Без гнезда

     "Куда мне деться? Что предпринять? Я как одинокая птица без гнезда. Нахохлившись, сидит она на голой, сухой ветке. Оставаться тошно... а куда полететь?" (Тургенев. Без гнезда).

   Сын привел Фаину в контору, там за столом сидела строгая служащая в блузке стального цвета и в черном суконном жилете, волосы цвета вороного крыла, гладко зачесанные. 
  Фаина спросила:
- Можно меня взять?   
- Вы что женщина, у нас очередь, знаете какая.
- Поставьте и меня на очередь.
- Мы с улицы не берем.  … Нет приема. Я вам объясняю …. Спасли бы хоть птицу. –  Последнюю фразу Фаина услышала уже, закрывая за собой дверь.
 
                ***
   Фаина давно уже лежит в постели с открытыми глазами. В комнате серо, и кажется, что холодно от утреннего серого света. Слышно, как дворник чистит подмерзший за ночь снег на тротуаре.
   Вставать, не вставать? Сын вчера приходил, теперь несколько дней никого не будет. 
   Зачем вставать? Для чего? И для кого? Никому не надо. Да что уж там, если меня и совсем не станет, всем только лучше будет. Найдут через несколько дней остывшее тело.
   Не хотелось шевелить ни ногой, ни рукой. Вообще ничего не хотелось. Она лежала и смотрела в окно. За окном рябина, снег на ветках улегся белыми лисами, птицы клюют яркие ягоды.   
   - Рябина красивая. - Думала Фаина. Она знала об этом из прошлой жизни. Всегда раньше любовалась рябиной, в любое время года. В описаниях друидов она еще значится, как «плодоносная». - И я была красива, здорова и плодовита, и родила троих детей.
   
               
   Фаина пришла в дом к вдовцу. Жена его угасла быстро, за полгода. В родинке на шее носила свою смерть. Травмировала нечаянно эту родинку, и, вместо того, чтобы срочно поехать в город, - ребенок, работа, то, да се, - стала делать какие-то примочки. Умерла, оставив Николаю маленькую дочку Валечку, – свою копию.   
   Фаине всегда казалось, что никогда Николай не любил ее так, как свою первую жену. Но, она могла обходиться без страстей. У них родились сыновья. Одного, еще младенцем, унесла какая-то свирепая инфекция. Троих детей вырастили: дочь и два сына. 

   Птицы вспархивают, прыгают с ветки на ветку, снег осыпается чайной содой. Пройдет дождь, и вымоет все начисто. Но это весной.
   Налетела стайка воробьев и вспугнула снегирей. Снегири крупные, толстенькие, но в меньшинстве. Улетели, не стали связываться с этой чирикающей сворой.
   
   Там, возле дома, в котором Фаина прожила полжизни, тоже была рябина и снегири зимой, круглые, крупные и розовые, как плоды из их осеннего сада.   
   Она смотрела на птиц и думала, что вот, одна из них сейчас постучится к ней в окно. И скажет: пора.
   И хорошо. - Думала Фаина. - Ведь сама уже пыталась однажды уйти из жизни. Но не так все. Не то средство выбрала. Спонтанно все получилось, непродуманно.   
   Поместили в психбольницу, лучше было умереть, … лучше не вспоминать.
 
   Сыны! Орлики мои. Правда, они больше походили на грачей: смуглые, со смоляными волосами и черными блестящими глазами. И носы у них – внушительные клювы, как у грачей, и как у Николая.   
   Коля, как он любил ребят. Он даже чувствовал иногда их сильней, чем Фаина. Она то, всегда была несколько флегматична: спокойная, ровная, без всплеска эмоций. 
   Однажды Коля спас маленького Петю.   
   Фаина прибирала в доме. Подоткнув подол платья, босиком, домывала пол в сенцах, когда Николай пришел на обед.
  - А где ж детвора, где Валя и Сашка? Гуляют?
  - Да, бегают где-то на улице.
  - А Петька, что ж, спит? - И направился по чистому полу к детской, где спал младший сынок.
  - Да не ходи. Разбудишь …  Иди мой руки, и обедать давай.
    Но муж все-таки приоткрыл дверь, и тут же, кинулся в комнату.
    Петя проснулся и просунул голову в ячейку сетки, которой была обвязана кроватка. Раньше, детские кроватки были железными, как, впрочем, и «взрослые», и боковую сторону оплетали шпагатом, чтобы ребенок не упал. Петя был четвертым ребенком в семье, в этой кроватке до него спали Валя, Саша … Сетка была уже растянутой. И Петя умудрился как-то всунуть голову, потом, видимо, пытался вытянуть ее обратно. Николай увидел сына, уже задыхающегося, с пеной у рта.

   Рядом с домом стройка. Шум.
   Жильцов из этих старых, кирпичных и деревянных домов давно должны были расселить в новые благоустроенные квартиры. Жилье было признано аварийным. Обещали, обещали, да и забыли. Теперь же, когда люди своими силами и на свои средства заменили трубы и кровлю, теперь решили выполнить давно постановленное. Кому-то срочно понадобилась эта земля в центре города. А стариков, которые здесь прожили всю жизнь, их теперь в новые кварталы, месить грязь, привыкать к верхним этажам и лифту, на окраины города, где и до поликлиники им самим, без помощи, не добраться … 
   Вытесняют, сносят старые, крепкие кирпичные дома, и деревянные постройки, возводят бетонные небоскребы. 
   Кран строительный заваливается…. Аааа. Прямо на наш дом сейчас упадет, ааа  скрипит, валится, сейчас раздавит и конец.      
   Фаина села в кровати. Сердце трепещется в груди. Что это?
   Ворона взгромоздилась на раструб антенны за окном, и антенна под тяжестью большой птицы качалась из стороны в сторону: скрип-скрип, скрып-скрып.   
   Ворона смотрела на мелких суетливых птиц, а тут вздрогнула от резкого движения за окном, внутри комнаты, напряглась, приготовившись взлететь, но замерла, воззрившись одним глазом на Фаину. 

