2 Первые шаги

      К первому сентября я прибыл на учёбу. Мы приехали вместе с женой. С её поступлением на регентское отделение было непонятно: она и ещё одна претендентка набрали одинаковое количество баллов, с незначительным перевесом второй. Ту зачислили, а жене предложили поработать пока в столовой, с условием, что она либо начнёт учёбу в следующем году, либо займёт место «оппонента», если та не справится. Мы на это согласились и жена отправилась со мной.

     Когда я, в этот раз, переступил порог семинарии, то тут же почувствовал, что всё здесь не так, как было во время моих предыдущих посещений. Стены, лестницы, иконы — всё было на своих местах, но тишину обители богословия разорвали — звуки: тьма студентов вернулась с каникул на учёбу, и в здании стоял невероятный гам! Во время экзаменов тоже было шумно, но тот шум был другим: сдержанным, осторожным, робким. Новый же шум был совершенно бесшабашным, неконтролируемым, стихийным. Ото всюду слышались голоса, топот, смех, хлопанье дверей, школяры резво сновали из класса в класс, с этажа на этаж — всё было в движении, как в пчелином улье.

     Я стал подниматься по лестнице, наблюдая за бурлящей кругом новой жизнью. Когда почти добрался до третьего этажа, где находились спальни, то на меня чуть не наскочил рослый краснощёкий студент, задорно ехавший на перилах, как школьник. «Извиняюсь!» — шутливо бросил он и, оббежав меня, снова вспрыгнул на перила, и поскользил дальше... Я проводил его взглядом, не веря своим глазам. Это было крайне странно… Я-то представлял себе семинаристов, степенно прохаживающихся по коридорам, неспешно беседующих вполголоса и напрочь лишённых какого либо озорства или ребячества. Но теперь я видел что-то совсем другое!.. Я изумлённо продолжал подниматься, озираясь по сторонам. На жилом этаже, трое играли в футбол спичечным коробком — гоняли его ногами; полы их подрясников, при этом, развевались, создавая невероятную гротескность действия. Я был немало удивлён таким их занятием… Коробок проскользил мне под ноги, семинаристы прервались, ожидая, что я дам пас. Я этого не сделал, и, переступив через коробок, продолжил свой путь. Всё происходящее мне страшно не нравилось. «Что за семинария!» — думал я раздражённо — «Гоняют ногами спички, ездят на перилах!..» — Во мне росло благородное негодование.

    Я доковылял до стенда с объявлениями и стал читать списки первокурсников, чтобы узнать в какую комнату я определён на проживание: новички были разбиты на группы, с указанием номера спальни для каждой. И снова я себя в списках не нашёл! Суеверный страх стал вороньим когтём скрести внутренность: может быть что-то напутали и не внесли меня в число учащихся? Я снова и снова перечитывал листы, помня недавний случай с экзаменационными списками. Фамилии своей не находил. Мимо шел молодой священник, который участвовал в моей экзекуции на устном экзамене. Я обратился к нему со своим недоумением:
—Извините, вы не могли бы мне помочь? Меня почему-то нет в списках…
—Смотрите стенд для второго класса. — ответил он не останавливаясь.
Вторым классом назывался здесь второй курс, и я совершенно не понял, при чём тут второй класс, если я только что поступил! «Наверно он что-то не расслышал.»— подумал я, и стал размышлять, к кому бы обратиться ещё. Семинаристы как осы в гнезде мелькали кругом, и я не решался подойти ни к одному из них. Наконец увидел студента степенного вида, который не спеша шёл по коридору, просматривая какую-то книгу. Я решил спросить у него.
—Вы не могли бы мне помочь? — шагнул я к нему — Я не понимаю где моя комната, в списках меня нет…
Он остановился.
— Как ваша фамилия?
— Крупеников.
Он подошёл к стенду, и начал читать. Прочитал список первого класса.
— Да, действительно нет... — протянул он озадаченно, и перешёл к информации для второго класса. «Да что они все!» — подумал я, — «Зачем он ищет меня во втором классе!» Говорить ему что-то я не стал. Махнул в душе рукой. И тут он произнёс:
— Вот. Ваша комната двенадцатая.
Я подошёл к стенду, и стал читать. Там было написано «2б класс» и стояла моя фамилия в группе двенадцатой комнаты. Я, ничего не понимая, недоумённо воззрился на своего помощника.
— Но я же только поступил! Почему же я записан во второй класс? — спросил я с искренней растерянностью
—Так бывает. — спокойно ответил парень — Вас, видимо, зачислили сразу во второй класс. Поздравляю! Наверное экзамены сдали хорошо. — улыбнулся он дружески.
—Спасибо… — всё ещё ничего не соображая, ответил я ему.
—Успеха вам. — сказал он на прощанье, и вернулся к своей книге.
Я стоял и размышлял: как это во второй класс! Как такое может быть! Я совсем не был обрадован этой новостью и решил, что тут какая-то ошибка, в списках напутали. Немного постояв, пошёл вниз, в секретариат, чтобы выяснить всё доподлинно. По пути встретил своего «старого знакомого» — секретаря совета академии, который открыл мне радостную весть о моём зачислении. Я поздоровался с ним и спросил:
— Меня почему-то поместили в список второго класса... Это наверное ошибка?..
— Нет, это не ошибка. — спокойно ответил он — Вас приняли во второй класс.
Я уставился на него не моргая. Видимо на моём лице была довольно глупая гримаса, как и в предыдущую встречу с ним… Он посмотрел на меня с некоторой паузой и, ничего больше не сказав, пошёл дальше — наверно я уже твёрдо зарекомендовал себя в его глазах идиотом. Немного потоптавшись в попытках понять происходящее, я  развернулся и пошел искать комнату номер двенадцать. Я был совершенно изумлён таким поворотом дела: прежде боялся что вообще не примут — а тут зачислил аж на второй курс!.. Постичь это было трудно… К тому же я не на шутку испугался: как это я буду учиться перескочив год, я же ничего не знаю! Как я потяну?.. Я решил отложить данный вопрос до некоторого времени и не спеша всё переварить.

