Подо льдом. Часть 4

- 13 –

Я примостился на крае кровати и, обхватив себя руками, не сводил глаз с Абакумова. Тот мерил шагами гостиничный номер, выплёвывая в телефон фразы.
- Да, да… Свяжись с нем немедля. Время?.. Буди к чёрту! А я переговорю с одним гавриком из департамента по надзору за прессой. Бизнес его дочери зависит от моих заказов.
Абакумов дал отбой и, не переставая расхаживать по комнате, принялся набирать новый номер. Они с Артуром, который мчался сюда на всех парах, ставили на уши свои связи, чтобы с новостных порталов убрали снимки. Там, дескать, подросток.
Я не видел, какой в этом толк. Скандала не миновать.
- Вадим!..
- Не сейчас, Янош. Поговорим позже.
Я не успел возразить, как дверь распахнулась, и в комнату ввалился Артур. Галстук его съехал набок, в руке был зажат телефон.
- Фото из сети убрали, - выдал он вместо приветствия. – По крайней мере, на официальных сайтах их нет.
- Неплохо! - сказал Абакумов.
- Не обольщайся. Уже все в курсе. – Артур ткнул пальцем в «салфетку», что мерцала на столе. Я знал, о чём он: заголовки про «скандал в стане прогрессистов» и «связь с несовершеннолетним» полыхали на новостных порталах с пометкой «срочно».
- Что ж, хоть снимки красной тряпкой не висят, - процедил Абакумов.
Артур прислонился к двери и обвёл взглядом номер, задержавшись на мне. Я стиснул зубы и не опустил глаза, но весь одеревенел. Пока Абакумов висел на телефоне, пытаясь хоть что-то предпринять, я застелил постель и натянул на себя одежду, мятый вчерашний костюм, но сейчас - казался себе нагим. Для Артура не тайна, чем мы тут  занимались.
- Ты обещал, Вадим. Гарантировал, комар носа не подточит, а теперь - наш рейтинг рушится в тартарары. Ради чего?! Ради твоих шашней с малолеткой?!
- Не начинай, Артур. – Абакумов заслонил меня от него. – Я в ответе, но времени для разборок нет. Надо обговорить, что дальше делать.
- Надо, чёрт возьми! Без чужих ушей.
Артур, играя желваками, направился во вторую комнату номера. Прежде чем последовать за ним, Абакумов повернулся ко мне.
- Будь здесь, Янош.
- Куда я денусь?
- Прошу, будь здесь, - повторил он.
Окинул меня напоследок непонятным пристальным взглядом, будто взвешивал что-то в уме, и вышел. Дверь стукнула, закрывшись, и в рассветной пустоте комнаты я остался один.
Посидел, прислушиваясь к невнятным голосам за стеной. Не без труда поднялся – мышцы ныли - и доковылял до окна. Снаружи ветер мчал по небу серую пену туч, сеющих мелким и злым дождём. По бульварам в непромокаемых чёрных накидках брели пешеходы. На трассе среди высоток авиеток было, что сельдей в бочке. Свинцовые бока поблескивали в дождевом сумраке. Тьмы и тьмы машин, везде люди, каждый – знает про меня и Вадима. Что теперь будет?!
Я живо представлял - что. Кривые усмешки первых встречных. Шепоток в команде: вот пролаза, завёл амуры с хозяином клуба. Крысиная злоба чистильщиков. Внутри всё сжалось, город за стеклом надвинулся, грозя раздавить. Я поймал себя на порыве задёрнуть портьеру.
- Нет, так не пойдёт! – донёсся зычный баритон Абакумова. Он препирался о чём-то с Артуром,  произнёс моё имя. Я насторожил уши, но больше не разобрал ничего.
Голоса стали глуше. Я сделал пару глубоких вдохов и вместо того, чтобы затемнить окно, распахнул его настежь. Брызги окропили лицо. Воздух был тёплый и пах электричеством. Дождём дело не обойдётся. Будет гроза. На уровне глаз, алея огнями, с шелестом проносились авиетки. Я сжал кулаки. Всю жизнь меня гнали и шпыняли бог весть за что, но я не спасовал. А теперь-то, когда у меня есть Вадим, и подавно. Лучше жить вот так, с открытым забралом, чем тихариться, будто воры в ночи.
Будь, что будет!
Я опустил раму, сел на стул и, поглядывая на дверь, принялся ждать. Приступ паники миновал, но из-за Абакумова сердце было не на месте. Для него – всё сложней и опасней. Что он решит? Чего они так бранятся?
- Нет, Артур. – Они наконец вышли. - Прости.
- Шанс есть! Твою мать, не будь чистоплюем!
- Прости, - повторил Абакумов.
Он  был бледен, на лбу  пролегли морщины.
- Янош, тебе лучше уехать из города, - сказал он мне. - Идём, отвезу домой.
Когда он двинулся к выходу, Артур бросил в спину.
- Ты нас предал, Вадим!
- Наверно. – Абакумов застыл, но не обернулся. – Только менять одно предательство на другое не стану. – Он вышел.
Я сгрёб со стола  позабытую статуэтку и выскочил следом.
Вчера Абакумов приехал на награждение без водителя и охраны. Не хотел лишних глаз, и теперь сам вырулил с пустынной стоянки на магистраль. Включив автопилот, он откинулся на сиденье и с минуту тёр лицо, будто пытаясь прогнать усталость.
- Не было времени спросить… - Рука его легла мне на пояс. – Как ты?
- В порядке.
- Нет, всё-таки? Не болит?
- Вадим! Это пустяки. - Повинуясь порыву, я схватил его за руку. - Я хочу сказать, я не боюсь. Пусть на нас льют помои. Ты того стоишь. Ты стоишь… всего.
Глаза его вспыхнули, как свечи.
- Рыженький… - Абакумов притянул меня к себе и поцеловал. – Никаких помоев, с тобой всё будет хорошо. Ты ещё мелкий, пресса и охранышы не посмеют марать твоё имя. Насчёт клуба не тревожься, всем борзым я рты позатыкаю.
- Не надо, я сам. – Я помолчал. – Ты сказал, со мной всё будет хорошо. А с тобой? Что ты решил?
- Снимусь с выборов, - ровным голосом ответил Абакумов. – Связь с несовершеннолетним, вот так это называется. Не против закона, но общество осуждает. Выжду день-другой, чтобы шавки прогавкались, и объявлю об уходе. Извиняться не стану, - добавил он.
- Неужели нельзя иначе?
- Нельзя, Янош.
- А партия?
- Партия… - он замолчал.
Снаружи как из ведра лил дождь. Кабина тонула в сумраке. Габаритные огни машин впереди расплывались кроваво-алыми цветами.
