По чуть-чуть

                1

   В советское время на гвардейском эскадренном миноносце с эпическим названием «Безумный», постройки середины двадцатого века под флагом Командующего балтийской эскадры с чудесами флотской организации в море шли безумные учения. Почему безумные? Так как же иначе – как палатку назовешь, то она и будет продавать!
   Учения на корабле шли сурово и весело. Если говорят, что ученье - свет, то морские учения - это конец света! Приему очередной курсовой задачи очумелой комиссией эскадры не мог помешать даже штормовой враждебно-суровый норд-вест с ароматом флотского юмора. Эсминец в хрипе и лязге железа острым форштевнем резал грязные воды.
   Винты вязли в волнах Балтийского моря, которое ежеминутно показывало свою беспощадную власть над людьми. Старый корабль, этот плод сумеречного гения отечественного судостроения надо было давно отправить на «иголки» - о капремонте здесь мечтали все, даже комингс-порог в гальюне.
   Бушующее море, позабыв, что оно родное, дышало штормом. За бортом корабля было холодно и отчаянно, и казалось, что сам крепкий ветер, болезненно бьющийся о надстройки корабля, озяб и рвался в боевую рубку погреться. В такую бурю люди просят пощады, но море пощады не дает!
   В реве густеющей морской стихии, как бы слышался сумасшедший смех без башенного капитана Летучего Голландца. Седые гребни волн яростно разбивались друг о друга и рассыпались алмазной крошкой, залепливая толстые иллюминаторы хрустальными брызгами.
   Бесконечное море роптало и гудело с затаенной угрозой. Небо было низким и соленым. Дикий ветер холодили душу. Шторм будто обижался, что люди на корабле не замечали его добросовестных усилий. На ум приходила благородная вязь сонетов из «Лузиады» португальца Камоэнса.
                Порывы ветра были так страшны,
                Что погребли б средь яростного лона,
                Горой вздымающейся глубины,
                Огромнейшую башню Вавилона…
 
   Командир потрепанного эсминца капитан 2 ранга, по прозвищу Флинт, зябко ежившись от вида погоды, вкрадчиво, как кошка шагал по палубе слабо освещенной боевой рубки и периодически смотрел в окуляры бинокля. О его удали ходили легенды, а проделки в базовом ресторане «Зеркальный» разбирались на парткомиссии флота.
   Ка-вто-ранга был небольшого роста крепким сорокалетним мужиком с хрустально твердым, как кулак подбородком и с провалившимися в мозг от постоянного недосыпа серыми глазами. Он привык к морю, любил свое дело и океанские просторы. Корабельная служба, разделенная на морские походы, проехалась по нему катком, отняв здоровье и оставив седые отметины.
   Отшлифованное морем, изможденное корабельной службой, и в то же время философское лицо Флинта становилось все более напряженным и сосредоточенным по мере того, как тяжелые волны все чаще и чаще перекатывались через борт эсминца, подбираясь к ходовому мостику.
   Все мысли командира сводились к учениям. От него исходили сила и вдохновение. Служил он с такой одержимостью, с какой игрок играет, а пьяница - пьет. Он радовался, когда нервы были до предела натянуты, и надо было принять одно единственно, но правильное решение. Власть на корабле, этой частички советской Родины, кэп имел неограниченную. Если что, в море мог без суда и следствия от имени Верховного Совета и Советского Правительства за невыполнение своего приказания любого расстрелять и выбросить с колосниками на ногах за борт.
   Суровый Флинт, будучи романтиком, был для экипажа горьким, как изгнание, но преданан кораблю. Мог говорить о нем восторженно, с любовью, как иные говорят о женщинах. Романтика на флоте, что триппер, пока не переболеешь – не успокоишься. Зато когда мужика охватывал гнев, то он мог наступить на свое мужское естество и поджечь корабль для выполнения поставленной боевой задачи. Орал тогда кэп на подчиненных как ревун, не имея ограничителей и меры. Глотка у него была луженая. Воздух прогибался под тяжестью его голоса - мог перекричать не только свой экипаж, но и шторм.
   Чесоточно поскрябавши спину о стойку локатора, капитан 2 ранга некстати вспомнил инструктаж в штабе эскадры перед походом, где флагманские специалисты лезли во все его дыры с отеческой «помощью». Друзья, что хуже врагов были готовы от «любви» к нему расцеловать до крови его маковку. Командир провел ладонью по лицу, словно стирая дурные видения, и про себя выругался.
   На забытый богом и людьми корабль с наглухо задраенными люками и броняшками обрушивалась вся сила напряженно дышащей стихии. Эсминец качало в разные стороны так, что шпигаты окунались в море, и забортная вода не успевала скатываться за борт. Трещали леера. Плохо закрепленная мокрая парусина на шлюпке правого спардека, подхватываемая ветром громко хлопала, как голая задница боцмана о банную лавку. Ситуация лишний раз доказывала флотскую аксиому: «В шторм вечером боишься, что умрешь, а утром стоя перед старпомом жалеешь, что не умер вечером!»
   В боевой рубке было разлито штормовое благолепие. Болезненно стонал компас, нервно ему подвывал в штурманской загородке автопрокладчик. Чуть заметным кладбищенским сиянием светились лампочки пожарной сигнализации. В пульсирующем сумраке радиолокатор гудел нечеловеческим голосом что-то нечленораздельное.
   Штурвальное колесо в руках рулевого матроса недовольно издавало звуки не смазанной телеги, а корабельная холодильная установка стонала в низах. Пахло электричеством. Вытяжная вентиляция в отсеках крыла всех так, что порой было неслышно ни шума моря, ни человеческого голоса.
   Злые наплывы тревоги пробивались через стекла иллюминаторов. В клюзах корабля жалобно скрипели и терлись друг об друга якорные цепи, закрепленные стопорами по-походному. Надувшиеся ветром параболические антенны на мачтах, скрепя решетками с жалобным плачем гнулись к бортам в ритм качки. Палуба ходила под ногами, как живая.
   Мокрый флаг Командующего эскадры на гафеле стальной фок-мачты трепетался бесполезным гневом, как его уставшее сердце. Сотрясая грозовые тучи, эсминец трубно ревел любовную песню боевой подготовке, с трудом отталкиваясь от своего кривого кильватерного следа, за которым на берегу остались жены, любовницы и пеленки-распашонки.
   Штурман корабля, а по-старинному - шкипер с безумными глазами в своей выгородке затаился, как корабельная крыса в кармане. Он был готов в любую минуту слинять от большого начальства на крыло мостика. На переборке весел мудрый плакат «Штурман! Помни! Корабль у стенки - штурман на берегу! Корабль на берегу - штурман у стенки!»
   Лампочка над небольшим штурманским столиком, словно робея и не веря в свои силы, источала слабый свет. Кривая, будто пьяная линия штурманской прокладки, воплощала собой тоску и печаль. Лежа животом на небольшом штурманском столике, освещенным магическим кругом с пришпиленной на нем морской картой штурман нервно почесывал циркулем за ухом. Он с видом жертвы аборта озадачено нюхал лоцию Балтийского моря и пытался по счислению найти место корабля в бушующем море, но ему мешали склонение, девиация и очередная овуляция.
   Вахтенный начальник, молодой лейтенант стоял рядом с командиром на ГКП - главном командном пункте и судорожно ковырялся в своих мозгах, вспоминая статьи Корабельного Устава. Лейтенант с гордым лицом нервно пытался вспомнить силуэты иностранных кораблей, порочно листая страницы потрепанных ППСС - правил предупреждения столкновения судов в море. Но кроме баб из базового кафе «Дельфин» в голову ему ничего не лезло. В боевой рубки тонкий аромат потных мужских тел пьянил его больше чем кружка спирта.