   - Что, птица? Пора? Ты за мной? – Фаина снова легла на подушки  и, не отрываясь, наблюдала за вороной. - Да это же строгая чиновница из конторы!
  Фаина стала молиться, чтобы не сейчас, не сегодня. И не так. Что-то она еще не сделала. Что-то…  Что?
   Раньше ведь и не думала ни о чем, жила себе и жила, уйду, так уйду, и сама смалодушничала, а потом вдруг страшно стало, и  покрестилась уже почти в шестьдесят лет. И дети были не крещены, и мы с Коленькой не венчаны. Батюшка сказал: "В блуде рожали детей". Ох, грехи наши…

   Вчера сын приходил, принес что-то из продуктов. Сегодня ждать некого. С неделю можно никого не ждать. Через пару дней позвонит сын, дней через пять придет навестить. Лежу одна, за закрытой дверью.   
   
   Мы не знаем, что за этой дверью, а что за той. Нам и не хочется об этом знать. Этажей много, дверей много, за ними люди. У нас просыпается жуткий интерес, когда уже произошла какая-то трагедия. И мы любопытствуем: А что? А как? Да как же могло такое произойти, как допустили?
  Вот в этой квартире прекрасный парень, который очень любит свою маму и самоотверженно ухаживает за ней, лежачей больной, уже два года, бросив все свои молодые дела. А в этой, отчим развращает падчерицу, она боится рассказать матери, а мать отмахивается от догадок, не хочет верить. А в той, озверевший сын - алкоголик регулярно поколачивает старушку-мать, забирает у нее пенсию, и выгоняет из дома, и она сидит до поздней ночи на лавочке. А мы, проходя мимо, здороваемся с ней, и думаем, что это она гуляет перед сном, дышит воздухом. 
  Разве, везде счастье?
  Мы не знаем, жены, дети, престарелые родители молчат, пока мы не узнаем из новостей о бытовых убийствах, об издевательствах над ребенком.
  А когда слышим крики за какой-то дверью, не решаемся вмешиваться, потому, что чужая семья - потемки, и мало ли, что бывает. Да, и бесполезно, полиция не посчитает необходимым выезжать на семейные разборки, или не станет заводить дела, или сама жертва будет защищать своего тирана. 
               

   Комнату эту Фаине снял сын. Пенсию забирал. Сам приносил продукты и лекарства.
   Полгода назад у нее случился инсульт. В больнице долго не стали держать, отлеживалась у сына. Но, как только смогла вставать, себя обслуживать, так сын снова перевез ее сюда.   
   Спасибо, хоть, не определил в дом престарелых, или, того хуже, в психоневрологический диспансер. Там сразу расценят, как рецидив. А что я? Сумасшедшая?! Я знаю, они думают. 
   Не нравится, что молчу. … А о чем говорить? Дети взрослые и чужие. Я уже ничем не могу быть им полезна. А сама по себе, я им совершенно неинтересна.
   И всегда то, молчала. Никому не жаловалась. Последние годы почти не разговаривала. Голос у меня тихий, речь монотонная, только морщатся. Я же вижу.
   Давно уже живу за закрытой дверью. И в квартире с ними жила, и все так же, за закрытой дверью. Нет у меня на свете ни одного человека, кому можно голову преклонить. Сестра, так у нее своя семья. У нее дети хорошие. Они ее не оставят. Приходит. А уж, как придет, так только душу рвет: почему, да как же это так? Я бы и сама хотела знать, почему все так? Сын не бросает, и на том, спасибо. Но, я для него только лишняя морока, обуза.
   А после того случая, когда я таблетки то выпила, все отстранились. И что мне в голову взбрело? Как затмение! Сумасшедшая я для них теперь, умом тронулась.   
   Для чего то, видно, меня задержали на этом свете? Что-то я должна сделать, осмыслить, исправить, может быть. А что? Что я сделала в своей жизни не так?

   Зря дом продали. Вот что. Был бы дом. Они бы приезжали когда-никогда. Не зря говорится: отчий дом. Туда все слетаются. А ведь говорил мне Коля.
 
   Фаина взяла с тумбочки фотографию в рамке, гладила родное лицо, глаза, смотревшие на нее с фотографии.
   - Прости меня, милый Коля.
   А лишившись дома, по своей воле, конечно, сами потеряли основу. Себя мы потеряли.
   Фаина вытирала слезы, сползавшие по щекам, за уши, на шею. Слезы. Это хорошо. Они приносят облегчение. Это Фаина тоже знала. А когда плакала в последний раз, уже и не помнила. Даже на похоронах была, как каменная. И у мужа, и у сына.

   Большую часть жизни Фаина прожила в поселке городского типа, его еще называли, «Узловая». Станция, значит, узловая. Здесь, она была уважаемый человек – бухгалтер. 
    Начинала еще кассиром, на деревянных счетах, книги по учету вела, чуть ли, не метровые в развороте, потом калькуляторы появились, потом, компьютеры, но, их она  уже не освоила.      
   Любила свою работу. Шла ранним, зимним утром в мягких валенках по скрипучему, новенькому снегу, по знакомым улочкам. И как она любила свой поселок, свой район с двухэтажными купеческими домиками. Первый этаж низкий, из беленого камня, второй с высокими потолками, деревянный, и мезонин. 
   Как они милы были ей, эти улочки и домики, как приятно было на них смотреть и думать, как там все устроено внутри, и окошки в каменных сводах, и двери,- все так хорошо. 
   В отчетный период, когда собирала квартальный и годовой отчеты, пропадала на работе. Начальник был спокоен, Фаина не подведет. Ответственный работник. Пока не пойдут все цифры «на уголок», дебет с кредитом не сведет, не успокоится. 
   А когда работа была сделана. Вот она музыка! Фаина ликует и поет. Тогда она летела домой, как на крыльях, и была собой всецело довольна.
   Дома хваталась за работу. Наводила чистоту в доме, мыла полы, лепила пельмени,  жарила детям целый таз хвороста. Все в радость.   
 
