Выстрел

   Природа благоухала всеобъемлющим ароматом дымных иероглифов кедрового дезодоранта. Всполохи багрового приморского заката, запутавшись в сусальных облаках, зацепились за кривую линию морского горизонта, который был завязан в загадочный морской узел.

   Очаровательный летний вечер мягко растекался между склонов суровых дальневосточных сопок. Они имели вид старинных японских гравюр, нарисованных черной тушью распустившейся веткой багульника. В береговой морской воинской части шла суточная смена караулов. Караульная служба — дело страшно интересное. Только не всегда поймешь, чего в ней больше — страшного или интересного.

   Новые начальники караулов после суточного развода уже заступили в караулах на свои боевые посты. «Старые» начкары, уставшие и измотанные до ручки за сутки караульной службой после сдачи караулов своим сменщикам кучковались на КПП около оружейной комнаты дежурного по части.

   Отсоединяя магазины и передергивая затворы, они от усталости готовы были не только сдать в «оружейку» свои пистолеты Макарова, но и нажраться до поросячьего визга. На их усталых небритых лицах, покрытых служебными кракелюрами, было ярко написано — «Как нам надоела эта караульная служба!»

   Ребята говорили между собой о том, о сем, кто, как стоял, кто, как лежал в карауле, какие события произошли в части за их суточное отсутствие. Шел ленивый треп о караульной службе, тоскливой и однообразной, как бурые рельсы железной дороги. Ребята отрыгивались «бигусом» – этой смеси необыкновенной военной еды состоящей из тушеной соленой капусты и гнилой картошки с элементами прогорклого сала.

   К дежурному по части периодически чесоточно кто-то входил и выходил. Постоянно хлопала дверь, как парус в безветренную погоду. Три допотопных телефона в дежурке периодически взрывались матерным криком, но никто на них не обращал внимания. Все знали военную заповедь: «Берешь руками - бежишь ногами!»

   Сквозь давно немытые, отливающие радугой стекла дежурки можно было увидеть, как старый дежурный по караулам ни на кого, не обращая внимания, в шизофреническом забытье отрешенно лежал на своем засаленном топчане и смотрел в потолок. Пес по кличке Чапа лез ко всем с лаской, всем видом показывая, как он соскучился по молодым лейтенантам. В общем, была обычная служебная скука.

   Вдруг по «матюгальнику» части- непредсказуемой громкоговорящей сети, которая глюкнула звуком смываемого унитаза, прозвучала молодецкая команда вновь заступившего дежурного по штабу:
   - Старшему лейтенанту Кукину срочно прибыть к командиру!
У Игорька тяжело заныло под ложечкой. И правильно заныло. Это было приглашение на судную казнь Соломона, так как в конце служивого дня к командиру за благодарностями не вызывали.

   - Все! Пипец! Приплыл! - Кукин обречено выругался. - Сейчас, наверное, будут драть во все дыры, и подумал - «Не получив на флоте вздрючки, живешь, как без пряника!»

   Схватив со стола дежурного свой белый погнутый службой «гриб», фуражку с золотым шитым «крабом» во лбу, он тщательно заправился. Застегнул крючки на воротничке помятого кителя, помня флотскую аксиому — «Желудок не виден, а не застегнутый крючок на кителе заметен».

   Игорю после бессонной ночи чертовски хотелось быстро попасть домой и поесть домашних харчей. Забыть уставшие разбойничьи лица матросов караульного батальона, забраться в теплую постель и лечь спать.

   Вечер был, тих и упоителен, как у Бродского — только бы жить и радоваться! Вместо этого старлей в вербальном состоянии души сунул потертую черную кобуру с еще не разряженным и не сданным пистолетом в свой портфель «дипломат» устало пошкандыбалил, как карась на сковородку в царство вечных сумерек. Мир сузился, отяжелел и придавил его к ботинкам.

