Не гут война! Рассказ участницы

               
Отрывок из невыдуманной повести «Ведьма из Карачева» о периоде оккупации фашистами (5.10.1941 – 15.8.1943)г. Карачева (Брянская область.)
Записала по рассказам мамы, Сафоновой Марии Тихоновны (1903=1994.
-------------------------------------------------               
Рассказать, как война* началася?.. Ну, слушай.
Собралися мы как-то в воскресенье поросенка покупать. Пришли на базар, подошли к одному, а он ляжить и ве-есь красный. Думаю себе: чтой-то с ним не так… больной, должно. А тут знакомый ветеринар как раз подходить:
- Не покупайте этого, он больной. Эпидемия сейчас.
Женшына рядом стоить:
- Идемте-ка ко мне, - говорить. - У меня есть два поросенка. Увидите, как они едять, больные или нет, вот и выберите подхожящего.
Пошли мы. Понравилися нам поросята: большие, жирные, чистые. Сговорилися. Вернулися на базар подводу нанять, а тут уже шумять: война, мол, немец напал! Ну, и началося... Из магазинов и последние продукты куда-то попровалилися, повестки понесли, бабы идуть, ревуть, этого уже мобилизовали, того провожають... Всю-то ночь уже не спали и все уличкомы ходили и дежурства назначали. Как раз первой я и попала, и надо мне было делать вот что: как налятить самолет, так сразу бежать и всех будить.
Зачем?..
А кто ж их знаить! Ведь ни бомбоубежишш, ни ямок не было, куда ж прятаться-то?
Да нет, вначале, не бомбили, это через неделю только как-то налетели самолеты на Трыковку и по-ошло!.. Бомбы рвутся, дома горять! Но мы всё ишшо надеялися: может, задержуть наши немца?
 А раз приходить к нам Вера Ряснинская и говорить:
- Да что вы рассуждаете? Придёть немец, обязательно придёть! Он же всё бярёть, все ему сдаются.
А знала потому, что тоже в Энгельгардовской жила, но мы уехали, а её с семьей война там и застала, так они всё побросали и убежали: где подъедуть, где пяшком… вот, видать, и поверила сразу, что немец всё можить. Ну, и правда, стали вскорости нас бомбить как следуить, началося молниеносное его наступление, а вскорости и к Карачевау подкатился.  Вырыли мы с Витькой ямку в огороде, спряталисья в ней, сидим... А тут еще соседи своих детей приташшыли, сами-то разбежалися ухватить чег-нибудь поесть, а я и осталася с оравой цельной: своих двое, Собакиных двое, Кутеповых двое, Бариновых трое... Сбилися все в этой ямке, сидим, ждем. Вотани! Стреляють, шумять, несуцца на танках по болоту прямо!.. да к нам уже… с луга-то! «Ну, - думаю, -  сейчас со слепу наедуть танками своими на нашу ямку и прямо тут-то и передушуть всех как котят слепых!» Да выскочила и ка-ак начала вышвыривать детей оттудова! Подъехали, вылезли из танков, окружили... Стоять и по-своему что-то гормочуть, а потом ка-ак стали хохотать!.. Вижу: детей считають: во, мол, крольчиха-то вылезла! Потом воды попросили, попили... а после завернули танки свои и по-оехали дальше. Пронесло!.. Тут-то и от сердца отлегло. Думала-то, что сейчас начнуть всех стрелять, а они... Как и люди всеодно оказалися, и смеялися даже. Вот так и началася оккупация.
 