   В своем доме Фаина была, как барыня. Не в том смысле, что барствовала, а в том, что сама себе хозяйка. Двор за высокими тесовыми воротами, на сибирский манер, выстлан досками, чистый и просторный. Поленница аккуратная, хлев с животиной: куры, гуси, поросята. Муж, хоть и пьющий, но рукастый. Все в хозяйстве добротно сделано. Надолго.
   Дом – пятистенок, две большие комнаты, и закуток за печкой. Там, в этом закутке, старуха-мать, свекровка, лежала  последние годы, почти не вставая, жизнь в ней уже еле теплилась. Но пока она была жива, все шло своим чередом. Ни о каких переездах  не помышляли.
   
   Фаина чувствовала, что правильно живет. Ничего ее не тяготило, кроме одного, муж очень уж стал попивать. Но, и с этим обстоятельством она приспособилась жить. Коля, он не буйный был, пошлындрает по избе, попустозвонит или поворчит, бывало, по настроению, и спать завалится. Плохо, что сыновья, глядя на батю, стали этим же баловаться, передалось, видно, по наследству. Но там пусть уже невестки за ними приглядывают. Фаина считала, что свою миссию выполнила, что смогла, то сделала.
   А снохи, они и сами, не только стопочку, а везде на равных хотят быть. А не следует этого делать. Раз тебе последствия не нравятся, так зачем провоцировать. Вот, Фаина, она только рюмочку по праздникам себе позволяла, так сказать, для сосудов и аппетиту. И Коля был доволен, что Фаина «себя держит».
   Ну, ладно, сыновья… Ну, что ж, эка невидаль, пьющие. А кто не пьет?!
   А вот, дочь, хоть и не она ее родила, пришла в дом к вдовцу с ребенком, но ведь она ее растила. И ей представлялось, что совсем иная девочка растет, правильная, - тихая, спокойная, прилежная. Откуда в ней что взялось?
   Валя уехала учиться, но учиться не стала, а выскочила сразу замуж. Родила. Поначалу приезжала, дочку привозила показать, гостила несколько раз. Один раз и с мужем приезжала, но, зять родителям не понравился: сильно пьющий и ленивый. Коля тоже выпивает, но работа, семья, - для него святое. А этот, через водку обо всем забыть может. Или, уж только на отдыхе он так себя распустил. Но, и грубый он, хамоватый. И дочка с каждым разом все развязней себя вела, все больше за столом рюмашек опрокидывала. Фаина боялась ей слово сказать, резкая она стала. А отец с ней поговорил перед отъездом очень круто. Так она и вовсе приезжать перестала.  Иногда напишет на пол-странички, внучкин рисунок в конверт вложит. К этому и сводилось все общение.
 
   Нет-нет, да что-то навалится на Фаину, начнет глодать изнутри: и печаль по умершему младенцу, и вроде, как, вина. А какая вина? Дети всегда были накормлены, чистые, за хозяйством следила, на работе на хорошем счету, за свекровкой ухаживала, да, и всегда с ней вела себя почтительно. Все, как ей казалось, делала   правильно, по совести. 
   
    В этом доме играли свадьбы обоим сыновьям. Сыновья в городе, в училище учились, в общежитии жили, там, в городе и невест себе нашли. Сами выбирали, благословения родительского не спрашивали. А свадьбы здесь решили праздновать, в родном  родительском  доме. Одного за другим и женили. Невестки красивые, приветливые, уважительные.
   Потом внуки, как грибки, один за другим.   
   
   Когда Фаина уже на пенсию вышла, привезли ей внучонка на полгода, Никитку. Сноха вторым тогда беременная ходила, в больницу ее клали, на сохранение. Надо помогать.
   А мальчишечка то прехорошенький. Как он скрашивал их застоявшуюся, как болотина, жизнь. Как родничок с чистой водицей в их стоячую заводь. Фаина ему и нянькой была, и воспитательницей. Спокойная и ровная, суховатая на ласку, но всегда по-доброму, Никитушкой его звала. Если разбалуется, скажет ему: Никитушка, так нельзя, родной. Стишки с ним выучила и счет, насколько он мог освоить. Сын с невесткой приехали, довольны были: мальчик веселый, здоровый, развитый.   
   Как это сноха то сказала:
   - Моей свекрови памятник при жизни надо поставить. - И это при всех, за столом было сказано.
    А вот лежу теперь, как плита. Сама же меня и выгнала.
 
    И младший сын так же потом свою дочку привозил. Мотались все. Оставят дите, скучают. Ребенок не должен подолгу без родителей жить. А заберут в город, на Фаину пустота наваливается, к внукам привязывалась, пока с ними водилась.
    И чувствовала себя неловко: дети там, в городе вертятся, крутятся, жизнь у них там суетная, все успеть: и работа, и садики, и дом.   
     А они с дедом жить стали скучно, по-стариковски, размеренно. Матушку Колину к тому времени уже схоронили.   
     Тогда и пришло это решение: продать дом и уехать в город.
     Дети так хорошо все обрисовали, как там они их в городе устроят: не жизнь им будет, а рай. Рядом с детьми и внуками. А им помощь то сейчас, ой, как нужна. Везде на разрыв: за детьми приглядывать нужно, а в школу пойдут, тем более. Фаина грамотная, и уроки у них сможет проверить. И материально бы помогли. Деньги, вырученные с дома, если разделят между сыновьями, новые квартиры будет на что обставить. Старший сын должен был вот-вот  квартиру от завода получить, так если он родителей запишет, ему сразу четырехкомнатную дадут. Всем места хватит.
    Так хорошо все невестки накумекали, мужья со всем согласились. И старики упираться не стали. А и ладно, что, действительно, они вдвоем, ждут-пождут, когда дети приедут, внуков привезут, покажут. Силы еще есть, можем еще быть полезными. А ради чего живем то? Ради них, детей! - Рассуждала Фаина и мужу толковала. Каждый вечер работу с ним  проводила. Потихоньку его настраивала. Фаина, она упертая, с характером. Тихая, тихая, а со своего не свернет. Что надумала, какой путь наметила, туда и выправит.   
   Николай сомневался, стоит ли все так круто менять. Но сдался. Пусть, как хотят. Видно, чувствовал, что его годы недолгие.
               