   Шторм веселил уставшее сердце корабля. В море без перерыва на обед шла война. Война погоды с морской стихией. Со шведского острова Готланд мерзопакостно дул темный ветер, который морщил потные иллюминаторы. Из проливной зоны, отделяющий Скандинавский полуостров от Европы дул мерзкий сквозняк.
   Черное вспухшее водой небо погрязло в свинцовых тучах жидкого ненастья. По нему нервно неслись тяжелые низкие клочковатые облака, цепляясь за буруны волн. Палуба, щедро политая соленой водой балтийских волн, предательски вибрировала, как грудь во время оргазма корабельного химика.
   Топы-верхушки мачт вместе с антеннами выписывали в воздухе различные петли и немыслимые тульские кренделя. Тонко всхлипывала неспособная двигаться переборка. Плескались и нетерпеливо рвались в задраенные иллюминаторы буруны соленых волн. Шторм трепал корабль, как заяц барабан и готов был трясти не только эсминец, но и берега Советской Родины.
   Начали подавать признаки жизни не принайтованные вещи, и слышался жалобный плач чугунных кнехтов, которые от всеобщего напряжения гнулись в дугу. В них звучал призыв о помощи. Пустая бутылка из-под выпитого спирта, как живая, каталась взад и вперед в каюте начальника РТС.
   Тоска, разъедала боевую рубку – сердце корабля, а так же барбеты артиллерийских установок и трубы торпедных аппаратов. На баке эсминца зябко ежилась носовая артиллерийская башня, а с пусковой установки зенитного ракетного комплекса капали слезы. Слезы счастья предстоящего боя. На корабле оружия для смерти было много, а вот условий для жизни - мало.
   Водная гладь старинного, темного и тяжелого моря кипела, как чайник. Волны шумно, нагоняли друг друга и рассыпались в виде пены от шампуня. В небе на низкой высоте, как ни в чем не бывало, парили чайки и альбатросы, по приданию символизирующие души погибших моряков. Качка ощущалась приличная. Было ощущение, будто погода гонялась по морю за кораблями и злобно рвала их борта, но экипаж советского эсминца на своих боевых постах этого не видел, а «звал ихтиандра», то есть, попросту блевал.
   Рев природной стихии сливался со звуком трубного голоса Командующего эскадрой, который периодически подправлял нервные действия командира. Ходовая рубка жирная от служивого пота, как банка тушенки, ходила ходуном и была пропитана элементами военного юмора.
   Адмирал, развалившись в командирском кресле с угрюмым видом и массивной челюстью, которая говорила о его твердом и неукротимом характере служил не по логике, а по парадоксу.
Жилистый, как бы сказали женщины, хлесткий Флинт, моргая ушами, олицетворял собой капитана пиратской шхуны. Он твердо стоял в рубке, как скала в бушующем море. Было ощущение, что он невольно подпирал переборку рубки корабля, как бы помогая ему перевалить через очередную волну.
Широко расставив ноги и уверенно держась за ограждение потного эхолота, хмурый как «очко» в гальюне капитан 2 ранга с тревожной напряженностью всматривался в бинокль. Живые серые глаза, прищурясь, в очередной раз быстро и требовательно окинули небо и горизонт. На лице офицера застыла маска твердого энуреза, и чтобы её как-то сгладить командир скомандовал.
- На румбе!
- Есть на румбе! - стоя у штурвала, тут же не свистя ухом, отрепетовал возбужденный штормовой погодой рулевой.
От водяных валов, стоящих водопадом вокруг боевой рубки ему страшно жутко, но, завязав свой мандраж морским узлом, матрос потными ручонками твердо держит штурвальное колесо.
- Курс?
- Нормальный!
- Я тебе дам «нормальный», екарный бабай! Хочешь, чтобы глаз на задницу натянул? Смотри на компАс и доложи, как положено!
- По компАсу курс девяносто! - подражая обожаемому командиру, докладывает рулевой, тревожно вглядываясь в круглую картушку, разделенную на румбы и градусы.
Матрос, пытаясь слиться со штурвальным колесом, слегка шевелит для приличия рукоятки, косясь восторженным глазом на командира. Ему чертовски хочется забыть всё и послать всех к чертовой матери. От крутой качки поблевать в гальюне, а потом с чувством исполненного долга забраться в теплую койку и лечь спать.
- Вправо не ходить, растяпа! – не отрываясь от бинокля, не по-уставному одергивает командир рулевого металлически-звучным голосом с напористыми командными интонациями полового неудовлетворения.
- Есть, вправо не ходить! - стараясь щегольнуть своим баском, быстро откликается рулевой, раскачиваясь как ведро в проруби в такт качке.
- Так держать, мамкина сиська!
- Есть, так держать! – от усердия уши матроса покрываются морщинами.
Экипаж корабля состоял отнюдь не из молокососов. Это были еще те прохиндеи, у каждого из которых за плечами был ни один боевой поход в открытом море. Эсминец с трудом полз наверх очередной водной горы и, накренившись, падал в пустоту, сотрясаясь каждой броневой плитой от ударов волн и зарываясь носом в водяной стог. Море бурлило от ударов лопастей винтов.
Борта, побитые морем и потные переборки, перед выходом в море впопыхах покрашенные по ржавчине ядовитым алым суриком дребезжали от работы «движков» корабля, как стекла во время дождя. С них капала вечность.
В боевой рубке корабля продолжал стоять стойкий запах вечных недостатков и не устраненных замечаний. Счетчик лага, отплясывая «Яблочко», показывал температуру пота тещи командира. Тахометры дизелей, сияя голубым фосфором, предательски дрожали. Нактоуз дремлющего компаса похотливо стонал, будто обиженный на людей.
- Боцман!
- Есть боцман!
- Проверить штормовые крепления!
- Есть проверить штормовые крепления! – сразу отсыревший боцман с раздавленным службой лицом, квакает кадыком, будто проглатывает команду.
С молчаливой обреченностью мичман вразвалочку уходит на насквозь продуваемую дождливым ветром верхнюю палубу, чтобы от шпиля до кормового флагштока осмотреть и подтянуть крепежные снасти, узлы и талрепы.
По соседству в строю ордера солидно шел краснознаменный крейсер «Октябрьская революция», легендарная «Октябрина», которая неожиданно загудела так громогласно, что сигнальщик покачнувшись, чуть не упал из «вороньего гнезда» - сигнального мостика корабля. Спасло его то, что он успел схватиться за фалы сигнальных флажков.
Принимал учебно-боевую задачу сам Вожачок, так все звали Командующего эскадрой. У огромного, как горный утес саблезубого контр-адмирала, любимое выражение было - «Чтобы понять море, надо им жить!»
Адмирал был с «кнехтом» в голове, требователен, и служить с ним было нелегко. Он был мужиком решительным, крутым и самобытным, знающим корабельную жизнь не по учебникам, а по морям и океанам, где прошел ни одну тысячу миль.
Командующий любил с людьми как следует разбираться, а потом наказывать, кого попало. Это, наверное, про него Баратынский писал в свое время: «Была ему звездная книга ясна и с ним говорила морская волна». Адмирал постоянно всем повторял при случае: «Пока все узнали, что я в лейтенантские годы упал с ходового мостика крейсера «Пожарский» я стал адмиралом!»
