякая в своих путах.
     И тут где-то у порога послышался шорох; он был тихим, к тому же храп спящих  заглушал его, но все чувства пленника были обострены до предела, и он отчетливо услышал этот новый непонятный звук.
      Харальд лежал головой к двери, и не мог видеть, что там происходит. Но он мгновенно напрягся. Кто бы там ни находился – это  не был друг. Друзей у него во Флайнгунде не было, только враги!
     Между тем, шорох приближался. Как будто кто-то подкрадывался к пленнику. Тихо, осторожными мелкими шажками... Убийца? Харальд обычно ощущал опасность. Это не раз спасало ему жизнь. Но сейчас, как ни странно, он не чувствовал опасности. Или в том, что он ничего не чувствует, виновата его больная голова?
      Он замер и даже  смежил веки, изображая спящего. Шаги приблизились вплотную. Затем что-то сухое и холодное коснулось его лба. Он не выдержал и открыл глаза, которые тут же расширились от  изумления.
     Он увидел совершенно седые длинные волосы, сморщенное лицо и странно белые неподвижные глаза. Старуха?..
     В следующее мгновение она отвернулась от него, вновь коснулась его  пергаментно-бледной рукой с тонкими, похожими на сухие веточки, пальцами, уже в области шеи, и рука ее медленно стала передвигаться вниз по телу Харальда: по груди, животу, паху и, наконец, достигла того, что находилось ниже.
     Потрясенный Харальд почувствовал, как ветвеобразные пальцы сжались на  основании  и неторопливо начали передвигаться к концу. Старуха что-то забормотала, как будто довольная тем, что видела и ощупывала с таким старанием.
     Тут Харальда посетила ужасная догадка:  безобразная  карга послана к нему дочерью Эриксона! Та не удовлетворилась своей местью, и сейчас эта старуха попытается тоже его изнасиловать! Он представил на себе кривое сморщенное тело, и  содрогнулся от отвращения.
- Хвала богам, всё на месте, - сказала вдруг старуха. – Ты ведь не спишь, Харальд Трехглазый. – Это был не вопрос, а утверждение. Но пленник предпочел промолчать. – Не спишь, я это знаю. – Она повернулась к нему вновь, и только тут он понял, что она слепа. – Ты мне не доверяешь. Напрасно. Отчего, по-твоему, эти трое храпят на всю округу? Я помогла им заснуть. Знаешь, у меня был когда-то брат. Он тоже не мог пить, его внутренности не принимали ничего, кроме воды. Когда Лисичка сказала мне...
- Лисичка? – Он нарушил молчание, удивленный этим именем, произнесенным ею. – Кто это – Лисичка?
- Сигни, наш мейконунг. Я называю ее Лисичкой, это ее детское прозвище. Так же называли ее родители. Я когда-то учила ее врачеванию, и она полностью доверяет мне и любит меня.
- А.
- Когда она сказала мне, что ты не пил в Йонсваку, я сразу поняла, в чем суть. Если человек не делает того, что обязан, - значит, он просто не может это сделать. Так вот, конунг: ради тебя я сегодня не только встала с постели, но и вышла из дома, что для старой больной женщины не так просто. Я не знала, что с тобой делает Лисичка, и беспокоилась...
- Неужели? Приятно, что моя судьба кому-то небезразлична.
- Насмехаешься? Напрасно. Да, твоя судьба волнует меня. У меня на то есть причина... Но о ней я промолчу. Итак, я вышла из дому – и вовремя. Я услышала сначала, как уезжала Лисичка, - я не успела с ней и словом перемолвиться, - а затем - как Асольф зовет Хельга и  Бёдвара. У него-то я кое-что и выведала, и мне стало понятно, что задумал Торджер, херсир мейконунга. Я  сказала Асольфу, чтоб он попросил на кухне  для Торджера скисшую медовуху. Знала, что херсир и его люди захотят выпить  что-нибудь получше. И поспешила в свою комнатку за снадобьем. Его  я и добавила в бочонок, который по моему требованию мне дали якобы для мейконунга. Затем человек с бочонком оказался как бы случайно недалеко от этого сарая, где, как мне стало известно от Асольфа, тебя держали. Я прокралась сюда и стала ждать за дверью. Когда раздался храп, поняла, что дело сделано, и вошла.
- Но ты слепа. Как тебе все это удалось?
- Я слепа несколько лет. За это время я хорошо изучила расположение усадьбы Лисички, всех пристроек и ворот. Я не раз выходила ночью, когда мучилась бессонницей, из дому и гуляла не только по двору, но и по всем закоулкам... Но давай освободим тебя. У меня есть нож. Я разрежу веревки на твоей правой руке, а дальше ты сам. Уж прости, если я сослепу тебя пораню.
- Я понимаю.
     Вскоре он смог освободить правую руку. Но она висела, как плеть, и тут снова ему помогла старуха: она разминала ее, пока по коже не побежали мурашки, и Харальд наконец почувствовал ее.  Как ни странно, головная боль во время массажа почти затихла.       
      Он разрезал путы на левом запястье и щиколотках, и через некоторое время с наслаждением встал на ноги. Недолго думая, он раздел Торджера и облачился в его одежду.
- Как тебя зовут? – спросил он затем свою спасительницу.
- Гальдорфинн.
- Благодарю тебя, Гальдорфинн. Я не забуду того, что ты сделала. Если тебе что-то понадобится…
      Старуха захихикала.
- Что может мне понадобиться, конунг? У меня есть все, что нужно: мой дом, моя Лисичка, мои руны и мои травы…
- Подожди! – догадался Харальд. – Ты -  знахарка? Та самая, которая в Рисмюнде лечила отца… - Он запнулся. Но Гальдорфинн согласно закивала:
- Да, это я. Я вылечила отца Лисички, когда Рагнар Беспутный так  вероломно поступил с ним. Я научила  Лисичку премудростям лекарского искусства. Благодаря мне она и латыни выучилась… Но тебе надо идти, Харальд Трехглазый. Я слышу – приближаются всадники, их много. Это твои люди. Они близко. Поспеши к ним и немедленно уезжай из Флайнгунда!
- Да уж,   с меня хватит местного гостеприимства.
- Это правда, с тобой обошлись здесь неласково. Но не только поэтому я хочу, чтоб ты поспешил. В Рисмюнде тебя ждет женщина.
- Женщина? – Харальд удивленно глядел на старуху. – Ты ошибаешься, Гальдорфинн. Никакая женщина меня  не ждет.
- Так сказали мне руны.
- Как ты можешь гадать на рунах, ничего не видя?
- Мои пальцы видят вместо глаз, конунг. Я знаю на ощупь каждую руну, каждый вырезанный на ней знак. Тебя ждет встреча с женщиной, и ты не должен откладывать ее, ибо встреча эта  принесет тебе счастье!
- Твои слова – загадка для меня, – произнес Харальд.
- Ты скоро все поймешь. Иди же. Я не прощаюсь с тобой. Мы еще встретимся.
- Встретимся?
- И тоже очень скоро.
- Вот тут ты точно ошибаешься, Гальдорфинн! Я больше никогда не вернусь сюда. Если только ты не приедешь в Рисмюнде.
- Я никуда не поеду, - таинственно улыбнулась старая знахарка. – Но мы встретимся. Запомни мои слова.
      Харальд не стал разубеждать ее. Старуха мудра, но явно немного не в себе.
      Он уже твердо решил, что забудет  про Флайнгунд и жестокую  дочь Эриксона. Что навеки похоронит все, что с ним случилось, в глубинах памяти. Он сможет забыть!
- Прощай и еще раз благодарю тебя, - сказал он и направился к двери. Но внезапно что-то в дальнем углу привлекло его внимание. Он подошел и поднял с земляного пола золотую гривну. Это украшение живо напомнило ему обо всем, что случилось так недавно, и он готов был швырнуть гривну туда же, где нашел ее, но передумал.
- Возьми, Гальдорфинн, - произнес он и сунул украшение в руку старухе. Она как будто не удивилась. Она ощупала то, что он дал ей, и улыбнулась:
- Золотая гривна рода Флайнгунд!
- Да.
- Зачем ты даешь мне её? Что я должна с ней делать?
- Мне все равно. Отдай своей госпоже, которая  сорвала ее с себя.  Или выброси.
- Нет. Раз Лисичка отказалась от нее, -  гривна вновь принадлежит тебе, конунг. Поверь мне, она тебе еще пригодится.
- Пригодится?..
- Когда ты вернешься,  ты снова наденешь ее на шею моей Лисичке.
- Этого никогда не будет.
     Но Гальдорфинн не слушала его. Она повернула голову, будто прислушиваясь к каким-то  звукам, доносящимся  извне, а затем подтолкнула Харальда к двери.
- Иди, конунг. Твои люди уже въезжают во двор усадьбы. Иди! И да пребудет над тобой милость богов.
- И над тобою, Гальдорфинн. Прощай! – И Харальд, спрятав гривну на груди, вышел из сарая.

                30.
      ...- Ты обманула меня, Гальдорфинн. Обманула! – Лицо Сигни пылало от ярости. Она  схватила старую финку за плечи и затрясла изо всей силы.
- Лисичка, я не яблоня, и яблоки с меня не посыплются! – едва смогла выговорить Гальдорфинн. – В чем я обманула тебя? Что тебя так рассердило?
- Что? – выдохнула Сигни. – Что меня рассердило? То, что находится у меня в животе! То, что ты обещала вытравить!
- Вытравить? Никогда не обещала тебе такого, Лисичка.
- Не называй меня Лисичкой! И как это ты не обещала? Я пришла к тебе за помощью. Ты сказала, что соберешь для меня нужные травы. Я варила  питьё и принимала его три луны! По твоему совету не пила ничего, кроме воды! И что же? У меня живот! Ребенок остался во мне!
- Дай пощупаю. Ну уж и живот! Животик. Может, ты просто переела.
- Гальдорфинн! – взвилась Сигни. – Я не переела! Я беременна!
- И прекрасно.
- Что?!!
- Вспомни наш разговор. Ты сказала, что была с Харальдом, и попросила помочь тебе. Больше ты ничего не говорила. Что могла я подумать? Что моя Лисичка была с мужчиной,  и хочет от него ребенка…
- Ты так подумала?!!
- Ребенок – это же чудесно, девочка моя. Кто откажется от такого подарка, который посылают ему сами боги?
- Подарка?!!
- Конечно. И я сделала все, что могла: ты пила травы, которые укрепили и тебя, и твое дитя, чтобы ты родила здорового и сильного малыша…
- Здорового и сильного?!! – Сигни почувствовала, что ее разбирает смех, странный, противоестественный. Она опустилась на колени рядом с ложем  старой знахарки. – Гальдорфинн! Я не хотела этого ребенка! Что мне делать?
- Ничего. Через  шесть лун ты родишь. Я приму у тебя роды. Не переживай, все будет хорошо.
      Сигни не выдержала – и расхохоталась. Одновременно из глаз ее катились слезы. Впервые в жизни она ощущала себя такой несчастной и растерянной. Ребенок! Рука ее невольно легла на живот. На самом деле он был все еще почти  плоский, но были и другие изменения, которые она чувствовала в себе, но до сегодняшнего дня приписывала действию трав Гальдорфинн.
     Обманула ли ее старая знахарка или нет – какая разница? Ребенок живет и растет в Сигни, и ей придется его родить. Упреки, ругань,  злость – ничто не поможет ей. Как говаривал отец: «Если по собственной глупости увяз в болоте, отправься к Хель*, по крайней мере, достойно, не рыдая и взывая о помощи, а напевая веселую песню».
     А Сигни чувствовала себя сейчас именно так – увязшей в болоте. По самую шею. Она глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Выход должен найтись. Если не удалось избавиться от ребенка Братоубийцы – значит, надо найти ему его отца. И поскорее.
- Он не Братоубийца. Долго ли ты будешь его так называть? – Услышала она голос Гальдорфинн и поняла, что разговаривала вслух сама с собой. И снова  в Сигни вспыхнула ярость. Все последнее время Гальдорфинн, когда исподволь, когда открыто пыталась поговорить с нею о конунге  Рисмюнде. И всякий раз Сигни резко, а порой и грубо,  прерывала эти речи. Она не хотела никогда больше слышать об этом человеке!
    Но, как бы она ни старалась, слухи о нем все равно достигали ее ушей. О том, как приветствовали его возвращение  в Рисмюнде;  как радовались люди тому, что он жив и здоров; как за короткое время  он сумел заслужить всеобщее уважение  как мудрый и справедливый правитель. И никто более не называл его Братоубийцей.
     Но эти слухи лишь усиливали  злобу Сигни. Чем больше хорошего слышала она о Харальде, тем большая ненависть переполняла ее сердце. Но была ли эта ненависть направлена только на него? Или она ненавидела и себя за то, что причинила ему?
     Порой в ней как будто скрещивались два меча, один из которых  служил  защитой Харальда, а другой – нападением на него. И, чем сильнее становилась оборона, тем яростней делались  атаки.
     Сигни  снова вздохнула и взяла мешочек с рунами. Это поможет ей успокоиться и принять верное решение...
     Уже целую луну она жила в Свальдбрюде. Она вернулась во Флайнгунд  лишь на следующее утро после того вечера после Йонсваки, на загнанной чуть не до смерти Белогриве. И  узнала, что Харальд уехал со своими людьми. Сигни, хотя и еле держалась на ногах от усталости,  тоже решила немедленно покинуть Флайнгунд. Все здесь напоминало о Братоубийце и том, что произошло между нею и им. Это было невыносимо.
     Сначала она поехала в свое северное поместье, находившееся у подножья  гор. Но и там прожила недолго. Что-то гнало ее, и она отправилась на запад, но затем передумала и повернула на восток, в Свальдбрюде. Это  поместье со всеми окружающими его землями   досталось ее отцу как приданое жены, Альфлауг; оно не было таким богатым, как Флайнгунд, где кипела жизнь, куда съезжались торговцы не только из соседних, но  и из далеких  краев, где было раздолье и воинам,  и купцам, и ремесленникам.
     В Свальдбрюде было гораздо спокойнее, и поначалу Сигни наслаждалась тишиной и благодатью, царившими здесь.  Она, которая всегда была полна  кипучей энергии,  неожиданно почувствовала тягу к неспешной мирной жизни. Здесь многое напоминало ей о матери и деде с бабкой, к которым Альфлауг нередко привозила сыновей и дочь. В воспоминаниях о   прошедшем детстве и давно умерших близких была невыразимая сладкая  горечь. Сигни и прежде  испытывала ее, но не так сильно; сейчас же  настроение девушки  менялось по нескольку раз в день, и она могла улыбаться своим мыслям о былом, а через мгновение залиться слезами.
     Но вскоре все  нарушилось. Она отправилась в свою поездку с небольшой охраной, не взяв даже Торджера, рвавшегося ехать с ней. И тут нагрянули ее воины, и тихая усадьба наполнилась громкими голосами, лязгом металла, ржанием лошадей.
    Воинов возглавлял Торджер. Он был готов к вспышке гнева Сигни, ведь он действовал без ее позволения; но она, наоборот, обрадовалась  приезду друга. Да и своим людям тоже. В ней снова что-то переменилось;  ей захотелось бурного веселья и развлечений: охот, хольмгангов*, пиров.
     Теперь дня не проходило без того, чтобы в Черном лесу, окружавшем Свальдбрюде, не загоняли зверя, не скрещивались мечи, копья или топоры на площади перед усадьбой конунга, не проводились конные или пешие состязания. А затем до глубокой ночи шли  шумные застолья, звенели кубки с медовухой, звучали песни скальдов.
    Сразу вслед за  викингами  приехала и  Гальдорфинн. Сигни не поверила своим глазам, когда увидела в возке, остановившемся во дворе усадьбы, старую  финку. Кто мог подумать, что больная женщина ее возраста пустится в такой нелегкий путь? «Я должна быть рядом с тобой. - Вот все, что услышала на свои упреки Сигни. – Скоро ты все поймешь».
      Гальдорфинн поселили в маленькой комнатке рядом со спальней Сигни, откуда старуха ни разу не вышла. Большую часть дня она проводила так же, как во Флайнгунде: разбирая коренья и травы, которые приносили ей по  приказанию мейконунга служанки, или гадая на рунах. Сигни часто навещала ее поначалу, и в первый же день приезда Гальдорфинн запретила девушке пить крепкие напитки, объяснив это тем, что действие снадобья, которое принимала Сигни, может прекратиться.
   А затем старая финка начала заговаривать с Сигни о Харальде, и девушка стала приходить к ней все реже. Но и без Гальдорфинн было кому рассказывать о конунге Рисмюнде: Свальдбрюде находился близко к границе владений Братоубийцы, оттуда постоянно кто-нибудь приезжал и останавливался в обширной усадьбе мейконуга. Почти ежедневно  Сигни  потчевали новостями из Рисмюнде, и имя Харальда звучало постоянно, бередя незаживающую в душе рану...
- Что показывают тебе руны?
     Этот вопрос вывел Сигни из глубокой задумчивости. Она бросала  знаки уже третий раз, но даже не смотрела на то, что выпадало.
- Сейчас взгляну. Я вижу... свадьбу. Да, свадьбу, Гальдорфинн! Но чью?..
- Конечно, твою.
- Не может быть. Брошу еще раз. Да, снова свадьба! Ты была права – женщина и корона. Это, несомненно,  я. А это что? Мужчина и корона... И что это значит?
- Ты должна знать, что это означает. Ты выйдешь замуж за конунга.
- За конунга? – Сигни  зло смешала руны. -  И кто же он, этот конунг?
- Кто знает, что  подразумевают древние знаки...
      Сигни подозрительно взглянула на старуху. Что-то подсказывало ей, что Гальдорфинн намекает на Братоубийцу. Но старая знахарка, казалось, была полностью поглощена какими-то кореньями, которые она старательно обнюхивала. Белые слепые глаза  ее равнодушно смотрели мимо  девушки.
- ...Но они никогда не лгут, - закончила Гальдорфинн.
     Сигни встала.
- Я знаю, кого имеют в виду руны, - решительно сказала она. – Они правы: моя свадьба близко. Совсем скоро я выйду замуж.
- Ты уходишь?
- Да. Мне нужно поговорить с одним человеком.
- Хорошо подумай, прежде чем принимать решение.
- Оно уже принято, и ничто не изменит его, - спокойно сказала Сигни.
    «Торджер будет рад, когда я скажу ему», - подумала она, выходя.