   У Фаины пересохло во рту. Она поплелась на кухню, медленно, не упасть бы, голова кружится. Напилась воды из чайника, отломила от батона, пожевала.
   За окном, у подъезда голосила Анжела, это соседка с третьего этажа, молодая женщина:
   - Кирюуша, Андрюуша, -  окна их квартиры смотрят на другую сторону, на бульвар, и приходится выходить на улицу, чтобы позвать детей со двора.
   Стоит в одном цветастом шелковом халате, и тапки на босу ногу. Одной рукой стягивает воротник - атласную шальку на груди, другой придерживает полу халата. Брр, - Передернулась Фаина. - Хоть бы, платок накинула. 
   А дети где-то играют далеко, не сразу услыхали, но мать их видит и кричит снова:
  - Кири-и-лл, Анд-рееей – Голыми ногами сучит.
   …
  - Кирилл! Сволочь. Я кому сказала, – орет уже на весь двор Анжелка.
  Пацаны  бегут с противоположной стороны двора.
  - Я сколько должна звать? Дерьмо собачье! Быстро домой! - Взашей заталкивает мальчишек в подъезд, озябшая, разъяренная.
   Ох, и крута!

   Фаина унесла чайник в комнату, - тяжесть какая, руки не слушаются. Забралась под одеяло. Слабость, все время какая-то слабость в теле, в ногах.
 
   В городе поселились к старшему сыну, как и планировали, комнату им выделили самую маленькую в квартире. А куда им большую то? У внуков игры, забавы, школьный и спортивный уголки. А им чего? Кровать, да телевизор.   
    Деньги, с продажи дома, все поделили, отдали сыновьям, и дочери старшей послали. А умрем, так что ж, похоронят, небось, так не оставят. – Говорила Фаина сестре, а та, только головой на это качала. Не нравилось ей это решение. А нравилось ей раньше приезжать к Фае и Коле в гости, всей семьей. Всегда вспоминала. Ездили тогда в лес, на речку, вместе с детьми - тогда еще, младшими  школьниками, усаживая их к себе на колени, - в тесноте, не в обиде, - в старенькой «копейке». Весело было, молодые, здоровые.

   Старшая сноха застолья любила. Каждый выходной, как началось с новоселья, так и праздновали, то одно, то другое: то праздник, то обстановку обмыть. А запросы растут. Денег все не хватает. Сын на двух работах крутится. А по выходным у них пирушки. Повод всегда какой-нибудь был. Любили весело жить.
   А в пьяном угаре, у сына со снохой скандалы начались. Слово за слово, причины тоже всегда находились.   
 
   Иногда, старики, желая покоя, да, чтобы не слышать оскорблений снохи, - словно бес в нее вселялся, - они к Петру перебирались. Но там тесно, две комнаты. А невестка младшая, та тоже с норовом, то не в настроении с работы пришла, ее не трогай, то, приболела … Они сидели, опять же, в маленькой комнатке, как хомяки, не высовывались, особенно, если сын на работе был, он на заводе по сменам работал. Посидят так несколько дней, у старшего война утихнет, они назад возвращаются, там, все же, своя комната.   
   Фаина, конечно, все делала, пока силы были: детей в сад водила, потом в школу, на кухне вахту стояла... А вечером, у себя в комнатке отсиживались, чтобы уж не мешать.
   В выходные у детей застолья. Как с пятницы начинали, так и три дня.   
   К понедельнику еле оклемаются. Раздраженные, на детей орут, треплют их. Живут, как в угаре. Так ведь и Коля пил с ними. Вот ведь, беда. Если бы, хоть отец этому не потворствовал. Нет. Слаб был.
   Фаина не знала, как помочь. Как выправить. Пробовала несколько раз разговаривать, но, видела, что только раздражает их своими нравоучениями. Уж лучше молчать. И так, молчаливая, тут вообще перестала рот открывать. Работу домашнюю сделает и к себе в комнату.   
   Летом на даче у младшего сына жили, помогали. Тогда еще как-то  получалось жить одной семьей. Коля в обиду не даст, если что. А Фаина уже кусала локти. О доме своем тосковала. Но, и об этом все больше молчала, молча-ала-а. Что уж говорить то. Не вернешь.
   А уж, как не стало Николая, у него ведь в молодом еще возрасте туберкулез был обнаружен, в армию даже не брали, - рассказывал, - а потом зарубцевался, и взяли уже года в двадцать четыре. А сошлись они, когда ему уже за тридцать было. Курил много. Так ведь и не обследовались в городе то, ни разу, все как-то не до этого. А у него там, как оказалось, опухоль росла, а потом, уже и поздно было. 

   Как то, Фаине приснился сон, уже наверно, после сорокового дня Колиного. Идут, будто, они с Колей вдвоем по каким-то оврагам, лесок недалече виднеется. Местность похожа, как в окрестностях их городка. Осень, будто бы, или весна ранняя, сыро как-то. В зимние пальто оба одеты. Вдруг, они провалились в какую-то  яму. Коля Фаину то, все выталкивает, выталкивает наверх. Она хочет и ему помочь выбраться, но он машет ей: «Иди, иди», - говорит, - «а я тут пока». И она пошла от него. Обернулась, а его уже нет. Жить, значит, ее направил.
   Ее, значит, жить, а старшенького ….  Санечка то, на двух работах изработался, а в выходной непосильная работа для его печени была. Улегся рядом с отцом. Фаина  и вовсе окаменела.   
   
    Дочь Валя совсем приезжать перестала. И Фаину к себе не приглашала.
    Если бы в доме, как и прежде, жили, она бы приехала, а сюда не хотела. Со снохами не ладила. Выросла, и как отпочковалась, совсем ни в ком нужды не имела. А ведь Фаина всегда по ней скучала. 
   