Ночь мы кое-как промаялися, а на утро смотрю: немцы к нам в хату валють…
Ну да, и выгнали всех на улицу! Просила-просила хоть в коридорчике-то оставить, но и там не разрешили. Что делать? Да сгородили с Витькой шалаш в огороде кой из чего и устроилися в нём.
Да нет, пускали и в хату. Прибирать да печку для них топить. А как же? Они ж, когда выгоняли-то нас, так я перевоччику сразу и растолковала, что нашу русскую печку топить надо умеючи, а то и дом, и все барахло ихнее погорить, вот и впускали. А как-то сижу возле шалаша нашего, чишшу картошку, да глядь так-то… Динка с Идой идуть! Они ж уехали от немца-то, но вот теперь, значить, и… И оказалося: отъехала их машина сколько-то от Карачева, да возьми и сломайся. Что делать? Нельзя ж было Андрею возвращаться-то! Как же ему возвращаться, когда он коммисаром* был, а тогда всё говорили, что коммунистов немец первым делом расстреливал. Вот и добралися до первой попавшейся деревни, нашли ему там шапку старую, фуфайку, он и ушел с проходящими частями, ну, а Динка… Оставила свекровь и Лору… той, как и тебе, три годика только было… оставила их в той деревне, схватила кой-какие вешшычки, Иду за руку и-и назад, в Карачев. А идти надо было лесом, через болото, а как раз в тех местах немцы разбили часть нашу... загнали в болото и разбили, и вот идёть Динка возле, а солдатики мертвые и плавають в тине болотной… и головы их торчать… и глаза ещё вроде как лупають. «Гля-ядить один, как живой всеодно! – всё убивалася. - А, может, и живой ишшо был...» Страху набралася!         
 
А вскорости стали немцы пленных наших гнать по Карачеву и я всё бегала смотреть: не гнали бмоих…Сеньку, Колю! Наварим с Динкой ведро свеклы, картошки, капусты, приправим чем-нибудь и, как утром встанем, так Динка с детьми управляться, а я туда, к дороге… Ох, и тяжко ж было смотреть! Плятутся наши пленные, друг друга ташшуть! Поднесу ведро, а они как набросятся на него!.. Кому горстью варева в руку сунешь, кому в карман… А немцы ж кричать, стреляють! О-о, сколько их тогда гнали! Сплошной колонной. Потом и холода началися, а пленные-то раздеты, босые почти!.. или в тряпки какие завернуты. И уже к ведру моему не бросалися, сил не было, а следом немцы на лошадях ехали… Подбяруть какого, швырнуть в сани... Ля-яжить мертвый, зубы оскалимши... а какой и помираить только. 
Ох, Господи!
 
Были ль лагеря для пленных?.. А как же? И не один. Вот там-то, за базаром церковь стояла, «Преображение» называлася. При советской власти её на театр переделали, а тогда пленных туда... И сколько ж их было!.. Так-то спустють сверху банку какую и просють: водички, мол!.. налейте хоть водички. Сунешь что-нибудь в эту банку, поднимуть...А еще лагерь был как идешь сейчас на базар, так по левой стороне… и проволока в несколько рядов вокруг него была натянута, за ней-то они и находилися. Грязные, обросшие и до того отошшавшие, что в чём только душа держалася! Всё-ё мы туда к одному знакомому ходили, сына-то его немцы расстреляли, а самого в лагерь бросили, и мы хотели его оттуда вызволить, но как? С месяц, должно, там продержали, но потом угнали куда-то… А как-то к больнице пошла, настряпала кой-чего и пошла. Боже мой, а там!.. Всё этими пленными забито! И лежать на голом полу прямо, стонуть, водички просють! А тут еще таких же машину цельную подогнали и слушу: сымите нас, сымите! Нет, не могу и вспоминать про это. И не приведи, Господи, пережить такое вам и детям вашим!
               