      Но Торджер вовсе не обрадовался. Меряя широкими шагами поляну, на которой он до прихода Сигни упражнялся с топором, он выглядел  взбешенным как никогда. Лицо стало темным, янтарные теплые глаза его горели огнем, которого Сигни не приходилось видеть прежде.
- Значит, ты предлагаешь мне взять тебя в жены, чтобы никто не узнал, что ты носишь  ублюдка Трехглазого? Благодарю тебя за эту честь, светлая госпожа!
     Сигни вскочила с поваленного дерева, на которое опустилась в ожидании ответа своего друга.
- Не смей так говорить о моем ребенке! Он – будущий конунг, и он не ублюдок! Я не допущу, чтобы его так называли!
- Лучше б ты не допустила, чтоб он вообще появился в твоем животе! – злобно выкрикнул Торджер. – А, если уж допустила, – могла бы за это время избавиться от  него!
- Я пыталась. Но у меня не получилось...
- Плохо пыталась.
- Такова была воля богов. – Сигни не хотелось ссориться с ним, хотя с каждым мгновением в ней нарастало желание влепить ему пощечину. Как он смеет так разговаривать с ней, своей госпожой?..  Она понимала его чувства, его ревность и злость, но и он должен понять ее.
- Воля богов?!! Нет, это была твоя воля, твое желание! Если б он надел на тебя гривну, я бы  оправдал тебя. Это украшение обладает тайной могущественной силой. Но нет, тогда на тебе еще не было гривны. Ты отдалась ему сама, сама возжелала его!
- Хватит, Торджер. Викинг в честном бою не бьет упавшего противника, а помогает ему подняться. Зачем же ты топчешь меня, когда я оступилась?
- Потому что я нужен тебе только как прикрытие твоего греха. Сигни, - он подошел к ней и взял ее за плечи, - Сигни, люби ты меня, - даже если б ты  ждала не одного, а трех детей, - я бы с радостью взял тебя в жены!
      Сигни почувствовала, что смягчается. Он так сильно ее любит! Она призналась себе, что, окажись на его месте, тоже испытывала бы страшную злость.
- Я люблю тебя, - твердо произнесла она, глядя прямо ему в глаза. Его пальцы  сжались сильнее.
- Не так, как мне нужно.
- Я полюблю тебя так, как тебе нужно, Торджер. Со временем. Пока же  давай сыграем свадьбу, и как можно скорее.
     Он отпустил ее, тяжело дыша. На мощной шее его вздулись вены, подбородок выпятился и даже слегка задрожал от сдерживаемого волнения.
- И кем я буду около тебя? Отцом твоего ребенка – и только? Буду, как нянька, возиться с ним, пока ты будешь править?
     Сигни поняла, чего он хочет. Она в волнении сжала руки.  В конце концов, ей это предсказали руны. Такова воля богов. Это будет расплатой за ее легкомыслие.
- Нет, Торджер. Ты не будешь  только отцом ребенка. Ты станешь конунгом.
       Глаза его вспыхнули,  налитое кровью лицо просветлело.
- Ты отдашь мне свою власть? Правда?
- Правда. В день нашей свадьбы я объявлю о том, что ты – конунг.
- Обещаешь?
- Пусть никогда мои сыновья, и их сыновья и внуки не увидят светоносных мечей в зале Валгаллы*, если я говорю неправду.
- Тогда, Сигни, дочь Эриксона, - медленно произнес он, - если ты клянешься, что я стану конунгом, и обещаешь полюбить меня, как я люблю тебя, я  возьму тебя в жены!
- Клянусь... и обещаю, - тихо ответила Сигни. Ей не понравились огоньки в его глазах, его откровенная радость, когда она сказала, что он станет конунгом. Но обещанного не воротишь.
- Нам надо подумать, как сделать так, чтоб никто не усомнился, что это наш с тобой ребенок, - промолвила она.
     Он усмехнулся.
- Об этом не беспокойся! Разве ты забыла, что наутро после Йонсваки возвращалась из леса со мной? Я еще тогда тебе сказал: хорошо, что нас увидели вместе. Многие считают, что ту ночь ты провела со мной, и спрашивают меня: когда же ты женишься на Сигни?
- И никто ни о чем не подозревает? Ведь Братоубийца при всех моих воинах  говорил, что провел ночь Йонсваки с рыжей красавицей...
- Может, кто-то что-то и заподозрил. Асольф, например; он как-то намекнул мне, что догадывается, кто была та Марит, о которой говорил конунг Рисмюнде. Но он не из тех, кто язык на прялку накручивает.
-Да, он посмеяться любит, но он не болтун, - согласилась Сигни. Торджер вдруг подхватил ее  и закружил по поляне.
- Сигни, о Сигни! Ты станешь моей женой! Как я счастлив!
     Она вдруг вспомнила такие же сильные руки, державшие ее легко и бережно, и пламя костров будто вспыхнуло перед глазами, в ноздри поплыл дым, в ушах зазвучали смех и веселые голоса. Как недавно было это, и как она была счастлива  тогда!..
- Отпусти меня. Отпусти! – Она рванулась из его рук, и он разжал их. Наверное, на лице ее явственно отразились обуревающие ее чувства, потому что он снова помрачнел.
- Послушай, Сигни. Мы все равно скоро поженимся, и все считают, что мы уже были близки, так чего нам ждать? Давай с сегодняшнего дня жить вместе. Что скажешь?
- Нет, Торджер. Подождем до свадьбы.
- Ты не понимаешь. Я предлагаю это ради тебя – и твоего ребенка.
- Что это значит?
- Ты же хочешь, чтобы я стал ему настоящим отцом? И я хочу. Хочу думать, что это мой собственный сын. Просто рожденный, как случается,  до положенного срока. И, если ты согласишься начать жить со мной прямо сейчас, – я быстрее и легче привыкну к  мысли, что он зачат мной.
      В его словах был смысл, и Сигни задумалась. Не было ничего предосудительного в том, что молодые начинали жить вместе до свадьбы, и только в самых строгих семьях девушкам не разрешали переходить в дом жениха до положенного обряда.
     Но Сигни  в глубине души противилась предстоящему. Однако, она не находила поводов для отказа. Как легко было раньше ей приказывать Торджеру, заставлять его делать то, что хотелось ей! Теперь все изменилось. Отныне и до конца жизни ей надо научиться подчиняться ему.
     Он словно понял ее колебания, шагнул к ней и обнял.
- Сигни, любовь моя, согласись, и ты увидишь, как все будет чудесно. Я сделаю тебя счастливой!
      Она тихо вздохнула, готовая сдаться.  Он прижал ее к себе крепче и пробормотал хрипло:
- Я так хочу тебя, моя красавица! Дай мне свои губки… Дай! – Он приподнял за подбородок ее лицо и жадно прижался к ее губам, пытаясь приоткрыть их. Его ладони зашарили по ее телу, обхватили ягодицы, прижимая их к своим возбужденным чреслам. И вновь она вспомнила другой поцелуй, на холме, под сосной… И уперлась руками в грудь Торджера, отвергая, отталкивая его.
- Нет! Нет! – Ей пришлось применить всю силу, чтобы вырваться из кольца его рук. Она  смотрела на него, красного, возбужденного, с исказившимся от  страсти лицом и дрожащим подбородком, и вдруг поняла, что он смешон ей.
- Сигни, но почему? – воскликнул он.
- Я… я… - Она пыталась подобрать подходящее объяснение, но в голову ничего не приходило. Но нет, пришло! – Торджер, я не могу пока жить с тобой. Гальдорфинн... она сказала мне, что я могу потерять ребенка, если не буду осторожной с... тем, что ты предлагаешь. А теперь, когда ты согласился стать ему отцом, я не хочу потерять это дитя. И ты, конечно, тоже, не правда ли?
     О боги, а у нее неплохо получается! Вот и начинается ее семейная жизнь, - со лжи и обмана.
      Торджер молчал, тяжело дыша, сжимая и разжимая свои большие, покрытые светлыми волосками, кулаки.
- Хорошо, - наконец, после продолжительного молчания, произнес он. – Подождем до свадьбы. Надеюсь, после нее угроза жизни твоему младенцу исчезнет.
- Я тоже надеюсь, - поспешно, с облегчением  сказала девушка.
- Назначь день нашей свадьбы, Сигни.
- В следующее полнолуние.
- Прекрасно. Мы сыграем свадьбу во Флайнгунде?
- Нет. Давай здесь, в Свальдбрюде.
- Почему здесь?
- Не знаю. Мне так хочется. Торджер, - она положила руку ему на плечо, - я пока все еще мейконунг, не забывай этого.
    Его подбородок выпятился, но он кивнул.
- Конечно. Но во Флайнгунд надо послать за всем необходимым. И позвать на торжество твоих и моих родных.
- Я все сделаю, не волнуйся. Сейчас же пошлю людей. – Она опустила руку и повернулась, чтоб идти, но  он схватил ее  запястье и крепко сжал.
- Ты не передумаешь? Выйдешь за меня?
       Она слабо улыбнулась:
- Торджер, все решено.  – И направилась к усадьбе.

     Когда она скрылась за деревьями, Торджер схватил свой топор, воткнутый в пень и, размахнувшись, метнул его в  молодую березку, стоявшую на другой стороне поляны. Верхушку снесло напрочь, и она с шумом обрушилась вниз.
     Торджер грубо выругался. О, если б это была голова проклятого конунга Рисмюнде!..
     Он снова заметался по поляне. Неудовлетворенное желание жгло его. Что ж, до следующего полнолуния не так далеко. А пока он найдет, с кем утолить голод тела. Не одна местная бабенка заглядывалась на него. Пожалуй, он сходит к той, большегрудой, светленькой, которая так призывно улыбалась ему вчера утром.
     Конечно, придется быть осторожным. Сигни в последнее время сама не своя, может и передумать, что бы там она ни говорила. Если она узнает, что он почти накануне их свадьбы с другой тешился, неизвестно, как она себя поведет.
     Их свадьба!.. Неужели это все же случится? Он станет мужем прекрасной Сигни... и конунгом Флайнгунда! Две его заветные мечты исполнятся! О да, ради этого можно простить Сигни и то, что она не девственна, и  этого ублюдка, которого она носит.
    Торджер усмехнулся. Неизвестно, выносит ли она ребенка. Если она пыталась от него избавиться, вряд ли он родится – если родится – крепким. Скорее всего, он не проживет и одного лета.
    Что он так расстраивается? Все складывается наилучшим образом. Он будет конунгом, Сигни нарожает ему детей, и его первенец – настоящий первенец - станет  его наследником...
     А, вот что настораживает его, - она его не любит. Дело поправимое! Торджер, выше голову! На твое умение - доставить удовольствие не только себе - ни одна женщина еще не жаловалась.
     Ты опасаешься, что она  любит Трехглазого? Чушь. Она говорила, что он – враг ее рода. Для Сигни честь рода превыше всего. Тогда почему она отпустила его, продержав столько времени в сарае для рабов, совершенно здоровым? Может, и не таким уж здоровым. Может, ее старуха-финка придумала для него какую-нибудь изощренную пытку, которая не затронула его тело, но истерзала все внутри. Ведь вид у Харальда был такой, будто его и впрямь пытали.
        Этот вывод  улучшил настроение Торджера еще больше. Сигни не любит его, но и Харальда она тоже не любит, в этом сомнений нет. Он поднял свой топор и, помахивая им, направился вслед за Сигни к усадьбе. Надо сообщить  воинам, что он скоро женится. Новость разлетится быстро. Если все в Свальдбрюде узнают, что у него с мейконунгом свадьба в следующее полнолуние,  Сигни не так просто будет пойти на попятный.
      Торджер широко улыбнулся. Что за сомнения! Он женится на своей любимой и станет конунгом! Хвала Одину, которому он не раз приносил жертвы, - его чаяния наконец исполнятся, и очень скоро!
   
*Хель – хозяйка загробного мира. К ней попадают все умершие, кроме героев, погибших в бою, которых девы-валькирии забирают в Валгаллу.
*Вместо огня Валгалла освещалась блестящими мечами.
*Хольмганг – поединок двух викингов. Велся по определенным правилам, напоминая дуэль.