    Один сын остался. Летом на даче у него жила, пока они со снохой неделю на работе. А на выходные домой уезжала, в свою комнату.
    У них по выходным, на даче то, -  гости, шашлыки, баня. При гостях сноха  веселая, говорливая, заводная. Как часто Фаина слышала, как она сама о себе, да о своей душе толкует, что она, де, с душой ко всем. «Я такой человек, что последнюю рубашку отдам».
    А при Фаине раздражалась. Ей не скажет ничего, а на сыне, да на детях срывается. 
    Придет Фаина домой, старшая сноха тоже недовольна: пашешь там на них. 
   - Да ведь мне работа на земле только в радость. Мне там воля. И дни проходят незаметно. - Оправдывалась Фаина. 
    Так лет, наверно, восемь, после смерти мужа прошло.
    А потом сноха, не в прямую, но выгнала. Внуки большие уже, им место надо, куда и друзей привести. У самой еще, может быть, личная жизнь устроится. Есть у тебя сын, вот и иди к нему.
    А внуки что, они, как мать. А сыновья, как жены. Никто не вступился. Может, были бы дочери, они бы ближе были. Но, тоже по-разному. Бывают ведь и сыновья такие, что мать до конца ее дней оберегают. А бывают и дочери, как чужие. Отчего уж, у меня все так? Видно, потому, что пьющие. Пьющие мужики, они слабые. 

    Фаина, то проваливалась в сон, то лежала с открытыми глазами. С вечера долго не могла уснуть, все лезли мысли, копошились. Лежала без сна, не знала, сколько времени. А, не все ли равно? Впереди пустота, непроглядность, что вот эта ночь.  - Но, сама уже конец торопить не стану. Как уж Бог даст.

    Утром она проснулась от того, что дворник сколачивал лед и скреб лопатой по    тротуару. И снова мысли налетели со всех сторон, как гнусы. - Кыш, кыш, надоедливые. Что вы из меня кровушку пьете?
   
   То снятся Фаине Коленька, сыночки. Валя.
   Вспомнилась Соня, что жила в том же подъезде, что и сын. Из ума выжившая старуха. Кричала с балкона, что ее голодом морят, еды не дают. А сноха ее, здоровая, дебелая баба, во всеуслышание, рассказывала во дворе: «Вы даже не представляете, какой это ужас! Каждый день она что-нибудь отчебучит. Ее же одну оставить совсем нельзя. Она и дом то может поджечь. ... Оправится прямо в постели, да это все и несет через залу, на балкон, сушить. В дом никого привести нельзя.  …  Забывает, что она ела только что, кричит, что голодная, все время просит есть. До того дошло, что огурцов - переростков нарежу миску, и дам ей. Ест, ей лишь бы что».
  Ох, не дай то, бог, такую то старость. Я то, пока в своем уме, я то, про себя знаю. Может, встану, и слабость меня покинет. Надо встать.
   
   В этот день Фаина не залеживалась, рано поднялась. И стала молиться. А молитву она только одну знала «Отче наш», ее и повторяла. Читать из молитвенника не было возможности, темно. Свет включать не хотелось. И она своими словами с Богом разговаривала. Когда устала стоять, на колени встала. Когда спину сковало, лбом в торец стола упиралась. И молила за сына, дочку, внуков, за себя, за всех родных, ныне здравствующих, и усопших. Просила прощения за свой поступок безумный.

    Теперь надо попить чаю. Пакетированный, который сын принес, он невкусный, пустой, Фаина его не любит. Все сейчас этот пакетированный пьют. А заварка рассыпная кончилась. Поставила чайник. Умылась. Подошла к окну. 
   
    Соседка Анжела вела детей в сад. В красивом, длинном пальто персикового цвета, в норковой шляпе с полями. Походка, и все движения у нее, несоответствующие ее наряду, по-мужски резкие, размашистые.
    Мальчишки насупившиеся и недовольные. Мать раздражена. Во всем виде этой компании сквозит нервозность. Знать, утренние сборы были нерадостными. 
    Дети, выйдя на улицу, немного пришли в себя. Один из ребят, решая сократить дорогу, лезет через тротуарный бордюр, на подтаявший рыхлый снег, нога его соскальзывает и он плюхается животом в кашу из снега и грязи.
    Анжелка хватает его зашкирку и вытаскивает на дорогу.
    - Скотина. Вот кусок идиота! - Орет она, и пинком подгоняет мальчишку по направлению дороги. Тот поднимается и бежит вперед, втянув голову в плечи.
    О господи, божештымой! Да что уж вы такие то, дерганые? Тяжело вам, понятно. Но, дети то, они то, ни в чем не виноваты. У них еще такая впереди трудная жизнь. Издергаешь их в малолетстве, потом они так всю жизнь и будут дергаться, и в себя то, придут ли? А то, вот бежит он сейчас, жалкенький, втянув голову в плечи, глаз не подымая, боится тебя, а ты, сильная, властная над ним, а пройдет несколько годков, не увидишь как, пролетят, и может статься, ты  втянешь голову в плечи, а уж он развернется тогда над тобой беркутом.   
   
    Елену, Анжелкину мать, Фаина знала. Еще до больницы, весной, сидели с ней на  лавочке, разговаривали не раз. В ней тоже покоя нет, «вот, нникому, говорит, такой жизни не пожелаю». Две дочери у нее, обе  разведенные. Анжела уговорила мать продать трехкомнатную квартиру, купить двушку-трамвай, - ох, как я не люблю эти трамваи, уж больно они тоскливые, временные. - А оставшиеся деньги вложить в бизнес. А бизнес у нее не пошел. У младшей дочери тоже все наперекосяк, два сына от разных браков. И тоже пришла с ребятами к матери. Теперь пьет, детей бросает на мать и старшую сестру. Три несчастные, неустроенные женщины и четверо мальчишек. Да еще, у младшего ребенка что-то со здоровьем  неладно. Все в этой двухкомнатной квартире - трамвае. Скрученные матрасы на полу. Взаимные обиды и выяснения отношений. Ох, бедные, бедные.
    И все же, не выправится ведь так ничего и вовсе, если и дальше так дергаться, не дело это, на детях срываться. Нельзя. –  Сидя у окна и глядя, как Анжела провожает детей в сад, невесело размышляла Фаина.