 – Скандал этот сам по себе удар по партии, - наконец произнёс Абакумов. – Но хуже то, что до выборов меньше месяца. Нового кандидата не раскрутить. Прогрессисты выборы проиграют.
У меня упало сердце. Политическая карьера Абакумова потерпела крах. Шлейф скандала потянется за ним навсегда. Для тех, кто поддерживает прогрессистов, он станет притчей во языцех. В душе я всегда хотел, чтобы Абакумов не лез в политику, но теперь – просто видел, как от его судьбы заживо отдирают кусок.
- Артур… он…
- Он не в себе, - отрезал Абакумов. – В панике из-за выборов.
- Что он хотел?
- Чтобы я попытался отмыться, откреститься от обвинений. Только план его – тришкин кафтан: в одном отмыться, в другом запачкаться за глаза.
- Но, может…
- Не надо, Янош, - оборвал меня Абакумов. – Ты не понимаешь.
Я был не в силах ему помочь и мог только как можно крепче обнять. Прижался к его плечу, застыв в неудобной позе. По стенам кабины скользили сполохи фар. Мы оба рисковали, оба играли с огнём. Не моя вина, что нас вывели на свет божий, но всё-таки, всё-таки…
Абакумов глубоко вздохнул, будто сбрасывая груз, и, осторожно высвободившись, уложил меня к себе на колени. Подсунул под голову борсетку вместо подушки.
- Попробуй уснуть, Янош. Я тебя в такую рань разбудил.
Не знаю как, но скоро я правда провалился в сон. Плотный и серый, точно хмарь снаружи. Абакумов потряс меня за плечо: «Приехали!» Я повозился у него на коленях, просыпаясь. В глаза ударил солнечный луч. Щурясь, я вылез из авиетки.
Мы обогнали дождь. С запада надвигалась сизая гряда туч, но здесь, над домом, сияло солнце. Свет сверкал в окнах, вспыхивал на гранях стеклянного купола, сквозил в листве платанов, что шелестели под ветром. Я с тревогой взглянул в глубокое синее небо.
- Не бойся, - сказал Абакумов. – Я добился запрета на полёты над этой частью побережья.  Больше никаких соглядатаев.
Я выдохнул. Уже свободней обвёл взглядом ставший привычным вид - дом, парк, кусочек океана вдали.
- Нравится тут? – Абакумов стоял у авиетки. Наверно, из-за света солнца он сам казался светлей и спокойней.
- А?.. Ещё как! Тишь, красота…
«И ты», - последнее я не сказал.
- Тогда, может, из гостя станешь обитателем?
- Что?
- Я говорю, - внятно повторил Абакумов, - может, переберёшься ко мне? Насовсем. Спасибо газетным ушлёпкам, скрываться и врать больше не за чем, и так все знают. Можно, не таясь, жить вместе.
Сердце пропустило удар, затем рванулось вскачь.
- Ну да, верно… - пробормотал я и умолк.
- Ну же, Янош, – Абакумов, разведя руки, шагнул ко мне. – Сам допытывался, что будет, когда кончится лето. Я теперь знаю. А ты?
- Я…
Он замер передо мной, ожидая ответ. Светило солнце, шелестела листва, будущее, только что ещё невнятное и пугающее, внезапно обрело размах и краски – тут, вместе, насовсем. А у меня отнялся язык. Ну, вечно напасть.
- Так что? Идёт?
- Вадим, я… - Я набрал полную грудь воздуха и вдруг затараторил. – Конечно, идёт. Ещё бы, а то как же. Мне тут ужасно нравится, и ты, и всё, и вообще. Вот только надо вещи с базы забрать, у меня там осеннее, зимнее и мои книжки. Ещё кошка! Серая кошка из парка!
Абакумов уставился на меня. Расхохотался во всё горло.
- Ох… - Я закрыл лицо руками. – Вадим, прости.
- Какой ты у меня хозяйственный, рыженький. – Он стиснул меня так, что рёбра затрещали, и крепко расцеловал. – Вещи с базы завтра же заберёшь. Свою парковую кошандру тоже. У Зёбры золотое сердце, они уживутся. Кстати, куда делась Зёбра?..
Абакумов потащил меня в дом. Зёбра ринулась под ноги с жалобным мявом: бросили, бедную, на всю ночь. Заурчала довольно, когда Абакумов подхватил её с пола и почесал за ухом.
Глаза его сияли. Он распинался, как мы будем жить дальше, не умолкая ни на минуту. В нём била энергия – мощная, нервная, несколько нездоровая, но я чувствовал то же. Нас ждали суровые испытания. Нападки, издевки, позор. Но пока - всё это оставалось вдали, скрытое пеленой дождя. А здесь – мы были вдвоём. В снопах солнечного света неслись наперегонки по лестнице.
- Так. – Абакумов с Зёброй на руках обозрел мою гостевую комнату. – Собирай барахло и перебирайся ко мне. К нам.
Я вспыхнул. Кувыркались мы на его лежбище, будь здоров, но ещё ни разу не спали там вместе. С рвением бросился выгребать из шкафа свои пожитки, хотя бросать обжитую спаленку было немного жаль.
- Сделаем тебе тут кабинет, - Абакумов будто понял. – Будешь читать свои книжки. Может, когда-нибудь и писать. – Я вытаращил глаза, и он ухмыльнулся. – Про меня написать не забудь.
- Да уж! Тебя забудешь…
При резких движениях я всё ещё ощущал его там, внутри. Краска бросилась к щекам, и дыхание сбилось.
- Ну, вот. – Все мои вещи стопочкой уместились в руках. – Ах, да! Ещё шарокот!
Абакумов, нагнувшись, выволок его из-под кровати. Зёбра, зажатая под мышкой, вытянула шею и, подозрительно обнюхав механического собрата, чихнула от пыли.
- Будильник, значит, - сказал Абакумов. – Надо его перепрограммировать, он ведь на всякое-разное годится. Сейчас же займусь!
В своей комнате – теперь нашей! – Абакумов откатил дверцу встроенного шкафа, такого вместительного, что там можно было бы жить, и указал мне свободное местечко. Телефон его в которой раз порывался трезвонить, но был отключен. «Сегодня дела подождут», - бросил Абакумов. Сбросил туфли и с ногами забрался на кровать, принявшись колдовать над подсоединённым к «салфетке» шарокотом.
Когда я сунул нос в гардероб, в глазах зарябило. Пиджаки, рубашки и галстуки висели рядами.
- Ну, ты и шмотник, Вадим.
- А то! Тебя тоже приохочу.
Я фыркнул и принялся водворять свою одежонку. Уложив вещи на полку, содрал с себя костюм и натянул домашнее – штаны и майку. Абакумов, до того вполголоса бормотавший над шарокотом, примолк.