                31.
      - Сынок, расскажи, что тебя гнетет. Откройся мне. Твоя печаль разрывает мне сердце.
       Харальд повернулся в своем кресле, посмотрел на сидящую рядом мать, и его затопила волна нежности. Его мать!.. Она здесь, рядом с ним!
       Гальдорфинн оказалась права – его ждала в Рисмюнде женщина. Это была она, его мать. Он не поверил своим ушам, когда Кюн сообщил ему, что приехала какая-то женщина, назвавшаяся его матерью.
       Еще невероятней была история ее приезда. Не так давно до земель викингов дошел слух, что в Бретони готовится к отплытию корабль, доверху нагруженный золотом. Три драккара подплыли к берегам франкских земель, желая захватить такую богатую добычу. И тут неожиданно на них напали несколько франкских кораблей. После горячей схватки два драккара были подожжены, а третий, на котором находился предводитель, был захвачен.
    Каково было удивление предводителя, когда  перед ним предстал его победитель! Им оказалась женщина. Она объяснила, что слухи о судне с золотом – всего лишь ловушка, нужная для того, чтобы поймать викингов.
      «Ты получишь свободу, если обещаешь отвезти меня к моему сыну. Я знаю, что слово людей вашего края священно, и ты не обманешь меня».
      «А кто твой сын?»
      «Харальд, которого вы прозвали Трехглазым. Конунг Рисмюнде».
      Изумленный предводитель дал слово, которого требовала незнакомка. И привез ее и нескольких человек из ее свиты в Рисмюнде.
       Так Юдит, вдова герцога Анжу и дочь герцога Бретонского, оказалась там, где когда-то попала в лапы Рагнара Беспутного и стала против воли его наложницей. Она приплыла в Рисмюнде вскоре после  кораблей Харальда, которые вернулись  без своего конунга, пропавшего во время шторма у берегов Флайнгунда.
    И не только прорицатель, сообщивший, что Харальд жив, побудил воинов отправиться обратно во Флайнгунд;  Юдит тоже настаивала на том, что ее сын не мог умереть. Материнское сердце не обмануло: Харальд вернулся в Рисмюнде, и она, наконец, смогла прижать его к своей груди.
     Счастье Харальда, обретшего мать,  было бы безмерно, если б не воспоминания о дочери Эриксона и обо всем, что произошло с ним во Флайнгунде. Напрасно пытался он забыть об этом. С каждым днем чувство перенесенного стыда и жажда мести все сильнее овладевали им. Он плохо ел, мало спал  и ни разу со дня  возвращения не лег  с женщиной. Дела, требующие его внимания и решения, как правителя края, радость встречи с матерью, - ничто не могло заставить его отвлечься от горьких мыслей и унизительных воспоминаний.
    ...Вот и сейчас он снова погрузился в мрачные раздумья, и вопрос матери  застал его врасплох.
- Я вовсе не печален, мама. Тебе кажется.
- Нет, Гарольд. – Она  говорила, так же как и он, на франкском языке, хотя уже довольно сносно владела и языком викингов, который, по ее словам,  начала изучать еще в Бретони. – Я ясно вижу: что-то гложет тебя. Откройся мне.
- Ты ошибаешься.
- О нет! Я говорила с твоим другом Кюном, и он сказал, что ты стал совсем другим. Да я и сама вижу, что ты худеешь и бледнеешь с каждым днем. Слышу, как в своей спальне ты ворочаешься на постели, не в силах заснуть. А вчера ты был такой мрачный! Вовсе ничего не ел и не ложился – метался всю ночь по комнате, как пойманный зверь... Это разрывает мне сердце, сынок. Кому как не мне ты можешь высказать все, что лежит у тебя на душе? Твое недоверие больно ранит меня. У нас не должно быть тайн друг от друга.
- Мама... – Он встал, подошел к ней и, сев на пол у ее ног, положил голову ей на колени. Ее пальцы нежно погладили его густо заросший подбородок, потом начали перебирать его  длинные сильно отросшие волосы. – Это тяжело. Я стараюсь забыть все и не хочу вспоминать.
- Я понимаю. Но, поверь, тебе станет легче, если ты расскажешь мне. Это как гнилая  кровь в гнойнике, которую надо выпустить.
- Может, ты и права. – Он обнял ее ноги и медленно заговорил. Он рассказал почти все. Но она, конечно, поняла и то, о чем он умолчал. И – мать оказалась права – ему, действительно, полегчало.
- В каком ужасном краю ты живешь, - сказала она после долгого молчания. – Ни одна христианская девушка не сделала бы подобного.
     Он улыбнулся ей в колени. Мать была набожной католичкой, и даже сюда привезла священника.
- Я думала, она просто отвергла тебя, - продолжала Юдит. – Как я не догадалась, что уязвленное самолюбие не может нанести такую рану! Но скажи, сынок: что  произошло вчера?
- Вчера пришло известие: она собирается замуж.
- Это так расстроило тебя?
- Да. Она будет счастлива. Как это может радовать меня? Я хочу ее крови. Ее стонов. Хочу...
- Не продолжай! – вскрикнула Юдит. – Я не верю, что ты впрямь желаешь этого, пусть и столь бессердечной женщине!
     Харальд смущенно замолчал. Мать не раз говорила ему, как рада, что он не напоминает характером Рагнара Беспутного. Она приподняла его голову, заглядывая ему в лицо.
- Ты не такой, Гарольд! Ты не жесток и не кровожаден. Не правда ли? Ты добр и благороден, все знают это.
- Мама, тут задета моя честь...
- Задета честь – или твое сердце? Что ты испытываешь сейчас – жажду мести или ревность? Ответь мне, сынок!
      Он не выдержал ее напряженного взгляда и опустил глаза.
- Я не знаю. Все так смешалось...
- Значит, ты все еще любишь ее. И ревнуешь к ее будущему мужу. О, Гарольд, это так очевидно!
     Он вскочил.
- Мама, это не так!
- Ненависть и любовь иногда идут рука об руку, и не так просто распознать, что из этих двух чувств глубже. Мне это хорошо известно, - печально сказала Юдит. – Попробуй представить, что она перед тобой, твоя пленница, израненная и крепко связанная. Скажи: что ты сделаешь? Прикажешь казнить ее? Подвергнуть страшным пыткам?
     Он закрыл глаза, и его воображению предстала эта сцена. Он глубоко вздохнул.
- Ты права. Я не смогу отдать такие приказы. Я освобожу ее.
- Это значит – ты любишь ее.
- Я сам себе противен. – Лицо его выразило отвращение. -  После всего, что она со мной сделала, - продолжать любить ее? Это значит одно: что я – слабак и ничтожество.
- Гарольд, я уверена, что ты силен не только телом, но и духом! Но наше сердце не подчиняется рассудку. Примирись с этим. И давай подумаем, что мы можем сделать. Наверное, у тебя есть решение?
- Я думаю над этим.
- Расскажи, что ты хочешь делать?
- Отправиться в Свальдбрюде, захватить ее в плен, а голову ее жениха насадить на кол.
- Он заслуживает смерти за то, что пытал тебя, - кивнула Юдит, и Харальд удивленно взглянул на нее. Она улыбнулась. – Сынок, за тебя я сама перегрызу кому угодно горло, и никакие христианские заповеди не остановят меня.
- Значит, ты одобряешь мое решение?
- Да. Но что ты дальше будешь делать с дочерью Эриксона?
- Не знаю. – Он нахмурился. – Там будет видно.
- Может, ты хочешь жениться на ней? – осторожно поинтересовалась она.
       Но он не рассердился, а лишь  изумленно уставился на мать.
- Жениться?!!
      Она лукаво прищурила большие светлые глаза.
- Разве ты не хотел только что ее крови и стонов? Вот ты и получил бы  их. Причем на долгие годы.
- Не понимаю...
- Каждый год она бы приносила тебе по ребенку. И рожала бы, как водится,  в муках.
     Он  поцеловал ей руку.
- Мама, такую месть могла придумать только женщина!
- Что скажешь?
- Не верю, что ты сказала это серьезно. Ты считаешь, она стала бы мне хорошей женой? Она, подвергшая меня такому унижению?
- Ты сам говорил, что месть викингов священна. Око за око. Эта девушка должна была  оскопить тебя, чтобы выполнить долг перед памятью отца. Но она этого не сделала. Почему?
- Из жалости, - зло усмехнулся Харальд.
- Не думаю. Скорее всего,  потому, что все еще продолжала любить тебя. А любовь, становящаяся выше  священных обетов, должна быть очень сильна.
- Но она унизила меня!
- Но оставила тебя мужчиной. Гарольд, согласись, что она тебя пощадила.
- Я не согласен, - упрямо буркнул он. – Быть может, сделай она со мной то, что собиралась, - мне было бы легче. Мама, ведь я с тех пор на женщин смотреть не могу без содрогания! Мне кажется, если я лягу с кем-нибудь из них, у меня... у меня  ничего не получится. – Последние слова он еле выговорил, уставившись в пол.
      Она погладила его по щеке.
- Глупости. Это пройдет.
- Надеюсь, что так. Но жениться на дочери Эриксона я не могу. Это значит снова оживить те воспоминания.  А я хочу забыть!
- Сынок, для меня твои счастье и спокойствие – главное в жизни. Так что поступай как велит твое сердце. Но, вижу, ты уже принял решение?
- Да, мама, – медленно произнес он. – И я  не буду больше  оттягивать, тем более что ты одобряешь меня. Эй! – На его оклик в дверь  просунулась голова слуги-свейна. – Позвать ко мне Кюна.
     Через некоторое время в комнату вошел лучший друг Харальда Кюн, высокий плечистый воин двумя годами старше конунга, с открытым приятным лицом. Харальд коротко отдал ему приказание, и Кюн, поклонившись, вышел.
- Как мне нравится этот  милый юноша, - сказала Юдит. – Вы большие друзья, не так ли?
- Да, и он мой  кровный побратим, - ответил Харальд. – Мы смешали нашу кровь, пройдя под аркой, скрепленной копьем, и дали друг другу клятву верности, стоя на коленях и соединив  руки.
– Красивый обычай. Знаешь, твой побратим чем-то похож на... – Она оборвала. – Сынок, так ты отправляешься сегодня?
- Да. Как можно быстрее.
- Будь осторожен, умоляю.
- Не волнуйся за меня, мама.
     Тут на пороге вновь появился Кюн. Лицо его сияло.
- Харальд, мой отец вернулся!
       Харальд радостно улыбнулся.
- Отлично. Пусть придет сюда.
       Кюн скрылся. Юдит смотрела ему вслед.
- Кто его отец? – с любопытством спросила она.
- Он самый доблестный воин в Рисмюнде  и мудрый человек, мама. Помнишь, я рассказывал, как меня встретили здесь? Так вот, отец Кюна был первым, кто подал голос в мою защиту  и сказал, что я очень похож на Рагнара Беспутного. Если б не он, меня, возможно, не было бы уже на свете. Он все эти годы был неизменно добр ко мне. Он был мне ближе отца, а его сын Кюн стал мне настоящим братом.
- Откуда он вернулся?
- Он был довольно долго на северной границе, там неспокойно. Отправился туда, кажется, в тот день, в который  ты приехала в Рисмюнде.
- А как его зовут?
- Кнут по прозвищу Длинное Копье.
- Кнут!.. – Обычно бледные щеки Юдит вдруг окрасились румянцем. Харальд пристально смотрел на нее, и она быстро отвернулась и отошла к окну. Тут дверь распахнулась, и вошел вышеназванный воин, очень похожий на своего сына, с добродушным открытым лицом и яркими зелеными  глазами.
- Рад видеть тебя, Кнут Длинное Копье, - приветствовал его Харальд, и они обнялись. – Как там на границе?
- Все спокойно, конунг. - Голос Кнута был глубоким и низким. – Смуту затеяли конунг Норвисте Магнус Кривошеий и его жена Ловис, сестра Рагнара Беспутного. Прослышали, что ты исчез, а Рагнар Смуглый мертв, и тут же решили претендовать на Рисмюнде. – Он скривил губы в презрительной усмешке. – Хитрая парочка. Даром что их владения граничат и с нами, и с Флайнгундом, так они постоянно затевают всякие гадости. Эриксон  Краснобородый в свое время задал им хорошую трепку, видать, и нам придется когда-нибудь серьезно с ними разбираться. А пока  я дал им понять, что ты жив и не отдашь им свой край. Пришлось применить силу, и они смирились.
-  Но ты же не знал, жив ли я.
- Надеялся, что жив, конунг. Сердце мне это подсказывало. – Последние слова вырвались у Кнута как будто случайно, и он смущенно дернул себя за косу.
- Спасибо, Кнут, - с чувством сказал Харальд.
- Я слышал, ты собираешься в Свальдбрюде? – сменил тему старый воин. - Люди коней готовят. Я готов поехать с тобой.
- Ты не успел вернуться, и уже хочешь ехать снова?
- Меня ничто не держит здесь, ни жена, ни детишки, а тебе понадобятся хорошие воины.
      Харальд заметил, что Кнут то и дело поглядывает на  Юдит, по-прежнему стоявшую отвернувшись к окну, но, казалось, внимательно прислушивавшуюся к разговору.
- Кнут, ты еще не знаком с моей матерью. Она приехала в Рисмюнде, когда ты уже был по пути на север. Мама, обернись же, познакомься с моим славнейшим воином!
      Юдит медленно повернулась.
- Рада видеть тебя, Кнут Длинное Копье, - произнесла она на скандинавском языке. Щеки ее пылали. Харальд изумленно увидел, что и Кнут выглядит смущенным и взволнованным, - это всегда-то невозмутимый и хладнокровный Кнут!
- И я рад, - выдавил старый воин. – Ты совсем не изменилась, Юдит.
- Вы знакомы?- спросил Харальд.
- Да. – Она нервно сжимала руки. – Кнут и я... мы познакомились на корабле, когда меня и мою мать захватил Рагнар Беспутный.
- А, - только и сказал Харальд. Не было ничего странного в том, что Кнут тогда  сопровождал его отца; но почему тогда эти двое так странно смотрят друг на друга?..
- Я пойду, - откашлявшись, произнес Кнут. – Надо умыться с дороги и приготовить лошадь и оружие.
- Иди, - отпустил его Харальд. – И поешь и выпей  что-нибудь. Мы выедем ближе к вечеру.
     Кнут вышел. Харальд  взглянул на мать.
- Ты ничего не хочешь мне рассказать?
- Нет... – Она залилась краской, как девушка.
- Мама, разве ты сама не говорила недавно, что у нас не должно быть тайн друг от друга? Ведь  Кнут – не просто твой знакомый, так?
- О Гарольд, это все в прошлом…
- Мама, прошу тебя!
     Она тихо вздохнула.
- Что ж, пожалуй, ты должен знать и, может быть, это будет и к лучшему. Иди сюда, сядь рядом со мной, сынок. Мне будет легче говорить, если ты будешь близко...

                32.
      - Мне было шестнадцать, а матери тридцать один, и она все еще была очень красива, а про меня все говорили, что я похожа на нее как две капли воды. Мы плыли на  большом богатом корабле, в хорошую погоду, и я помню, как мне все было интересно, как я радовалась этой поездке, и даже слухи об ужасных  викингах и их нападениях не могли  испортить мое хорошее настроение. Я была невинной девочкой, обожаемой родителями,  избалованной, и не допускала мысли, что со мной может произойти что-то страшное…
    Викинги напали на рассвете, - они любят это время, когда самый глубокий сон. Помню, как мы с матерью сидели в каюте, прижавшись друг к другу, как дрожали, слыша ужасные звуки, долетавшие с палубы, крики, звон оружия, хрип умирающих. Потом дверь распахнулась, выбитая ударом ноги. Нас выволокли на палубу  воины в покрытых кровью латах. Там стояли двое: один был Рагнар,  другой – Кнут. Помню, как Рагнар шагнул ко мне, приподнял мое лицо за подбородок и, хрипло расхохотавшись, воскликнул что-то и толкнул меня двум своим воинам, которые тут же скрутили мне руки крепкой веревкой.
     Затем Рагнар указал на мою мать. Ее тут же повалили на палубу и сорвали с нее одежду. Она сопротивлялась. Но что могла она сделать? Ее насиловали на моих глазах. Один, другой, третий... Они выстроились в ряд, все со снятыми штанами, они теребили свои... сам знаешь, что, дожидаясь своей очереди получить удовольствие.  Их было человек сорок. Они грубо хохотали, я видела их возбужденные лица. Я рвалась, кричала, умоляла пощадить мою мать... Я никогда не забуду этого ужаса!..
     Но тут всех растолкал Кнут. Он лег на мою мать, - и вдруг перерезал ей горло одним ударом ножа. Все начали кричать, окружив его, наверное, они осыпали его бранью за то, что он убил их забаву.
     Позднее он сказал мне, что сделал это, чтобы избавить ее от страданий, что она не выдержала бы того, что с ней делали. А  викингам, которые  на него набросились, объяснил свой поступок тем, что моя мать якобы его укусила.
     Но тогда, на корабле, я ненавидела его больше всех. Даже больше Рагнара. Я забилась  в руках тех, кто меня держал, и потеряла сознание.
     Когда я очнулась, я уже была изнасилована Рагнаром. Потом я узнала, что Кнут уговаривал его не  трогать меня, убеждал, что за меня можно получить богатый выкуп. Но Рагнар  был слишком  развратен и жесток. И он насиловал меня ежедневно, пока мы не приплыли в Рисмюнде. Не знаю, как я не потеряла рассудок от всего, что произошло со мной. Более того – я сопротивлялась всякий раз, когда Рагнар брал меня, а один раз мне даже удалось ударить его его же  кинжалом так, что на щеке остался шрам.
     Мы прибыли в Рисмюнде. Я тяжело заболела и была в горячке, и конунг  на какое-то время оставил меня в покое, велев лечить  меня и поручив мою охрану нескольким лучшим воинам. Главным среди них был Кнут, который  довольно хорошо владел франкским  языком. Не знаю, как получилось, что я, ненавидевшая этого викинга за убийство  матери, постепенно стала проникаться к нему иными чувствами. Он был неизменно добр ко мне,  и он так переживал, что я умру от горячки...
    Помнишь, я сказала, что любовь и ненависть иногда идут рука об руку? Так было со мной тогда. И любовь победила. Он был совсем не такой, как Рагнар. Нежный. Ласковый. В его объятиях я узнала, что  такое счастье быть любимой!
    Но я выздоровела, и Рагнар вновь пришел ко мне... Кнут был вне себя. Если б не мой отец, приславший выкуп за меня, думаю, Кнут  бы убил Рагнара. Или Рагнар убил бы его.
- Итак, - сказал Харальд, - все ясно. Кнут был твоим любовником.
- Не только, - прошептала Юдит. – Он... это он  был твоим отцом!
      Харальд  глядел на нее, не в силах поверить в услышанное. Затем откинул голову и расхохотался.
- Значит, не только мой сводный братец   не  был сыном конунга Рисмюнде! Но и я! А были ли вообще у Рагнара Беспутного дети? Он не раз похвалялся, что у него полным-полно ублюдков, но я не видел в усадьбе ни одного мальчишки, похожего не него! Бедняга, знал бы он... Но, - он перестал смеяться и уже серьезно взглянул на мать, - но ты уверена?
- Да. Знаешь, женщины иногда чувствуют миг зачатия. Так было со мной. Я точно знаю, когда твоя жизнь зародилась во мне. Да и какие могут быть сомнения? У тебя глаза зеленые, как у Кнута...
- Но и у Рагнара Беспутного были тоже зеленые глаза!
- И характер. Ты очень похож на Кнута. И нисколько на Рагнара.
- Но Кнут сам признал, что я – копия Рагнара!
- О, сынок, разве ты не понимаешь? Он услышал от тебя, что ты – мой сын. Разве мог он позволить, чтоб тебя убили?
- Ты хочешь сказать, что он тоже догадывался?..
- Спроси у него сам, - улыбнулась Юдит.
- Но он никогда даже не намекал мне на  это!
- Подобные тайны лучше держать при себе. Что было бы с тобой и  с ним, если бы кто-нибудь узнал?
- Нет, я не верю, - твердо сказал Харальд. – Во мне слишком явно течет кровь предков Рагнара. У меня смуглая кожа и черные волосы, а Кнут светловолос.
- Ты не знаешь главного. Кнут когда-то сообщил мне, что он – внебрачный сын отца Рагнара Беспутного. Кнут и Рагнар – сводные братья.
- Не может быть!
- Это так. Да, Кнут цветом волос и кожи пошел в мать. Только глаза у него зеленые... Поверь, все это так и есть. Если б ты был сыном  Рагнара Беспутного, моего насильника, я бы не оставила тебе жизнь, клянусь. Как и твой дед, я бы возненавидела  отродье этого дьявола и избавилась бы от него. Но ты был сыном того, кого я любила, и поэтому ты жив!
     Харальд провел рукой по лицу.
- Мама, все это так странно. Мне надо привыкнуть к этой мысли.  Но хорошо, что я все узнал. После того, что ты рассказала о том, как Рагнар Беспутный обращался с тобой, знать, что это чудовище – мой отец... Мне невыносимо было бы жить с этой мыслью!
- Да, к счастью, ты теперь все знаешь.
- И я счастлив, мама. Счастлив, что Рагнар мне не отец!
- Говори тише. Это тайна, не забывай об этом. Для всех ты останешься сыном конунга, иначе твои права на Рисмюнде можно будет оспорить.
- Ты права. – Он задумался, будто какая-то мысль неожиданно пришла ему в голову. - Но, мама, если б я знал это раньше... Дочь Эриксона не поступила бы так со мной!
- Мы не можем повернуть время вспять, Гарольд. Но пусть она узнает об этом  теперь, и раскается в том, что сделала.
- Да. Так и будет. Но мне надо идти, готовиться в путь.
- Подожди! Скажи мне, сынок, я правильно поняла: у Кнута нет жены?
    Харальд улыбнулся.
- Нет. Была когда-то, но после ее смерти он так и не женился. И Кюн его единственный сын.
      Лицо Юдит озарилось радостью, светло-голубые глаза засияли как звезды.
- Мама, по-моему, ты все еще любишь Кнута.
     Она снова покраснела.
- Ради Бога, не смущай меня. Я... я еще ничего не знаю. Прошло столько лет.
- Скажи правду! – настаивал он.
- Ну, хорошо. Если б он захотел, Гарольд, я бы вышла за него. Ради тебя. Тогда ты мог бы открыто называть его отцом.
- Так уж и ради меня? – Харальд привлек ее к себе, крепко обнял и прошептал ей на ухо: - Ради себя тоже. И, знаешь, что-то мне подсказывает, что Кнут этого  захочет, и еще как!
      Она засмеялась, но тут же серьезно сказала:
- Есть еще одно условие, без которого я не смогу выйти за него. Он варвар.
- Уверен,  что Кнут не будет против  стать  ради тебя христианином.
- О, сынок, ты тоже должен вернуться в лоно нашей церкви!
- Мама, мы уже это обсуждали... – Он разжал руки и отступил от нее.
- Это самое мое большое желание – вновь видеть тебя католиком. Эти здешние боги... – Она вздрогнула. – Как ты можешь верить в них?
     Харальд пожал плечами.
- Не могу сказать, что я в них особенно верю. Но и твой Бог тоже ничего не значит для меня.
- Обещай мне кое-что. - Она положила худую руку  на грудь сыну.
- Что?
- Что обвенчаешься со своей невестой – когда найдешь достойную себя девушку - по католическому обряду. После того, как вы станете мужем и женой по местным обычаям. Обещай, что вы примете нашу веру!
- Не знаю, - сказал он. – Но я подумаю. Мама, пойми: это все равно не сделает ни меня, ни ее добрыми католиками.
- Я забочусь о спасении ваших душ. И душ детей, которые у вас будут…
- Обсудим это потом. Мне пора.
- Сынок, постарайся обойтись без кровопролития.
- Не могу обещать. Дочь Эриксона, говорят, и сама хороший воин, и викинги у нее под рукой отменные. Наше преимущество – быстрота и неожиданность нападения. К тому же, Свальдбрюде близко к нашей границе, так что вряд ли кто-то сможет предупредить дочь Эриксона.
- Я буду молиться о твоем возвращении.
- Благодарю тебя. – Он поцеловал ее руку. – Я пойду. Свальдбрюде ждет меня!
     И тут в дверь просунулась голова свейна:
- Господин, к тебе гонец из Свальдбрюде!
      Харальд  замер на месте и удивленно переглянулся с матерью.
- Гонец? Кто? – спросил он.
- Какой-то мужчина. Он говорит,  что его зовут  Асольф по прозвищу Весельчак, и что ему надо немедленно тебя видеть.
      Харальд опустился в кресло, и Юдит последовала его примеру.
- Пусть войдет, - сказал  он.