    В этот день Фаине было лучше. Рука вот только левая не слушается. Чашка выскользнула, разбилась …  Но, все же, сварила она себе похлебку картофельную, поела горячего. 
   
    С вечера ветер сметал с крыш снег, пуржило, поднимая белые вихри, а сегодня идет мокрый снег. Люблю. Снег, зиму, мороз. И смотреть из окна, и пройтись, и  когда щеки холодные, и очень освежает голову. - Фаина вытирала пыль в комнате и в окно поглядывала. -  На макушке березы, напротив, сидят два сизых голубя, встряхиваясь от снега. Вдруг один взлетел внезапно, стремительно, расправив крылья, направился к дому, увидел Фаину в окне и спланировал на другой подоконник. Второй сидит, встряхивается и озирается.
    А днем эти голуби улеглись на подоконнике по другую сторону окна, спрятав головы, прилепившись друг к другу, застывшие, - два камушка-голыша. 
    Вечером небо было мутным, ни одной звезды. Значит, снова будет снег.

   
   На следующий  день решила Фаина собраться и потихоньку сходить в маленький магазинчик, что неподалеку, купить обычного черного чаю, булочку и кефир. Денег немного было в кошельке. 
   Снег валил такой мягкий и нежный, такая была красота кругом. Но, теплая, мягкая зима плохо сказывается на состоянии людей. Без солнца люди хандрят, становятся вялыми и сонными. 
   Уже подходя к магазинчику, увидела, как навстречу ей старушка идет, в ботах больших допотопных, на голую ногу…  Зимой! Может, и ровесница Фаине, но, только седая, лохматая, неубранная. Людей много туда-сюда по тротуару идут, а она к Фаине кинулась, плакаться начала, как ей одной плохо живется, в магазин вот даже сходить некому. Фаина ее в помещение завела, чтобы та хоть не на холоде стояла. Начала расспрашивать:
  - Ну, так, неужели же ты совсем одна? Есть же службы специальные … - Почему то, сразу Фаине ее на «ты» захотелось называть. 
  Тут девушка - продавец вмешалась:
  - Да знаем мы эту бабушку, она все время тут ходит и жалобится. Ходят к ней и из службы социальной, и дети приезжают.
  - А где же ты  живешь? - Поинтересовалась Фаина.
   Оказалось, в соседнем доме и в первом подъезде.
   Фаина купила булочки, чай, и повела старушку до ее квартиры. Разговорились. Новую знакомую Фаины звали Нинель Владимировна, можно, просто Нина. Нина была странноватой, но, в квартирке у нее было чисто и пахло хорошо, свежеприготовленной едой. Запустения никакого не чувствовалось, скорей всего, просто внимания хочется человеку, - так подумалось Фаине. Проходить в комнату она не стала, угостила Нину булочкой, которую та, стоя, тут же принялась есть, подставляя ладошку лодочкой, чтобы не ронять крошек.
  - Ты дверь то закрой за мной. - Сказала Фаина своей новой знакомой, собираясь уходить. – И сама на улицу не выходи. 
  - А ты еще придешь ко мне?
  - Приду, приду. – Пообещала Фаина. - Видно, не совсем в себе старуха, склероз, может, альцгеймер? Сколько сейчас таких стариков. – Думала она. -  Главное, не одна.
 
   Дома Фаина почувствовала, как сильно устала. Поела, заварила свежий чай, принесла чайничек в комнату, и, отвалившись на подушки, медленно пила его, чашку за чашкой. 
  - А вот, если бы не сказала мне продавщица про родственников, как бы я от нее ушла? И так, о ней теперь думаю, может, ей плохо? Участие ей надо. А ведь как  хотелось скорее от проблем этих чужих уйти. - Все вертелось у Фаины в голове.    
   Среди ночи проснулась и лежала, долго вспоминая, что-то произошло вчера для нее значительное. Под утро снова провалилась в сон. 
 
   Днем все вьюжило, пуржило. Ветрено было. Но, Фаина, все же, вышла подышать, голову проветрить. Мутно там было в голове, и тяжесть.
   
   По дорожке, через двор, бежала бабенка, маленькая, толстенькая, в пуховике и мягких сапожках. Переваливаясь, торопливо семенит мелкими шажочками. Впереди нее внучка, лет девяти, бежит, прискакивает, остановится, повернется к бабушке, весело что-то ей щебечет, а та разворачивает девчушку обеими руками, коротенькими, в теплых варежках, и подталкивает все ее вперед по тропочке, поторапливает.
   Фаина смотрела им вслед и думала о своих внуках, особенно о младшей внучке Лизе.


    Вечером пришел сын, вместе с внучкой.   
    Сразу дал понять, что ненадолго. С удовлетворением узнал, что Фаина осилила поход в магазин. Значит, необходимое, по мелочи, она сможет покупать сама. 
    Фаина так обрадовалась внучке.
   - Ну, хоть чаю то, со мной попейте. – Неуверенно предлагала она.
    Вместе пошли на кухню пить чай. Внучка помогала. Нарезали сыр, который они принесли, высыпали пряники в сухарницу. И Фаина хлопотала, не ощущая слабости.   
   