На корабле была ситуация, как в трамвае, когда у кого-то сперли кошелек и все хором обезумевши, кричали во весь опор: «Держи вора!». Все были испуганно задумчивые, но бегали, будто их клюнул в задницу баклан, стараясь рассосаться по кораблю, как кровоподтек.
Одни, «шхерелись» от проверяющей комиссии по укромным уголкам и пайолом, другие с умным лицом отбрехивались на своих боевых постах перед проверяющей комиссией всякого рода бумагами и документацией. Отчитывались. Все старались сделать умный вид готовности выполнить любую чумную вводную командования.
События происходили в легендарные времена, когда главным на флоте было не боевая подготовка, а наличие оправдательных бумаг. Чем больше бумаг - тем чище что? Правильно – интимное место! Главный лозунг боевой подготовки был - «Противника бумажками затрем!»
В ходовой рубке хватало бездельников из штаба эскадры, которые решили «проветриться» от штабной пыли, а так же получить справку на надбавку за «морские», но слава богу Адмирал утомленный суетой подчиненных тихо посапывал в две дырочки  в командирском кресле.
Вот написал с некоторой иронией и сарказмом о приеме очередной курсовой задачи на корабле и подумал, а ведь корабельные офицеры – это необыкновенные, с детской чистотой сердец люди, соединяющие хладнокровную отвагу с житейской мудростью! Не зря же еще античный ученый Анахарсис сказал «Есть три вида людей: живые, мертвые и те, что плавают по морям».
Сами посудите. Месяцы без берега и нормальной половой семейной жизни в замкнутом ограниченном пространстве корабля в небольшом человеческом коллективе, где каждый прыщ на лице товарища становится, как родной. На военном корабле каждый знает друг о друге всё - характер, семью и любовницу, увлечения и триппер, горести и радости. Кто что ест, пьет, кого и как «любит».
Недостатки и маленькие слабости каждого не замечаемые в обычной жизни в походе в сто крат преувеличиваются и становятся командирскими проблемами. Люди, как спички, чуть заденешь – они и вспыхивают.
В походе экипаж постоянно сопровождают одни и те же боевые посты с ограниченным жизненным пространством. Шкалы приборов, напоминают человеческие лица, и лица похожи на старые изношенные приборы. Вахты четыре через четыре при спокойном и штормовом море, когда твердь палубы уходит вниз в бездну, а борщ, съеденный за обедом, наоборот пытается лезть наружу через уши и нос, посмотреть, мол, что это делается на белом свете. Плюс к этому куча заморочек от неуёмного начальства.
Тревоги, авралы, учения и тренировки и опять тревоги, авралы, учения, тренировки и «вечные приборки», сдачи курсовых и специальных задач. Все называется учебным, но люди действуют как в настоящем бою. Об учебном режиме знают только на главном командном посту.
Вся жизнь на «железе» в различных электрических и магнитных полях, после чего заворачиваются не только мозги в трубочку, но и «гвардеец» начинает смотреть на полшестого, а мужские «колокольчики-бубенчики» звенят, как будильник. А как вам понравятся вводные командира, когда не знаешь плакать или смеяться? Это только маленькая толика того, что донимает моряка в плавании. Здесь нужен бетонный характер.
Службу на флоте можно сравнять с многомесячным полетом космонавтов черт знает куда. Тем и другим выйти с корабля нельзя и спрятаться друг от друга не куда. Надеется не на кого, кроме, как на себя и своего товарища по экипажу. Все свое ношу с собой! Но, что парадоксально – космонавтам почет, уважение и любовь начальства, а моряков начальство ежедневно дерет как мочало в бане. На одном голом романтизме это мужское дело не вытянуть!
Надо быть просто до безумия чокнутым или влюбленным до самозабвения в свое дело, не показывая это другим и самому в это не веря. Морская служба офицеру дает минутное наслаждение, возлагает на него большие обязанности и пожизненные неприятности. Корабельный офицер, считаю, это не специальность, а диагноз! «Корабелы» - военные моряки плавсостава это святые люди, обладающие всеми качествами Иисуса, только разве что босиком не бегающие по поверхности моря.

                2

   - Справа, курсовой сто сорок по компасу вижу НПО! Дистанция примерно… - докладывает вахтенный офицер командиру, стараясь придать своему голосу уверенный тон.
   - Да тише ты бегемот!
   - Есть тише!
   - Вахтенный! Драл я тебя мало! Не умничай, пальцем покажи! - сразу же приготовившись к воинским страданиям, Флинт делает замечание офицеру и с безжалостным любопытством переспрашивает. - Чего видишь?
   - Курсовой сто сорок, вижу неопознанный плавающий объект! - тихо, но с жизнерадостным лицом павиана расшифровывает молодой офицер и чешет свою сразу вспотевшую промежность.
   - Недоперепонял?! - шепотом интересуется командир, чтобы не разбудить со маком храпевшего Адмирала. Флинт недоволен, так как ничто не портит его настроение, как умничанье подчиненных и присутствие на мостике большого начальника. - Классифицировать цель!
   - Крейсер неизвестной национальности! - не на секунду не задумываясь, тоже шепотом докладывает сразу взопревший лейтенант, впиваясь нервными окончаниями глаз в окуляры бинокля, и утверждающе добавляет. - Пеленг идет на корму! Удрать хочет, гад! - не по-уставному докладывает вахтенный и смотрит на командира, будто он персонально виноват в происходящем.
   - Ага! Крейсер? - удовлетворенно хмыкает Флинт, тоже вооружив глаза стеклами бинокля. - Посмотрим, что за уроды там шляются.
Он хочет, как на пиратской каравелле скомандовать «На два локтя вправо!», но, посмотрев через плечо на застывшего, как айзберг Адмирала, командует рулевому. - Право на борт!
   - Есть право на борт! Руль право на борту!
   - Курс сто сорок! Полный вперед! - командир начинает чувствовать себя охотником, идущим по следу зверя. Такой же азарт и охотничье вдохновение.
   - Сей секунд! - не по-уставному брякает рулевой с вспотевшими подмышками, но, опомнившись, тихо репетует. - Есть курс сто сорок! – матрос делает свое лицо на сто сорок градусов, цепким взглядом, следя за картушкой компаса, лихо закручивает штурвальное колесо вправо и через некоторое время докладывает.
   - Курс сто сорок! – в словах салаги чувствуются восторг и радость.
Эсминец на циркуляции, чуть не теряет боцмана, который шляется по верхней палубе.
   «Чему радуешься, баклан?» - мудро думает командир и грустно улыбается. Он то знает, что сейчас многим на корабле небо покажется в овчинку. Море даст вспотеть всем.  Подойдя к компасу, командир нетерпеливо следит за движением стрелки картушки.
   - Сигнальщики, еб-ть!
   - Есть, сигнальщики!
   - Усилить наблюдение!
   - Есть усилить наблюдение!
   Командир снова берет в руки бинокль, прилипает к окулярам, пытаясь сам рассмотреть в сырой мгле «крейсер неизвестной национальности». Он только решает емко по флотски развить свою мысль про это загадочное корыто, как в проеме «броняшки» рубки с воплем на весь корабль «Прошу добро подняться на мостик!» нарисовывается мокрый, как дождевой червь боцман.
- Объявить боевую тревогу! Ход самый полный! Докладывать пеленг через тридцать секунд! Рассчитать дистанцию до цели! - лихо командует Флинт, разгоняя кровь подчиненным, и по мальчишески радостно подмигивает вахтенному офицеру. - Ну что? Понеслась звезда по кочкам?