     - Рад встрече с тобой, Асольф по прозвищу Весельчак, - приветливо сказал Харальд, когда гонец вошел и поклонился ему и его матери. – Выпей светлого пива и извини меня, что я не смогу присоединиться к тебе. И поверь, моя неучтивость по отношению к столь  дорогому гостю вынужденная.
      Асольф с удовольствием осушил протянутую ему расторопным свейном чашу.
- Благодарю тебя, конунг Рисмюнде, - сказал молодой воин, -  ты мог бы не извиняться предо мною. Мне известно, что ты не пьешь.
     Он сказал это серьезно, без тени насмешки, но Харальд почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он живо вспомнил, как его пытались напоить насильно. Он медленно выдохнул. Пожалуй, одной головы Торджера, насаженной на  кол, ему будет мало. Там же окажутся головы Хельга и Бёдвара.
      Но нет – Бёдвара придется пощадить. Ведь у него целая куча детей, - вспомнил Харальд. Ну ничего. Он заставит  мерзавца смотреть на казнь его дружков, - это будет достойное наказание.
     Он не без труда отложил мысли о мести на потом и вновь сосредоточился на своем госте.
- Итак, у тебя есть для меня какое-то послание, Асольф?
- Да, конунг. – Воин вытащил из-за пазухи небольшую дощечку. – Здесь она написала то, что я должен передать тебе.
- Она?.. – Харальд  почувствовал радостное волнение,  и тут же устыдился сам себя. Нет, он все-таки слабовольное ничтожество!
- Ты, вероятно, знаешь ее. Гальдорфинн, старая знахарка.
- А. – Ну почему он так разочарован?.. Это никуда не годится! - Да, я ее знаю.
     Асольф подошел и вложил дощечку в его руку. Харальд кинул на нее взгляд – и изумленно и недоверчиво уставился на плоский кусок дерева, на котором было вырезано всего одно слово – на латыни – «gravida».  Но удивление  длилось недолго. Он передал дощечку матери, которая вначале приподняла брови, а затем довольно улыбнулась.
- Лаконичность, достойная спартанки, - сказала она на франкском.
     Харальд заметил, что Асольф переводит взор с него на Юдит и обратно; молодой воин явно ничего не понял. Пожалуй, надо отпустить гонца с миром и обсудить наедине с матерью нежданную новость. Харальд уже хотел распорядиться, но спохватился. Асольф, конечно, видел приготовления во дворе, заметил оружие и боевых лошадей; не такой он дурак, чтоб не понять  смысл всего этого. Если Асольф вернется в Свальдбрюде раньше отряда Харальда – и расскажет о том, что видел здесь... Этого нельзя допустить.
         Поэтому он улыбнулся и непринужденно произнес:
- Я рад тебе, Асольф, но вынужден сейчас с тобой расстаться. Я собираюсь на охоту.
- На крупного же зверя ты идешь, конунг, - отвечал Асольф, также улыбаясь с хитрецой в глазах и уголках рта.
- На время моего отсутствия я прошу тебя быть моим гостем.
- Это величайшая честь для меня, - поклонился гонец, - но меня ждут дела в Свальдбрюде.
- Понимаю. Но долг гостеприимства для меня превыше всего. Как смогу я отпустить дорогого гостя, когда он только что приехал, не отдохнувшим и  не набравшимся сил? Ты останешься в моей усадьбе, Асольф, до моего возвращения. – Это уже был приказ, и лицо молодого воина посерьезнело. Но затем он весело рассмеялся.
- Ты так умеешь уговаривать, конунг, что отказать тебе невозможно! С радостью останусь, если меня будут хорошо кормить и поить, и дадут мне служанку посмазливее.
- Получишь самую хорошенькую, - пообещал ему Харальд, и мужчины обменялись понимающими взглядами. Затем конунг отдал распоряжения относительно Асольфа, сразу уясненные слугой, и гонец из Свальдбрюде вышел, сопровождаемый двумя молодыми крепкими свейнами.
     Тогда Харальд возбужденно вскочил и шагнул к матери.
- Мама, что ты скажешь?
-  Ты рассказывал, что эта Гальдорфинн – мудрая старая женщина. Из этого я делаю вывод, что она не пишет о себе. А, значит...
- Значит, тяжела* дочь Эриксона! – воскликнул Харальд, перебивая ее.
- Несомненно, - улыбнулась Юдит. – И я не вижу в этом ничего удивительного. Конечно, если  старуха написала правду.
- Гальдорфинн спасла мне если не жизнь, то честь, - напомнил ей сын. – Ты считаешь, это послание может быть ловушкой? Нет, я уверен, что нет. Но я не уверен в другом... – Он замолчал, лицо его потемнело, зеленые глаза недобро сверкнули.  Мать поняла его.
- Ты не уверен, что это – твое дитя?
- Да. Быть может, дочь Эриксона  все же была с Торджером.
- Но она говорила тебе, что не ляжет с ним до свадьбы. Да и к чему старухе присылать тогда послание тебе, если отец – не ты?
- Верно. Незачем... Но ребенок! От нее! Мама, ты понимаешь, как это удивительно? И это же все меняет! – Он взъерошил свои спутанные длинные волосы.
- Конечно, - согласилась Юдит. – Тебе придется теперь все же жениться на ней.
- Да, - произнес он мрачно.
- Сынок, я понимаю, тебя не радует такой поворот событий. Но – такова воля всемогущего Господа. И разве это не прекрасно – у тебя будет сын!
- Или дочь, - слабо улыбнулся он. – Но это все равно.
- И этот ребенок – доказательство ее любви к тебе.
- Почему?
- Потому что от  мужчины, которого ненавидит или презирает, женщина, такая гордая, как она,  не стала бы рожать. Ты говорил, что она – прекрасная лекарка и знает много трав. Она легко могла избавиться от ребенка, если б захотела.
- Ты права
- Так что, Гарольд, - она любит тебя. Ненависть и любовь сплелись в ее сердце, но, я уверена, любовь победит.
- Не знаю, нужна ли мне ее любовь, – задумчиво сказал Харальд. - Но ребенок... Мое дитя! Оно родится совсем скоро!
     Со двора послышались звуки сборов, ржание лошадей, бряцание стальных доспехов и оружия. Юдит вдруг напряглась.
- Да, Гарольд, скоро оно родится, твое дитя, - повторила она последние слова сына. – Но только если его мать  будет жива и здорова.
- Конечно, мама. Но о чем ты?
- О том, что ты не можешь ехать за нею с вооруженным отрядом, чтобы захватить ее, как добычу. Ты сам сказал: эта девушка хороший воин. Она, естественно, встанет во главе своих людей, чтобы отразить ваше нападение. Вряд ли вы захватите Свальдбрюде  совсем врасплох. Сам знаешь, даже на свадебных пирах  большинство  викингов не расстается с оружием. И тогда, сынок, - тогда дочка Эриксона  может погибнуть, или с ней может случиться какое-то несчастье, или ее невзначай ранят.
- Я отдам приказ моим воинам, и они не посмеют волоска тронуть на ее голове! – горячо воскликнул Харальд.
- Ты сам знаешь, что в пылу сражения люди часто забывают обо всем. А ранить ее могут и свои же, такое бывает...
- О да, - выдохнул Харальд. – Нет, мама, я этого не допущу! Сейчас же отдам приказ, чтоб расседлывали лошадей!
- Правильно, - кивнула Юдит.
- Отряд не пойдет в Свальдбрюде. Но я должен быть там!  Я не могу допустить, чтоб женщина, ждущая моего ребенка, стала женой Торджера! Надо придумать, как проникнуть туда и сорвать свадьбу.
- Да, сынок. – Она задумчиво теребила конец своего расшитого платка.
- Свадьба в полнолуние. До нее осталось совсем немного времени.
- Может, Гальдорфинн сможет помочь нам? – предположила Юдит. – Ты говорил, что  дочь Эриксона любит эту старуху и верит ей.
- Чем она может помочь? Сказать Сигни: не выходи замуж за Торджера, выходи за Харальда? Но та уже все решила, и так просто от своего не отступится. Она страшно упрямая.
- Как ты думаешь – а Торджер знает о ее беременности?
- Думаю, да. Она потому и со свадьбой торопится.
- И он берет ее в жены, несмотря на это?
- Он любит ее с детства, по ее словам. Но, мне кажется, здесь есть и еще что-то... Этот Торджер не так прост.
- Ведь он не из знати?
- Вроде бы нет.
- Что ж, тогда понятно, почему он берет в жены беременную от другого женщину. Жениться на мейконунге – большая честь для такого, как он, не родовитого воина. Он рассчитывает, что она поделится с ним своей властью.
- Не думаю, что она согласится на это.
- В любом случае, он много выигрывает.
- Он не выиграет ничего, а потеряет все, включая собственную голову, - жестко произнес Харальд. – Я обещаю!
- Сынок, а я кое-что придумала, - сказала мать.
- О, мама! Что бы я делал без тебя! Но что ты придумала? Говори же!
–  Помнишь, я пела тебе на днях? Ты так хвалил мой красивый голос и мои стихи, которые один трубадур в Анжу положил на музыку. Это и навело меня на мысль... – И она принялась объяснять Харальду свой план. Он нахмурился.
- Я готов рисковать собой. Но тобой? Ни за что!
- Едва ли риск так велик, - возразила Юдит.
- Я приму твой план, если нам поможет Асольф, - заявил Харальд после некоторого молчания, в течение которого он обдумывал предложение матери. – Если он даст слово, что при первой опасности позовет моих людей, которые будут ждать в лесу около  границы.
      Она кивнула головой, одобряя его слова.
- Хорошая мысль. Но согласится ли Асольф?
- Почему нет? Мы ему все объясним.
- Но он давал присягу мейконунгу, и не может, как честный воин,  нарушить ее.
- Но я же не желаю дочери Эриксона зла. И крови я не хочу, кроме крови Торджера и Хельга, и готов поклясться в этом чем угодно. Я лишь хочу восстановить справедливость и взять то, что по праву принадлежит мне.
- Думаю,  если ты поклянешься, Асольф  согласится.
- Я тоже так думаю. - Харальд улыбнулся. Лицо его стало решительным и напряженным. – Я немедленно поговорю с ним.
- А я помолюсь, - сказала Юдит. – Кстати, Гарольд, не забудь взять с собой золотую гривну.
      Он кивнул:
- Возьму обязательно. Гальдорфинн была права  - мне придется надеть ее вновь на шею своей жены.
- Только не говори об этом так мрачно… Ладно, иди. А я после молитвы  начну готовиться. Надо сочинить стихи, которые тронут сердце твоей будущей жены.
- Уверен, это будет нечто прекрасное! – Обнял ее Харальд. – О, мама, как я счастлив, что обрел тебя!
- Сынок, надеюсь, ты будешь говорить так же, когда у тебя будут жена и ребенок. Мужчины нередко забывают о матерях, когда женятся.
- Клянусь, что ты всегда будешь первой в моем сердце!
- Не давай клятв. Просто люби меня, - шепнула она, обвивая руками его широкие плечи.
- Так и будет, - отвечал он тихо, целуя ее в высокий лоб, по глади которого, как одинокое облако по ясному небу, бежала глубокая продольная морщина, - след былых скорбей и горестей...