Лето сорок первого жаркое было, сухое, поэтому немцы бы-ыстро продвигалися, они ж на машинах были, пехоты у них и не видела. И страху ж нагнали своими машинами! Прямо парализовал всех этот страх. Бывало, как лятить мотоцикл, как рычить!.. У нас и человек по болоту не пройдёть, а он нясёцца себе и хоть бы что! Вот потом и грабить на машинах этих стали по деревням, всё оттудова ташшыли: одеяла, подушки, половики, лук связками... холстина какая и её в сумку, лампа – давай и лампу! Один даже мочалку детскую не постеснялся... А уж скот как губили! Поедуть в деревни и вязуть оттудова и овец, и телят, коров. Щас привязуть свинью, зарежуть, так чего потом только с ней ни мудрять! Рулеты крутють, свельтисоны разные. Панствовали во всю, повара-то ихние умели готовить! Это тебе ни наши: отварил кусок мяса да и нате, ешьте, а эти!.. эти умели готовить. Как, бывало, привязуть гусей связками, вот и сбрасывають с машины, и головы тут же рубють, рубють. Резали почём зря, ни овец, ни коров тельных не жалели. Раз смотрю так-то в окно - корову вядуть, а у неё вымя уже налитое, вот-вот отелиться! Еле-еле в калитку пролезла и сразу слышу: за-аревела... Режуть. Вот тут-то и подумала: не удержаться немцу в России, не стерпить мужик этого!  Его, бедного, коммунисты всё мучили-мучили, а теперь ишшо и немец добивать будить? Ну и, правда…  Когда в первую-то зиму возле городов всё пообчистили, поприжрали, как саранча, так на вторую поехали в дальние деревни, а там партизаны уже луданить их стали. Приезжають раз мои немцы, что в хате нашей жили, и немують: во, матка, русских всех убивать надо!  Только, мол, шесть лет ребенку, а что сделал: дверь снаружи подпёр и поджег хату, и спалил двенадцать немцев! Гормочуть так-то по-своему, возмушшаются: киндер, мол, а какой коварный! Но разве станешь возражать? Поддакиваю, а сама и думаю: стоить вам, стоить! Как же, господа новые понаехали, а нас, значить, за рабов теперя считать будуть!
 
А издевателями были, чистюлилями! Как чуть белье поносил, так и стирай. Особенно один чех-мучитель попался! Что раз удумал: сегодня, мол, сам стирать буду. Да взял рубашку, три носовых платка и начал... Виктор таскаить воду, я грею, Виктор носить, я выношу... и так двенадцать вёдер только для него одного нагрели! Ну, ты подумай только: какой издеватель! А-а, они все, кто ни придуть… китайцы, французы, японцы все такими будуть. А финны? Издевалися хуже немцев! Один что удумал:
- Топи, матка, печку, я сам картошку варить буду.
И поставил чугунок туда-то, наверх, где мы греемся. Объясняю ему: русские, мол, варють в печке, а не на печке, там-то пишша твоя никогда не сварится. А он - своё! И вот, носить дрова, а я топлю, носить, топлю... и вижу: печка моя уже вся раскалилася, как домна! И ты знаешь... Принёс ишшо охапку, нагнулся так-то сбросить, а я... Ка-ак хватила топор! Всё-то у меня в глазах потемнело! И что меня остановило? Кто-то из вас, должно, крикнул... тут-то только у меня сознание и прочнулося: да что ж это я? Помилують они чтолича?.. Вот так-то, моя милая, все они и будуть такими, как финны эти, кто ни придёть в Россию - добра не жди.
               
Жилил мы уже тогда опять в своей хате… впустили нас немцы к зиме-то, но только за перегородку, отгородили себе уголок за печкой, там и толклися.
Питалися чем?
Да тем, что Бог пошлёть. Немец-то угошшал нас чтолича? Помню, когда начали скот губить, так пойду, наберу требухи, печёнки, селезенки... они ж всё это выбрасывали, потом вымочу, накручу, котлет нажарю, вот вы и едите. А как-то картошкой запаслися, правда, подмороженной...
Да это немцы уже поздней осенью привезли машину цельную и оставили на улице, а тут ночью мороз как раз, вот она и примерзла. Что ж, есть будуть такую? Они себе и не мерзлой привязуть. Ну, мы взялися да и перетаскали к себе. Зальешь, бывало, водой холодной на ночь, утром отваришь, натрешь и печёшь пирожки, да еще требухой и заправишь. Надо ж было есть что-то? Вот и промышляли, как собаки какие, где что ухватишь, то и твоё. 
 