- Кидай на пол, - сказал он, когда я переоделся. – «Мажордом» оттащит в прачечную.
- Ладно.
Я присел, чтобы убрать в шкаф ботинки. За спиной раздался шорох, и волоски на шее встали дыбом. Абакумов стоял позади, надо мной.
- Всё разложил? Молодец.
Повинуясь движению его руки, на место вернулась, закрыв гардероб, дверца, и передо мной оказалось вделанное в неё зеркало. Там, лохматый и рыжий, я сидел на пятках у ног Абакумова. Статная фигура его высилась сзади. Небо заволокло изжелта-серыми облаками, всё-таки нагнавшими нас, и солнце скрылось. Искристый палевый свет ещё проникал сквозь прорехи туч, потоком ниспадая в комнату.
- Взгляни на себя, рыженький. – Тяжёлая ладонь легла мне на голову. – Твои волосы светятся, ты сам светишься. Будто одуванчик. – Пальцы его скользнули ото лба к впадинке под затылком, поглаживая меня. Ещё раз, и ещё. Я прикрыл глаза, млея под лаской.
- Какой я тебе одуванчик, - сказал. – Тогда уж кот. Мур-мяу!
- Оба мы кошачьи души. - Абакумов  с хрипотцой рассмеялся и, наклонившись, поцеловал меня в макушку. Повеяло горьким чабрецом. Из груди моей вырвался вздох. Не соображая, что делаю, я обхватил  его ногу и, прижавшись, потёрся щекой о бедро, точно вправду кошка. Задрал голову, ища его взгляд.
- Вадим! Спасибо тебе.
- За что?
- За то, что ты есть.
Лицо его дрогнуло. Слитным движением Абакумов опустился на колени, позади. Обняв меня, прижал спиной к своей груди. Он был горячий, будто печка. Царапая щетиной, принялся целовать мне шею. Я выгнулся и, рискуя сломать хребет, нашёл его губы. Потеряв равновесие, мы покатились по полу, не переставая целоваться.
Свет за окном  гас под натиском туч, комната погрузилась в нежно-серый сумрак. Когда я оказался на лопатках, Абакумов навис мощным силуэтом. Отвесил сочный шлепок.
- Так, говоришь,  не болит? После ночи?
- Нет! Уже нет!
- Вот и славно. 
Кровь грохотала в висках, низ живота горел. В окно задул ветер, прокрутился свежим хороводом по комнате, поднимая в воздух листы бумаги. Абакумов тяжело дышал надо мной и не двигался. Ну же, Вадим, чего ждёшь. Послать весь мир к чёрту и с головой кинуться в омут, где только мы с тобой. Я лежал на спине и, задыхаясь, сучил ногами.
Абакумов поднялся. Застыл, расставив босые стопы так, что я оказался у него между ног, глянул на меня сверху. Тёмную гриву его вздымал ветер. Нагнувшись, он подхватил меня и, вскинув на плечо, с натугой переволок на кровать. Шмякнул на живот и, схватив за лодыжки, стащил вниз, заставив встать коленями на пол.
Я утратил остатки ума от одной лишь позы. Стоило раздвинуть ноги, как он навалился сзади. Задрал майку до плеч и спустил мне штаны. Я шипел сквозь зубы, комкал покрывало и бодал лбом матрас, пока он, подшучивая и посмеиваясь, наглаживал мне бока и зад.
Уха коснулось что-то мокрое. Я вздрогнул и разжмурился. В сумеречном свете глаза Зёбры сверкали зелёным, влажный нос шевелился от любопытства. Когда мы затеяли наши пляски, она спряталась под кроватью, а теперь осмелела и вылезла.
- Вадим, кошка!
- Боже, Янош, и что?!
- Ну, не могу я при ней.
Абакумов заржал и, перестав меня лапать, сцапал Зёбру. Стукнула дверь, затем силуэт его скрылся  в ванной. Распалённый, я пытался трахать  кровать. Небо обложило напрочь. Ветер стих, царила такая тишина, что слышно было, как шебуршится на подоконнике жук, ища защиты от скорого ненастья.
Я вздрогнул, когда прохладная смазка коснулась горящих от шлепков ягодиц. Абакумов вернулся и, снова пристроившись сзади, принялся меня готовить. Он дышал с хрипом, но прикосновения пальцев были бережными, неспешными.
- Вадим, не тяни. Не думай обо мне.
- Рыженький… - Меня погладили по бедру. – Я только о тебе и думаю. Если прекращу, то рехнусь.
В этот раз боль была слабей. Абакумов, впившись пальцами мне в бёдра, неторопливо насаживал меня на свой член, пока не вставил до конца. От распирающего напора внутри глаза вылезли на лоб. Я распластался на кровати, мотая головой.
Выждав, Абакумов толкнулся. Неспешно и мощно. Меня прошило от копчика до макушки. В этот миг графитово-серое небо треснуло зарницей, и оглушительный гром разодрал воздух. Ливень рухнул стеной, погрузив мир в грохочущую тьму. Абакумов лёг на меня, придавив и закрыв от брызг из окна.
Он двигался во мне сперва неглубоко, затем – всё сильней и чаще. Я без труда поймал его ритм. Расслабил мышцы и отдался на его волю так просто, будто мы делали это не во второй, а в тысячный раз. Дождь барабанил по карнизу, плитам двора, листве. Гроза гнала нас вперёд, задавая темп. Молнии били, не переставая. Я стонал в голос. Плевать, всё тонуло в громе и грохоте.
Когда я попытался сунуть под себя руку, Абакумов перехватил мне запястье.
- Нет, Янош, - гаркнул в ухо. – Я сам.
Пальцы его сомкнулись на моём члене, заскользили в заданном им же ритме. Он не прекращал вбиваться в меня. Я ходил под ним ходуном, елозил взад-вперёд. Свободной рукой Абакумов обхватил меня за шею, удерживая на месте, и наддал, с размаху прикладывая бёдрами. Он был на мне, во мне, его рука на моём члене, и всё равно мне было его мало. После всех лет пустоты, где я жил, мне было мало. В беспамятстве я схватил губами его большой палец. Крепкий, солоноватый от пота.
- Не… отгрызи… рыженький, - выдохнул Абакумов между толчками.
Пропихнул палец в рот и подвигал, заставляя меня сосать. Наконец-то он заполнил меня полностью, до краёв. Я мечтал раствориться в этом миге, остаться в нём навсегда, но давление распирало изнутри, как пар стенки котла.