- С кем воюем? - встрепенувшись от ора боцмана на мостике задает риторический вопрос Адмирал, но командир в раже боевой обстановки его уже не слышит.
Капдва, набрав в рот дерьма уже готов дальше подавать команду за командой, которые будут сыпаться из него, как «горох» из-под барана. Над кэпом незримо возникает святой дух адмирала Макарова, грозно гремя хрестоматийным девизом «Помни войну!»
Море продолжает вздыматься очередным каскадом свинцовых штормовых волн, хлестая борта эсминца солеными плетьми. Корабль, поворачиваясь на крутой волне, вздрагивает всем своим поношенным корпусом и ухает правым бортом вниз с ощущением летящего геморроя в пропасть.
Кренясь и раскачиваясь, начинает, как боров неторопливо переваливаться с боку на бок, по принципу никто от нас никуда не денется - догоним и всех порвем на портянки. Остервенелый ветер пытается сбить топы мачт, безумствуя, как замполит на дучке гальюна при очередном запоре.
Корабль ложится на дугу большого круга и начинает играть со встречным ветром - кто кого. Стонут, как нервы ревматические шпангоуты, бимсы и переборки. Паротурбинная установка начинает надрывно стонать. Вовсю начинает фонить врубленная в активном режиме гидролокация, будто её насилует весь экипаж корабля.
Младший штурманенок, спокойный и тихий как катафалк, расставив свои крепкие ноги на вспотевшей палубе, разворачивает рукоятками аппаратуры тугие сетки антенн в сторону «противника». Собрав глаза в пучок, внимательно начинает следить за серебристой отметкой на экране спящего радара. Зеленоватая подсветка сонара делает его лицо, как у утопленника.
- Есть объявить боевую тревогу! - с выражением не рассуждающей преданности, репетует дискантом сразу взопревший вахтенный офицер, про себя думая – «Нам подчиненным все равно! Что наступать бежать, что отступать бежать! Все равно - бежать! Тревога, так тревога!»
Перед тем, как, не задумываясь объявить кипишь, лейтенант предваряет её тремя короткими тревожными звонками колоколов громкого боя. Берет в руки «банан» КГС - корабельной громкоговорящей связи «Каштан» и на последнем выдохе ревуна приглашает всех на эшафот.
- Боевая тревога! По местам стоять! К бою приготовиться!
Командные слова грохочут, как призыв к Страшному суду. Громкость репродукторов, размещенных на переборках по всему эсминцу такая, что от звука динамиков начинают дребезжать плафоны в светильниках. Краска с переборок отлетает лохмотьями, словно жахает главный крейсерский калибр.
Команды из трансляции, жалят в задницу штурмана, склонившегося в своем ящике над автопрокладчиком. От неожиданности он чуть не разбивает последний на корабле секундомер.
Тревога тревожной ланью скачет от юта до кормы по всем укромным уголкам и лабиринтам отсеков броневого корпуса корабля, раскачивающегося на похмельных волнах. Подымая мертвых, приказ взрывной волной проникает во все отсеки. Очумело врывается в кубрики, где начинаются судорожная путаница одеваний матросов свободной боевой смены в чужие бушлаты.
Звучат хлопанье рундуков, задраивание иллюминаторов и гром мата старшин и мичманов. Не обходится без тумаков и синяков. Десятки людей, будто объевшись скипидара, бросаются по боевому расписанию к дверям, горловинам и люкам, взлетают по трапам вверх, падают вниз. Корабль вздрагивает от открывания и задраивания десятков дверей и люков.
Трещат трапы под ботинками матросов, которые чтобы не сломать друг другу ребра и шеи бегут в корму - по левому борту, а в нос – по правому, по правобортным трапам - вверх, а по левобортным – вниз. Грохот. Треск. Крики. Мат. Ура! Напряжение достигает пределов, как при оргазме. На ум приходят слова поэта из Каретного переулка.
Вот развернулся боком флагманский фрегат,
И левый борт окрасился дымами.
Ответный залп – на глаз и наугад,
Вдали пожар и смерть! Удача с нами!
Матросы включают аппаратуру на своих постах в боевой режим. Башни артустановок начинают вращаться во все стороны с немым вопросом - «Где эта проклять, что не дает служить спокойно?» С корабельных постов на командные пункты начинают сыпаться пулеметной очередью доклады.
- Боевой пост... к бою готов!
- Группа управления... к бою готова!
- Боевая часть два к бою готова! – докладывает командир ракетно-артиллерийской боевой части, который начинает пахнуть чертом. Зная, что сейчас поступит с главного командного пункта очередная команда, он думает о себе - «Как пионер - всегда готов! Осталось только штаны снять!»
- Корабль на боевом курсе! - поворачивая голову в сторону командира, радостно и уверенно докладывает рулевой.
- Старпома ко мне!!! - командир, которому от морской службы доставалось так же как службе от него выхватывает у вахтенного офицера «банан» «Каштана» и начинает грохотать, как залпы башен главного калибра. - Всех командиров БЧ на мостик! - над боевыми постами повисает вязкой пеленой мать-перемать и начинается веселая русская кадриль. - Радиометристы, ядрена корень! Что затихли, как опарыши? Сопли не жевать! Сопровождать цель.
- Есть сопли не жевать и сопровождать цель! – бодро отвечают командиру «короли эфира» и влипают своими «кошачьими» глазами в экраны радиолокационных станций.
- Механик! Увеличить обороты! – свирепо начинает орать, больше чем весит, капитан 2 ранга, из-под пилотки, которого начинают капать жидкие мозги.
- Есть увеличить обороты! - голосом старого черта глюкает стармех корабля, а по старинному «дед» с исполнительным выражением лица маремана, которому все по барабану.
Он берется за ручку машинного телеграфа, резко и решительно дергает её вперед. Стрелка, как ужаленная, звеня, бежит по желтому циферблату. Прихватывает защелкой палец вахтенного офицера, который, очарованно слушая командира, не следит за своими шаловливыми ручонками. Брызжет кровь, как из-под поросенка. Все в ступоре, не зная плакать или смеяться.
Измазанного до трусов зеленкой «раненого» уносят на носилках, как получившего ранение на поле брани. Машинный телеграф приостанавливает свое движение на положении «средний» и с места коротким броском прыгает на риску «полный вперед». Корабль начинает преследовать «крейсер», как совесть убийцу.
- ГКП - акустик!
- Есть акустик! - слышится из гидроакустической рубки.
- Прослушать горизонт! Доложить пеленг и дистанцию!
- Есть прослушать горизонт! - акустик с каменным лицом поправляет наушники и начинает с лаской щупать горизонт, как лобок любимой девушки. - Дистанция до цели… Пеленг на цель… Пеленг не меняется! – вертясь во все стороны со скоростью лейтенантского сперматозоида, докладывает гидроакустик.
- Штурман!
- Есть, штурман! – цепко схватившись за штурманский стол, кораблеводитель в штурманском ящике с циркулем в зубах опять вздрагивает, как от удара электрическим током и чуть не проглатывает циркуль, зажатый в зубах.
- Местонахождение! Опережение тридцать секунд! Время пошло!
- Есть, опережение тридцать секунд! - репетует штурман, и нервно одергивает темно-синий китель. - Минуту ждать!
- Рулевой! Держать курс сто сорок!
- Есть держать курс сто сорок! - и через секунду. - Курс сто сорок!