Какими немцы были?.. Да разными. И добрые среди них попадалися, всё-ё так-то хоть печеник какой вам сунуть, и совестливые… Выстираешь, выгладишь белье, а он и дасть буханку хлеба. А были и издеватели. Сварила раз щи из крапивы, приправила требухой, а она ж пахнить-то... не мясом жареным! И вот сидите вы, едите… смотрю, Курт входить. А вре-едный немец был! Посмотрел-посморел на вас так-то, носом подвигал, поводил, а потом подошел к столу, перегнулся через Витьку да как плюнить в щи!
- Руссишь швайн!
Свинья, значить, по-ихнему... Покачала я головой, покачала... да вылила миску и налила другую.
 
Вольно себя вели вначале.  Бывало, поставють так-то машину возле дома, вот и ходи возле нее, если хочешь, и рассматривай, а ребятишкам и посидеть в ней разрешали. Если идти куда нужно, так и иди себе, никто не задержить ни днем, ни ночью. Ведь в сорок первом-то… вроде как прогулка у них была, без остановки ехали. Лето ж сухое, жаркое было, что им было до Москвы промахнуть на своих машинах? Они б и до Дальнего Востока проскочили. Но осенью дожди пошли и как замороси-ило! Вот дожди-то их и затормозили. Бывало, завязнить машина в грязи, как сбягуцца: ва-ва-ва-ва!.. Гормочуть-гормучуть по своему, потом уцепюцца человек двадцать за эту машину, выволокуть, проедить сколько-то... опять увязла! Снова таскать. Ругаются, кричать, пробка собьется. Дороги-то наши какие? Грязь да топость... особенно туда-то, на Орёл, там, нябось, и с моторами машины ихние заливалися, вот это-то и погубило их… дороги да непогодь. Узнали, как по России ездить!
Потом и морозы ударили, метели закружили, и вот молодые немцы... те еще не поддавалися морозам этим, даже пробовали в одних мундирчиках бегать, ну а те, кто постарше... Если мороз сильный, как намотають тряпок на голову, на ноги! Они ж пло-охо обувалися, сапоги-то ихние ши-ирокие были. И что за фасон такой? Как ступить какой в сугроб, так сразу и полные снегу, вот, бывало, и не показывайся на улицу ни в валенках, ни в рукавицах, сейчас повалють, снимуть и ни-икаких тебе расчетов.
 