   Глядя на оглушенного старлея можно было вспомнить слова местного поэта: «Бразды скалистые взрывая, плетется Игорек быстрей лани». Кукин, с озябшей душой пройдя мимо курилки и тупо взглянув на Доску Почета, шел в Долину Слонов, то есть в штаб, как на эшафот вешаться. Ноги, словно чужие не шли, а стремились домой. У радости отцов много, у беды — матерей и того больше.

   По дороге в штаб, ссутулившись, будто ожидая расстрела и спотыкаясь об страх перед командиром, он мучительно себя спрашивал: «За что? За что?» Стал судорожно вспоминать, где и как мог проштрафиться перед командором. Тяжелая ноша копошившихся в голове мыслей давила виски, портупея натирала печень. В правом ухе сразу же зазвенело, под лопаткой застыл лом. Неопределенность толстой висельной веревкой обвила пламенное сердце, а в левой коленке стало, как бы что-то скрипеть.

   На крыльце перед «Дурдомом», так все называли штаб части, он остановился, как перед стеной. Парень хотел перекреститься, но был воинствующим атеистом. Кукин был готов к встрече с командиром, как покойник к погребению.

   Поднявшись на второй этаж штаба части, выкрашенного в дикий ядовито желтый цвет «детской неожиданности» и провонявшего спиртом от подвала до чердака, Игорь был готов благоговейно поцеловать ручку командирской двери.
За дверью, напоминающую надгробную плиту бушевало подведение итогов.  Напротив, в рубке оперативного офицера служба собачилась по телефону с дежурным по части по поводу пропавшего в сопках седельного тягача.

   Некоторое время постояв, собираясь с разбросанными мыслями и кое-как отдышавшись в полутемном коридоре, пропахшим служивым потом перед святым кабинетом, Кукин посмотрел в последний раз в зеркало, поправил прилипшую ко лбу фуражку и открыл скрипучую дверь. Дверь впустила его на Голгофу, по библейски - место черепов. Военных.

   Войдя в помещение, парень, всматриваясь в командира, в душе непроизвольно содрогнулся. Как писали в старинных романах: «Его впечатлительной романтической душе показалось, будто он перешагнул не порог двери, а рубеж между Светом и Мраком, между миром Радостей и царством Забвения». Было ощущение, будто он переступил пределы Жизни и Смерти. В кабинете все было синим от отрицательной энергетики.

   — Что ты тут стоишь? — не поднимая головы к двери, строго рыкнул командир, с погонами на плечах, напоминающими миниатюрные надгробия. — У тебя, что нет языка, постучаться?

   Игорек пулей вылетел из кабинета. Отдышавшись, с замиранием сердца и болью своей совести, вежливо, будто в затмении снова постучался кончиками пальцев в косяк двери.

   — Да! – опять раскатисто послышался командирский бас.

   Сердце парня опять тоскливо сжалось до размеров куриного огузка, но, взяв в руки свою животрепещущую душу, войдя, он скромно спросил:

   — Товарищ командир! Можно? – и медленно, словно подходя к классной доске, попытался подойти к Т-образному столу.

   Подняв свою с проседью голову из-за вороха бесполезных отчетных бумаг для штаба флота, которые командор усердно «пережевывал» со своими замами, он, не моргая, посмотрел на старлея. Гипнотический взгляд был таким, что казалось, командирские безумные глаза вот-вот вылезут из орбит и повиснут на ниточках нервов. На нервах подчиненного офицера. Командир, любитель заглядывать подчиненным туда, откуда ноги растут, раздраженно заметил:

   — Можно Машку за ляжку или быка за рога! Не научился еще заходить к командиру? — кивнув зубами на дверь, командор кратко бросил в подчиненного слова, используя их как булыжники. — Повторить! — всклокоченный взгляд кэпа смыл Кукина из кабинета, как струя окурок в унитазе.

   Вытерев нервный пот с ушей, парень начал успокаивать дыхание. Осмотревшись в мутном зеркале рубки оперативного дежурного, где висела карта побегов матросов из части, он рефлекторно одернул помятый жестким топчаном китель.