- Командиру БЧ-два начать стрельбу!
- Носовая батарея! Правый борт тридцать! По цели… Снаряд… Заряд боевой! Товсь! - командует артиллеристам носовой батареи, по-старинному - плутонга командир бэ чэ два, которого сразу же осеняет дух Ушакова и Сенявина.
От усердия он покрывается липким потом. Облаяв всех кого можно, бычок смотрит в желтый окуляр пеленгатора на черную визирную линию. Комендоры, оседлав стальные сидения артустановок, влипают в окуляры дальномеров, как мухи в сметану.
Матросы начинают угадывать по разнообразным стрелкам и дискам приборов управления стрельбой направление и расстояние до цели. Они стараются удержать крестовины прицелов на «крейсере неизвестной национальности», то есть на шведском сейнере, с испуга, запутавшегося в своих рыболовных сетях.
- Метристы! Дистанция?
- Сорок кабельтовых! Тридцать девять кабельтовых! - оживает радиометрист и в режиме девушки полонянки начинает отсчет до цели. Тишина кончается на тридцати кабельтовых.
- Ноль! – с оттенком мата звучит команда «бычка» на открытие огня. На флоте без «твоюжмать» и снаряды не летят.
Щелчок микрофона «Каштана» отзывается у комендора ударом в правую челюсть. Корабль встряхивает. Носовая башня со стомиллиметровой пушкой нехотя грохает раз, два, потом начинает методично ухать, как разбуженный филин, тугим звоном закладывая уши. Краска со стволов начинает отлетать, как пух с одуванчиков.
Клочья флегматизатора залепливают окуляр пеленгатора на правом крыле ходового мостика, в отсеках не успевают менять плафоны. Из-под артиллерийской башни, как с заводского конвейера начинают вылетать пустые латунные гильзы, звеня горохом по верхней палубе эсминца.
Командир припадает к биноклю, провожая снаряды, которые как стая задиристых воробьев быстро разлетаются по морю, усердно дырявя кипящую водную гладь. Всплески, словно белые призраки, встают на горизонте. Начинается прямо таки настоящая Цусима. «Вперед, все товарищи! С богом, ура! Последний парад наступает!»  «Может дать команду «переодеться в чистое»? - мельком думает командир.
- Недолет один кабельтов! - индифферентным голосом докладывают с дальномерного поста.
- На один кабельтов вперед, шагом марш! - командует мотористам «бычок» - командир боевой части, постанывая от исполнительности. - Корабль, вперед! Раз, два! - служба начинает глупеть на глазах. Второй залп ложится левее сейнера на десять тысячных дистанции. Прекрасно!
- Право десять! – четыре всплеска, прекрасная кучность боя.
Командир кормовой батареи решает помочь «бычку» и запускает дымовой снаряд. Цель скрывается за дымом.
- На хрена козе баян? – глядя на дымовую завесу, удивленно спрашивает Адмирал командира и добавляет, - когда есть колокола!
Викинги на шведском рыбацком сейнере, распятом в перекрестиях дальномеров, от страха и детского изумления от бортовых залпов эсминца со страха рубят топорами сети. «Под дымок» резво выбрасывает разноцветные флажки, как исподнее - «Мы простые рыбаки, рус не стреляйт!»
Начинают удирать во все лопатки, вертя кормой и роняя за корму свежие зеленые какашки. Резво звучит очередная серия выстрелов. К счастью для всех, все снаряды добросовестно уходят мимо. На флоте в цель попадают только сперматозоиды! Штабные с внутренним злорадством смотрят на происходящее, но молчат, как рыба об лед.
- Дробь! – командир бэ-чэ два командует окончание стрельбы. - Башни в сектор! Орудия на ноль!
Печальной птицей Пеленгас свистит над морем последний снаряд. Стрельба прекращается, наводчики освобождают нажатые педали стрельбы. Орудия разворачиваются в исходное положение, катятся по горизонту, срывают ограничительные стопора и своими стволами упираются в боевую рубку. На мостике становится тоскливо. Оглохшая тишина, затоптав присутствующих, прячется за гидроакустической станцией. Неожиданно звучит голос гидроакустика.
- Слышу шум винтов! Эхо пеленг шестьдесят! Предполагаю – подводная лодка!
«Этого еще не хватало в нашем борще», - успевает подумать командир и на полуавтомате командует низким голосом со звериным оттенком.
- Минера, ети его бабушку, на мостик!
Среди наскипидаренного ажиотажа на ГКП в дугу большого круга в позе «девочка у акушера» влетает, как разрывная мина взлохмаченный старший минер корабля. Ему, как и всем хочется пострелять и проявить себя перед Адмиралом.
- Товарищ командир! Разрешите стрельнуть? Хочу показать им кузькину мать! - вылазя горшком перед кэпом, скороговоркой выпаливает перенашатыреный командир БЧ-3 со следами беспробудного пьянства на волевом лице.
Главный минноторпедер корабля в состоянии эмоциональной вздрюченности, полон решимости. Он собран и подтянут, отлично выбрит и как полагается минеру, с большого бодуна. Факел выхлопа на мгновения тушит лампочки пожарной сигнализации. Служит по принципу – «Вспотел – покажись начальнику!»
Офицер жаждет незамедлительных действий и сложностей, чтобы их решать прямо на глазах Адмирала, быть им оцененным и поощренным за усердие. Вообще то его службу должен оценивать военный прокурор, а «поощрять» за разбитые женские сердца - суд женсовета.
- «Хочешь» и молчишь? - командир хочет как бы шуткануть юмором висельника, но «румын» понимает это как разрешение на торпедную атаку и быстро-быстро по-молодецки командует в КГС.
- Внимание! Торпедная атака! Обе машины, полный вперед! - командиру БЧ-3 не терпится показать класс, после чего эсминец, взревев турбинами, как угорелый несется противолодочным зигзагом в точку залпа, кренясь до самой палубы на поворотах.
- Пеленг шестьдесят! Носовые аппараты, товсь! – продолжает командовать «бычок» с бешеным взглядом пирата Карибского моря.
- Есть, товсь! - быстро репетуют торпедисты в ларингофоны и быстро разворачивают трубы торпедных аппаратов в сторону «противника».
- Аппараты пли! - не секунды не раздумывая, решительно, как Александр Маринеско, в боевом экстазе командует командир боевой части и мертво, как к стакану со спиртом прилипает глазом к резинке дальномера.
Он хорошо знает, что в бою, как и во время полового акта нельзя останавливаться! Начинается мужской кордебалет. Торпедисты дергают боевые ручки аппаратов, и замирают, как мухи в янтаре. «В минном деле, как нигде, вся загвоздка - в щеколде!» Все вздрагивают. На мостике становится томно и грустно.
Рубка опять наполняется тишиной, напоминающей полночный кладбищенский покой. Адмирал, поднимает правую серебряную бровь на изумленную высоту, после чего морщины на лбу перелазят на затылок. Все присутствующие на мостике прилипают к переборкам, как мухи к гнилой селедке.
От недоуменного адмиральского молчания все застывают, как студень. Командир, привыкший к неожиданным всплескам безумной торпедной мысли и решительным действиям «бычка» начинает вконец хренеть.
- Есть, пли! - резким эхом, как зубная боль, отдается в матюгальнике «Каштан».
- Слышу шум винтов торпеды! - сделав ответственное лицо, докладывает акустик, растворившись в наушниках. - Товарищ командир! Торпеды вышли! - добавляет он, превратившись в сплошное ухо.