Когда я завопил что есть мочи и забился в судорогах, Абакумов навалился на меня крепче, гася рывки.  Выплеснувшись, я притих под ним, без сил болтаясь под мощными ударами бёдер. Пара толчков, и он нагнал меня, ошпарил горячим семенем. Выгнулся дугой, вбившись напоследок до упора, упал сверху и остался на мне лежать, задевая своим дыханием волосы на затылке. Громыхнул гром, затем ещё раз – тише и дальше. Идущий на убыль дождь плащом волочился за ним, открывая небо.
Мы валялись на кровати, раскинув руки и ноги. Мокрые, словно после бани. На потолке - яркие полосы солнца. Воздух после дождя был таким свежим, что, казалось, по запаху можно пересчитать георгины на клумбе. Из-под двери доносилось царапанье, перемежаемое горестным мяуканьем.
- Зёбра, паршивка… - пробормотал я.
Абакумов перелез через меня и отпер дверь. Меховая торпеда рванулась в комнату. Кошка победно прогарцевала по кровати, вспрыгнула мне на живот и, свернувшись клубком, заурчала.
- Ну, вы и картинка. – Абакумов лежал рядом, подперев рукой щёку. Свет золотился в его влажных от пота вихрах, на смуглой коже. В его улыбке. Я не мог отвести глаз.
- Вадим!..
- Что?
- Ничего, - вздохнул я.
Он наклонился ко мне.
- Я тебя тоже, Янош.
- Что?
- Ничего, - ответил он и поцеловал меня в губы.
Мы целовались взахлёб, тискали со смехом мохнатую благостно-мурчащую Зёбру и снова целовались. Когда в унисон с кошкой заурчали наши желудки, отправились на поиски пропитания себе и ей. Обложившись тарелками и подносами, устроились прямо на кровати и болтали бог весть о чём.
Я был на седьмом небе. Впервые мог не жить одним днём. Мог воображать будущее с Вадимом. Тысяча мыслей лезла в голову разом. Несмотря на розово-золотой флёр, в котором я пребывал, одна из них встревожила.
- О чём пригорюнился, Янош?
- О снимке, - брякнул я.
- Не бери к сердцу. Мы справимся.
- Знаю, но я не про те снимки. Про другой.
- Какой?
- Про  фото в твоём альбоме. Где парень в берете.
Произнести имя Енотика было выше моих сил. Абакумов напрягся.
- Что ты хочешь сказать?
- Снимок был сделан тут. В этом доме.
- Да, - не сразу ответил Абакумов. – Давно.
Он взял со столика  у кровати чашку и поднёс к губам, пытаясь замять тему. Я молча ждал, не отводя взгляд. Не ревность подзуживала меня, но что-то неясное, смутное. Вадим и тот парень со снимка прежде были близки, жили вместе, а потом – разбежались. У нас-то всё будет иначе. Ведь так?
- Он был художником-декоратором, довольно известным, - наконец сказал Абакумов. – Мы познакомились на какой-то премьере. Я полгода как был вынужден уйти из научного центра и учился выживать в корпоративных войнах. Он стал для меня тихой гаванью, поддержкой. Его мир искусства и творчества возмещал мне дело, по которому я тогда ещё очень скучал, - он умолк.
Чай стыл на столике.
- А что потом?
- Невесёлая история, Янош. Я повзрослел, обжился в бизнес-джунглях, стал заметной фигурой. Ему перемены во мне не нравились. Не нравилось, что мы шифруемся, не выходим в свет вместе. Деловые круги старомодны, я опасался пошатнуть своё реноме. В конце концов, мне немалого труда стоило его заработать. Однажды я вернулся с приёма, где должен был быть по статусу, и нашёл пустой дом. Он уехал, ни вещицы своей не оставил. – Абакумов пригубил остывший чай и, поморщившись, отставил чашку. – Вот и всё.
- Ясно, - сказал я, чтобы нарушить молчание. Енотик сбежал от той жизни, какая ждала меня, не «подфарти»  с разоблачительными снимками. Враньё, притворство, отвод глаз. – Ясно… Можно я зефир доем?
Абакумов вскинулся, вглядываясь в меня. Протянул вазочку со сластями и вдруг схватил меня за руку. Тёмно-карие глаза его были напротив моих.
- Понимаю, что ты подумал, Янош, - сказал он. – Я многое переосмыслил с тех пор. В итоге выступил за прогрессистов с их лозунгом «семьи для всех». Но с тобой всё куда сложней, из-за возраста. Нельзя было лезть на рожон. Сам видишь, что вышло. - Он подался ко мне и продолжал: – Мать после похорон уехала за рубеж, дом напоминал ей о трагедии, увезла Ингу с Корой. Когда ушёл и он, я остался совсем один. Вкалывал, как вол. Вроде мне это было по душе, но вечно что-то подъедало. Чем дальше, тем сильней. Я искал эмоций в спорте, в ристболе, а надо было искать… - губы его тронула улыбка, - … тебя.
Сердце дрогнуло в груди. Я отбросил обиду.
- Ох, Вадим! Зато карьеры в политике лишился.
- Я не жалею. Нельзя получить всё, и свой выбор я сделал. Ешь свой зефир, Янош. – Абакумов поднёс мне ко рту пастилу. Зефир был нежным, губы его затем – ещё мягче.
Следующий день заставил положить конец сладкому отшельничеству и взглянуть в глаза реальности. Прежде, чем мы сможем свободно вздохнуть, придётся пройти огонь и воду. Абакумова ждали трудные разговоры с однопартийцами. Организация пресс-конференции, где он объявит о своём уходе. Сожжёт мосты.
С самого утра телефон его разрывался. Одни звонки он сбрасывал, на другие – отвечал, то и дело выскакивая из гостиной, чтобы поговорить. После одного такого разговора вернулся хмурый и бледный.
Тем не менее он был заботлив ко мне. Велел ехать на базу за вещами. Я был рад, что этот последний штрих так ему важен. С рвением собрался: нашёл пару мешков для одежды и книг и Зёбрину сумку-переноску – для серой кошки.
- Собери всё, чтобы второй раз не мотаться, - сказал Абакумов, давая мне ключи от авиетки. – Не торопись. Увидимся вечером, Янош.
Когда машина поднялась в воздух, мир с высоты открылся, как на ладони. На небе было ни облачка. Гроза исчезла без следа. Только зелёная мишура выкинутых штормом водорослей на пляже напоминала о вчерашнем ненастье.
Кроме моей авиетки да редких чаек, воздушный маршрут был пустынен. Налёт газетчиков взбесил не одного Абакумова, но и других обитателей здешних особняков. Небо закрыли для чужих. Вот почему мне бросилась в глаза мчавшаяся навстречу авиетка.