   Расправив погнутые караульной подушкой погоны, плюнув и причесав стоячий вихор на сократовском лбу, старлей поправил свою вспотевшую промежность. С поникшими плечами он снова постучался в дерматиновые врата служебного рая похожего на вход деревенского погоста.

   - Разрешите? Старший лейтенант Кукин по вашему приказанию явился! - от очередного взгляда командира сердце молодого офицера с размаху влетело в твердую, как приклад симоновского карабина, спину.

   - Являются только архангелы, язви тебя в душу! - командир, мигая воспаленными от бессонницы глазами, начал не на шутку «закипать», как старинный тульский самовар. - Ты уже совсем опортупел, что ли в своем сраном карауле, мама твоя девочка? Разучился обращаться к командиру, грабли тебе в задницу, чтобы голова не качалась?

   — Извините, — молодой офицер, потянув, как гончая носом воздух, снова задом, как сколопендра, выполз из кабинета, опять стараясь отдышаться и вновь повторить «заход в базу».

   — Старший лейтенант Кукин по вашему приказанию прибыл! — втянув локоть в сустав и приложив «лапу» к уху снова доложил Игорек, непроизвольно нарисовав на своем придурковатом лице необыкновенную радость и счастье от встречи с любимым командиром.

   Непорочному взору двадцатипятилетнего Игоря, застывшего у порога двери кабинета, как телеграфный столб предстала величественная картина сборища боевых слонов - заместителей командира. Командирский триумвират, сидя в кабинете, словно приколоченный к стульям, был занят серьезным делом.

   «Узкий круг ограниченных лиц» громко молчал. Чувствовалось, что начальники жаждали лейтенанта, как вороны крови. Дым от злопахучих сигарет, который можно было резать, как колбасу слоился пирогом в спертом воздухе служебного помещения.

   Во главе огромного стола восседал сам «Хозяин»» - старый и изношенный, как домашние тапочки. Капитан 1 ранга, имеющий необъятный геморрой и лечивший его анусными свечами имел прозвище «Подсвечник».

   Командир был мужиком крутого нрава. Командовал исключительно матом от души и всего сердца, без расчета на протест. Когда он шел по части, всех сносило в кюветы. Своим молчанием он завораживал подчиненных. По его лицу была разлита, как чернила, синюшность, так как в тумбочке стола у него стояла дежурная баклажка с техническим спиртом, которой он периодически «пользовался».

   Местный царь, бог и воинский начальник в триедином лице, наказывал редко, но внушал своим подчиненным какой-то суеверный страх, беспощадностью наказаний, гипнотизируя личный состав загадочной молчаливостью и суровой нелюдимостью.

   Кэп любил повторять: «Если хочешь со мной разговаривать — стой и молчи!», а когда был «добрый», то добавлял — «Я рот открыл, ты закрыл!» С ним было интересно разговаривать, когда он молчал. Командир любил ходить по штабу, подслеповато щурясь на тусклые лампочки, которые светили, как в морге и чесать свою потную промежность.

   Все в части знали, что общение с ним было равнозначно сдачи трех литров крови. Когда кэп был в гневе, лампочки в ротных помещениях казармы начинали моргать, а убогие помещения штаба входили в релявистические колебания, как при цунами. В его устах слово «задница» звучала, как похвала.

   Рядом с командором расположилась куча его заместителей, которые с насмешкой смотрели на офицера. Все были с большими звездами старших офицеров, отвечающих кто за людей, кто за технику, а кто не отвечающих ни за что. На флоте таких всегда большинство.

   Войдя в кабинет из коридора, на старлея со всей нещадностью и силой бросился взгляд командора и вцепился в лицо молодого офицера, как совесть в убийцу, да так что даже голова начала кружится. Ноги сами прилипли к крашенному полу. Мир сузился, отяжелел и придавил его к двери. Тень командира летела на Игоря, как танк на фонарный столб.

   На него смотрело не мигающее всевидящее третье командирское «око» в виде глаза в лучах, заключенного в магический треугольник. Казалось, что сидящий напротив старлея человек обладал даром угадывать мысли лейтенантов, и обмануть его было невозможно.