*gravida (лат.) – беременная, тяжелая

                33.
        Чем ближе подходил день свадьбы, тем безучастнее и равнодушнее становилась Сигни. Что-то словно надломилось в ней; она не хотела больше ни игрищ, ни охот, ни пиров; сидела целыми днями у окна, безразличная и равнодушная ко всему окружающему. А ночи... Она не хотела их. Слишком часто в ее снах появлялся один и тот же человек, зеленоглазый и черноволосый. Он обнимал ее, шептал ей ласковые слова, называл Лисичкой. И целовал, и ласкал, и занимался с ней любовью, - на том заветном месте, под елью  у озера...
     Она просыпалась в тоске и слезах, и потом весь день презирала себя за свою слабость. И ненавидела себя за то, что во сне чувствовала себя счастливой.
     Она никого не хотела видеть, избегала Гальдорфинн, которая частенько посылала за ней, опасаясь, что мудрая старуха  проникнет в тайны ее сердца.
    Но с  Торджером она встречалась ежедневно, правда, говорили они мало. Он словно ощущал ее настроение, не лез ей в душу и ни разу не заговорил о своей любви. Она была ему благодарна. Иногда она даже жалела, что день свадьбы не назначен раньше, - ей казалось, что в объятиях Торджера она сможет  избавиться от своих сновидений. 
    А иногда думала о предстоящем со страхом. Нет, она боялась не Торджера и не того, что придется делить с ним ложе; это было естественно, и никуда от этого было не деться, - она боялась саму себя. Притворяться она не умела, и ей это претило, - и мысль, что она не сможет полюбить  мужа, и другая – что он не подарит ей блаженства в постели и разочарует ее, пугала ее. Как им жить, если  между ними не будет любви и страсти? Не делает ли она ошибки, связывая всю оставшуюся жизнь с мужчиной,  к которому будет испытывать лишь чувство дружбы? Ведь и ему, конечно, этого будет мало, и тогда их обоих ждет горькое разочарование.
     Тем не менее, день свадьбы настал. Утро началось с того, что Сигни созвала  знатных людей, приехавших на свадьбу,  а также воинов, слуг и домочадцев на тинг*. Накануне вечером ее гонцы обошли со стрелами* все дворы и подворья Свальдбрюде, а также окрестные деревни и усадьбы, созывая всех  на  общий сбор.
    Выйдя на крыльцо своего дома, Сигни  объявила перед собравшимися, что отныне их единоличным повелителем становится ее будущий муж Торджер. В знак того, что передает ему свою власть, Сигни возложила ему на голову венец, вручила жезл и надела на руку браслет с молоточками бога Тора. Торджер опустился в кресло, которое когда-то занимал Эриксон  Краснобородый, и все, включая Сигни,  преклонили колени перед новым конунгом Флайнгунда.
     Сразу после этого, по старинному обычаю, ярлы, хёвдинги  и воины  принесли  своему новому  правителю присягу на верность.
     Нелегко было Сигни расстаться со своей властью над краем; но, глядя, как сияет Торджер,  как непринужденно, ласково   и в то же время без заискивания, он держится со знатью, как щедро одаривает он заслуженных воинов, как весело смеется со своими боевыми товарищами, распивая с ними медовуху за собственное здравие, она подумала, что  ее решение правильно, и отец одобрил бы его. Мужчины всегда будут больше уважать и слушаться мужчину. Тем более, такого, как Торджер, - не высокомерного, рассудительного, сильного и справедливого.
     Однако, скоро ее мнение о женихе, как о хорошем правителе,  несколько поколебалось. Случилось это вскоре после принесения присяги. Старый  верный слуга Сигни при Торджере  по привычке обратился к ней, прося ее совета по расстановке столов во дворе для свадебного пиршества. Торджер, немного захмелевший, гаркнул на него, что конунг отныне он, а не Сигни, и что обращаться свейн должен к нему.
     Старик забормотал извинения, закланялся, и тут Торджер вдруг ударил его кулаком в лицо. Из  носа свейна потекла ручьем кровь, он бегом выбежал из дома.
- За что? – вскричала Сигни. – За что ты ударил его?
- Ты видела, как он кланялся?
- И как?
- Недостаточно низко. – Торджер кусал губы, лицо его медленно наливалось кровью. – Что он думает, этот старый пень? Что я стану сносить оскорбления? Ну уж нет! Пусть это будет уроком всем твоим слугам! И  погоди, я еще доберусь  до  твоих ярлов и хёвдингов.
- А до них-то почему?
- Потому что все они смотрят на меня сверху вниз!
- Это неправда.
- Правда. Я не из знати, как они. И они считают, что я не заслужил ни твоей руки, ни звания конунга. Но я им докажу, что они очень ошибаются!
- Разбиванием носов ты этого не докажешь.
- Знаю. Но я найду способ, и они узнают свое место.
     Сигни напряглась. Знать всегда поддерживала ее, так же как до этого ее отца и деда, ярлы и хёвдинги были верными  союзниками  конунгов Флайнгунда. Неужели Торджер впрямь собирается разрушить этот  многолетний надежный союз?
- Свое право на власть человек подтверждает мудростью  и справедливостью, а не силой, - резко произнесла она.
- Этих твоих стариканов никакими добродетелями не проймешь. Они склонятся только перед силой.
      Сигни решила, что он пьян, и продолжать этот разговор пока бессмысленно, и  поспешно вышла, чтобы найти старого слугу и помочь ему.
       Но на этом ее переживания не кончились. И виною тому были те, с кем она должна была породниться уже сегодня вечером.
     На свадьбу в Свальдбрюде приехали мать Торджера, вдова,  и две его младшие незамужние сестры, шестнадцати и пятнадцати лет. Сигни недолюбливала мать своего друга, та всегда казалась ей льстивой и недалекой. Эта женщина, когда мейконунг заходила к ним  в дом, встречала ее с раболепной слащавой улыбкой, суетливо накрывала на стол, если знатная гостья желала откушать,  и вечно расхваливала Сигни прямо в глаза.
     Зато сестер Торджера Сигни любила, частенько дарила им подарки, одежду  и украшения. Казалось, они отвечают ей такой же искренней любовью.
     Когда Сигни вернулась в дом, успокоив старого слугу и убедившись, что он в порядке, к ней подошла мать Торджера.  Она заявила, что, раз сын ее отныне конунг, ей и ее дочерям полагается жить в главном доме усадьбы, и не в каких-нибудь комнатушках, а в просторных хоромах. Сигни была очень удивлена, насколько изменились тон и поведение ее будущей свекрови. Ни раболепия, ни суетливости в движениях. Она выступала горделиво и величаво, надменно вздернув такой же, как у Торджера, выпяченный подбородок.
- Нам  должны дать достойные нашего положения покои. А то я и мои дочки живем в каком-то хлеву.
     Сигни даже покраснела, стыдясь за нее. Мать Торджера жила вовсе не в хлеву, а во вполне приличном доме своего дальнего родственника, радушно предоставившего гостьям свой кров.
- Хорошо, вам  отведут комнаты в моем доме. –  Девушка сказала это – и осеклась. Ведь и дом отныне не ее. Он принадлежит Торджеру. Впрочем, как и сама Сигни.
    Очень скоро вдова и две ее дочери разместились в трех  просторных комнатах. Слуги сбились с  ног, пытаясь угодить матери нового хозяина, и то и дело забегали к Сигни, передавая ей, что хочется или что неугодно «светлой госпоже», - именно так мать Торджера повелела ее называть.
- Светлая госпожа требует подушки, набитые лебяжьим пухом, а не куриными перьями.
- И посуду всю ей подавай не иначе как серебряную.
- Шкуру волка на полу велела медвежьей заменить, чтобы помягче было...
      Сигни так от этого устала, что махнула рукой и велела выполнять все прихоти матери Торджера. Раздражение глухо закипало в ней, но она пыталась его подавить. Она представила вдруг, как мать мужа будет так же вмешиваться в их с Торджером жизнь, и ее покоробило.
     Около полудня тем не менее она отправилась посмотреть, как разместились ее будущие родственницы. Когда она подошла к двери, то услышала из-за нее звонкие голоса. Разговаривали сестры Торджера. Сигни услышала свое имя и замерла, прислушиваясь.
- Он сказал, Сигни ждет ребенка, и не от него. Все понять не могу: почему он на ней женится? – Это был голос младшей сестры.
- Ты глупая малышка. – Голос старшей. – Да он бы женился на ней, если б она ждала не ребенка, а хоть жеребенка! Он же стал конунгом, а это всегда было его мечтой!
- Все равно, - настаивала младшая, - ему с его гордостью это очень, должно быть, обидно, хоть он виду и не подает.
- Ничего, во-первых, этот ублюдок вряд ли проживет долго, потому что Сигни пыталась от него отделаться. А, во-вторых, кто может помешать  брату снова жениться? И взять в жены не попорченную кем-то девку, а невинную девушку. И не одну, а хоть десять!
- Да уж,  наш Торджер надкушенным пирогом долго сыт не будет!
     И обе девушки весело рассмеялись. Сигни же закипела от ярости и с трудом удержалась, чтобы не ворваться в комнату и не надавать девицам пощечин. Вот как, значит, они о ней думают! «Надкушенный пирог»?..
     Подавив приступ бешенства, она повернулась и, даже не пытаясь идти тихо – пусть слышат и даже догадаются, что она была  за дверью! – отправилась к себе. Упала на шкуру на полу и долго каталась по ней, грызя конец косы, сдерживая готовые сорваться с губ крики.
     Потом лежала и думала. Разговор  девиц касался не только ее, но и Торджера. Была ли в их словах правда? Неужели он решил жениться на ней ради того, чтобы стать конунгом, и только? Вранье, гнусная ложь!
     Она вспоминала  разговор с Торджером на поляне, огоньки радости в его глазах, когда она пообещала отдать ему свою власть... Но какой мужчина его звания не обрадовался бы такому возвышению? Она не может за это обвинять его. И он любит ее. Всегда любил! Даже не надеясь на взаимность.
    Ребенок... Торджер несколько раз говорил о нем, говорил, что уже начинает чувствовать себя его отцом, клал ей на живот руку и гладил его. Тоже ложь? Неужели Торджер хочет смерти маленькому? Нет, конечно, нет. Он не способен на обман. Просто сообщил сестрам, что она, Сигни, хотела вытравить плод, а остальное те напридумывали сами. Мерзкие девчонки!.. Кто бы мог подумать, что они ничем не лучше своей матери?
     Потом она начала ругать про себя Торджера. С чего он решил   вообще рассказать сестрам правду о ребенке? Пусть бы считали, что это его дитя! Потому что он слишком честен и не хотел лгать им?  Но что плохого он сделал бы своей ложью? Ничего. А доброе имя его невесты было бы спасено. Конечно, он рассказал им под секретом. Но эти две пустые болтушки наверняка разнесут сплетню, если уже не разнесли.
     А эти слова сестер о повторном браке?.. Да, у викингов многоженство было принято, мужчины были слишком воинственны и часто погибали в сражениях на море и суше;  женщин было всегда больше, и они часто были рады стать хоть второй, хоть третьей женой. Но для Сигни, отец которой был женат лишь единожды и на всю жизнь, подобный брак был неприемлем. Чтобы Торджер взял в их дом еще хоть одну жену?.. Только через труп Сигни!
      Она вдруг осознала свое одиночество, и ей стало горько как никогда в жизни. Она надеялась обрести в браке с Торджером спокойствие и уверенность в будущем. Но, похоже, ее надежды развеялись как дым. Свекровь и золовки - не друзья ей, и никогда отныне ими не станут. В Торджере она больше тоже не уверена. И как муж, и как конунг он внушал ей опасения, и она никак не могла избавиться от них.
     ...Чтобы немного успокоиться и придти в себя, Сигни вышла из дома и прошлась пешком до леса. Выйдя на опушку, где протекал тихий ручей, она увидела двух собак. Обе были из усадьбы, одна - крупная, черная, с обрубленным хвостом – кобель; вторая, бело-рыжая, остромордая, помельче, - сучка. Она была очень добрая и часто ластилась к Сигни.
      Собаки играли. Они бегали вокруг деревьев, повизгивая, высунув языки, взметая опавшие сухие листья. Они покусывали друг друга, вставали на задние лапы и смешно перебирали передними, так что походили  на  ребятишек, играющих в «ладушки». Сучка была проворнее, она легко могла ускользнуть от кобеля, но то и дело давала настигнуть себя. Черный пес подминал ее под себя, опрокидывал на спину  и начинал делать задом движения, понятные даже детям. Но бело-рыжая сучка выскальзывала из-под него и снова начинала убегать, а он – преследовать ее. И все повторялось заново.
     На Сигни они не обратили внимания, всецело занятые друг другом. В другое время эта сценка развеселила бы девушку, но сейчас она мрачно наблюдала за играющими собаками. «Даже эти бессловесные создания свободны и могут любить друг друга, когда и где им захочется. Почему же мы, люди, их хозяева,  не таковы? Нас опутывают предрассудки,  неравенство, долг чести. Почему мы не можем любить кого хотим, не оглядываясь на все это? Как это несправедливо!»
      Кобель вновь повалил  подругу на спину, и тут разозленная Сигни не выдержала, схватила с земли камень и швырнула в них. Камень попал  сучке в голову, она жалобно взвизгнула, клубок распался, собаки кинулись в разные стороны.
     Сигни тут же устыдилась  своего поступка. Она позвала сучку по имени, ласково подзывая ее к себе. Но та не подошла к  девушке, уселась в стороне,  на морде ее было отчетливо написано чувство незаслуженного оскорбления.
     «Если уж собака чувствует нанесенную ей обиду, - подумала Сигни, – при том, что она добрая и всегда бежит к людям, - то мужчина, гордый и самолюбивый, никогда не простит унижения, которому его подвергли.  И никогда не вернется, разве только чтобы отомстить!»
    О боги, она опять думает о нем?!! Ну и пусть. Пусть даже он околдовал ее гривной, - которую, кстати, она искала, но так и не смогла найти.  Ей все равно. Это чувство сильнее ее. Она все еще его любит!
    Она почувствовала, что слезы наворачиваются на глаза, и с трудом подавила рыдание. Как она несчастна! И никто, никто не виноват в этом, кроме нее самой.
     Что остается ей, в чем она сможет найти опору в жизни? Только ее дитя. Мальчик, - Сигни надеялась, что родится мальчик, - такой же зеленоглазый и черноволосый, как... Ей  страстно захотелось, чтоб он был похож на Харальда. Пусть пойдут кривотолки и пересуды. Пусть все узнают, чей это ребенок! Ей все равно. Он будет похож на Харальда и, когда вырастет, непременно поедет в Рисмюнде и встретится со своим отцом.
     ... Неподалеку  послышались голоса; вероятно, женщины возвращались из лесу с грибами и ягодами для будущего пиршества. Сигни  вскинула голову. Никто не должен видеть ее  несчастной, никто не должен знать, каково ей приходится. Да, дочь Эриксона  Краснобородого будет самой веселой невестой на свете, самой счастливой!
    Она поспешно подошла к ручью, опустилась на колени, отогнала от кромки воды плавающие по ней опавшие листья  и умыла разгоряченное лицо. Из воды на нее смотрела грустная, бледная, осунувшаяся девушка. Неужели это она, Сигни?..
     Она тут же  изобразила на лице лучезарную улыбку. Отражение сделало какую-то жалкую  гримасу. Но Сигни не сдавалась, она  вновь и вновь пробовала, как будто это было жизненно важно для нее  и, наконец, добилась желаемого, - улыбка отражения вышла потрясающая, естественная и счастливая.
     Сигни еще немного потренировалась, пока не убедилась, что выходит хорошо. Затем встала и направилась обратно в усадьбу. Собаки побежали за ней; она снова окликнула сучку, и в этот раз та подбежала, тыкаясь носом в ладонь девушки. Сигни потрепала ее по голове, довольная; ей показалось это хорошим предзнаменованием.   
    Девушка решила, что и к Гальдорфинн непременно сегодня зайдет, - нельзя пренебрегать той, которая столько лет была ей верной советчицей и наставницей; и на конюшню заглянет проведать Белогриву, - наверное, бедная кобылка застоялась в стойле, скучая по своей хозяйке. «Я часто обижала Белогриву, - подумала Сигни, вспоминая, как жестоко она избила лошадку в день скачки с мнимым Рагнаром, и как всю ночь после того, как издевалась над  Харальдом, скакала на ней, едва не загнав до смерти. - Надо взять для нее с кухни свежего хлеба и моркови».
     Она вдохнула полной грудью особенный, пахнущий грибами  осенний воздух, чувствуя себя какой-то иной, не такой, как раньше. Наверное, это из-за беременности.
    Пусть ее презирают сестры Торджера. Пусть не любит его мать. Пусть сам он женится на ней только из-за звания конунга. Ей все равно. У нее будет ребенок! И ради него она будет сильной и похоронит в себе все свои сожаления и горести!

*Тинг – собрание у викингов; обычно созываемые  на него получали в знак приглашения стрелу

                34.
         Ближе к вечеру на дальнем холме у леса  было устроено жертвоприношение во славу Одина и его жены Фригг*, которая покровительствует молодоженам. В честь Одина был принесен в жертву жеребец, такой же серый, как сам Слейпнир*, без единого пятнышка; а провидица Фригг получила в жертву белоснежную корову с позолоченными копытами и рогами.
       Один из двух призванных на торжества предсказателей торжественно отрезал мертвому жеребцу детородный орган и дал откусить от него кусок жениху, - это был обряд, призванный дать молодому мужу  силу и мощь коня.
     Второй прорицатель  отрезал  вымя у коровы, которое попробовала невеста, - оно символизировало плодородие и материнство, считалось, что отведавшая его новобрачная будет многодетна и принесет мужу только здоровых детей.
     Затем вымя и детородный орган коня были брошены в огонь и, когда обуглились, прорицатели склонились над ними и начали гадать, а затем  объявили, что  конунгу и его жене боги пророчат долгую и счастливую жизнь. Толпа встретила это предсказание радостным ревом.
     После гадания  процессия, возглавляемая женихом и невестой, тронулась в усадьбу, к свадебному столу. В ней участвовало множество народа, все были одеты красочно и пестро, с преобладанием в одежде красного, синего, зеленого и золотого тонов, любимых викингами.
     Шли не молча, а, наоборот, с невообразимым шумом, так как считалось, что это отгоняет от молодоженов злых духов и обитателей Утгарда*, а также все зло и напасти, которые могут ожидать новую семью.
    Остановок, несмотря на дальность пути, не делали; это считалось плохим предзнаменованием, так же как  вороны, которые могли пролететь над процессией и накаркать молодым  несчастье.
    Сигни и Торджеру повезло: своим визгом и криками сопровождающие  распугали всех ворон в округе, и ничто не предвещало жениху и невесте беду на всем протяжении пути до усадьбы.
    Здесь же уже все было готово к свадебному пиршеству. Ломились от яств  длинные столы.  Они были разные:  расположенные   в огромном, затканном поверху пурпурным  шелковым куполом, шатре, на высоком помосте, с резными столбиками по углам,  – для знатных гостей и самих молодоженов, стоящие на помостах пониже, без шатров,  – для дружинников и воинов, на свежеобструганных досках – для  купцов и ремесленников,  и на голой земле – для крестьян.
     При входе в шатер Торджер подхватил Сигни  и донес ее на руках до кресла, в котором она должна была восседать до конца пиршества, - это тоже было частью церемонии: споткнувшись или упав, жених тем самым обрекал свою будущую семью на жизнь беспокойную и немирную. Но Торджер легко пронес свою невесту через весь шатер и, опустив ее в ее кресло,  уселся рядом с нею, довольно смеясь.
    Вслед за молодыми за столы расселись и все  остальные гости, и пир начался. Звучали здравицы в честь жениха и невесты, то и дело поднимались вверх  рога и чаши с пивом и  медом.
    Постепенно хмелеющие участники пиршества начинали разговаривать все громче, смех и гомон становились  все оглушительнее. Почти не было слышно игравших музыкантов, исполнявших веселые мелодии;  немногие следили за выступавшими на большой площадке между столами акробатами, дрессировщиками медведей, жонглерами, танцорами. И никто, наверное, не замечал, как мало пьет невеста, едва пригубливая пиво из большой золотой чаши, и как она бледна.
           А ведь  кто из девушек  на этом застолье   не мечтал в этот вечер оказаться на месте Сигни! Жених был великолепен: на нем была алая  рубашка, расшитая золотыми нитями, и темно-вишневые штаны; на золотом  поясе, обвивавшем  тонкую талию молодого конунга, сверкали крупные рубины, и золотые же  цепочки были вплетены в  косы  жениха. Золотая корона-обруч  венчала гордо посаженную на крепкой шее голову.
      Мужественное красивое лицо Торджера то и дело озаряла ослепительная улыбка, обнажавшая ровные, один к одному, крупные зубы, в глазах вспыхивали янтарные огоньки, заставлявшие забиться быстрее не одно девичье сердце.
     Невеста была тоже очень хороша – под стать жениху. Свадебное платье ее было ярко-бирюзовым, делающим  цвет  глаз  необыкновенно насыщенным, и было расшито по подолу, коротким рукавам  и вороту крупным и мелким жемчугом, серебром  и золотом так обильно, что ткань в этих местах стала тяжелой и не сгибающейся.
    В две косы  невесты были  вплетены жемчужины.  На голове ее также был золотой обруч-диадема, с которого на лоб и виски свешивались  покрытые зернью  подвески  в виде звезд, с рубинами по центру, а в ушах новобрачной сверкали серьги-полумесяцы.
     Нельзя было не восхищаться этой парой и не завидовать ее прекрасному будущему. Кому бы пришло в голову, что счастлив только жених, а невеста глубоко несчастна?..
   