Багряная, как лист осенью. Со стороны города. Она на всех парах пронеслась мимо, блеснув затемнёнными стёклами кабины, и нырнула вниз. Туда, где зеленела роща платанов и сверкал хрусталь купола.
Наш дом.
Я вывернул шею, но больше ничего не увидел. Стало не по себе. Разрешение на полёт есть, значит, гость не незваный. При этом Абакумов не обмолвился, что кого-то ждёт. Мне вспомнилось, как он меня торопил, почти выпроваживал. «Да что такого?!» - одёрнул я себя. Ну, дела у него. Может, это юрист. Может, Артур.
Побережье скрылось из глаз. Впереди вырастали высотки и башни столицы. Багряная авиетка не шла из головы.

-14-

Когда на пустынной стоянке я вылез из авиетки, то с разбегу не признал здание базы. Непривычное, какое-то другое. Нет, точно другое. Свежий матовый цвет, в воздухе ещё витал запах краски. Парни в жёлто-синих робах под руководством десятника убирали в машину юрких, похожих на гусениц киберов с насадками кистей.
Рабочие, заметив меня, навострились и покидали инструменты. Я прошёл мимо, не поворачиваясь, с бьющимся сердцем и каменным лицом. Уже скрываясь в дверях, краем уха уловил то, к чему готовился: «А по виду и не скажешь, что голубой…»
Комната моя была покрыта слоем пыли. Я принялся, не глядя, сметать вещи в объёмистый пластиковый пакет. Неаккуратно, ну и пусть. Голубой, ну и чёрт. На душе было зло и весело, точно я плевал на всех с высоты самого что ни на есть голубого бездонного неба. На всех, кроме Вадима.
- Съезжаешь, Янош? – Охранник в холле, перестав слоняться, уставился на меня. Я волок на плечах два мешка. Со шмотьём – легче пёрышка, с книгами – пудовый.
- Съезжаю.
- Своя квартира?
- Дом, - ответил я. – У меня теперь свой дом.
Сказал и вышел во двор, на свет солнца. Грузовичок маляров исчез, как ни бывало. Ветер с шорохом гнал по плитам сухие листья. Конец августа, все дела. На той стороне стоянки маячила фигура в жёлто-синем, кто-то из рабочих не уехал со всеми.
 Мешки влезли на заднее сиденье авиетки в самый раз. Ну, вот, ещё одно дельце – и домой. Я достал кошачью сумку-переноску и застыл в растерянности. Серая вечно болталась возле базы, дожидаясь моей подкормки, но меня не было тут сто лет. Н-да, не подумал, ищи её теперь, свищи.
- Кис-кис, - позвал я, направляясь в парк. Желтеющие акации и тёмный глянец самшита разбегались от базы десятком пустых троп. – Кис-кис-кис… Ну, и где она?..
- Ошивалась тут с утра, – прозвучал за спиной голос. – Как краской завоняло, куда-то слиняла.
Я рывком повернулся. Марек, засунув руки в карманы робы, преграждал мне путь к авиетке. Бледно-голубые глаза обшарили меня с ног до головы. Здороваться он не спешил.
- Привет, Марек, - первым нарушил я паузу. – Убежала, значит. Ладно, в другой раз её подберу. А ты что же…
- Ишачу тут, разнорабочим. Просил у тренера второй шанс. Шанса не дали, так хоть работу. Есть-то надо.
- Понятно, - сказал я безо всякого сочувствия.
Я помнил, что он втирал мне про «гомиков» в нашу последнюю встречу. Судя по его лихорадочно-блестящему взгляду и плотно сжатым губам, сейчас мне предстоит услышать куда больше. Я переложил переноску в левую руку и шире расставил ноги.
- Я видел фотки, - выпалил Марек в упор.
- Делов-то, их видела вся страна.
- Твою мать, Янош! Ты всегда был какой-то не такой, но чтобы это. Поверить не могу. Ты приехал из глухомани и всех сделал. Играл как бог, как никто. Я тобой восхищался, а ты… с этим…
- Я в эльфы не нанимался, Марек. Переживёшь.
- Как представлю тебя с этим уродом, в глазах темнеет!
- В подробностях только не представляй, а то они у тебя лопнут, - не сдержался я.
Марек отскочил с брезгливой гримасой и сжал кулаки. Я отбросил переноску на траву, освобождая руки, и последовал его примеру. С минуту мы сверлили друг друга взглядами. Марек отвёл глаза первым.
- Я не буду с тобой драться. Ты мой кореш, был.
- И ты мой друг, Марек. Был. – Я подобрал переноску.
- Терьер говорит, ты не виноват, - сказал вдруг Марек.
- Обо мне уже и терьеры судачат?
- Это наш старшой!
Я вспомнил тощего бледного парня, что когда-то помахал мне рукой. Вожак чистильщиков.
- Говорит, ты не виноват, - повторил Марек. – Ты круглый сирота, бездомок. Тот тебя приголубил, ты под него и лёг.
Кровь застучала в висках. В один миг дышать стало так трудно, будто воздух вокруг исчез. Вот, что про нас думают.
- Терпеть не могу собак, - процедил я.
- Терьер говорит, ты талант, самородок, - как ни в чём ни бывало продолжал Марек. – Соль земли. Этот богатый урод надругался не только над тобой. Над нацией.
- Брехуны, пустозвоны, гавкучие твари.
- Терьер говорит, - Марек будто святцы читал, - такое спускать нельзя. Абакумову надо вспороть брюхо и выдрать кишки, а что останется подвесить на фонаре. Вот так он говорит.
Меня затрясло от обыденной жути его слов. Грохот крови накрыл с головой. Я вмазал ему по лицу переноской и что было сил пихнул в грудь. Марек повалился навзничь и ахнул, сильно приложившись крестцом. Скорчился в траве.
Я наклонился к нему и проорал:
- Передай своему Терьеру, он шелудивая мразь. Передай, мне насрать на вашу свору. Я в гробу видал ваши угрозы.
Марек с трудом поднялся, держась за спину. Взгляд его был пуст и прозрачен, точно стекло.
- Тебе ничего не грозит, Янош. Тебе – нет.
Весь путь обратно я не находил себе места в ставшей тесной кабине. Стычка с Мареком не отпускала. Значит, я теперь «голубой», Вадим совратитель, почти насильник. Угрозы Терьера пусты: что может это отребье, но во рту не проходил привкус желчи. Придётся предупредить Вадима.
Когда внизу блеснул свод купола, на душе стало поспокойней. Наконец-то дома. Авиетка, заходя на посадку, заложила вираж. Длинные вечерние тени платанов крутнулись часовыми стрелками, отсчитывая время до встречи. Машина с толчком опустилась на газон – бок о бок с чужой авиеткой.
 Багряной, как лист.