   Офицер почувствовал меж лопаток похолодание, как будто из невидимых щелей в кабинете забили холодные струи сквозняка, хотя в кабинете, как в бане, не только говорить, но и слушать было душно. В ушах стали звучать черные ноты жуткой музыки в си бемоль минор. В воздухе пахло бездонной глупостью и глубоким похеризмом.

   Влипнув в дерматиновую дверь обивочным гвоздем по желтую шляпку, Кукин сразу же вспомнил все свои прошлые, настоящие и будущие прегрешения. Стоя с окаменевшими скулами перед своей совестью, терновым венком на голове, в виде белой фуражки с шитым «крабом» во лбу, Игорь был похож на стоп-кран еще не сорванный службой. За плечами его просвечивалась тень гамлетовского Йорика.

   - Ну, голубь ты наш сизокрылый, - начал издалека старый волкодав, глядя мимо своего носа на офицера, как на ветошь в углу. - Докладывай, что натворил, язви тебя в подкладку, японский баталер!

   По его тону старлей понял, что тот чешет свое интимное место. В глубине лица глаза командира с голубым жандармским оттенком как-то по нехорошему начали блестеть фосфорным светом. В тесном от начальственного духа сумеречном кабинете наступила мертвая тишина, которую слабо шевелил своими крыльями залетевший дальневосточный пятисантиметровый шершень, готовый впиться в старлея, и от любви расцеловать ему маковку.

   — А что вы имеете в виду? — голосом, будто только что похоронил своего дедушку, поинтересовался старлей, косясь глазами на шершня и думая — «Вопьется он в него или нет?»

   На непроницаемом лице молодого офицера на секунду образовался интерес и пионерское удивление от происходящего. Он подобный морскому гребешку с открытыми створками начал бороться во тьме, пытаясь вспомнить сутки своей караульной службы. В животе непроизвольно образовывался айсберг и ни одной мысли.

   — Что имею, то и «ввиду», — с доброй скалозубой ухмылкой шутканул колокол флотской жизни, оплот воинской дисциплины. — Начальник штаба докладывает, что при проверке караула ты не смог доложить ему обязанности начальника караула, — тут командир для значимости своих слов заглянул в лежащие перед ним бумаги, словно перед ним лежал рапорт эн-ша.

   — Почему у тебя в карауле был бардак, как в публичном доме? – видно, что командира овладел гнев, да такой, что он начал трястись и кашлять. - Я тебя спрашиваю — почему?

   «Почему, почему, - вскользь подумал молодой офицер и сам себе ответил. - По жопе!», но этого вслух не сказал, а посмотрел на присутствующих со стесненным сердцем и тоном человека, которому нечего терять выдавил:
   — Не знаю, в публичных домах пока не был…

   — Что? Пререкаться? Салабон! Ма-ал-чать, студент! В руках еще стоящего ничего не держал, кроме своего писюна, а туда же, — с негодованием среагировал командир и стал наливаться кровью подчиненного. — Лейтенанты, бля, заговорили? Погоны шею жмут? Ядрить твою бабушку и всю дорогу по неудобному! Тараканы в голове мешают править службу? — язвительно заметил капитан 1 ранга и с размаху опустил руку на стол, после чего штаб подпрыгнул вместе с сопками. — Сейчас мы тебе гланды через задницу вырвем!

   Командир, имя которого было в почете, а личность – в забросе, задавал вопросы, не нуждаясь в ответах. В легкую нанизывая слова, как мясо на шампур он начал драть старлея, как ветер флюгарку. Кукин же молчал, будто дерьма в рот набрал.

   Да и что можно было сказать против начальника штаба, который любил в службе ездить на скачущем Уставе гарнизонной и караульной службе, убежденно считая, что если сомневаешься в Уставе, то значит – веришь в него!

   Энша в части был противозачаточной прививкой от нарушений воинской дисциплины. Глядя на этого хранителя Устава и Печати части, всегда приходили на ум слова Александра Суворова:
                О! Воин, службою живущий!
                Читай Устав на сон грядущий!
                И поутру от сна восстав,
                Читай усиленно Уста!!!