     Вдруг Лиза застучала в стекло кухонного окна, закричала: брысь, брысь.
     И они с сыном подошли к окну и увидели, как кошка кинулась и вжала всей массой своего тела и передними лапами птицу в снег, та затаилась, словно мертвая, но, время от времени, била крылом. Кошка хотела было утащить птицу, но, испугавшись Лизиного стука, озираясь на окно, бросила свою добычу и убежала. А птица лежала на снегу, в кровавом крошеве из ягод рябины. Видно, хотела поклевать этих ягод, и не успела взлететь. 
    Лиза побежала на улицу.
  - Куртку, Лиза. - Кинулся за ней Петр.
    И вскоре они принесли птицу домой. Птиц был трехцветный: сверху и серый и коричневый, грудка рыженькая, брюшко крапчатое. У него было заломлено крыло. -  Дрозд - рябинник. - Предположил Петр. - Мам, помнишь, к нашему дому, кажись, такие же, прилетали.
  - Да, да, помню... 
  - Куда теперь его? - Спросил Петр.
  - Бабушка, а можно он у тебя пока побудет? Мы с тобой его вылечим, и потом выпустим, как крылышко у него заживет. – Лиза гладила по спинке притихшую, дрожащую птаху. - Хорошенький, бедненький. Не бойся.
  - Конечно, Лизонька. Пусть побудет. – Грустно глядя на птицу, отвечала Фаина.   
  - Спасибо, бабушка. - Лиза обняла Фаину и чмокнула в щеку. - Он ведь летать то не может пока. А я завтра приду, хорошо?   
  –  А как его лечить то? И кормить чем? Ему, наверно, червяков надо.
  Фаина опростала коробку из-под обуви, в которой у нее были сложены всякие мелочи. И птицу поместили пока в эту коробку. 
  Лиза снова надела куртку.
  - Я ему сейчас ягод принесу, которых он хотел.
  - Рану ему надо обработать. - Фаина вынула аптечку. – Вот. Нашла дезинфицирующее средство «Хлор…дексил», мне это выписывали десны полоскать, когда воспалились, наверно, можно им.
  У Фаины была сварена гречка, она насыпала немного на дно коробки. 
  - Он ведь насекомыми еще питается. Надо проконсультироваться у сведущих. Вот, Лизка, сколько забот то сразу свалилось. – Говорил Петр.
  - Ну, а что делать было, пап? На улице его, что ли оставить?
  - Ну, ладно, ладно, как-нибудь справимся. – Утихомиривала детей Фаина.
 
   У Петра зазвонил телефон. Звонила, как видно, сноха, он ушел на кухню разговаривать. Слышно было, как он объясняет ей, почему их долго нет. Оправдывается, успокаивает ее там, скоро, мол, будут. 
   Иногда сын тайком забегал к матери, после работы, скрывал от жены свои посещения, на всякий случай, избегая лишних вопросов и объяснений дома.

   Фаина и Лиза возились с птичкой: обработали ей рану на крыле и на шее. Поставили солонку с водой в угол коробки. Но, дрозд сидел и дрожал, к еде и питью не прикасался. Тогда они взяли пипетку и влили ему в клюв водички, он сглотнул.
  Петр торопил Лизу.
  Условились, что завтра они свозят птицу к ветеринару и все выяснят, как лечить, как кормить, как выхаживать. Но, держать его, кроме, как у Фаины негде. Дома у них кот. Да и все равно, мама бы не позволила.
 
   Всю ночь Фаина просыпалась от каждого шороха и осматривала птицу. Поила.

   Выхаживала птицу. И навещала Нинель. Приходили сын с внучкой. Фаина оживилась, дни были заполнены делами. С каждым днем слабость одолевала ее все меньше. В руке тоже постепенно появлялась сила.


   «Душе моя, душе моя, востани, что спиши? Конец приближется … » 

   Сестра говорила: молись больше, - когда я лежала больная. - А я и в церкви не бываю. – Думала Фаина.

    Утром, надела темное платье и пошла.
    Там свечи купила, толстенькие, хоть и дороже, но, все покупают, и она такие же, за здравие и за упокой. Заказала обедню и панихиду.
    Встала, руки мешали, сцепила их впереди. Старушка стоит, смотрит. Подошла, говорит: нельзя так руки сцеплять, скрещивать, опусти их, как бы плеточки, и сама не смотри ни на кого, а вот как свечечка горит, так же и ты в молитве должна сгореть.
    А чего сама то, не горишь? - подумала Фаина.
    Видит, что подходят к иконе, целуют, и она тоже подошла, поцеловала.
    Подошла свечки ставить. И никак у нее фитилек не образуется.
  - Дайте я вам помогу. – Предложила свечница. -  Вот, не надо ногтями ничего тут отковыривать. Вот так берете, крутите как гайку, то, что отломится, вот сюда в ведерко выкидываете. На пол не кидайте. Ставьте поровней, вот сюда, чтобы на пол не капало, это вот все не отчищается на полу, скоблим, скоблим...
   Поставила свечи, и встала на службу, смотрит, некоторые встают на колени и лбом в пол упираются, и она тоже встала, а сама думает: каблуки у меня на ботинках стертые, и сейчас это видно, как раз. Упала за бабкой на колени, а сама ее подошвы рассматривала.
   Купила еще себе книжечку «Как готовиться к исповеди».
   
   Спала в эту ночь лучше, засыпая, все вспоминала, как было утром в церкви. - А за свекровь то, за упокой, я забыла заказать, эх, – вспомнила.
 
   - Господи, - думала Фаина, - как же я хотела умереть, не приготовившись, и с такой-то мутью на душе? Сумасшедшая. Не с ума сшедшая, а и не пришедшая никуда... Что это было? Эгоизм мой. Я о себе тогда только думала, наказать их хотела, чтобы они почувствовали, как со мной поступили, пожалели, чтобы. А теперь я себе ужасаюсь. - Господи, - молилась она со слезами, стоя на коленях, - прости меня, грешную, сжалься надо мной, помилуй меня, отпусти мне тяжкий грех мой.

   Приходил Коля. Это уже последний раз был, когда он пришел... Фаина лежала в постели, среди ночи это было, или уже под утро, - ночи то все рваные, - не понятно, и вдруг возник он, тихий, серьезный, трезвый, вошел и сел на край кровати. И сказал, что был в конторе, и там ему сказали, что отправляют его в космос. Она не боялась того, что вот он рядом сидит, руку протяни, а ужаснулась, что в Космос, - где он там будет? А потом так спокойно подумалось: где-то же будет. ... Встретимся ли?