А на вторую зиму начали немцев партизаны шшыпать, наскочуть так-то ночью на одиночную хату и всех перебьють, поэтому стали они кучиваться по большим хатам. А наша-то на краю города стояла, возле оврага, вот и боялися у нас жить: а вдруг партизаны из оврага выскочуть? Но все ж иногда придуть, да придуть и сразу:
- Матка, партизан?.. - и показывають: из оврага, мол.
Вот мы и приладилися говорить, чтоб меньше таскались-то:
 - Да, да, партизаны, пан! 
А они и начнуть по двору шастать… шастають так-то, и всё турчать: партизан, партизан!  Ходишь за ними и думаешь: пралич вас побей, ну что ж, партизаны… воробьи, чтолича, клюнул да в кусты? Прямо парализовали их эти партизаны! Раньше-то вольники какие были, ходили, насвистывали, а теперя стали потихонечку, чтоб незаметно как. А раз пришли к нам и немують: во, мол, лес прочёсывать идем, и ни одного партизана не оставим!
- О-о, лес велик, - говорю. - И туда лес, - показываю, - и туда, как от Карачева начинается, так и до самой Москвы. - Стоять, слушають. -  Сколько ж вам солдат-то надо, чтоб его прочесать?
- Не-е, у нас собаки...
- Ну, раз собаки... Ладно, прочёсывайте.
Вот и пошли… А там как их чесанули!.. и не под гребешок, а под гребёнку. Партизаны-то все тропочки в этих лесах знали, а немец только чуть отошел в сторону, так и заблудился. Стали тут и люди головы подымать: оказывается, не так страшен черт, как его малюють, можно и немца победить.
А вскорости пришла к нашей соседке Шуре Собакиной связная от партизан, и стали мы через нее кой-какие сведения передавать: сколько немцев, как себя ведуть, сколько машин, какие… им же все интересно было! Да и соли, бывало, соберем, табачку переправим. Господи, а как же при этом режиме и помогать-то? Вот и объявила Шура себя портнихой, чтоб с людьми связываться. Как пошли к ней!.. Дорогу прямо протолкли. А разве ж можно так ходить-то под самым носом у немцев? Комендатура ж их рядом была.  Вот я и говорю Виктору с Динкой:
- Не ходите вы туда, не обойдется там без провокатора, обязательно какой-нибудь вотрётся!
Но куда там! Витя-то мой: надо с немцем сражаться, надо, мол, его одолеть! А раз приходить ко мне эта Шура и говорить:
- На-ка, возьми себе…
И подаёть мне штамп «Смерть немецким оккупантам!», а ишшо список какой-то: распишись, мол, что получила.
- Да иди ты к свиньям! -  вскинулася. - Что мы, для этих бумажек работаем? Для себя и работаем. Каждый по крошечке сделаить, а немцам - во вред.
И начал мой Витька: как вечер, нарядится в батькин пиджак, в валенки его большие и по-ошёл. Повесють немцы листовку, какие они хорошие да милосердные, какое счастье нам нясуть, а Витька хлоп сверху: «Смерть немецким оккупантам!» Вот руки у него и в чернилах. Что если поймають, доказательства ж сразу видны! И вот, как пойдёть, бывало, штамповать, а я стану возле окна и задеревенею вся, гляжу в конец улицы и не могу с места сдвинуться: никогда больше не увижу моего Витю!  А уж как покажется да ровным шагом идёть!.. и начнёть мое сердце отходить, отходить. Уж очень волновалася за него, он же такой безоглядный был! Когда наши бомбить-то начали, так что он устраивал с Володькой Дальским: начнуть самолеты заходить на бомбежку, а они залезуть на крышу дома, где немцы живуть да лампу в трубу и опустють, самолеты потом и лупють по этим хатам. В то время наши уж крепко часто бомбить стали, и днем ишшо не так, а как ночь, и-и по-олетели. Один бомбардировшик улетаить, другой прилетаить, один уходить, другой заходить. Ну, прямо лихо стало! Так немцы что удумали: как только самолеты загудять, попрыгають на машины и разъедутся по деревням. Лови их!.. И получалося, что наши своих же и бомбили. И что мы раз удумали: подхватилися и-и на ПодсосОнки! Прибежали, а там ещё больше бомб рвется, да снег, метель разыгралася! Да выскочили из этих Подсосоноки-и назад! Я-то с Динкой и детьми – по дороге наладилася, а Витька левее взял, через луг, вот и схватилася через сколько-то: а где ж мой Витька-то?.. Да кричать, да звать его! Ну, после этого и сказала себе: никуда больше не побегу, не знаешь, где убьёть. Там-то, на Подсосонках, бомба тогда прямо в хату попала и всех побило.
 