   Начальник штаба любил «проверять» караулы, не заходя в них, а забираться с биноклем в руках на ближайшую голую сопочку. Оттуда он, как Кутузов на семнадцатом бастионе в окуляры высматривал караульные блокпосты, где часовые пели, ели, читали книжки, писали и какали, занимались онанизмом, спали или собирали малину в зарослях минерализованной зоны.

   В караульном помещении у Кукина, когда его накануне проверял начальник штаба, была обстановка не то чтобы воинской убогости, а скорее молчаливой мерзости и запустения. Проверив, караульный сральник, где зудящее сонмище мух покусало его за шею, комнату отдыхающей и бодрствующей смен энша от негодования весь пылал, как раскаленный унитаз, лизни — зашипит.

   Естественно на старшем лейтенанте отыгрался по полной программе, вспомнив ему его маму, папу, сделавшего Игоря не тем местом, бабушку и всю родню по отдельности. Как, тут глядя на начальника штаба не вспомнить древнюю японскую пословицу – «Не бей палкой по кустам, тогда не выползет гадюка». В переводе на простой русский язык это означало – «Не тронь позавчерашний борщ, он и вянуть не будет!»

    К командирскому ору начали присоединяться замы, стараясь как бы из-за его могучей руководящей спины «гроздьями гнева» побольнее куснуть лейтенанта.  Срабатывает принцип собачей стаи — лаять начинают все скопом. Ситуация, как в Вифлееме, где по повелению иудейского царя Ирода было «избиение младенцев».

   — Почему не стрижен? Да посмотрите! У этого «студента» ботинки не чищены, — злой, будто искусанный комарами вставляет свое слово «замком по морде» — зам командира по морским делами и указывает ушами на старлея.

   — А смотрит-то как? Нет никакого благоговения, не чувствуется преданности и придурковатости во взгляде, — это драконит зам по КРК – корабельным ракетным комплексам.

   — Как у нас с классовым чутьем? — посмотрев на молодого офицера, как на дохлую мышь, с кладбищенской бздительностью начинает подгундошивать красновелеречивый замполит части, пытаясь вогнать в гроб старлея. — Как мы выполняем моральный кодекс строителя коммунизма? - зам, обремененный собраниями, комиссиями, заседаниями, голосованиями и протоколами, с нервной апокалипсичностью партийных эмоций и душевных мук наэлектризовывает командирский кабинет. — Он не несет идейную нагрузку и не имеет конспектов классиков марксизма-ленинизма, — продолжает постоянно беременный чумными лозунгами и не выполняемыми починами местный слесарь человеческих душ. — А знаете, к чему это может привести в карауле? Вы представляете? — с коммунистическим ликом иезуита капитан 2 ранга грызет лейтенанта, словно хомяк сухарь.

   У замполита от усердия начинает кровью мерцать загоревшая от портвейна лысина, как помидор в холодильнике. Он скачет, как палач на голове своей жертвы. В головах присутствующих сразу возникают кровавые картинки средневековой инквизиции.

   — А позавчера я его видел этого салагу в кафе «Дельфин» с какой-то мамзелью. Вместо того чтобы учить обязанности начальника караула и требования Устава он валандается с кем попало, — не обращая внимания на странное выражение лица молодого офицера, лает главный инженер, любитель сам шляться по бабам. — О службе надо думать! О службе, а о женщинах мы сами позаботимся! Поверь нам!!!

   Начинает пахнуть дымом костра, на котором должны сжечь Кукина. Парень молчит, как тургеневское Муму. Старлею кажется, что в кабинете сгустился воздух, в ушах начинает шуметь и звучать органная фа-минорная хоральная прелюдия И.-С. Баха.  Одеревенев лицом, будто он сидит в кресле дантиста Игорь обреченно тяжело вздыхает. Обладай вздох энергетикой, то от присутствующих остались бы только дымящиеся головешки.