Общий выдох в боевой рубке – «Слава богу, хоть торпеды пошли!» Куда? А черт их знает. Чтобы закрепить достигнутый успех, минер, отравленный боевой тревогой командует расчетам глубинных бомб РБУ-6000.
- РБУ, товсь! - и тут же не теряя секунды, допинывает. - Пли!
Мины, взревев своими реактивными движками, как стая злых шершней уходят за борт. Море за кормой встает каскадами водяных гор от подводных взрывов. Невдалеке всплывает косяк рыбы, принятый акустиками за «подводную лодку». Боевая рубка становится тесной от возмущенной энергетики Адмирала.
Минер тонет в своих трусах. Штурвал рулевого начинает бить током. Чтобы хоть как то разрядить обстановку корабельный ракетчик в мокром от пота кителе, застегнутом на все крючки в раже боя тоже командует своим архаровцам:
- Внимание! Ракетная атака!
Оживает корабельная ракетная установка. Начинает вращаться пусковая балка, которая вертикально встает напротив люков ракетных погребов. Открываются люки и из недр корабля, как в фантастическом фильме медленно поднимаются вверх зенитные ракеты. Срабатывают стопора и они, направляемые матросами-операторами по воле ракетного «групмана» готовы полететь в сторону «противника».
   - Вторая батарея! - палуба в рубке становится горячей, как раскаленная сковородка. - Пуск!
   Командир группы управления нажимает красную кнопку, но электрическая фаза на пусковых установках по закону подлости вырубается в самый не подходящий момент, обесточивая весь корабль и ракетный комплекс. Сельсины уходят на ноль, пусковые спаренные балки безвольно повисают, как сырые сосиски. Ощущение, что Минэнерго отключило электричество за неуплату.
   - Ой, ма, - машинально боднув воздух, успевает сказать главный электрик, в немой муке вздевает очи к подволоку и стискивает зубы.
Корабль погружается в темноту и в состоянии уныния начинает плыть как бы сам по себе в параллельном измерении. Тишина, как в публичном доме в десять часов утра. Наступает простой русский кирдык. Хочется повеситься.
   Адмирал, сидя орлом в командирском кресле, будто на очке гальюна, начинает свесившимся носом принюхиваться к возникшей ситуации. Безвыходность начинает оглушать. Ракетная стрельба заваливается, как мачта, сраженная неприятельским ядром.
   - Ахтыжтвоюмать! – вахтенный офицер, готовый застрелиться на месте, выпускает из себя последний воздух.
Его холодный пот заливает радар, проверяющие офицеры зажмуриваются, готовые к адмиральскому мордобою. Бычку хоть самому снимай штаны и беги на ют наводить руками ракетные установки и подпаливать пиропатроны ракет спичками. Все накрывается русским медным тазом.
   - Механик! Писюк усатый! - подавив рефлекторное желание повесить тут же скальп главного электрика перед Адмиралом, лязгнув мокрыми зубами, на одном дыхании устрашающе выпаливает Флинт, с побелевшими от гнева ноздрями навыкат рвет удила и начинает реветь белугой:
   - В бога, душу, мать, ангелов и архангелов! Чертей и их родных! Вдоль и поперек, через семь гробов с присвистом до паел и всю дорогу по неудобному! - скороговоркой в секунды в погустевшей рубке умудряется «пропеть» кэп, у которого простые русские слова сразу начинают отдавать матом.
   - Где «напруга», ёкарный бабай? - с холерными глазами спрашивает командир энергетика, в свете фонарика ставшего похожим на вурдалака. - Куда всё девается?
   - Так точно! Никак нет! - вытянувшись по стойке «Смирно», дрогнувшим голосом динамит весь мокрый и сразу позеленевший капитан-лейтенант. - Есть!
   - Не надо мне тут разжижать море своими соплями. Есть, есть - на жопе шерсть! – дымящийся от злости командир слюной передразнивает подчиненного.
Косо глядя на него, начинает, сатанея изгонять бесов с корабля, да так, что от безумного ора неожиданно заклинивает фосфорную отметку на экране локатора и корабль вдобавок слепнет.
   - Ч-что это т-такое? Совсем нюх потеряли? Забыли, кому служите? - командир, бросив злой цепкий взгляд на Адмирала, с пеной изо рта наливается свекольным соком и начинает на всех плеваться слюной.
   - В мутный глаз тебя гнойная каракатица! Всех раком поставлю и сгною в паёлах! К чертовой матери!!!!! Я тебе покажу академию и аттестацию, ты у меня получишь очередное воинское звание! Ты увидишь небо в алмазах! - разгорячено не своим голосом орет Флинт главному электрику корабля, будто на мостике пиратской каравеллы.
   - Командира бэ-че-пять на мостик, вашу мать! - голос командира, как у исполинского демона Хумбабу из ассиро-вавилонской поэмы «Гильгамеш», начинает «волновать море, колебать землю, как потоп и сотрясать страны света».
   В рубке начинает пахнуть бесовской серой. Командирская ругань в сумасшедшем доме льется водопадом через борт. Интенсивность мата в секунду на квадратный джоуляметр нарастает по обратной петле Гистерезиса, лишний раз, доказывая, что мат на корабле не может быть доказательством, но доказывает всё!
   Табулированная тирада коротка, хлестка и кудрява, как волосы на лобке любимой женщины. Будь флотский мат в открытом эфире, то любой противник от страха и ужаса давно бы обгадился и затонул.
   - С-слушаюсь! Есть! С-сйчас, т-то-рищ к-командир! Бу сделано! С-сейчас, у-устраним, - шипит лицом вахтенный, почувствовав удушье. От волнения его мозги вываливаются кучей дерьма на репитер компаса и складываются в коровью лепешку. Начинает пахнуть вульгарностью.
   Лейтенант чувствует сухость во рту и заикающе квакает. Хорошо понимая, что ненароком открыл ящик Пандоры, он превращается в тень от стойки машинного телеграфа. Проходят томительные минуты ожидания, которые начинают тягуче капать, как секунды в песочных часах. Через некоторое время рубка начинает наполняться командным составом, как унитаз  мочой - бурно, с вонью и пеной.
   - Стармех! Считаю до трех, не будет напряжения - под трибунал! Три года расстрела и каждый день до смерти! Время пошло! - скрежеща и лязгая зубами, как голодный волк, командир с побагровевшими глазами начинает нарезать круги по тесной наэлектризованной рубке.
   - Так точно! Есть! - «король дерьма и пара» в зашнурованном состоянии чернеет лицом и начинает нецензурно мычать.
Потный до затылка он уже готов рыдать в полный голос. Ноги у него становятся ватными, и возникает ощущение, что их отгрызли корабельные крысы. Ноги как бы есть, и их как бы уже нет!
   - Что «Есть»? – командир останавливает понос слов подчиненного. - Что ты мне тут плавучий публичный дом устроил? - Флинт, как пьяный гусар в публичном доме при пожаре во время наводнения бросает «банан» Каштана в переборку, шаря глазами по рубке в поисках еще чего-то, чем можно запустить в стармеха.
   Хватает мегафон с желанием командира БЧ-пять постучать им по бестолковке. «Бычок» одеревенев лицом, непроизвольно втягивает голову в позвоночник и тут же кубарем скатывается по трапу в недра корабля терзать свои механизмы, забывая мозги на ГКП.
   - Вахтенный!
   - Я! Есть! Так точно! Сейчас устраним! - вахтенный офицер, внимательно принюхиваясь к словам командира, с печальными глазами изнасилованной Русалочки-полонянки тоже начинает суетиться, как петух на яйцах.