Были у немцев и убежища, прямо рядом с нами дот выкопали, да и пряталися в нём…
Нет, нас туда не пускали, так что ж мы?.. Взяли да передали партизанам про это дот, а через какое-то время наши самолёты как начали этот дот луданить, как начали! Ну, немцы в нем ночь пересидели да разъехались по деревням, а к вечеру опять бомбежка началася. Ну, раз немцев в доте нетути, мы - туда. А бомбы как посыпалися, как начали рваться! Сидим, молимся: Господи, спаси нас, дураков!.. сами на свою голову беду накликали! И все-то поджилочки наши перетряслися, и губы-то попересмякли! Но все ж ни одна бомба тогда в него не попала... а, можить, и попала, но не пробила. Вылезли оттудова утром на свет божий и аж чёрные все! Земля-то в этом доте во время бомбежки сыпалася из-под брёвен, вот мы и... Села возле, и глаза мои не смотрють, и руки не подымаются, а тут как раз Энс...
Да был такой немец добрый в комендатуре. И как глянул!..
- Мария! Ты как... – и на землю показываить. – Не гут война.
- Ох, - головой качаю, - не гут!
А он на небо показываить: это, мол, ваши бомбять, русские.
- Ну, что ж, - глаза чуть протерла, -  надо и нашим.
С тех пор не прошло ни дня, ни ночи без бомбежек, уж так наши налетать стали, так лупить! А немцы по самолетам - из зениток, вот и сбили как-то бомбардировшик наш, и упал тот возле базара, и сгорел, а лёчика, видать, как-то отбросило, жив остался. Схватили его немцы, пытали, потом раздели и выбросили во двор. А мороз как раз был!.. Градусов тридцать должно, и ребяты наши как раз пробегали возле того дома, так успел этот лётчик через забор передать им, что из Сибири, мол, он... И замерз, бедный.
 