     Найдя свою спальню, с радостью обнаружил, что она небольшая, и я буду в ней четвёртым. Двое соседей уже сидели тут. Увидев меня, подошли и стали здороваться. Приветствие совершалось в особой украинской манере: при пожатии руки, нужно было одновременно «давать лобзание», то есть целовать друг друга в щёку, точнее имитировать поцелуй, слегка пришлёпнувшись подбородками. Я терпеливо выполнил этот ритуал, хотя, признаюсь, жутко не любил всех этих чмоканий и нелепых телодвижений — был я к ним не приучен и при виде их мне всегда вспоминался Брежнев. Но сами ребята мне понравились: тихие, сдержанные, доброжелательные. Игр в футбол в спальне явно не предвиделось. После знакомства и расспросов, я сложил в шкаф свои вещи и, наконец, сел. «Однако!..» — только и пронеслось у меня в голове…

                **********

      Первым моим большим мероприятием в семинарии был ужин. Семинарская столовая была гигантской! На семьсот человек. Она делилась на несколько отдельных залов с широкими входами без дверей. Нашему классу выпал самый маленький из них, размером с учебный класс. Столики были на четверых и стояли по всему периметру. Снедь — нельзя не отметить — была  щедрой и обильной. Хоть заешься насмерть! Это радовало: поесть я любил. Администрация никак не ограничивала чрева студентов, и каждый уплетал сколько желала душа, тут был— полный простор! Хочешь быть аскетом — не ешь, а желаешь набить живот— на здоровье. Тарелки и порции никто не считал. Но совершалась эта чреволюбная мистерия забавно. Дома, думая о семинарии, я полагал, что трапеза здесь происходит по образу монастырской: все молчат и дежурный читает вслух жития святых. Но эти мои идеалистические представления рухнули в один миг. Да, жития читали, но где-то очень далеко, в центральном зале, где обедали преподаватели и большая часть академии. В маленьких же залах был свой трапезный мир… Тут все шло свободно и стихийно! И школяры ни в чём себе не отказывали, что в еде, что в поведении. Как только пропели общую предтрапезную молитву, все рухнули на стулья, и — пошло веселье!.. Открылся жуткий гам, смех, звяканье, шарканье стульями… Бурсаки блажили, дурковали и бросались друг в друга хлебными шариками. В помещении стоял накал вселенского аппетита! Я, поглощая жирную селёдку с пюре и уворачиваясь от батонных пуль, изумлённо наблюдал за всем этим «молитвенным вкушением»… Дневной гнев сменился иронией. Я и сам стал улыбаться и хихикать — настолько притягательным был сей бесшабашный обеденный дух. Блюда таяли на глазах, а настроение росло в геометрической прогрессии. Мне на память пришёл Гоголевский Брут, и слова писателя о бурсаках: «...Сосчитать, сколько каждый из них уписывал  за  вечерею  галушек,  было  бы  совершенно невозможное дело!» Семинария начинала нравиться.