   Весной, они с Лизой сходили на пустырь за домами, и выпустили дрозда на волю. Много они с ним повозились. И крыло залечивали, и витаминами поили, и мешанку Фаина ему из творога и моркови делала. Петя смастерил ему в углу комнаты вольер с  жердочками, но потом дрозд освоился и бегал по полу, и летал по комнате. И квохтал, взвизгивал, щебетал, - издавал разные громкие звуки. Таким красавцем стал. Осмелел. Фаина чай пила и ему в крышечку капроновую отливала. И он прыгал по столу и пил, и моченый сухарь у нее из рук щипал. А Петя ему креветок приносил. 
   А теперь плакали вместе с внучкой. Они очень сдружились за это время, пока выхаживали птичку, и много же приятных минут он им доставил.
   Лиза говорила:
  - Бабушка, я вырасту, и тебя возьму к себе. Обязательно. Ты потерпи.
  - Ангел ты мой. – Говорила растроганная Фаина, обнимая внучку, и смахивая украдкой слезы. 

   Фаина навещала Нинель часто, почти через день. И уже не могла не думать о ней.
   - Фая, я тебя ждала. Скучно без тебя мне было. – Встречала Нинель.
   - Я вчера не успела, в больницу ходила.
   - А у меня спина болит. Надо же мазь. Мне к врачу надо. – Нинель зимой упала и ушибла ребро.
   - Йодную сетку может быть сделать? Давай сделаем.
    ...
   - Фая, а что это за таблетки "Пустырник"?
   - Успокоительные. Как плакать хочется, можно выпить. … Ты гуляла сегодня, Нина? Пойдем гулять. Давай одеваться.
    Нина принималась перебирать, вертеть, прятать под подушку свои куфтырьки. 
   
   - Пустырник, … а что это за таблетки? – Наткнувшись на коробочку, снова спрашивала она.
   - Успокоительное.
   – Ааа, а я и не знала. – И снова доставала таблетку и собиралась выпить.
   – Да ты же только что выпила! 15 минут назад.
   – Разве?! 

   В другой раз Нинель была нервна и обижена.
   - Видишь, как меня подстригли? Фая! Шоэтотакое? Вишь? Шоб, у нее руки поотсыхали. Делают все, шоб только старикам хуже было. Обманывают. Выстригла. Вишь? Тут и тут. Шоб ей, ни дна, ни покрышки.
   - Так молоденькая же, девочка. Ходит к старикам, опыт нарабатывает. Да ничего, Нина, отрастут до весны. 
   - Нее, она специально меня так выкарнала. … Я вижу людей. – И грозит пальчиком.

   Фаина проходила в комнату. Там у окна стояло старое кресло. И это стало любимым местом Фаины в комнате Нинель. 
   Весь подоконник был залит ярким солнечным светом, и от хрустальной вазы, стоявшей на подоконнике, по потолку рассыпалось множество светлых бликов. 
   Шерстяная накидка на кресле была теплой, нагретая солнцем, и это так приятно грело спину.
   По радио звучали песни и романсы, которые раньше исполняли Клавдия Шульженко, Изабелла Юрьева, и песни Новеллы Матвеевой. Перепевали современные исполнители, но, очень хорошо.   
   
   «Мой нежный друг, часто слезы роняю.
   И с тоской вспоминаю дни прошедшей любви….
  …Все кругом так сурово, без тебя, без любви.  …»

   « … Какой большой ветер напал на наш остров. И сдул с домов крыши, как с молока пену…»

   «Хватит плакать, распахни глаза пошире, посмотри, какая в небе синева! …  Все на свете пройдет, отболит, отомрет, отзвенит, как струна где-то оборвется. Надо много хотеть, все на свете уметь, надо очень стараться успеть. Ни о чем не грустить, все забыть, всех простить: мало дней нам дано, чтоб обижаться».
 
    Они слушали передачу и вспоминали свои далекие годы, и своих милых, дорогих, и невольные слезы наворачивались на глаза. 

   Как-то, навещая Нинель, Фаина встретилась и познакомилась с ее дочерью, Анной. Очень занятая, деловая женщина. И она предложила Фаине жить вместе с Нинель.
  - Вы знаете, Фаина Ильинична, взять маму к себе мы никак не можем. …  Продукты мы будем привозить, в деньгах вы нуждаться не будете …   
   И Фаина перебралась к Нинель. Стала готовить еду. Кормить ее. Напоминать ей, чтобы умылась, почистила зубы, причесалась.
   Питались без изысков, но всего было в достатке. Утром, каши: овсяная или гречневая. И пироги с капустой пекла, и рыбу тушила, - для себя одной не хотелось, а тут, интерес появился, вдвоем веселей. На ночь, кефир.
   Каждое утро Фаина делала гимнастику, разрабатывала руку, и Нинель вставала рядом и повторяла упражнения. 
   Гулять выходили на бульвар, там было так хорошо: и пройтись, и посидеть на широкой скамье, в тени старых лип.
   Приезжала Анна на машине, или ее муж, или дети, привозили продукты. Прибегала к ним в гости Лизонька, она теперь и одна могла, и сын иногда навещал, но чаще звонил.
   Как только на Нинель находило тоскливое настроение, и она начинала жалеть себя, жаловаться, или была близка к агрессии, - ее дочь говорила Фаине, что «с ней надо в это время построже быть, тогда она побаивается, а иначе, она на шею к вам сядет», - а Фаина просила: 
  - Нина, расскажи мне, как вы жили в Кобулети?
  - Да. Мы неподалеку жили. – Говорила тогда Нинель. И начинала вспоминать поселок, как там провела детство, как жила во время войны, с мачехой и братьями, в сотый раз, повторять то, что уже много раз рассказывала. То, что помнила лучше всего. И глаза ее увлажнялись, светлели и тепло смотрели на Фаину.
   И Фаина садилась рядом, и гладила ее по плечу. 
   А что будет дальше? - Она решила не предугадывать, а просто делать, что нужно, что может. 


Рецензии