   Воспитание лейтенанта идет полным ходом, от души и сердца — умеем мы это делать на флоте. Вопросы-требования льются, как водопад. «Грозно трубит труба Архангела», как на Страшном Суде из Апокалипсиса!

   От командирского «воспитательного процесса» Кукин, сглатывает черную слюну и чувствует, что у него высох язык, который начинает царапать нёбо, как мель киль корабля. Мир кажется ему померкшим. Интересно, но у начальствующих умников, по-барски рассевшихся напротив него, в головах нет даже маленького предположения, что у старлея может быть… боевое оружие.

   В глухо застегнутом кителе с малярийными глазами, Игорь понуро думает — «Как плохо родиться лейтенантом и попасть в не то место и в не то время. Его сейчас съедят эти саблезубые человеколюбцы со всеми его рыбьими потрохами и даже вкуса их не почувствуют».

   С тоской в душе он вспоминает дорогие лица матери, отца и сына. Не забывает о маленькой «штучке» своей благоверной, ждущей его в поселке Разбойник, кота Курвиметра, который постоянно ссыт в его тапочки.

   Кукин, судорожно впившись стиснутой рукой в ручку «дипломата» молча, вперив глаза в вечность, то есть в командирское надбровье, стоит и ждет. Чего? Понимания? Участия? Наказания? Расстрела? Старлей хорошо понимает, что ненароком открыл ящик Пандоры, древнегреческого поэта Геспода — источник всех настоящих и будущих своих несчастий и бедствий, поэтому терпеливо ждет решения своей ужасной и трагической судьбы.

   «Да-а-а… Жизнь дала трещину! — с упрямым терпением, обреченно, как декабрист на Сенатской площади делает втуне неутешительный вывод Игорь, с нехорошим блеском в глазах. — А как не хочется быть съеденным. Еще служить и служить, вся жизнь впереди!» Все похоже на сонный кошмар. Вместо того, что бы жизнь воспринимать, как учит флотская традиция: при наказании — расслабься и получай удовольствие, у парня мысли в голове начинают прыгать, как торпедный катер на редане.

   Кукин на двадцатой минуте экстаза служебной драмы, когда ему начальники через заднее проходное отверстие добираются до мозжечка, не выдерживает и отводит свой взор от командира.

   Смотрит в окно, где черный ворон на ветке старой липы думает, как бы выклевать старлею последние мозги. Возвращает свой взгляд в командирский кабинет, выпрямляется во весь рост и принимает отчаянное решение. Если офицер должен умереть — то стоя!

   Молча нагибается к своему кожаному портфелю, щелкает модными замочками с наборным шифром и, как в замедленном кино, его открывает. Не торопясь, достает из «дипломата» свою черную лакированную кобуру с шомполом и кожаным тренчиком. Аккуратно вынимает из него свой пистолет.

   Молодой офицер опять же спокойно, как дохлый тигр, ни слова не говоря, с малахольной улыбкой развитого дауна проверяет обойму с восьми боевыми девятимиллиметровыми патронами и ловко вставляет её в оружие. В кабинете тихо слышится щелчок вставленной обоймы.

   Игорь фатально вытягивает потные ручонки к коленям и снимает пистолет с предохранителя. Ему вспоминаются слова Ильи Эренбурга где-то им прочитанные — «Для русского жизнь не ценность, а случайность!»

   В шуме ругани не слышится звук передергиваемого пистолетного затвора. Парень все делает, как его учили в военной бурсе: «Сначала отдежурь, а потом — застрелись!»

   Командный триумвират сумасшедшего дома, увлеченный милитаристским воспитанием, спокойные и где-то хладнокровные телодвижения старлея сразу и не замечает. У всех на губах благородная слюна, в глазах — заботливое отцовское неистовство. Каждому хочется высказаться и попробовать на вкус молодое комсомольское тело.

   Почернев лицом, Игорь с видом покойника, готового к погребению стекленеет и молча расправляет худые плечи. Становится по стойке «Смирно» и застывает, как памятник Неизвестному Матросу на берегу Тихого океана, еще раз вспоминая маму и  папу, сделавшего его не тем местом и не в то время, свое описанное детство и юность «затянутую в ремень».