   В немой муке с него капает долгий пот, как помет чаек с лееров. Опять наступает тишина, как на погосте, только слышится свист ветра за иллюминатором и недовольное грозное сопенье Адмирала в кресле. Корабельный колокол, прилаженный к релингу на шкафуте, как забытый приговоренный к смерти застывает эпоксидным клеем.
   - Что устраним? - командир, чуть не выпадая из кителя, глюкает кадыком и реактивный очередной залп убийственной брани размазывает всех присутствующих по переборкам боевой рубки. - Свой корабль к черту утопим, ипатьтвоюлюсю?
   - Это все химики, - шипит носом, истоптанный командиром вахтенный, который постепенно выходит из очарования боевой тревоги.
   - Что химики? - командир, покрытый злыми угрями на лице, сверкает боевой сталью зубов, пытаясь дотянуться до горла офицера, и сдавленно добавляет, - погань ты подкильная!!!
   - Наверное, картошку опять жарят на опреснителях! - тихо встревает из-за спины вахтенного штурман, с озабоченным видом крутящийся возле пеленгатора, показывающего вчерашнюю погоду.
   После вкрадчивого «стука» хранитель девиации с чувством исполненного «долга» растворяется стиральным порошком в штурманской выгородке. Начинает усердно  терзать лоцию и по деловому «шагать» циркулем по бело-голубой крапленой цифрами глубин карте, нанося очередную точку нахождения корабля с кучей неувязок. Безмолвно тянутся цифры на счетчике лага. Часы на потной переборке начинают зашкаливать и краснеть кровью командира.
   - Командир БеЧе-два, геморрой на твою голову! - зовет командир, но в ответ «тишина, он не вернулся из боя». - Где этот клоун? Подать мне его сюда, вашу маму, люблю! Куда все пропадают? - и щелк оскалом глисты.
   - Что у нас происходит? Сейчас я всем тут задницы развальцую!!! - командиру бы сказать флотскую присказку «Случилась страшная беда - мы обосрались, как всегда!» и успокоиться, но он продолжает возмущаться.
   - Всех отправлю в паелы! Расстреляю всех к ядреной маме! - Флинт в стихийном кошмаре боевой тревоги с воем беременной андромахи непроизвольно тянется к воображаемой кобуре на поясе.
   Слышится как бы звук взводимого курка. Начинается командирское лечение глистов народными средствами. Синие лампочки аварийного освещения розовеют и начинают непроизвольно мигать в решетчатых плафонах.
   Темная тишина на ГКП, наполненная военным юмором становится еще более тягучей и оглушающей. Секунды растягиваются как жвачка. Боевая работа накаляется до алого цвета крови. Крови командира. Мрак и кошмар. Всем проверяющим хочется растерзать партийное тело «бычка».
   Из тучи выныривает противолодочный вертолет, снижает и зависает над кормой с немым вопросом на гарготе - «Помощь не нужна?» Снабженец тем временем начинает думать, как можно списать пятьдесят литров технического спирта, две куртки-альпак, сервиз из кают-компании, пять гирь, кормовую шлюпку и пропавший год назад бинокль под эту «аварийную ситуацию».
   Через некоторое время пропавшую «фазу» находят у химиков, у которых от перенапряжения полетели все пакетники, чуть не сотворив пожар. Начинают искать предохранители. Сразу не находят. Найдя предохранители, но они оказываются не того номинала. Посылают за другими.
   Пока рыщут по кораблю, инженер БЧ-2 вместо предохранителей наматывает на «ножи» рубильника медную проволоку с палец толщиной, просто рассуждая - «Если вы хотите сорок первый год, то я вам сейчас устрою маленький Сталинград!»
   - Где химик?
   Ищут химика по прозвищу «Противогаз», который знает только три основных закона: Больше морда - больше маска. Больше шашка - больше дыма. Куда ветер - туда и дым.
   - Я тут! - с печальным видом одинокой клизмы в заднице и бордовым лицом вякает начальник химслужбы корабля.
Про него тут же забывают и продолжают искать артиллерийского «бычка», которого находят в дальномерном посту с таблицами артиллерийской стрельбы. Насильно водружают его к ПУРО - приборам управления стрельбой ракетным оружием.
   Ругань в боевой рубке входит в привычное русло. Боевая обстановка постепенно утрясается и налаживается. Нет лучшей музыки для уха корабельного офицера, чем уверенный командирский мат на мостике корабля. «Бычок» с отличным настроением начинает действовать-злодействовать.
   - Внимание! Ракетная атака! Кормовая батарея! Товсь! - командует он и через несколько секунд звучит команда для красной кнопки. - Пуск!
   Возрождаются половецкие пляски, после чего корпус корабля нервно вздрагивает. С кормовой пусковой установки вырываются два огненных языка. Оглушив всех кого можно, рев ракетных движков начинает стелиться по поверхности моря, недовольно рассеиваясь в низких тучах и уходя в шпигаты.
   Учебная ракета сдув маршевыми двигателями черных фрегатов с крючковатыми клювами с надстроек, делает «горку». Обнаружив «цель», ныряет вниз к воде и по своему белому инверсионному следу с легким сердцем летит в сейнер «Шведский комсомолец» - этот «крейсер неизвестной национальности» болтающийся рядом с советским полигоном.
   Зевак сдувает с ходового мостика, будто крошки со стола. Противолодочный вертолет прячется за горизонт. У всего юморного экипажа начинают играть фанфары. Знай наших! Все просрем, но флот не опозорим! Это вам не граблями в носу ковыряться, а Родину защищать! Есть такая профессия для настоящих мужчин!
   - Словом так! И не иначе! - с видом повешенного именинника удовлетворенно добавляет командир. - И в хвост и в гриву и морскую мать! Пусть не болтается рядом с нами зелень подкильная! - гордо добавляет он.
   - Так - не так, перетакивать не будем! - Адмирал, не глядя, протягивает руку, из которой вахтенный офицер молча забирает бинокль.
Захоронив злость в глубине души флотоводец обводит офицеров взглядом, словно хочет сказать - «Ну что, бакланы, довыколупывались?», но, скрючив скорбную рожу говорит:
   - Хоронить нечего! Всё! Хорош девочек пугать голой жопой, стреляльщики хреновы! Пельмени разлепить, дым в трубу, дрова - в исходное!
Недовольно посмотрев на корабельные часы, распятые моряками к переборке, еще раз оглядев всех присутствующих на ГКП, Адмирал, указав ушами на броняшку, командует:
   - В базу! - и тяжелым ровным шагом выходит из боевой рубки.
- Ну, сейчас начнется эротика! - старпом, влипнув в переборку, тихо бросает через плечо командиру.
   - Эротика - это когда ты занимаешься любовью, - от нервов екая на всю рубку увеличенной селезенкой, зло замечает командир. - А когда тебя пялят во все дырки - это, дорогой, порнография.

                3

   К вечеру боевая работа потихонечку устаканивается. Дрючка личного состава на корабле завершается. Постепенно утихает штормовая погода и мат. Волны успокаиваются и уставший от борьбы с ветром, морем и людьми корабль огибает мыс Скалистый с клетчатым маяком на выдутой ветрами скале.
Эсминец, раздвигая форштевнем воду в гавани на две равные половины, медленно подходит к родному разбитому пирсу, разворачивает кормой к пирсу. Из носовых ноздрей-клюзов вываливаются якоря. Бурлит винт - машины отрабатывают задний ход, гася инерцию.