Но в начале зимы немцы еще весё-ёлые были, всё пели-распевали. Бывало, приду в хату убирать, а они свистять, как соловьи! И что за манера такая... свистеть? Оглушуть прямо. А как-то объяснять стали: скоро, мол, помешшыки в Россию приедуть и управлять вами будуть. Ну, я возьми да скажи:
- Еще курочка яичко не снесла, а вы уже яишницу жарите?
Рассмеялися даже. «Мария-политик» меня звали. Скажуть так-то: вот, мол, скоро Волгу перейдем, выкупаемся в ней…  да еще и покажуть: спинки, мол, полотенчиком утрём, и дальше, на Баку. А я погляжу-погляжу на них так-то, а сама и подумаю: «Ишь, разбрехалися! Подождите-ка, бываить так наши спинки ваши потруть, что и до дому не добягите!»  А вслух и пробурчу:
- Россия мно-ого войн пережила и еще неизвестно, будете ли купаться в Волге?
- Ну, что ты, Мария! – засмеются опять. -  Русским капут!
Но, видать, рано смеялися. Через какое-то время ка-ак начали спинки им тереть, как начали! Тут-то они сразу и смеяться перестали, и свистеть.  Одно утро подхожу к своей хате… и что-то тихо, не слышно говору ихнего. Что это с моими немцами, ай, померли? Открываю так-то дверь... не-ет, живые сидять, но никто не свистить, никто не поёть. Господи, да что ж такое?  А тут выходить один... хорошо-о к вам относился, всё, бывало, так-то по конфетке какой сунить… конфетки такие у них были цЫбиками, так вот как раз он-то выходить и говорить:
- Матка, капут нашей армии. Аллес немцев окружили русские, - объясняить, - и капут*.
- Ах, - качаю головой, - жалко-то как…
А сама думаю: пралич вас всех побей, так вам и надо!  Как же, господа новые наехали! Да подхватилася, и к бабам: радость-то какая! Так Шура, что рядом жила, на что старая была, ноги у нее болели, вот теперя и она как начала танцевать! Кто петь, кто - на коленки, и Богу молиться! Вот и началося тут у немцев: раненых сразу понавезли, злые они стали, как собаки и спорить с ними бросила, а то, думаю, ишшо как-нибудь и пристрелють, останетеся вы одни. Ну, а к весне… Помню, выйдешь зарею, приложишь к земле ухо-то… Гу-удить земля наша от орудийных выстрелов!
Ну, можить, снаряды эти и где-то за сто километров рвалися, но нам всё ж думалося: слава Богу!.. пошли наши в наступление!
А что немцы… Немцы хоть и перестали свистеть и на гармошках губных играть, но обнаглели! Стали тянуть из домов всё, что ещё не успели, а людей вон выгонять.  Выгнали опять и нас. Где жить? И приладилися: подхватимся, да и уйдем в ров.
А такой ров… Как раз перед войною всё-ё гоняли нас его рыть... а немец потом на него и плюнул. Ну что ему этот ров? Он сейчас, где ему надо, и соорудить себе мост, да еще так быстро, что ты и папиросу не успеешь выкурить.
Ну да, видать не зря мы его вырыли, как раз в нём-то теперя и пряталися. Он же вавилонами разными был, куда ни пойдешь, везде спрячешься. Выроешь так-то ямку, ляжешь, укроешься травой, сеном, жневником и не видать тебя. Лето-то жа-аркое выдалося, ров этот весь цветами порос, травою, да и картошка вокруг него была посажена, и зерно, горох, вика… война, ни война, а мужики-то сеяли. Ну, а когда паника началася, тут уж... ишшы хозяев! Кого в Германию угнали, кто уехал, кто спрятался и вот, бывало, выскочим из этого рва да по полям, как мыши, и шастаем. Насбираем кой-чего, потом скатимся в него, натрём колосков, напарим на костре, вот и сыты. Ели! Ничем не гнушалися.
А к августу наши совсем близко подошли и начали немцы город наш жечь, взрывать. Заложуть мину под кирпичный дом да как рвануть! Грохот стоял!.. А деревянные хаты жгли. С неделю, должно, Карачев горел-пылал. Да и во рву покою не стало, оцепили его как-то немцы, у кого какая живность оставалася, поотбирали, а народ повыташшыли из шшелей и стали в Германию гнать. Так что ж мы приладилися делать: как выгонють нас на дорогу... а дорога через коноплю как раз проходила и стёжек разных протоптано в ней было!.. И вот, значить, как погонють нас колонной, а мы пройдем сколько-то да ша-асть в коноплю эту и сидим, как зайцы какие. Пройдёть колонна, мы и вернемся. Но сами-то бегали, а корову свою во рву держали.
Как уцелела, спрашиваешь?
Да к дому закуточка была прилеплена и я никуда её оттудова не выпускала, немцы не заметили сначала мою корову, а потом, когда Гитлер запретил грабежи и на коров списки составили, молоко носить приказали, то я и носила. А тогда в ров её с собою увели, вырыли в стене углубление такое, поставили туда, завесили кой-чем, и вот что? Когда свободно-то корова гуляить, ну-ка, закрой её в ямке? А тут… хоть бы раз мыкнула! Скотина, а видать чувствовала. И уже наши стали подходить, перестрелка слышна, бой… И наскочил тут змей-немец и обнаружил нашу корову! Схватил и-и на машину. И повез! Я, было, погналася следом, а он ка-ак швырнёть в меня буханкой хлеба, прямо по голове попал. Как же плакала по коровке по своей, как убивалася! Ведь миг какой-то не уберегла! Плакали и вы… Ну как же, всю-то войну нас кормила, всю-то войну вместе страдали, а тут… Так и распрошшалися мы с коровкой нашей. А к вечеру побежала Динка в Карачев за чем-то да прибегаить назад и кричить:
- Мария, твой дом горить!
- Ну что ж, - только и сказала. - Как всем, так и мне. Зато уйдуть теперь немцы.
И, правда, сожгли весь Карачев дотла и ушли. А вскорости глядим: вроде наши солдатики по краю оврага идуть?.. Господи, не верим глазам своим!* А потом и слышим: по-русски говорять! Бросилися к ним, обнимаем, целуем, плачем, детей к ним тянем! Да какие ж они все молоденькие, да какие ж замученные! В гимнастерочках выцветших, в плащ-палатках пыльных, и губочки-то ихние попересмякли! Ох, замерло сердце: а ведь и Колька мой такой же...