   Парень чисто машинально, на полуавтомате поднимает свою правую руку и приставляет калибр дула своего пистолета к уже слегка поседевшему от службы виску. Решительно взводит курок, глючит от нервного напряжения кадыком и плавно тянет спуск на себя. Невольно зажмуривается от предстоящего выстрела, чтобы не видеть, как его еще не пропитые мозги будут тихо стекать с оконного стекла.

   Начальствующая толпа боевых слонов в мгновение цепенеет. Волосы у всех на мошонке встают дыбом. Замы впадают в коматозное состояние и превращаются в единый застывший ужас.

   В глазах присутствующих попеременно отражаются тревога, удивление, страх и безумие. В кабинете начинает пахнуть покойником, все затвердевают, как дерьмо на морозе — ломом не сковырнуть. В воздухе начинают плыть повапленные гробы.

   Наступает тишина, как в церкви перед отпеванием. Кажется, что слышен треск горящих свечей, звон кадила и виден дым церковного фимиама. Лица присутствующих превращаются в застывшие, обтянутые пергаментом деревянные лики святых. У всех пропадает дар речи, кроме командира.

   — Стоять-ять-ть!!! Чукча итальянская!!! — с напряжением ревет командир, как рассвирепевшая рассомаха, сидящая на «очке» в гальюне в позе «лотоса» когда кто-то рвется в кабинку сделать свое «дело».

   У командора вспухают на шее лошадиные жилы, брови падают на стол, а уши складываются вдоль кадыка, как крылья у стрижа в атаке. Все моментально резво сползают под столы. «Тишина — в первый раз лежу в гробу одна!» Все замерзают. Даже собаки на блокпостах почему-то перестают лаять и пугать своим худым видом уссурийских тигров.

   У бледно пепельного, как сама смерть главного инженера необъятный животик сразу превращается в кукиш, а задница стекленеет к стулу. Мужик хочет как-то сдвинуться с места, но что-то в его яйцевидном животе ему мешает. Видно, что у  начальника штаба темнеет в глазах, будто он попал на глубину и никак не может выплыть, хотя надо отдать ему должное – у него не дергается ни один мускул. Замполит готов родить новый партийный лозунг, но слова застревают у него в заднице, как запор при геморрое. Зам по КРК в предродовом поту беззвучно пытается бормотать молитву, но забывает русские слова.

   Начинается цирк, когда все артисты уехали в Антарктиду, развлекать пьяных жареных пингвинов, а остались только клоуны печального образа. Ну, еще может быть один единственный акробат-универсал. Это — командир, который, увидев картину молодого офицера с пистолетом у уха, от нирваны дрючки «просыпается» и как раненная в задницу горная лань со своего стула с места прыгает к виску лейтенанта через все столы кабинета.

   Прыжок командира на руку старлея через все препятствия надо было видеть. Это была фантастика. Кенгурачий скачок можно было сравнить разве, что с прыжком ротозея от проходящего поезда. Командир успевает в своем свободном полете посмотреть на пыльный потолок и подумать — «Пора, пора белить».

   Пролетая над заместителем по КРК, он думает — «Во*****, опять где-то спирта нажрался. Духан идет, как с ликероводочного завода». Задев плешь замполита, у которого на голове волос осталось на одну семейную драку, он успевает сделать замечание начальнику штаба за грязный подворотничок на кителе и ударить по руке молодого офицера. Не смотря на это, в тесном сумеречном кабинете раздается оглушительный пистолетный выстрел. Ба-бах… Трах-передах…

   Короткий звук выстрела, как возглас раненной чайки взметается к закрытой форточке. Ударяется об нее и в следующее мгновение, вернувшись в кабинет рикошетом, начинает нервно рассыпаться по головам присутствующих.

   В закрытом помещении от пистолетного хлопка возникает ощущение, что рухнул свод Вселенной. У всех в ушах начинает звенеть. Командирский стол подпрыгивает над полом, подоконник чуть ли не вываливается в окно, небольшие мозги в головах присутствующих вздрагивают, становясь жидкими, и начинают выплескиваться через их вялые уши.