Я уставился на покрытую лаком красавицу, чувствуя, как разгоняется сердце. Гость Вадима был ещё в доме.
Передняя встретила тишиной. Ни Вадима, ни Зёбры. Пахло чем-то прохладным и свежим, будто после дождя. Я сделал шаг, другой – и застыл от неожиданности. Пара дорогих чемоданов. Сумки и сумочки. Плетёная корзина, накрытая сверху платком. Гость был совсем не гостем.
Енотик, оледенила догадка. Кто ещё. Вадим не рвал с ним, тот ушёл сам, но вот, прослышав про меня, как собака на сене, вернулся, и его не прогнали с порога восвояси. Меня бросило в холод, затем в жар, взгляд застило. Чужой запах плыл по воздуху, метя каждый предмет. Из глубины дома донеслись приглушённые голоса. Я забыл дышать и бесшумной побежкой рванулся вперёд.
- Мы ходим по кругу, - совсем рядом произнёс Абакумов.
Дверь гостиной была прикрыта неплотно. Я без стыда припал к щели.
- Если бы, - ответил второй. Грудной, низкий голос, какой-то странный. – Ты закусил удила и несёшься по прямой в пропасть. Увлекая следом всех, кто связан с тобой. Ты растерял бойцовский дух, Вадим.
- Всего лишь сделал выбор, который тебе не по нраву, мама.
«Мама»!.. Его мать, вот кто к нему приехал. Облегчение захлестнуло столь сокрушительной волной, что подкосились ноги, и я сполз по стене, выдыхая. Страх потерять Вадима и ревность к Енотику скрывались так глубоко в душе, что я бы сам себе в них не признался, не накрой меня на ровном месте паранойя.
- Прими план Артура, - убеждала женщина, когда я снова смог слышать. – Вбросить идею реформы, и на неё отвлекутся, словно на кость. Это опасно, но того стоит. Если ты очистишься от обвинений, то за тобой пойдут. Этот твой… должен сделать заявление, иначе никак. Поговори с ним, прижми.
- Нет. Я не стану впутывать Яноша.
- Вадим! Я не лезла в твою личную жизнь, но сейчас это касается не только тебя и его. Бог с Артуром, с партией, с карьерой в политике, к которой, между прочим, ты сам стремился. Всё куда хуже: семья под угрозой. Тракай натравил на тебя свою прессу, там форменный ад. Настраивает против нас высшее общество. От нас отворачиваются и прогрессисты, и охранители. Инга и Кора должны были впервые выйти в свет, но сегодня приглашение отозвали. Ты понимаешь, что это значит? Что, если  наша репутация будет разрушена? Что, если мы окажемся в изоляции? Что тогда? Не ты создавал богатство и славу нашей семьи, не тебе их рушить, вот так, в одночасье, ради щенка-любовника!
Что-то с грохотом упало  на пол. Я скорчился под дверью, обхватив голову руками, будто бросок был нацелен в меня.
- Завтра будет пресс-конференция, - без выражения произнёс Абакумов. – Завтра я признаю обвинения и объявлю об уходе. Я своими руками вырву приглашения для Коры с Ингой на все приёмы мира. Всё перемелется, мама.
Ответа не последовало. В гостиной повисла такая глухая тишина, будто все куда-то пропали. Я медленно поднялся с пола. Солнце за окнами ещё не зашло, но скрылось позади высоких платанов. В огромных и гулких  комнатах иссера-синим бархатом подрагивал полумрак.
- Тьма наступает, - сказала наконец женщина. – Зажги свет, Вадим.
Раздались шаги, затем щелчок. Золотая кайма очертила прямоугольник закрытой двери. Я набрал в грудь воздуха и, с силой толкнув дверь, вошёл.
Абакумов, в тёмно-алой рубашке с закатанными рукавами, застыл над осколками битой вазы. Немолодая женщина в чёрном платье откинулась в кресле. Худая рука с тяжёлым браслетом на запястье сжимала подлокотник.
- Янош!  – Абакумов, оказавшись рядом, стиснул мне плечи и заглянул в лицо. – Я не слышал, как ты приехал. Забрал вещи с базы?
Я кивнул без слов.
- Мама, это Янош, - обернулся он к женщине. - Янош, это моя мать, Рогнеда Михайловна. Будьте знакомы.
Рогнеда Абакумова неспешно поднялась, скрестив на груди руки. Пепельная седина её коротких волос составляла контраст с чернотой длинного, до пят узкого платья. Пристальный ярко-голубой взгляд пронзил меня насквозь.
- Твой прежний был куда любезней, Вадим, - сказала она и, обращаясь ко мне, произнесла почти по слогам: - Здравствуй, Янош.
- Здрасьте… княжина, - опомнился я.
- Мама, в нынешних обстоятельствах у тебя ведь сыщутся дела поважней, чем идти войной на семнадцатилетнего парня. Не правда ли? – вкрадчиво осведомился Абакумов.
- Сыщутся. Но о том, что ему семнадцать, следовало помнить не мне, а тебе.
Пальцы на моём плече на миг сжались до боли.
- Иди наверх, Янош, - сказал Абакумов. – Я скоро приду.
Он подтолкнул меня к выходу, но я вывернулся из-под его руки и, не давая себе времени струсить, шагнул к женщине.
- Княжина Рогнеда! Я хочу вам сказать. Мне жаль, так жаль, что ваша семья  в беде. Если бы я мог помочь, то в лепёшку бы раскатался. Я могу что-то сделать?
Глаза её вспыхнули, она подалась ко мне. Свежий, дождевой запах её духов, что витал в гостиной, стал слышней. Абакумов, не давая ей вставить слова, схватил меня за локоть и прошипел в ухо:
- Не лезь, куда не знаешь! Мы ведь всё обговорили.
- Да, но…
- Иди наверх, - произнёс он тихо и очень зло.
Во всём доме кто-то зажёг свет. Вещи на полу в передней пропали. Я взлетел вверх по лестнице, бормоча под нос ругательства, чтобы побороть страх. Что-то шло в разнос, а я ничего толком не понимал. Коридор протянулся двумя рядами витых светильников, бросавших искристые отсветы на деревянные панели дверей.
Я схватился за ручку – и замер. Из глубины коридора на меня смотрели две пары глаз. Из дальней комнаты, что прежде всегда была заперта, на мой топот выглянули две девушки. Высокие, в джинсах и цветных маечках, с забранными в хвост тёмными волосами, фамильную густоту которых я слишком хорошо представлял.
- Привет… - вздрюченный Рогнедой, пробормотал я.
Не дожидаясь ответа, влетел в комнату и захлопнул дверь, едва не застонав от ненависти к себе. «Привет, меня зовут Янош, я любовник вашего брата». Боже, что я за придурок. Рухнул на кровать, закрыв лицо руками.