      У Сигни кусок не лез в горло, и она чувствовала, что, если выпьет хоть немного, ей может стать совсем дурно. Она относила свое состояние к тому, что ей пришлось  на обряде жертвоприношения попробовать  сырое мясо, хотя дело было явно не только в этом.
     Она боялась надвигающейся брачной ночи, как ни было это смешно, - о боги, ведь она уже не  невинная девица! Взгляды Торджера, становящиеся всё тяжелее по мере того, как он осушал рог за рогом,  заставляли ее сердце судорожно сжиматься, и ей стоило большого труда изображать радость  или хотя бы сохранять видимую невозмутимость.
     Ах, если б здесь была Гальдорфинн! Сигни почему-то очень хотелось видеть ее рядом. Но старухи не было, хотя она обещала прийти. Когда девушка навестила ее, та как раз бросала руны. Финка была мрачна и неразговорчива. Сказала, что руны подтверждают: быть Сигни замужем за конунгом. «Но ты поторопилась сделать им Торджера, девочка».
     «Почему, если он назначен мне судьбой?»
      «Он ли? Кто решает сам помочь своей судьбе, часто попадает впросак. Боги не любят, когда простые смертные вмешиваются в их дела», - сурово отвечала  Гальдорфинн.
       Сигни не стала с ней спорить. Пригласила на вечернее пиршество и ушла. Но слова старухи запали ей в душу...
         Тут  музыканты заиграли громче, дудя в свои рога и луры, перебирая струны арф  и выбивая такт на больших обтянутых кожей барабанах, и к Торджеру подскочила одна из его сестер, приглашая его танцевать.  Он вышел с нею в круг, и Сигни почувствовала  несказанное облегчение. К танцующим тут же присоединились гости, они окружили жениха и его партнершу, размахивая разноцветными лентами, притопывая и прихлопывая в ладоши.
      ...Сигни  вздрогнула, когда сзади на плечо ей вдруг опустилась чья-то рука. Оглянувшись, она увидала  двух мужчин в латах и шлемах, скрывающих лица и украшенных вороньими перьями. Один из них, очень высокий и статный, чем-то напомнил ей Харальда, и, хоть это было невозможно,  сердце девушки  белкой подпрыгнуло к самому горлу. А незнакомец подхватил ее на руки, крепко прижав к ее рту  большую ладонь, хотя Сигни и не думала кричать.  Второй укрыл ее с головой какой-то тканью, и больше она ничего не видела, только ощущала, что ее быстро несут куда-то.
     Нет, конечно, Сигни ошиблась насчет того, кто ее нес; она слышала, как он дышит, чувствовала даже через ткань, как он пахнет. Удивительно, как хорошо она помнила запах и дыхание Харальда!..
     Ей вдруг страстно захотелось, чтобы это был он, чтобы он унес ее с этой свадьбы, куда-нибудь далеко-далеко, где они бы были совсем одни, где царили бы тишина и покой!
      Но несший ее воин уже остановился и посадил Сигни на что-то жесткое.  Покрывало съехало назад,  и девушка увидела, что сидит на скамье за столом, где расположились крестьяне. Второй викинг  закутал девушку с ног до головы в темно-синий длинный и широкий   плащ, - этот плащ скрыл  ее богатый наряд, и теперь невеста ничем не отличалась от сидящих  за крестьянским столом женщин.  Затем оба воина  поспешили  за  соседний стол, присоединившись как ни в чем не бывало к  сидящим там дружинникам.
        Так начался древний обряд похищения невесты. Сигни повезло: нередко невест прятали  в самых неудобных местах. Могли и в конюшне спрятать, и в свинарнике, и в стогу, посадить в ледяной погреб или засыпать сеном на сеновале.
        Сигни  огляделась. Крестьяне и их жены и дочери  улыбались ей, кое-кто приосанился, - не каждый день рядом с пахотными людьми сидит сама  невеста конунга!  Стол и тут ломился от снеди, и отличался от столов знати только тем, что здесь не было скатерти, да люди ели и пили не из золотой и серебряной, а из оловянной посуды.
      Сидящий рядом симпатичный очень молодой парень  подвинул к «похищенной»  большое оловянное блюдо с разделанным молочным поросенком и  кружку с плескавшейся там медовухой, и озорно подмигнул  девушке. Сигни отхлебнула крепкий напиток, не удержалась и подмигнула парню в ответ.  Нахальный юнец вдруг  подвинулся к ней и коснулся бедром ее бедра; но тут же отодвинулся вновь, потому что сидевший по другую его руку старик, видимо, отец, отвесил ему подзатыльник.
     Между тем, круг танцующих распался. Музыка стихла, и Торджер направился на свое место. И остановился как вкопанный, глядя на опустевшее кресло своей невесты.
     Теперь  за всеми столами воцарилось молчание. Жениху предстояло найти свою суженую. Это  могло продолжаться долго, но обычно гости помогали поискам, давая наводящие советы или говоря прибаутки, в которых  намекалось на  место, где спрятана невеста.
      Вот и сейчас кто-то  крикнул:
- Недалече воины-вороны унесли твою любимую, конунг!
- Неподалеку она! – подхватили женщины нараспев. – Сидит,  бедняжка, пригорюнившись, что разлучили ее злые  вороги  с милым!
     А Сигни вовсе не была расстроена; наоборот, ей вовсе не хотелось, чтоб Торджер быстро отыскал ее. Поэтому она плотнее закуталась в платок, сдвинув его пониже на лоб, и даже слегка съехала  со скамьи вниз, чтобы стать как можно незаметнее.
      Торджер  между тем двинулся вперед, ища ее взглядом.
- Наклонись пониже к земле, конунг, чтобы найти невесту! – громко сказал кто-то, намекая на высокое звание жениха, которому  придется снизойти до крестьян-землепашцев,  и на то, что  Сигни сидит за нижним столом, не стоящим на помосте.
    Но Торджер понял этот совет буквально: он  поднял длинную скатерть и заглянул под ближайший стол, думая, что его невеста сидит там.
    Это было встречено громкими раскатами хохота; смеялись беззлобно, по-доброму, но, когда Торджер выпрямился, лицо его стало багровым не только от выпитого и от того, что он наклонялся.
     Сигни почувствовала, что он взбешен, и даже немного испугалась. Ведь это всего лишь шутка, зачем же он так реагирует? Никто не хотел обидеть или унизить его нарочно!
     По-видимому, и другие поняли его состояние, потому что смех затих, и кто-то крикнул:
- Конунг, не около железа ищи невесту, и не среди кошельков, и не рядом с наковальней! А там, где земля!
- Где земля, где земля! – подхватили все. – Там ищи свою суженую!
     На  этот раз Торджер догадался, что имеется в виду,  двинулся с помоста вниз и направился к столу, за которым сидела Сигни. Все одобрительно  затопали ногами и застучали чашами и кружками о столешницы.
     Теперь Торджер  увидел  свою невесту; глаза его вспыхнули торжеством. Но обряд еще не закончился. Внезапно дорогу  конунгу преградили те воины, которые «украли» Сигни, к ним присоединились еще трое товарищей. Они обнажили мечи, ясно показывая, что не подпустят жениха к своей добыче. Он  должен был сразиться с ними, доказав родичам, гостям и невесте свою мужскую доблесть.
      Тут уж новый конунг показал себя во всей красе. Он все еще был возбужден, и жажда выместить на ком-то пережитое унижение клокотала в нем, и сейчас выплеснулась  кипящим гейзером. Выхватив свой меч, он с ревом бросился на противников.
      Сигни не раз слышала, что когда-то битва за невесту и впрямь превращалась в страшное кровопролитие.  Но те времена давно прошли и, хотя и теперь на свадьбе  жених  и похитители  его невесты сражались между собой отнюдь не тупым оружием, все сводилось к ритуальному бою, где главным было не нанести смертельный удар, а показать свое умение владеть мечом, не калеча и не раня тяжело противников.
     Но Торджер, похоже, и не думал сдерживаться  и щадить «похитителей». Он наносил удары с бешенством берсерка, искры сыпались из скрещивающихся мечей.  Спасли всех пятерых «воронов» только отличные стальные латы. Одному жених едва не проломил голову, другому  чуть не отрубил руку по локоть.  Сигни услышала, как вскрикнула одна женщина, за ней – другая, третья... Затем поднялся громкий визг, и он отрезвил взбешенного Торджера, вернув ему самообладание.
     Троих оставшихся на ногах «врагов» он просто обезоружил. Сигни вздохнула с облегчением. Торджер рывком забросил меч  в ножны и пошел к ней,  улыбаясь, гордый своей победой. И тут случилось еще одно происшествие, едва не приведшее к трагическим последствиям.
    Сидевший рядом с Сигни  дерзкий юноша, вероятно, хотел встать, и получилось так, что он  вытянул   ногу, о которую  споткнулся  молодой конунг. Торджер  едва не упал.  В тот же миг юноша был подхвачен мощной рукой  за шкирку и поднят в воздух. Лицо Торджера снова налилось кровью, он судорожно искал конвульсивно скрюченными пальцами  рукоять меча. Старик-отец вскрикнул; горестно запричитала женщина, наверное, мать юноши.
     Сигни вскочила и повисла на руке жениха, умоляя его сжалиться над  несчастным. Но Торджер, кажется, ничего не соображал. Хмель и ярость вновь ударили ему в голову.
    И тут на помощь Сигни пришла твердая уверенная рука. Кто-то схватил Торджера за грудки, с силой тряхнул, и конунг отпустил воротник  юноши.
- Негоже проливаться крови там, где  пенится веселое пиво! – воскликнул чей-то голос, и Сигни узнала его. Это был Асольф. –  Вороны украли твою невесту, и ты с ними расправился, конунг; неужели убьешь ты вороненка, который только случайно  клюнул тебя? А ты ну-ка, полетай, малыш, да не вздумай впредь даже близко подлетать  к орлу!
    И Асольф дал юноше крепкого пинка под зад, так что тот  полетел кувырком  и упал прямо лицом в лужу.
     Все захохотали, и это разрядило накалившуюся обстановку. Громче всех смеялся Торджер, которому, видимо,  пришлось по душе и лестное сравнение себя с орлом, и позорное падение дерзкого крестьянина  в грязь.
      Он поднял Сигни на руки и прижал к себе так, что у нее ребра затрещали.
- Никому не отдам! Моя! – рявкнул он, и все одобрительно зашумели, снова застучали кружки и чаши.
- Поцелуйтесь! Покажите, как любите вы друг друга! – закричали со всех сторон.
      Торджер и без этого общего требования, кажется, собирался это сделать. Он тотчас  припал к губам Сигни. Его язык толкался в ее рот, как таран в запертые ворота, настойчиво и упорно, но она отвергала его алчный призыв, - ей казалось, что, если он проникнет ей в рот, ее немедленно вытошнит. Наконец, он отстранился; в его глазах она увидела недоумение и злость.
- Ты что? – выдохнул он. – Не хочешь меня?
- Я... стесняюсь, - выдавила она с трудом, краснея вовсе не от стеснения, а от стыда за свою ложь.
      Его лицо тотчас расслабилось, и он ухмыльнулся.
- Моя  робкая  малышка! Ну ладно, скоро мы с тобой найдем местечко поукромнее! – И он понес ее обратно в шатер. И вновь началось веселье, зазвучали здравицы, заиграли музыканты...

*Фригг -  в германо-скандинавской мифологии жена Одина, верховная богиня. Она покровительствует любви, браку, домашнему очагу, деторождению. Она является провидицей, которой известна судьба любого человека.
*Слейпнир - в германо-скандинавской мифологии восьминогий конь Одина серой масти, который мог скакать как по суше, так и по воде.
*Утгард - в скандинавской мифологии окраинная зона земли, где обитают демоны и великаны.

                35.
       - Эй, Асольф! – зычно крикнул Торджер, перекрывая голосом смех, музыку и гомон. – Поди-ка сюда!
      Молодой воин приблизился  к креслу конунга и поклонился, прижав руку к груди.
- Где ты был? Я давно тебя не видел в усадьбе.
- Мой приятель решил отправиться на охоту, и я присоединился к нему, - спокойно объяснил Асольф.
- Вот как? –  нахмурившись, протянул Торджер.
- Если ты недоволен, то знай, что я  просил разрешения  на отъезд  у мейконунга, и она дала мне его.
- Это правда, - сказала Сигни. – Он отлучался с моего ведома.
- Что за приятель? – прищурился Торджер. – Где он живет?
-  В Рисмюнде.
- Вот как! – зло усмехнулся  конунг. - Что ж, можешь позабыть о дружбе с этим человеком. Отныне ни один мой викинг  не пересечет границу с Рисмюнде без желания напоить свой меч кровью тамошних жителей!
      По рядам пирующих  прошел легкий трепет. Это было практически открытое объявление войны. Сигни сжала губы  и посмотрела на Торджера. Жених  ответил ей самодовольной улыбкой  и продолжал как ни в чем не бывало:
- Но сейчас не время говорить о войне. Я хотел лишь напомнить тебе, Асольф Весельчак, что ты один из моей дружины не дал мне клятвы верности.
- Это так.
- Завтра утром придешь ко мне и принесешь присягу.
- Если богам будет угодно до утра сохранить наши жизни.
      Торджер кивком головы отпустил воина, но Сигни, более трезвая и более чуткая,  ощутила в речах Асольфа некий скрытый смысл. Когда он сказал, что был в Рисмюнде, то бросил на нее странный многозначительный взор. А последняя фраза, которая была  обычна для любого другого времени, никак не подходила для свадебного пиршества: поминать смерть при новобрачных такая же плохая примета, как заговорить о пожаре при входе  в новый дом или о засухе при посеве. И, произнося эту фразу, Асольф снова странно посмотрел на Сигни. Что бы всё это значило?..
     Она проводила  воина долгим взглядом, пока он не смешался с танцующими в кругу молодыми людьми, затем повернулась к жениху.
- Что это значит, Торджер? Ты правда собираешься воевать с Рисмюнде?
- А почему бы и нет?
- У нас с ним мир.
- Мне помнится, Сигни, совсем недавно ты сама хотела напасть на воинов и конунга из Рисмюнде. Сказала, что у тебя есть повод считать их врагами, но ничего не объяснила… Впрочем, то, что твой боевой пыл угас, меня не удивляет. Отныне ты – замужняя женщина, и будешь проявлять его только на супружеском ложе. На нашем ложе. – И он игриво ущипнул ее за подбородок. Но она оттолкнула его руку.
- У меня повод был, это верно. Но у тебя его нет.
- Ты так считаешь? – протянул он, и глаза его злобно сузились. – Мне так не кажется.  У меня довольно много всего накопилось к этому трехглазому ублюдку. Пришла пора ему платить по счетам!
- Если это из-за меня, то, поверь, я о нем и не думаю.
- Зато я хорошо помню, кто тебя обрюхатил.
       Лицо Сигни запылало, но она прямо взглянула в злое лицо жениха.
- Ты  говорил, что будешь относиться к этому ребенку как к собственному!
- Буду. Но я не обещал забыть, кто его тебе сделал. Только бабы быстро забывают нанесенные им оскорбления.
- Ты это обо мне?..
- Нет, Сигни. Я лишь хотел сказать, что  он оскорбил тебя, а, раз ты стала моей, то и меня.
- Ребенок – не оскорбление, Торджер. Ошибка. И только моя, а не Харальда.
- Вот видишь? Ты говоришь, что забыла его, а сама так рьяно защищаешь!  Знаешь, почему? Он околдовал тебя   гривной. Поэтому ты отдалась ему. Поэтому отпустила его невредимым.
     Сигни замолчала. Бесполезный пустой спор. Но ей было больно, что Торджер  так и не полюбил  ее не родившееся дитя. Его обещание относиться к ее сыну  как к родному было ложью!
     Она сидела мрачная, забыв про фальшивые улыбки. За того ли человека она идет замуж, которого знала всю свою жизнь? Он всегда был открытым, веселым, готовым для нее на все. А теперь? Он стал  ревнив, жесток и подозрителен, везде видит зависть и презрение к себе, как к недостойному звания конунга; а теперь еще это объявление войны Рисмюнде!..
- Обещай мне кое-что, - сказала она.
- Что же?
- Первое: мое слово будет вторым после твоего. Я буду не только твоей женой, я буду править наравне с тобой.
- Что ж, я согласен, - улыбнулся он. – Но не думаю, что у тебя будет много времени для правления: я намерен сделать тебе, и как можно быстрее, кучу детишек!
      Он рассмеялся, но она даже не улыбнулась.
- Второе: мой ребенок. Вернее, наш. Вот этот. – Она дотронулась до живота и заметила, каким жестким стал  взор Торджера. – Он станет конунгом Флайнгунда. Если родится мальчик, конечно.
- Мы это уже обсуждали, Сигни. Он первенец, и у него будут все права на корону конунга, - угрюмо сказал он.
    Она облегченно вздохнула.
- Третье: ты не возьмешь в наш дом больше ни одну жену.
- Если ты обещаешь быть всегда ласковой и любящей, то не возьму, - хмыкнул он.
- Я сделаю все, что в моих силах.
- Тогда я отвечу тебе так же.
      Она поняла, что не добьется от него другого ответа, и грустно усмехнулась про себя. Что ж, она сама угодила в свой силок. Она идет за него не любя, так вправе ли требовать, чтоб он не взял в жены ту, которая будет любить его всем сердцем?
- И последнее: ты не пойдешь войной на Рисмюнде, - медленно произнесла она.
- Ты за Харальда боишься? –  мгновенно вскинулся Торджер. – Не волнуйся. Я не собираюсь его убивать. Конечно, если он окажется уступчивым и согласится выплачивать Флайнгунду дань.
- А если нет?
- Значит, он умрет. Мне нужно или его унижение, или его смерть.  И прекратим этот разговор. Не время и не место.
- Да, ты прав, - согласилась она. Она чувствовала, что каждое  из ее пожеланий он может не сдержать. Но что может она сделать? Они почти муж и жена.
       ...Веселье, между тем, было в самом разгаре; скоро наступит кульминационный момент – новобрачные обменяются дарами, которые сделают их, согласно  древнему обычаю, мужем и женой, станцуют несколько танцев – и их проводят в приготовленные покои, где супруги проведут свою первую брачную ночь.
     Сигни судорожно вздохнула. От этого никуда не деться. Она оглянулась. Позади них на возвышении, задрапированном синим шелком, стояли ларец и шкатулка. В шкатулке был подарок жениха, в ларце – невесты.
     Сигни  знала, что подарит ей Торджер. Поскольку гривна или ожерелье считались подарками лишь для девственниц, он приготовил для нее  или кольцо, или браслет.
      А она вышила для него пояс. Игла и нитка были для привыкшей к мечу и луку руки в новинку, и Сигни понадобилась помощь опытной вышивальщицы, но все же  девушка выполнила эту важную для невесты работу. Пояс был зеленого цвета, на нем Сигни вышила непростой узор золотой нитью, в который вплела корону конунга, листья дуба, мечи и топоры.
- Не лучше ли взять вот эту? – спросила ее вышивальщица, когда Сигни выбрала зеленый, показывая девушке темно-оранжевую ткань. – Обычно невесты подбирают оттенок под цвет глаз жениха, госпожа.
- Нет, пусть будет зеленый, - ответила твердо Сигни...
    Совсем скоро ей предстояло надеть на руку подарок жениха - кольцо или браслет. И опоясать Торджера поясом, признавая его отныне своим мужем и господином. О боги, оказывается, это так непросто, - всего-то произнести несколько слов брачного обета! Гораздо труднее, чем провести весь день в седле или до изнеможения рубиться на мечах.
     Но обратно не повернуть. Она отдала Торджеру все, что имела, и ее тело – лишь малая толика того, что он уже получил. «Пусть он будет только хорошим правителем и добрым отцом моему ребенку! О большем я не прошу!»
       И тут послышались возбужденные радостные голоса, повторяющие одно и то же, но столь желанное всем слово: «Скальды! Скальды!»