   Владимир Ильич Ленин на портрете позади командира с испуга инстинктивно пригибается от блуждающей пули и осуждающе хмурится. Пуля начинает нервно гулять по командирскому кабинету. Дзинь… динь… динь. Вырвав задвижку на форточке, аккуратненько уходит рикошетом в косяк деревянной двери повыше головы нашего героя.

   Замовская толпа не успевает даже пукнуть. Молча, превращается в лавину жидкого служивого дерьма и начинает растекаться сначала в штанах, а потом и под начальствующие столы. В помещении наступает леденящая душу тишина, как в городском морге, только дымок из пистолета начинает подыматься к закопченному потолку. Из радиорепродуктора бодро звучит песня молодого Иосифа Кобзона «Я люблю тебя жизнь, и я знаю, что это взаимно...» Схему побегов матросов из части, висящую на стене как эпитафия словно ветром сдувает.

   Тонкий и умопомрачительный аромат дымка сгоревшего пороха из ствола пистолета начинает щекотать интеллигентные ноздри замполита, который так бледнеет, что на его лице выступают угри, будто откуда-то выпрыгивают. Под потолком кабинета в морозной дымке испарений продолжает ненавязчиво моргать единственная желтоватая лампочка, обгаженная мухами.

   Шершень от страха обсерается пометом прямо на галстук начальника штаба. За форточкой окна на ближайших блокпостах в карауле слышен лай караульных собак, которые вспоминают о своей обязанности отпугивать своим худым видом голодных уссурийских тигров. Лают сначала в воздух, а потом на поражение. Дежурный по части невозмутимо продолжил посасывать портвешок из горлышка бутылки в своей дежурке, философски размышляя — чего не случается в этой жизни.

   Игорь Кукин спокойно ставит пистоль на предохранитель, дует в ствол и беззвучно убирает его в свой «дипломат», впоследствии ставший знаменитым, как потертый портфель Жванецкого. Тихо, как с похорон выходит из кабинета, аккуратно прикрывая дерматиновую дверь.

   Старлей, как положено, идет чистить оружие, чтобы потом с чувством выполненного долга перед Родиной сдать его дежурному по части. Оперативный дежурный в своей рубке рефлекторно встает по стойке «Смирно», молча, приветствуя проходящего мимо него молодого офицера. В части наступает ситуация, когда командир сам готов застрелиться своими носками. В воздухе начинает витать дух военного прокурора с разбором «полетов» на уровне Командующего флотом.

   На звук неожиданного для всех Вооруженных Сил СССР выстрела в кабинет пулей влетает помятый уставом старшина-дежурный по штабу, с глазами обоссавшегося пуделя и пилоткой надетой задом наперед.
   — Товарищ командир! Вызывали?

   Набычившийся командор в предынфарктном состоянии отряхивает прилипшие к его потной заднице пустопорожние бумаги, от треволнений вытирает студеную испарину со лба и слегка заикаясь, глубокомысленно изрекает в ящик своего стола:
   — Н-нет! Не в-вызывал, еж твою медь— и почесав за правым волосатым ухом, придушенным голосом добавляет. — Вот и поговорили, мать вашу двадцать! В-все с-свободны, к-как кубинский н-народ!

   Больше никто ничего сказать не мог — всех заклинило. Что было дальше? Да ничего! Кукин тогда изрек в курилке свои крылатые слова, которые еще все долго все цитировали:
   — Ребята! Пули не свистят, а… ж-жужжат!

   В воинской части — этой скрижали скорби воинской славы и службы, после этого весь личный состав неделю ходил тихо на цырлах и цыкал друг на друга. Т-тс-с-с!!! 

   Было ощущение, будто в клубе части уже неделю стоял гроб со свежим покойником, ну а старлей — спокойно, как ни в чем не бывало, продолжил службу на благо родине своей Отчизны.

   Морякам театра не надо — мы сами театр!!!


Рецензии