Впервые пришло в голову, те кто видит в наших с Вадимом отношениях нечто непристойное, в чём-то правы. Ещё недавно я мнил себя полноправным обитателем дома, но вот появились его настоящие жильцы, и я стал тем, кто есть на самом деле. Кукушонком, что влез в родовое гнездо и нашкодил.
Я скорчился на кровати, в темноте. За окном вскрикивала какая-то ночная птица. Вадим не шёл. Этажи, лестницы и галереи огромного здания полнила плотная враждебная тишина. Семейный дом Абакумовых был выстроен больше ста лет назад, когда после гражданской войны  с заклеймённой ныне «алой сотней» самые хваткие из победителей кроили страну под себя и сколачивали огромные состояния, чтобы передать их превратившимся в знать потомкам. Рогнеда Абакумова была права: Вадим лишь звено в этой непонятной мне преемственности, из которой ему не выломаться, а я – вообще никто.
- Чего сидишь в потёмках? – Абакумов с грохотом захлопнул за собой дверь и взмахом руки включил свет.
Бросил на меня короткий взгляд и, пройдя мимо, скрылся в ванной. Зазвенела вода, в проёме, над умывальником была видна его широкая спина, обтянутая тёмно-красной тканью рубашки.
- Янош, завтра утром тебе придётся съездить в город. – Абакумов, выйдя из ванной, вытер лицо полотенцем. – Органы опеки, желая тебя видеть, оборвали телефон в клубе, твой был отключен.
- Что им нужно?
- Убедиться, что я тебя не совращал и не принуждал, пользуясь твоим зависимым положением. Или наоборот, именно это и делал. – Он швырнул полотенце на пол. – В принципе, можешь забить на них, но они не успокоятся, будут истерить на всех перекрёстках.
- Я съезжу.
Выход в люди напряг, но скрываться вечно нельзя. Скажу, что я с Вадимом по своей воле, имею право, и пусть катятся к чёрту. Вадиму будет куда трудней.
- Пресс-конференция…
- Завтра, во второй половине дня, - отрезал Абакумов. Посмотрел мне в глаза и жёстко произнёс: - Янош, что это был за спич в гостиной? Мы решили, что будем вместе, открыто, это главное. В остальное ты лезть не должен, тем более в мои споры с матерью.
- Прости. Я услышал… случайно… что она говорила. Всё правда так плохо?
- Понятно, что не ковёр из лепестков роз, - ответил Абакумов, но затем признал: - Скандал по-любому был бы громким, но этот предвыборный угар точно лупа на солнце. Полыхнуло в разы сильней, чем могло бы. На официальном уровне охранышы особо не гомофобствуют, не комильфо, но вцепились в твой возраст. Я и порочный сластолюбец, и чуть ли не людоед, поедающий маленьких мальчиков. Распинаются, мол, ещё вопрос, в самом ли деле ты гей, или я тебя заставил.
Сердце сжалось, но я попробовал улыбнуться:
- Это ещё кто кого заставил.
Абакумов не ответил. Подойдя к окну, шире распахнул створки, впуская вечернюю прохладу с солёными нотами океана. Глубоко вдохнул, будто никак не мог отойти от чего-то тяжёлого.
- Вадим, - тихо позвал я, - твоя мама, Артур, чего они от тебя хотят, не понимаю. Раз снимки предъявили, против не попрёшь. Или…
Он развернулся ко мне, точно на пружине.
- Довольно, Янош, - на скулах его ходили желваки. – Пройдёт пресс-конференция, волна схлынет. Обсуждать тут нечего. У меня весь день были трудные разговоры, а завтра будут ещё трудней, хоть ты мне теперь мозг не выноси.
- Прости, - после паузы сказал я.
Лёг на кровать и уставился в потолок. О хрусталь лампы бились жемчужно-серые мотыльки. Вроде радоваться надо, что Вадим готов идти до конца, чтобы быть со мной, но я был опустошён. У меня тоже был непростой день, зачем он на меня орёт. Уйти бы, чтоб ему не досаждать, так ведь страшно наткнуться на Рогнеду или девчонок.
- Я видел твоих сестёр, - произнёс я, когда Абакумов, бесцельно побродив по комнате, тоже опустился на кровать.
- Мать сорвалась, чтобы быть на месте событий, и привезла их с собой. Придётся им доучиваться в столице.
- Значит, твоя мать и они будут жить здесь?
- Это и их дом тоже, Янош, - сухо ответил Абакумов.
Мы замолчали надолго. В комнате было невыносимо тихо, только глухие шлепки насекомых о стекло.
- Вадим, я не смогу. Вот так, с ними, в одном доме. Сидеть за одним столом, болтать как ни в чём ни бывало, трахаться, прости господи…
- Не в конуре живём, за стеной ничего не слышно, - ответил Абакумов, но как-то вяло. Похоже, приезд родных его тоже смущал. – У меня есть квартира в городе, необжитая, но всё же. Можем перебраться туда. Идёт?
- Идёт, - сказал я.
Вроде проблема решилась, но грудь сдавило. Ещё вчера, в этой самой комнате мы строили планы из прочного камня – быть вместе, навсегда, в доме среди платанов. Минул всего день, и всё начинает крошиться, точно песок, Вадим психует и злится, и что-то будет дальше…
- Выключил бы ты свет, Вадим. В глаза бьёт.
Абакумов приподнялся на локте, окинув меня пристальным взглядом. Поднялся и потушил свет, погрузив комнату в синеватую полутьму. Прошелестели шаги, кровать просела, когда его размытый силуэт снова опустился рядом. В этот миг, словно погасшие огни были знаком, под окном затрещала цикада, выводя свою песнь. Однозвучную и такую ликующую, что у меня перехватило дыхание.
- Янош… - Глаза Абакумова антрацитово сверкнули во тьме. – Иди сюда. Иди ко мне, рыженький.
Он развёл руки, и я, не сдержав прерывистый вздох, кинулся в его объятия. Сжал  ткань рубашки на его спине, уткнулся носом в горячую, твёрдую грудь и протяжно выдохнул: «Вади-и-им…»
- Ну-ну, рыженький. Прости меня, скотину злобную. Всё устаканится, всё будет хорошо, у нас с тобой всё будет хорошо. – Не переставая шептать что-то успокаивающее, он гладил меня по волосам, по спине. Забрался под майку, лаская тёплой ладонью голую кожу.
Я перестал надрывно дышать и мало-помалу пришёл в себя. Вадим рядом, мы вместе. Меня-то он успокоил, но мышцы его под моими руками были натянуты, точно струны.