        Скальды были всего лишь поэтами и музыкантами, но они почитались в Скандинавии не меньше, чем самые заслуженные воины, - ибо существовало поверье, что сами боги награждают песнопевцев-сказителей даром сочинять стихи и музыку.
        Песни скальдов запоминались и передавались из уст в уста, им внимали с таким же благоговением, с каким  выслушивали мудрейших предсказателей. Скальды были везде желанными и дорогими гостями; прогнавший  или обидевший  их совершил бы  страшное кощунство. Их с почетом принимали и в богатых усадьбах ярлов и конунгов, и в бедных пастушеских хижинах;  и скальды расплачивались за гостеприимство хозяев не звонкой монетой, а своими песнями, в которых прославлялись как деяния богов, так и подвиги умерших, а иногда и живущих, великих воинов и правителей.
     Скальдов, пришедших на свадьбу  Сигни и Торджера, было около дюжины; были среди них и древние старики, и совсем молодые юноши.  Некоторые были калеками: безногими или слепыми, их несли на носилках или вели поводыри, - к таким сказителям относились с еще большим почтением.
       Едва песнопевцы приблизились к помосту, где восседал конунг, как им тут же принесли кресла и скамьи, покрытые мягкими шкурами, под ноги положили подушки. По знаку Торджера кравчие обнесли скальдов и их сопровождающих медом, пивом и подносами со всякой снедью. Судя по запыленным одеждам и  грязной обуви, многие песнопевцы  явились издалека.
    Подкрепившись и выразив благодарность за угощение, скальды  выразили желание спеть для молодых  и  гостей, и это было встречено радостным гулом и шорохом, - люди придвигались ближе к сказителям, чтобы не пропустить ни слова из их песен.
     Затем наступила такая тишина, что отчетливо слышно стало, как вьются мухи и пчелы над сладкими пирогами, медами и вареньями.
      Первые шесть сказителей были из Флайнгунда. Все седобородые старцы, они сели в  кружок и сложили руки вместе, словно стремясь слиться воедино в своем вдохновении; седьмой провел худыми бесцветными пальцами  по струнам арфы, и скальды запели об Эрике Синеглазом, деде Сигни, прославленном воине, не ведавшем поражений в битвах, и мудром конунге.
      Глаза Сигни заблестели, она  расправила плечи и  вскинула голову. Да, ее дед был великим человеком, и она по праву гордилась этим! Но вскоре плечи ее вновь поникли, очи потухли. Станет ли ее муж достойным продолжателем рода Флайнгунд, не уронит ли честь ее славных предков? Правильно ли она поступила, отдав ему звание конунга?
     «Боги не любят, когда люди вмешиваются в их дела», - вспомнились ей слова старой Гальдорфинн. В них было предостережение, но оно запоздало; отныне и до самой смерти Торджер останется конунгом.  Добровольно он с властью не расстанется, это очевидно.
       Она скосила глаза  на своего жениха. Он сидел, выпятив подбородок,  и казался недовольным и мрачным. Сигни поняла его чувства:  ведь пели не о его предках;  и никогда не услышит он песни о них, ибо они были низкого происхождения, они  не добились великой славы на поле брани…
     Вслед за скальдами из Флайнгунда, которых слушатели одарили богато: серебром и золотом -   выступили вперед четверо песнопевцев из Норвисте, двое пожилых мужчин и двое совсем молодых юношей. Они спели очень красивую сагу о Бальдре, сыне Одина и Фригг, боге весны и вечной юности, о его жизни, нелепой смерти от прута омелы и попытке богов освободить его из мрачного царства  Хель.
     Многие слушатели прослезились, с таким чувством, так проникновенно  пели скальды, а женщины, не стесняясь, плакали навзрыд. Глаза Сигни тоже увлажнились; скоро она сама станет матерью, и ей ли не понять горя  Фригг, лишившейся любимого дорогого сына?
      Песня закончилась, и этих певцов одарили так же щедро; настала очередь последнего скальда, который явился из Рисмюнде. Это был слепец; глаза ему закрывала белая повязка; светлые  косы его по длине и толщине могли соперничать с женскими. Судя по безбородому гладкому лицу, он не был так уж стар. Слепого сопровождал высокий, но очень сутулый, почти горбатый, мужчина с заросшим густой черной бородой лицом и черными короткими косами. Вероятно, он был вольноотпущенником, - как все бывшие рабы, он низко наклонял голову и смотрел в землю.
    Вот и сейчас, не поднимая взгляд,  поводырь помог слепцу сесть удобнее, затем снял закинутую  на спину лютню и подал ее скальду, а затем сел у ног своего господина. Сигни тотчас заметила, что лютня  не скандинавская. «Франкская, быть может?»
      Слепой пробежал тонкими изящными пальцами по струнам лютни и запел. Голос у него был высокий и очень красивый; а заметный мягкий акцент придавал ему какое-то особое очарование. Все заворожено замерли;  даже Торджер, не особо любящий музыку, застыл поначалу, не донеся до рта нож с наколотым на острие куском оленины.
     В песне скальда пелось  сначала о женщине, ставшей добычей викингов и полюбившей одного из своих врагов; затем о сыне, отнятом у нее суровым отцом и выращенном в монастыре. Затем рассказывалось, как мальчик этот вырос,  стал воином, вырвался из лап жестокого деда и сбежал в Скандинавию; как нашел отца, и тот признал его; как возненавидел его сводный брат, и как он убил   этого брата.
     Имен слепой не называл, но слушатели вскоре догадались и без этого, о ком поется в песне.
- Похоже, я знаю имя этого  воина, - сказал  сидящий неподалеку от молодоженов   викинг  товарищу. – Это  Харальд Трехглазый, конунг Рисмюнде!
      «Харальд, это песня о Харальде!» - понеслось по рядам гостей, от стола к столу.
     Сигни вздрогнула, услышав это имя. Торджер, отправивший было оленину в рот, выплюнул ее и начал с такой яростью кромсать  ножом, как будто это был кусок тела  ненавистного врага.
     А скальд между тем продолжал: и вот он пел о том, как, став конунгом, молодой воин отправился за красавицей-невестой, как сделался по воле богов рабом, и как  полюбил девушку, пожалевшую его и омывшую его раны. Но любовь его была отвергнута, и он с разбитым сердцем вернулся в свой край, но не может найти там покоя, ибо не может забыть ту, которая так жестоко поступила с ним...
    И тут вдруг слепой запел на неизвестном никому языке, - никому, кроме Сигни, которая вновь вздрогнула от неожиданности. Это была латынь. «Если б знала его возлюбленная, что его отец был вовсе не Рагнар, - стала бы она мстить Гарольду? Неужели нет в ее сердце больше любви к нему, неужели там остались только ненависть и злоба? О, как хотелось бы мне заглянуть ей в душу, понять, по любви ли выходит она сегодня замуж!»
      В этом голосе было столько тоски и печали, что Сигни почувствовала, что он обжег ей грудь, и вскочила, готовая крикнуть сказителю прямо при всех: «Нет! Нет! В моем сердце нет больше ненависти! И, даже если б он был сыном Рагнара, - ее бы не было! Я люблю его! Только его!»
    Но и Торджер вскочил, побагровев.
- Эй, ты! На каком это ты там наречии поешь, и о чем? Хватит! – Он ощутил, что вокруг недовольны его речами против слепого скальда, и добавил уже не так злобно: - Вот тебе кошель с золотом; и в следующий раз прославляй во Флайнгунде не чужих конунгов, а  только  наших!
      Он подозвал молодого  свейна и велел ему отдать кошель скальду. Но, когда юноша подошел к певцу, тот покачал головой и произнес громко:
- Не возьму я ни золота, ни серебра! Но есть у меня одна просьба к конунгу.
- Какая же? – спросил Торджер.
- Я хочу поговорить наедине с твоей невестой.
- Странная просьба, - подозрительно глядя на скальда, сказал Торджер.
- Что же тут странного? – У Сигни быстро забилось сердце, но она сделала вид, что совершено спокойна. – Не поцелуя же он моего хочет. Не отказывай песнопевцу, Торджер, тем более в такой день!
- Ну, хорошо, - наконец, неохотно согласился ее жених. – Идите.
     Сигни сошла с помоста  и протянула руку скальду, который неожиданно легко оперся на нее. Они прошли между рядами пирующих и вошли в дом. Сигни притворила дверь и оглянулась на слепого...
     Но его больше не было. Перед девушкой стояла женщина, очень красивая, хотя и немолодая; повязка куда-то исчезла, и на Сигни смотрели огромные, в пол-лица, светло-голубые глаза.
- Ты удивлена, дочь Эриксона? – спросила  незнакомка все с тем же легким акцентом. – Да, я не мужчина. Меня зовут Юдит, и я мать Гарольда... то есть, Харальда Трехглазого.
- Мать? – Сигни недоверчиво глядела на нее.
- Не веришь? У меня есть доказательство. – Юдит вытащила из-за пазухи футляр и открыла его.  В нем находилось хорошо знакомое Сигни украшение – золотая гривна. – Мой сын сохранил ее. И, возможно, это был божий промысел: 
- Что  значат твои слова?
       Женщина мягко улыбнулась.
- Я наблюдала за тобой и твоим женихом. Ты его не любишь, это очевидно. И ты не согласилась бы поговорить со мною наедине, если б не хотела узнать о моем сыне. Разве не так?
- Так, - признала Сигни.
- Значит, ты все еще любишь Гарольда?
- Правда ли то, что ты пела в конце? Что он – не сын Рагнара Беспутного? – ответила вопросом на вопрос девушка.
- Правда, - кивнула Юдит. – Лишь я знала эту тайну и открыла ему, когда мы, наконец, встретились. Мать отца Гарольда – наложница; он незаконнорожденный, хотя они с Рагнаром Беспутным и сводные братья.
       Сигни тяжело вздохнула.
- Я нанесла  Харальду страшное оскорбление. Такое, что ни один мужчина не сможет  забыть! Сын ли он Рагнара или нет – теперь уже не важно. И не важно, люблю ли я его. Я  уверена, что он не сможет простить меня.
- Я знаю, что ты  сделала, девочка. Как знаю и то, что  месть викингов священна. Ты не могла поступить иначе. Ты должна была смыть пятно позора с чести своего рода. Конечно, то, как ты велела своим людям поступить с Гарольдом после, трудно ему,  при его гордости,  простить и забыть...
- Я не понимаю, - нахмурилась Сигни. – О чем ты говоришь? Что сделали Харальду мои люди?
      Юдит внимательно посмотрела на девушку.
- Ты в самом деле не знаешь?
- Клянусь всеми богами!
      Мать Харальда рассказала, как Торджер, Хельг и Бёдвар издевались над ее сыном. Сигни  была потрясена. Все это творилось без ее ведома!.. И Торджер, Торджер  стоял во главе!
- Вижу, ты и правда ничего не знаешь, - сказала Юдит. – Я рада, - ты не так жестокосердна, как мне казалось. Это облегчит и душевные муки Гарольда.  Впрочем, что бы ты ему ни сделала в прошлом, он  все равно готов простить тебя и жениться на тебе.
- Это правда?.. – прошептала потрясенная Сигни. Он прощает ее?.. В самом деле?..
- Правда. Я христианка, а потому смотри: я целую это распятие, и на нем клянусь, что  мой сын хочет тебя в жены.
- Но... Юдит, сегодня моя свадьба! Мы с Торджером почти муж и жена!
- Насколько я знаю, вы не обменялись еще брачными дарами, - улыбнулась Юдит. – А, значит, вы еще не женаты. Надень эту гривну, и все поймут, что ты отвергла своего жениха.
      Действительно, все оказалось так просто! Сигни протянула руку и взяла гривну. Украшение загадочно мерцало и переливалось в полутьме комнаты.
- Надень ее, - настойчиво сказала Юдит. – Пусть мой сын увидит, что ты принимаешь его дар и хочешь за него замуж!
     Сигни изумленно подняла глаза:
- Разве... разве  он здесь?
- Здесь, конечно. И ждет твоего решения.
      Харальд здесь!.. Рядом!.. У Сигни голова закружилась от радости и облегчения. Он любит ее! Она будет с ним,  никто и ничто не разлучит их больше!
      Она уже готова была надеть гривну, но рука ее вдруг дрогнула.
- О, Юдит! – воскликнула она. – Я совершила столько ошибок! Мой край... Я отдала его Торджеру. И что теперь будет?
- Боюсь, что здесь  ничего нельзя сделать, девочка. Торджер стал конунгом; этого уже не изменишь. Я  понимаю -  ты переживаешь, что стала бесприданницей, и что Харальд поэтому откажется от тебя, - но ты ошибаешься. Ему не нужны твои земли.
- Нет, я переживаю не из-за этого! – горько улыбнулась Сигни. - А из-за того, что сомневаюсь, будет ли Торджер хорошим правителем. Очень сомневаюсь!
- Если он окажется плохим конунгом, Харальд может объявить войну Флайнгунду и отнять у него земли.
- Юдит, ты не понимаешь! Мои люди – люди, которых я люблю, которые преданно служили много лет моему отцу и затем мне, - они присягнули Торджеру! Если будет война, - они останутся верны ему и умрут за него, ибо дали ему  клятву. А я не хочу их крови!
- Да, получается  замкнутый круг, - согласилась Юдит. – Но не думай сейчас об этом. Гарольд что-нибудь придумает, вот увидишь! А пока надень гривну, и идем к гостям!
- Ничего она не наденет, ты, мерзкая тварь! – Послышался чей-то голос, и дверь распахнулась от грубого удара ноги. В проеме стоял человек, и Сигни узнала в нем своего жениха. – Змеей хотела вползти в мой дом, на мою свадьбу? Не вышло! – Он прыгнул к Сигни и выбил из ее руки гривну, а затем  повернулся к Юдит и в одно мгновение приставил к ее горлу острие кинжала одной рукой, а другой заломил ей руки назад. – Не зря я ваш разговор подслушал! Что, и сыночек твой здесь? Сейчас мы и его найдем! Живо отыщем!
- Торджер! – воскликнула Сигни. – Отпусти ее!
- Ну уж нет, - оскалил он по-волчьи белые зубы. – А ты не вздумай дергаться, или я  не посмотрю, что ты женщина, и перережу твою глотку! Идем к гостям! Чуяло мое сердце – будет у меня веселая свадьба! Не обмануло, значит!
- Свадьбы не будет. Я не хочу выходить за тебя! – сказала Сигни.
- Ты дура! – рявкнул он. – Неужели ты не понимаешь – это снова проклятая гривна! Они заколдовали ее, и вот - ты готова опять бежать к Трехглазому!
- Дело не в гривне. Просто я не люблю тебя, вот и все! Ты должен отпустить нас – и ее, и меня, и Харальда. Ты и так  получил более чем достаточно, так зачем тебе женщина, которая тебя не любит?
- А я хочу получить всё! – воскликнул Торджер,  выпячивая подбородок. – И тебя в том числе! Я ждал этого долгие годы, и не позволю, чтоб этот мерзавец отнял тебя у меня!
- Тогда сразись с моим сыном, и пусть Сигни достанется победителю, - сказала Юдит.
- Да, Торджер! – поддержала женщину Сигни. – Бейся с Харальдом в честном бою!
- Ну уж нет, - усмехнулся Торджер.
- В таком случае ты трус! – вскричала мать Харальда.
 – Шипи, змея, шипи! - засмеялся Торджер.  - Нашла простака! Чтоб я, конунг Флайнгунда, вышел на поединок с  каким-то ублюдком, который незаконно надел корону? Да-да, я слышал и это!  Теперь все узнают, что Харальд Трехглазый – вовсе не сын Рагнара Беспутного! И  его с позором свергнут  с трона Рисмюнде!
    Тут Юдит попыталась вырваться, но Торджер схватил ее еще крепче, и Сигни, которая хотела броситься ей на помощь,  увидела кровь, показавшуюся из пореза на шее женщины. Нет, он не шутит, он и правда готов убить мать Харальда! Мысли ее метались в поисках выхода, но в голову ничего не приходило.
- Хватит болтовни, - сказал Торджер. – Идемте.
     И он, ведя Юдит впереди себя и крепко прижимая к ее горлу нож, повел ее обратно к гостям. Сигни ничего не оставалось делать, как последовать за ними.