Ну, пересидели ночь во рву, а наутро подхватилися да к дому своему сгоревшему.  Только вышли в поле, а вы и запросили есть. Смотрим, фургон солдатский стоить и кухня при нём. Я - к бойцам: детям, мол, поесть... А тут ка-ак лупанёть снаряд! Лошади с кухней как понесли! И мы-то все попадали на землю, прижалися, а ты и стоишь... Ну, если б снаряд осколочным оказался! Потом подхватилися да скорей домой бежать. Прибежали, а вместо дома – одна печка стоить да грушня обгорелая рядом, и груши на ней печёные качаются. Но грушами сыт не будешь, надо есть соображать, картошку варить.
Да мы её нарыли, когда по полю домой бежали. А на чём варить? Дом же сгорел, печка только одна стоить, как скала какая и даже труба на ней не завалилася и вы-ысокая стала! Доски-то вокруг неё сгорели, вот теперя до загнетки и не достать. Ну, пошел Витька, набрал кой-каких чурок, чтоб помост сгородить, нагромоздили, теперь и варить можно, но в чем? Да насбирали банок консервных, что от солдат осталися, поотбивал им Витька краешки, отчистил... вот и посуда. Наварили картошки, наелися, а дальше что? Куда теперя деваться, где прятаться? Немец-то всё еще стреляить! По дороге-то ж бойцы идуть, вот он по ним и лупить.
- Пойдем-ка на Орел! - Динка говорить. – Его раньше нас осводили, может там пристроимся.
Выбежали из Карачева, а немец и там стреляить. Да и ночь уже, куда ж итить-то? Сошли с обочины, остановилися, смотрим, дом разваленный стоить и ворота от него рядом лежать. Улеглися мы на эти ворота, обосновалися… а тут и подходить военный, да как начал кричать:
- Что ж вы, дуры, привели детей сюда? Не соображаете, что ль? Здесь же армия идет, машины едут, вот по ним-то немцы и стреляют. Идите-ка лучше в поле.
А куда ж в поле-то?.. Да подхватилися и опять - домой, к своей хате сгоревшей. Прибежали, а тут рядом бомбоубежище немецкое ишшо целым оставалося, накатники в нем были в три бревна и столбы то-олстые стояли! Ну надо ж, от такой благодати и бежать чёрт знаить куда? Совсем, видать, от горя очумели!  Да забралися в этот дот, устроилися, уложили детей и хорошо-то как! Взрывы почти не слышны, вот вы и заснули. А наутро побежала я в те домики, что целыми осталися… сказали-то, что там милиция поместилася. И правда, Захаров как раз сидить. Кинулася к нему:
- Моих-то не видел? Можить, знаешь что?
А он:
- Живы твои, живы. И муж, и сын.
Я как стояла!.. так и ушам своим не верю: муж - в пожарных войсках, Коля тоже живой! И ты поверишь? Когда услышала это, то большей радости в моей жизни никогда уже и не было…
Ну нет, была, конечно, была, но что б такая!..  Колька живой, Сенька!.. А что всё погорело - на-пле-вать! Ещё наживем, если домой мои вернутся.
-----------
*Война – Великая отечественная 1941-1945 годов.
*Комиссар – член Партии КПСС. Работал в Райкоме.
*Сталинградская би;тва — крупное сражение Второй мировой войны, важнейший эпизод Великой Отечественной войны между Красной армией, Вермахтом и армией стран «оси с 17 июля 1942 г. по 2 февраля 1943 г.
*Карачев был первым районным центром на Брянщине, освобожденный от немецких карателей 13 августа 2018 года.

 
Дорогой читатель!
Приглашаю Вас на свой сайт, где кроме текстов, есть много моих фото пейзажей.   Веб-адрес для поисковых систем - - http://galinasafonova-pirus.ru
 


Рецензии
что ж делать касатка-мне бабка тоже про войну рассказывала без пафоса конечно.)))

Игорь Богданов 2   06.09.2018 17:02     Заявить о нарушении
Благодарю, Игорь, что прочитали и откликнулись! Здоровья Вам и всего Доброго!

Галина Сафонова-Пирус   07.09.2018 08:51   Заявить о нарушении
она конечно под немцем не была но весьма колоритные воспоминания и очень разнятся от официальных. даже воспоминая простых солдат и то шокируют. от мемуаров которые пишут генералы

Игорь Богданов 2   07.09.2018 12:14   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.