- Вадим, может… трахнешь меня? Просто чтоб тебе напряжение сбросить, по-быстрому.
Абакумов опешил на миг. Рассмеялся, перекрыв звон цикад.
- По-быстрому! Даже не надейся, Янош. Буду тебя трахать, пока пощады не запросишь.
Я не запросил. Распластавшись на животе, под ним, грыз угол подушки, чтобы сдержать стоны от настойчивых глубоких толчков, что раз за разом проникали насквозь. После того как Вадим с резким выдохом кончил и помог кончить мне, мы наскоро прибрались и, вымотанные бесконечным днём, без дальних разговоров  завались спать.
Абакумов, обняв меня поперёк груди, тотчас мерно и жарко задышал мне в висок, а ко мне сон не шёл. Даже во сне брови Вадима были сведены, губы плотно сжаты. Завтра у него сложный день. Под прицелом телекамер и чужих взглядов он признает обвинения и разрушит свою репутацию дотла. Огребёт тонну грязи, брызги которой долетят до седой женщины с синими глазами, двух тощих девчонок.
Цикада, оборвав песню, смолкла. Я, помедлив, осторожно выбрался из-под Вадима, нашарил в темноте свои штаны и майку. Обувку не нашёл и выскользнул из комнаты босиком.
Я совсем не удивился, что в глухую полночь в гостиной по-прежнему горел свет. Когда я вошёл и сел, бледные пальцы Рогнеды Абакумовой, стряхивавшие пепел с сигареты, замерли. В комнате плавал запах вишнёвого дыма, мешаясь со свежестью дождя, будто где-то разожгли костёр из мокрых фруктовых веток.
- Я вам не нравлюсь, - сказал я, встретив её взгляд.
- Дело не в тебе, Янош. Знаю, ты вырос без семьи. Когда-то я тоже потеряла тех, кого любила, мужа и старшего сына. Лучше бы меня расстреляли на площади. Ради благополучия той семьи, что у меня осталась, я готова на всё. – Она глубоко затянулась, выпустив клуб белого дыма.
- Есть снимки со мной и Вадимом. Что тут сделать.
- Снимки… - повторила она. – Снимки, да.
Взяла со стола «салфетку» и, раскрыв экран, повернула ко мне. Я вздрогнул, когда увидел нас вдвоём, с высоты, будто воспарившая над телом душа. Вадим окаменел на крыльце. Я обхватил его руками, прижался в поцелуе, моля о прощении. Ещё миг – и наша тогдашняя размолвка останется позади.
- Что ты здесь видишь, Янош?
Тест Роршаха, блин.
- Поцелуй, - сказал я отрывисто.
- Вот именно. Не постельные оргии, не пляски нагишом при луне. Имя моего сына втаптывают в грязь из-за фотографии поцелуя, с несовершеннолетним.
Я наморщил лоб.
- Надо сказать, что, кроме поцелуев, ничего не было?  Это поможет?
- Нет, это детский сад. Сказать, что не было ничего. Вот, что поможет, Янош.
- Как это?! Вот же снимки.
- Люди видят то, к чему готовы. Владелец клуба и его малолетний игрок. Караул, позор, абьюз. Что если всё было не так. Что если ты просто был гостем, просто впервые осознал свои склонности, просто обратил их на того, кто оказался рядом, тем более что слухи про Вадима ходили. Ты признался, но не нашёл взаимности. Совсем никакой взаимности, потому что для Вадима Абакумова ты его подопечный, и точка. Как тебе такая версия?
Она погасила сигарету, с напряжением ожидая мой ответ. От дыма было трудно дышать. Босые ноги, поджатые под стулом, леденил сквозняк. На снимке Абакумов застыл, напрягая плечи. Можно вообразить, вот-вот отодвинет меня. Впрочем, в снимке ли дело. С самого начала я вешался на него, предлагал себя, и в итоге на его беду навязался. В «версии» была какая-то доля правды.
- И что, в это поверят? – спросил я.
- Если ты будешь убедительным, то поверят, одни. Другие предпочтут поверить, третьи сделают вид, что поверили. Кроме оголтелых охранышей, этот скандал многие бы хотели замять. С одной стороны, на Вадима поставлены очень высокие политические ставки. С другой, ты тоже с именем, с поклонниками. Лучше считать звезду ристбола ищущим себя подростком-геем, чем жертвой совращения. Твоё опровержение, новая сенсационная повестка, которую готовы выдвинуть прогрессисты, и скандал будет забыт, отойдёт в прошлое. Будто ничего и не было.
Последнюю фразу она повторила дважды. Щёлкнула зажигалкой, пытаясь закурить новую сигарету, раз, другой. Отшвырнула на стол в раздражении. Я медленно взял зажигалку и высек огонь, протянув ей. Сигарета вспыхнула вишнёвым дымом.
Я видел себя, будто со стороны. Голова работала, как часы, просчитывая последствия быстро и точно. Опровергну обвинения в адрес Вадима – и нам придётся прятаться и скрываться, всегда. Мы не сможем жить открыто, никогда. Не опровергну, позволю втоптать его в грязь – и я себе этого не прощу, тоже никогда.
- Завтра меня ждут в комитете опеки, - услышал я свой голос.
- Да, дело громкое, они выпустят сообщение. Пресс-конференция Вадима позже, у него будет время сориентироваться, изменить своё выступление.
Я будто очнулся.
- Он не станет! Взбесится и всё равно сделает так, как мы решили, а мне потом влетит…
- Для человека, уверенного в своём выборе, он слишком сильно, говоря твоими словами, бесится. Янош, ты ему дорог, не спорю. Вадим однолюб, привязывается сильно. Но кроме тебя, у него есть имя, положение в обществе, семья в конце концов. Пока ещё есть. Он пытается сжечь мосты, потому что в душе хотел бы всё это сохранить.
- Вадим не передумает, - тише повторил я.
- Значит, ты ничего не теряешь. Просто покажешь, что готов на жертвы ради того, кто тебе дорог, - с нажимом произнесла она и отвернулась, замолчав.
Больше не было сказано ни слова. Рогнеда курила, глядя  в стену. Я сидел, уронив руки. Где-то в шелесте тёмных трав рыскала Зёбра, ночная охотница. Наверху беспокойно спал Вадим. Когда последняя сигарета опала прахом, Рогнеда Абакумова встала и, шурша подолом длинного платья, направилась к двери. Задержалась на миг возле меня, сделав непонятный жест рукой, будто хотела провести мне по волосам. Покачала головой и вышла
Когда шаги её затерялись в глубине ночных комнат, и воцарилась обморочная тишина, меня посетило щемящее предчувствие - больше мне не доведётся жить в доме среди платанов, это моя последняя ночь здесь.


Рецензии