   - Баковым - на бак, ютовым - на ют! - звучит команда старпома.
Из-за туч выглядывает солнце. Эсминец с побитыми морем бортами, пестрящими суриком, почесываясь резиновыми кранцами о соседние корабли втискивается в невеликое свободное пространство между стоящими братьями по оружию.
   - Отдать кормовой!
   Из линемета летит тонкий линь, прозванный «яшкой», который привязан к толстому концу. Кормовой шпиль начинает выбирать слабину. Корабль плавно пришвартовывается исхлестанной штормом кормой, чтобы привязаться к причалу. Береговая швартовая команда, пыжась, обтягивая на кнехтах швартовые концы, принимает наш несчастный Летучий голландец, как мать непутевого сына. Эскадра флагами приветствует корабль, возвратившийся из похода. Народ начинает «отходить» от заикания и учения.
   - Ну, кажется, пронесло! - с отрешенным видом и вздохом облегчения, намудохавшись на учениях, говорит командир, вытирая холодный пот, текущий из-под фуражки.
   - Так точно! И меня… тоже! - хохотнув, поддакивает старпом, поправляя железобетонный китель, после чего убирает бинокль в штурманский ящик и дает команду. - Начать вечернюю приборку!
   Этот стон души старпома старательно разносит по всем закоулкам корабля и базы включенная радиотрансляция. Тут, как черт из табакерки, в рубке появляется заместитель командира по политической части. Чахоточного вида с бесовскими способностями он умел доводить любое хорошее дело до абсурда, после чего оно всем становилось поперек горла.
   Зам любил «стоять на бочке», бросая в народ очумелые лозунги, после чего моряки покрывались прыщами, и весь экипаж приходилось вести к дерматологу. Похож он был на осьминога, у которого ноги от ушей, руки из жопы, жопа с ушами, а голова - в жопе. Когда все занимались боевой работой, замполит с видом выжившего из ума тюленя сидел в Ленинской комнате, где не за страх, а на совесть бился, как вода в стакане над рождением нового девиза, соединяя субъективную единичную диалектику с императивом.
   Приверженец благоглупости, с отрешенным видом и пьянящей радостью офицера-любителя замполит суетливо подходит в позе «бегущего египтянина» по звонкой черненой палубе и с манерами портовой шлюхи обращается липким голосом к флотоводцу:
   - Товарищ адмирал! А товарищ адмирал! Время ужина. Не пора ли нам откушать в кают-компании? – и с радостным выражением злопамятных глаз, загнанных за обшлаг тужурки Адмирала, с замиранием сердца добавляет. - Ну и по чуть-чуть… В честь вашего посещения!
   Командующий, суровый, как дальневосточные скалы, подобрав геморрой, которым царапал черненую палубу корабля, вопросительно смотрит сначала на командира, а потом на замполита. Зам превращается на глазах в земноводное существо с потными животом. Сделав воспитательную паузу, Адмирал строго рычит:
   - Это что т-такое «по чуть-чуть»? Что вы имеете в виду?
Командир идущий за спиной флотоводца, дергается, будто стаканом неразбавленного спирта давится и в тоскливом напряжении про себя тут же думает – «Что имею, то бы ввел!» Старпом же тихо командиру – «Была бы честь предложена, а от расходов - бог избавит». Начинает пахнуть немытым трапом.
   У нашего же политрука, крутившегося целый день, как тульская коза на ярмарке политико-моральное состояние сразу исчезает. Его начинает корежить, словно в аду на сковороде. Замполит с маниакально состоянием души, осложненным шизофреническим партийным бредом, не попадая в ногу с Адмиралом, начинает краснеть, как невеста и намертво примерзает к палубе. Окаменевает как статуя с острова Пасхи. Холод от мозжечка бежит у него мурашками по спине и упирается в копчик, превращаясь в чирей. Корабельная птица-говорун, млея от ужаса перед большим начальником, весь в холодной испарине с посиневшим лицом, думает – «Все, приплыл! Баста!»
   Военный поп с лицом похожим на дыню, готов проглотить свои носки и провалится сквозь три палубы. На него жалко смотреть. Ощущение что он сейчас родит прямо на палубу очередной партийный девиз. От природы мнительный и мстительный, он был вечно встревожен, удивлен и всегда замирал от неопределенного чувства похожего на энурез, хотя совесть у него была чиста, так как он ей никогда не пользовался. Для него переступить через человека было легче, чем перевернуть страницу книги.
   На лице Адмирала мысль начинает расплываться, как глазунья на сковороде. Через мучительную паузу, с упоительным лицом святого архангела, тень которого закрывает штурманский столик, флотолюбец, как ни в чем не бывало, спрашивает окружающих:
   - А почему «по чуть-чуть»? Мы, что, больны триппером? – в рубке становится тихо, как в алтаре. - Можно и от души! - Адмирал, торжественный, как архиерей, рассмеявшись окружающим начальствующей улыбкой в тридцать два вставных металлических зуба, добавляет.
   - Не боись, моряк замполита не обидит! Лучше веди нас в свою кают-компанию! - туго натянутый узел петли веревки, на которой Адмирал должен был вздернуть зама, обмякает. Казнь оттягивается, и жизнь ползет дальше.
   Замполитовский бог на этот раз послал комиссии в уютную кают-компанию не хрен с селедкой, а лукуллов пир. Роскошный украинский борщ со шкварками, узбекский плов с бараниной, жаркое со свежей зеленью и трепангами. Котлеты из наваги, с добавлением свиного сала, салаты из крабов, кальмаров и креветок, свежие помидоры и огурцы. Была здесь и морская капуста ламинария и папоротник «орляк» с корейскими приправами. Главным украшением обычного флотского стола, как и полагается, было «шило» - флотский спирт, настоянный на различных травках и кореньях. Спирт был бесподобен и традиционен, как свиток торы.
   По обширному столу бегали обезумевшие от адмиральской проверки тараканы, стараясь спастись от вилки минера. В часах на переборке перестали чесаться блохи, а скользкий рояль в углу кают-компании начал потихонечку о чем-то своем похотливо стонать.
   Чтобы очистить стол от еды членам высокой комиссии пришлось «попотеть» долго. Еще больше времени поверяльщикам потребовалось для того, чтобы «прикончить» все запасы спиртного на корабле. Старпом от непредвиденного расхода спирта готов был повеситься на своем гульфике. Одним словом комиссия «укушалась» от души.
   Флотское «чуть-чуть» лилось долгой полноводной рекой, глуша служивую печаль, пока вахта корабля многих проверяющих, размягченных и осоловевших от морского «гостеприимства» не начала спускать по трапу под руки на пирс. Страх перед комиссией над кораблем еще долго витал над палубой, пока не прозвучали поощрительные слова Адмирала:
   - Если вас хорошо стукнуть головой о трап, то можете и знаете, как сдавать боевые задачи! Вот только хотите редко! – отрыгнув слова благородной отрыжкой, Адмирал добавляет. - Благодарю за службу!
Командир, выжатый как кислота из лимона, выдохнув из себя последний воздух, хочет по привычке брякнуть «Благодарю, в стакане не булькает», но отвечает, как полагается по Уставу.
   - Служу Советскому Союзу! - и, с уставшей улыбкой обмякает, как использованный презерватив на помятый штормом кнехт.
   - Служи, дорогой, служи!
   Сначала служба смеется над тобой, а потом ты над ней!


Рецензии