                36.
        Он выволок свою пленницу  на площадку, где сидели музыканты; музыка тут же стихла, все смотрели на Торджера и Юдит.
- Что это значит, конунг? – Поднялся, наконец, ярл, один из родичей Сигни, седобородый муж ее тетки Раннхилд. – Что это за женщина, и почему ты держишь у ее горла нож?
- Не узнаете? – засмеялся Торджер. - Да это же она притворялась слепым скальдом, явившимся из Рисмюнде!
      За столами изумленно загудели. Женщина-скальд?..  Такого еще не бывало в Скандинавии!
      Но тут встал еще один старый ярл:
- Пусть даже она притворялась, ты не должен  так с ней обращаться. Отпусти ее  и дай ей сказать, зачем она явилась на пир в таком обличье.
- Она здесь не одна, - сказал Торджер. – И вы еще не всё знаете. Тут целый заговор против меня и моей невесты! Ну-ка, - он встряхнул свою пленницу, - спой снова! Позови своего сыночка, пусть явится нам, да немедленно! А не явится – клянусь Тором, я тебя прирежу прямо здесь!
- Отпусти ее. Вот я. Делай со мной что хочешь, но ее не тронь.
      Сигни вздрогнула, - она узнала этот глубокий низкий голос, который уже не надеялась когда-нибудь услышать.
    Поводырь, приведший мнимого скальда из Рисмюнде, до этого согбенный и опускавший взор долу, выпрямился во весь рост;  глаза его сверкали ненавистью и жаждой мщения. У Сигни сердце затрепыхалось, как пойманная птичка, - так он был красив в этот миг, даже несмотря  на заросшее лицо и заметную худобу. О, как хотелось ей броситься к нему, чтобы он обнял ее и прижал к своей груди!
- Ага, - оскалился Торджер. – Поводырь! Я должен был догадаться! Эй, Бёдвар, Асольф, Хельг,  Ингвар, хватайте его да свяжите покрепче!
     Асольфа нигде не было видно; но Бёдвар, Хельг и Ингвар  тотчас выполнили приказ. Харальд не сопротивлялся. Торджер торжествующе засмеялся. Он  отшвырнул от себя Юдит так, что она упала и, ударившись головой о край стола, потеряла сознание. Ее тут же усадили и начали приводить в чувство несколько сердобольных женщин.
     Торджер громко произнес, обращаясь к своему врагу:
- Еще до рассвета твоя голова будет наколота на копье у дверей моего дома.
- Нет! – раздался звонкий голос. – Развяжите его и отпустите его и его мать! Немедленно!
      Голос этот, который столько лет повелевал всеми во Флайнгунде, заставил  дружинников  шагнуть к пленнику, - и они уже готовы были исполнить этот приказ, отданный не кем иным, как Сигни, когда Торджер снова  засмеялся:
- Нет, дорогая невеста, ты не можешь больше приказывать моим  воинам! Отныне я – конунг, разве ты забыла? Ты сама отдала мне свою власть, и теперь ты просто женщина, а правитель – я! Только я решаю, жить  людям на моей земле или умереть! И этот человек умрет!
     Сигни отступила, дрожа и стискивая кулаки. Увы, она ничем не могла помочь Харальду! Разве только крикнуть ему на прощанье, как она любит его!
- Да это же  Харальд Трехглазый, конунг Рисмюнде! –  воскликнул вдруг кто-то. Все взволнованно зашумели. Муж Раннхилд поднялся вновь:
- Торджер, надо бы разобраться. Если это и  впрямь Харальд...
- Не смей называть меня  по имени, старик! – взъярился Торджер. – Я – конунг, и обращайся ко мне соответственно моему званию!
     Ярл метнул на него свирепый взгляд, но ответил ровно:
- Благородный конунг, - в эти слова  была влита немалая толика яда, - я призываю тебя не торопиться и взвесить свое решение. Если  ты  убьешь правителя Рисмюнде безо всяких оснований, начнется война.
        «Ты у меня первый отправишься к Хель», - пробормотал Торджер, а затем произнес громко:
- Оснований более чем достаточно. Этот негодяй тайком пробрался  сюда, чтобы отнять у меня невесту и мой край. А что касается войны – то никто не станет из-за какого-то ублюдка ее развязывать! Я знаю кое-что о его происхождении и, поверьте, жители Рисмюнде только спасибо мне скажут, что я избавил их от такого правителя!
- Послушай, Торджер! – Это снова была Сигни, она перебила его,  подошла к нему и положила руку ему на плечо, через силу улыбаясь. – Не годится, чтобы на свадьбе пролилась кровь! Пощади его. Хотя бы до утра. И давай продолжим пир. Пришла пора обменяться дарами. Я готова стать твоей женой.
- Негоже на свадьбе проливать кровь! Боги могут разгневаться! – послышались выкрики.
      Торджер взглянул сначала на Харальда, не сводившего с него глаз, затем на Сигни, и привлек ее к себе властным движением.
- Хорошо. Отложим до утра, -  сказал он громко. И шепнул ей: - Надеюсь, ты меня не разочаруешь сегодня ночью. А, если да  - так я могу и передумать.
     У Сигни внутри все переворачивалось от его близости, настолько он стал ей омерзителен. И как подло он намекает ей, что она должна ублажить его в постели, иначе Харальду несдобровать! Ярость заклокотала в ней кипящим котлом, но девушка подавила ее усилием воли. Ничего не поделаешь - ей придется и стать  женой Торджера, и лечь с ним на ложе, и быть ласковой и нежной...
    «Если ночью я не перережу ему горло», - мелькнуло у нее в голове, и ей сразу стало легче, хотя она и понимала, что ее ждет за убийство конунга. В лучшем случае, ее могли похоронить с ним заживо, в худшем... Она содрогнулась – не столько в страхе за себя, сколько за живущее в ней дитя.
     Но Торджер будто прочел ее мысли и сказал тихо:
- Смотри, без глупостей, женушка! Если ты осмелишься быть непокорной, отец твоего ребенка умрет прямо на твоих глазах.
-Увести его, конунг? – спросил Хельг, стоящий рядом с Харальдом.
- Нет! Раз уж он  явился на нашу свадьбу – пусть посмотрит. Моя невеста права – пора обмениваться дарами.  – Он залпом  осушил полную чашу и улыбнулся Сигни жесткой улыбкой: - Начинай, дорогая!  Я жду.
     Сигни достала из ларца пояс и подошла к  жениху.
- Я, Сигни из Флайнгунда, дочь Эриксона Краснобородого, дарю тебе этот пояс, Торджер, сын Торджера  Косолапого... – начала она ту фразу, которая должна была навеки соединить ее со стоящим перед ней мужчиной. Спиной она чувствовала взгляд Харальда; он обжигал ее огнем; но что могла она сделать для него еще?..
     «...Признаю тебя своим законным и единственным супругом и повелителем и клянусь быть тебе до самой смерти  верной и доброй женой», - хотела сказать Сигни, но язык не слушался ее, комок  встал в горле, и она замолкла, задыхаясь. И тут вдруг за ее спиной прозвучал старческий, дребезжащий, но звучный голос:
- Остановись, дочь Эриксона! Слушайте все! Вы, старейшины рода, и вы, гости, и вы, воины Флайнгунда!
     Это был голос Гальдорфинн! Сигни стремительно обернулась. Старая знахарка стояла перед помостом, держась за один из резных столбов. Платка на ней не было, и ее седые длинные волосы  трепал ветер. Белые  глаза приковывали к себе, их неподвижность  вселяла  невольный страх, - ибо они как будто видели то, что недоступно взорам смертных.
- Гальдорфинн... Пророчица! Какую весть она принесла? – зашептались между собой люди. А старуха продолжила нараспев:
- У меня было видение, и я поспешила сюда, чтоб рассказать о нем вам.
- Что же ты видела? – спросил кто-то.
- Мне явился конунг Эриксон Краснобородый, отец Сигни. Он велел передать ей такие слова: он недоволен тем, что она выбрала мужа, не подвергнув его испытанию для женихов.  Торджер  должен доказать, что достоин его дочери!
- И правда! Он стал ее женихом без всякого испытания! Так не годится! Пусть докажет, что заслуживает  дочь  Эриксона!  – подхватили вокруг.
      Сигни облегченно вздохнула. Гальдорфинн воистину успела вовремя! И как хорошо придумала! В том, что ее видение – всего лишь выдумка, девушка почти не сомневалась.
- Что ж, я готов! – объявил Торджер.  Он, похоже, тоже не поверил в то, что Гальдорфинн говорит правду;  но отказываться от состязания, в чем  бы оно ни состояло,  было бы трусостью с его стороны. – Пусть Сигни решит, как я смогу доказать, что достоин ее руки!
- Мы будем драться. На мечах, - сказала, не раздумывая, Сигни. В этом виде единоборств она, конечно, уступала жениху, но он был  сильно навеселе, и это внушало ей надежду. – Если ты победишь – мы продолжим обряд. Если нет – значит, я за тебя не выйду.
      «Если ты не выйдешь за меня –  Харальд умрет», - сказал ей угрюмый взор  Торджера. Но она лишь холодно улыбнулась в ответ. Боги должны быть на ее стороне!
- Будете сражаться до первой крови, - предупредительно поднял руку муж Раннхилд. – Запомните это!
       Сигни и Торджер  молча кивнули на это -  и обменялись многозначительными взглядами. Она видела – он не сомневается в том, чья кровь прольется. Но нет, не будет  так, как он думает! Она победит... и покончит с  ним. Только смерть остановит его, - значит, так тому и быть. Она спасет Харальда! И свой край! Предки вдохнут в нее свою силу, чтобы не дать недостойному власть над Флайнгундом.
    И – разве не знает она все приемы друга детства, все коварные и обманные выпады? К тому же, он пьян, и это тоже поможет ей!
       Но Торджер не был дураком  и прекрасно понял расчет Сигни.
-Эй, Хельг! – позвал он воина. – Принеси сюда ведро ледяной воды.
     И, когда тот выполнил приказ, оттянул ворот рубашки и  наклонил голову:
- Лей!
    Хельг окатил его голову  водой, и Торджер, фыркая, как вылезающий из реки олень, выпрямился.
- А теперь принеси мне  мой боевой меч! – И повернулся к Сигни: - Ты в свадебном платье будешь сражаться со мной, женщина?
      Сигни спустилась с помоста. Проходя мимо Харальда, охраняемого Бёдваром и Ингваром, она не удержалась и, остановившись, сказала ему:
- Я выиграю. Вот увидишь.
     Он  посмотрел на нее. Зеленые глаза в запавших глазницах сверкнули непонятным огнем.
- Будь осторожна. - Вот и все, что он ответил ей. Сигни, пока шагала к дому и переодевалась, все пыталась понять скрытый в этих двух его словах смысл. Лучше б  он, конечно, сказал, что любит ее. Это придало бы ей гораздо  больше сил! Но и то, что он произнес, было почти признанием. «Будь осторожна!» Он боится за нее, переживает, - а, значит, любит!  О нет, она не подведет его!
      Девушка  надела рубашку и штаны, взяла  тяжелый отцовский меч с красным камнем в рукояти. Как давно она не держала это оружие, и как  по руке оно ей! Это все, что сейчас осталось ей от отца, - но именно этот меч поможет ей вернуть  то, что она так бездумно отдала  Торджеру!
     Она вышла из дома. Площадка, на которой сидели музыканты, была пуста, и Торджер ждал ее там. Она обвела взглядом людей, ища Харальда, - и обнаружила его на помосте, накрепко прикрученным к одному из резных столбов. Оттуда он мог наблюдать за поединком, - конечно, это Торджер велел привязать  пленника на этом месте.
    Увидела Сигни  и Юдит, она по-прежнему сидела на скамье, с одной стороны от нее находилась мать Торджера, с другой – одна из его сестер. Они, конечно, не спустят с матери Харальда глаз. О да, новый конунг Флайнгунда  весьма предусмотрителен!
     А вот Гальдорфинн нигде не было видно.
     Но Сигни не сомневалась: если бы ей грозила опасность, старая знахарка предупредила бы ее. Она сжала рукоять меча и шагнула на площадку. Все должно выглядеть как случайность, - лучше всего будет ранить Торджера туда, откуда может вытечь как можно быстрее и больше крови. В бедро, или в шею.
      Она видела, что он спокоен и собран. Никаких признаков нетрезвости. И ведь ему достаточно лишь слегка задеть ее, - и он снова станет ее женихом. А ей, чтобы ее не обвинили в предумышленном убийстве, придется  проявить максимум осторожности и ловкости.
     Торджер вытянул руку с мечом и улыбнулся ей:
- Ну что, дочь Эриксона? Готова сразиться со мной? Клянусь, сегодня до полуночи твое тело изведает два моих  клинка: вот этот лишь порежет твою нежную кожу, а второй пронзит тебя между бедер и доберется до самых глубин!
      Кое-кто из дружинников, окруживших площадку, засмеялся, но Сигни заметила, что ярлы и хёвдинги стоят  в стороне хмурые и мрачные. «Они поддержат меня, если я убью его, - пронеслось в голове  девушки. – Они понимают, что он будет плохим конунгом, и им от   его правления придется несладко».
     Она снова бросила взгляд на Харальда. Он смотрел на нее все с тем же странным выражением. Торджер перехватил ее взор и злобно скрежетнул зубами.
- Начнем, - сказал он. – Давай, Сигни, покажи в последний раз, как ты умеешь владеть мечом! Ведь отныне твоим оружием будет только прялка! - И они скрестили мечи.
- Запомни: если ты только попытаешься меня ранить или убить, мерзавцу перережут горло, - тихо произнес Торджер, когда она легко ускользнула от его стремительного выпада. – Хельг стоит за столбом, к которому привязан Харальд, с кинжалом. Так что давай, красавица, поскорей покончим с этой игрой и продолжим пир.
    У Сигни сжалось сердце. Негодяй! Какой же он коварный негодяй! Рука ее дрогнула, и она едва успела отскочить, когда клинок Торджера метнулся к ее груди.
    Боги, что же делать?.. Если она поддастся Торджеру – то погубит свой край, себя, своего ребенка. Если победит жениха – потеряет любимого. Ужасный выбор!
    «А что бы выбрал твой отец? – спросила она себя. – Разве он стал бы колебаться? Флайнгунд важнее. И ребенок тоже. Пусть он вырастет вовсе без отца, чем с таким отчимом!»
     Решение было принято, и Сигни мгновенно почувствовала прилив сил и мужества. Она ринулась на Торджера, подобная деве-валькирии, с пылающими гневом  глазами и исказившимся от ненависти лицом. Взмах меча – один... другой... третий...
    Они с Торджером вскрикнули одновременно. Клинок Сигни  легко ранил жениха в плечо, клинок Торджера  задел бок девушки.
     Сигни ощутила, как будто раскаленным железом провели по ребрам; она пошатнулась и  упала. Торджер бросил меч.
- Моя победа! – крикнул он. Вокруг зашумели, кто-то соглашался, что конунг победил, кто-то спорил... Но Сигни понимала, что, скорее всего, его признают победителем. Она проиграла поединок – и потеряла всё. Надежды больше не было. О, как хотелось ей умереть в тот миг!..
     Торджер   склонился над ней. На лице его было торжество.
- Ну, теперь-то ты моя! Вот если б я только мог вырезать из тебя его отродье! – негромко выдохнул он. Сигни размахнулась и влепила ему пощечину.
- Ах ты сучка! – Он, забывшись, в бешенстве  ударил ее ногой в живот, но тут сзади кто-то схватил его и отшвырнул от Сигни как щенка.
- Посмей только тронуть ее! – раздался громовой голос. Сигни, не веря своим ушам,  подняла голову – и увидела Харальда, - свободного и, более того, вооруженного мечом. – Бейся со мной, негодяй!
- Кто развязал этого ублюдка? – взревел Торджер, вскакивая.
- Я, - это произнесла Гальдорфинн. Она стояла за  спиной Харальда, опираясь на руку Асольфа. – Я развязала его и дала ему  клинок. А Хельга в это время Асольф приголубил немного своим мечом.
- Асольф?!! Как ты посмел?
- Ты забыл, что я  не присягал тебе, - спокойно ответил молодой воин. – Я верен только Сигни.
– Схватить этих двоих немедленно! – Торджер почти визжал. Но никто не кинулся исполнять его повеление.
- Сигни  тебя не хочет в мужья, она хочет Харальда. Я привел его людей, они держат твоих дружинников на прицеле. Никого не тронут, но, если твои воины попытаются вмешаться в ваш поединок с Харальдом, им придется отведать стрел из Рисмюнде, - сказал Асольф.
     Торджер озирался с налитыми кровью глазами. Действительно, вокруг стояли вооруженные воины в полном боевом облачении, с луками наизготовку.
    Но дружинники Торджера и не собирались приходить на помощь своему новому конунгу.
- Если будет честный бой, мы не станем вмешиваться, - сказал один из них, и все одобрительно зашумели.
- Бери меч, ты, мерзавец! – процедил Харальд. – И умри как воин, хотя в Валгаллу такому как ты  вряд ли попасть.
- Драться с тобой? Сыном неизвестно кого? Не дождешься! Я – благородный конунг, а ты...
- Благородным человека делают его деяния! Ты недостоин этого звания. 
- Он прав, - выступил вперед муж Раннхилд. – И тебе придется драться с ним, Торджер.
       Ярлы и знать согласно закивали. Торджер понял, что они не на его стороне, и побагровел от злобы.
- Я ранен и потерял много крови! – выкрикнул он. – Он спешит воспользоваться этим, и вы  тоже! Вы все против меня, как я и думал! Надо было сразу разделаться с вами!
- У тебя не рана, а просто царапина, - насмешливо сказала Сигни. – Дерись, прими свою судьбу, как подобает викингу, а не трусу!
     Торджер поднял оружие  и надменно выпятил подбородок.
- Тебе не победить меня, Харальд Трехглазый! Я напою  меч твоей кровью, отрублю тебе голову и насажу ее на кол, а тело отдам своим псам!
- Посмотрим, - спокойно отвечал Харальд. И они начали бой...
       Гальдорфинн, пока шел  весь этот разговор,  попросила Асольфа подвести ее к Сигни и ощупала ее живот.
- Ребенок не пострадал, - шепнула  ей старуха. Сигни облегченно вздохнула. Но тут начался поединок, и она, забыв о ране,  вскочила на ноги. Она должна была видеть, как Торджер  падет от руки Харальда!
     Мужчины были великолепны. Оба сражались, не щадя себя, издавая звериное рычание;  искры так и сыпались из скрещивающихся клинков. Неожиданно  Харальд споткнулся, и меч Торджера тут же нашел брешь в обороне противника, угрем скользнул вперед – и рубаха конунга Рисмюнде обагрилась  на груди кровью.
     Сигни вскрикнула – и рядом с нею  раздался еще один горестный крик. Это была Юдит. Мать и сестры Торджера забыли о ней, поспешив увидеть бой, и Юдит, конечно, тоже присоединилась к зрителям. Сигни шагнула к ней, и они обнялись, не сводя взглядов с площадки, где дрались Торджер и Харальд.
     Постепенно силы соперников слабели, оба шатались, их удары потеряли мощь и ярость. А затем  Харальд стремительным приемом выбил меч из руки Торджера. Это была победа, но конунг Рисмюнде не собирался закончить  бой таким образом. Он отбросил свой меч и прыгнул на Торджера. Они сцепились, как два самца  рыси, и покатились по земле.
    Вдруг Сигни снова вскрикнула – она увидела  в руке Торджера взявшийся  неизвестно откуда кинжал, направленный в горло Харальду... Но Харальд перехватил кисть руки врага и начал медленно выворачивать ее таким образом, чтобы острие направилось  в шею самого Торджера. Противники уже не рычали – они хрипели, силясь побороть друг друга.
     А потом тонкое лезвие повернулось в сторону Торджера – и вонзилось ему под его выпяченный подбородок. Новоявленный конунг Флайнгунда обмяк – и испустил дух.
    Харальд  поднялся, и гром криков приветствовал победителя.  Люди конунга Рисмюнде закинули за спины  луки и смешались с  воинами Флайнгунда и гостями, и ни на одном лице в этой толпе не было написано  горя или сочувствия павшему. Кажется, только три женщины скорбели о Торджере: его мать висела в обмороке на руках своих рыдающих дочерей.
      Сигни и Юдит вместе бросились к Харальду. Рана его, похоже, не была серьезна, - кровь больше не текла. Юдит обняла сына, Сигни же вдруг остановилась. Она не знала, как он отнесется к ее желанию тоже обнять его, прижаться к нему...
     Он увидел ее, сомневающуюся и колеблющуюся; все тот же странный, непонятный Сигни  огонь вспыхнул в его глазах. Но  он протянул ей руку и привлек к себе.
- Хочешь ли ты, дочь Эриксона, стать моей женой? – спросил он.
- Да! – выдохнула она, прижимаясь щекой к его колючей щеке.
- В таком случае, не будем откладывать. Поженимся прямо здесь и сейчас.
- Как скажешь, - счастливо улыбнулась она, но он не улыбнулся в ответ, глядя на нее серьезно и как будто даже отстраненно.
- Будет свадьба! – крикнул кто-то, услышавший их разговор, и все взволнованно, радостно  зашумели, обступая Харальда и Сигни.
- Но здесь сейчас пролилась кровь, - сказал один из гостей. – Не к добру это.
      По толпе прошел испуганный шепот. И правда, не к добру!
- Я принесу богатые дары Одину и Тору, - ответил на это Харальд. – И похороню своего противника с достойными конунга почестями. А пока унесите его тело  - и будем праздновать мою свадьбу.
- А свадебные дары? – спросили в толпе. – Без них никак нельзя!
- У меня есть дар! – гордо ответила Сигни.
- У Харальда Трехглазого тоже, - раздался голос Гальдорфинн, и старуха вытащила из-за пазухи золотое украшение, в котором Сигни узнала гривну рода Флайнгунд. – Вот, конунг Рисмюнде, твой дар невесте!
- Благодарю тебя, Гальдорфинн, за это и за всё, что ты сделала для меня, - сказал Харальд. – Теперь, кажется, все готово, и мы можем начинать мою свадьбу.
      «Нашу свадьбу!» - подумала блаженно Сигни. Она крепче прижалась к сильному телу Харальда и, обвив руками его плечи, шепнула ему:
- Любимый, я должна сказать тебе кое-что!
- Что же?
- Я беременна! У нас с тобой будет ребенок! Что ты скажешь на это?
      Он улыбнулся – впервые за это время – и положил ладонь на ее живот.
- Что я буду любить и беречь это дитя, как ни один отец на всем белом  свете!
        Сигни вздохнула и затихла в его объятиях, понимая, что никогда еще не была так счастлива.

 
     Октябрь – 2011 – февраль 2012
-
   
    
    

          
       


Рецензии