        Еду здесь разносили официанты, а если сказать точнее — официантки… Молоденькие… Они привозили кушанья на больших сверкающих каталках и раздавали всем жаждущим. Когда какая-то из них вплывала в помещение, все тут же смолкали и почти переставали есть… Начиналась осторожная либидная игра. «Сестричко, мені дві тарілки… А йому не давай, він і так багатсько сжер!.. Можливо, у тебе є вино чи горілка?.. А курки нема?..» — летело со всех сторон вместо хлебных шариков. Украинцы, надо сказать, в семинарии явно преобладали, и при виде девиц, у них прямо увлажнялись глаза. Нужно отдать должное официанткам, они отражали всё это достойно: ни говоря ни слова и не на кого не глядя, раздавали еду. С полнейшим безразличием в лице. Работали. Будто тут и не было никого. Когда они выходили, начиналось бурное обсуждение их телесных качеств. «А дівчина що треба… Файна дівуля… Низенька тільки… Треба буде до кіна запросити...  А мо вона заміжня?.....» — рассуждали бурсаки, философски надкусывая рыбку.

     Когда все под завязку наполнили чрева, и ещё немного посидели совершая первичное усваивание яств, прозвенел колокольчик, означающий завершение ужина. Дружина встала, и одновременно во всех залах, семьюстами голосами начала петь благодарственную молитву. Это было сильно! Семь сотен мужских голосов, по большей части баритонов, синхронно грянули на всё огромное пространство столовой! Помещения просто сотряслись. В этот момент я ощутил всю силищу семинарии, её сокрушающую мощь — впечатление было незабываемое! Я сразу посмотрел на всё другими глазами, и понял, что весь этот внешний бурсацкий кураж, лишь скорлупа, оболочка — внутри кроется что-то могучее, основательное, незыблемое. Во время молитвы все вмиг изменились: сошли улыбки и погасло озорство в глазах, лица стали сосредоточенными, серьёзными и все ушли куда-то в себя. Дохнуло чем-то совсем другим, созерцательным, мудрым, глубоким… По окончании пения все неспешно двинулись к выходу. Говорили уже потише, не толкались… Но пока шли по бесконечному коридору к большим центральным дверям, понемногу начинали шутить, хихикать, шутливо пихать друг друга локтями, голоса крепли, движения становились размашистее, и к моменту выхода из столовой всё уже вернулось в прежнее бесшабашное парение.

      Сыто прищелкивая языками, вся семисотенная рать двинулась по спальням. Идти после такого обильного ужина на третий этаж было несколько тяжеловато. Этажи старого столетнего здания, это не этажи какой-нибудь хрущевки — лестничные пролёты длиннее минимум раза в два. Так что, взбираться с набитым животом в это поднебесье дело малоприятное. Но несмотря на это, все пребывали в превосходном расположении духа и шли солнечно и уверенно. Разбились по кучкам, и счастливо топали в родные покои.

     После короткого отдыха, была общая вечерня молитва в семинарском храме. В назначенное время все собрались, наполнив церковь от стены до стены. Свет был погашен. Только горели кое-где свечи и на иконостасе лампадки.  Все молча стояли и ждали начала. Не слышалось ни единого звука. Через несколько минут пришёл священник и дежурный студент, который должен был читать молитвы вслух. Первый встал у Царских Врат, второй впереди всех у аналоя. Священник дал начальный возглас и молитва началась. И снова вся школа единым голосом запела. Я опять пережил то ощущение, которое родилось во мне при пении в столовой, но только здесь это перешло уже в иное качество, более глубокое, сакральное, сокровенное. Пели тише и как-то сердечней, с большим погружением, с новой самоуглублённой интонацией, медленнее, вкрадчивее. В темноте были видны лишь контуры фигур на фоне мерцающих огоньков лампад. Храм наполнился голосом, воздух стал молитвой. Всё погрузилось в созерцание, в молчание ума. Даже не верилось, что это те самые студенты, которые только что бросались хлебными шариками, и недавно играли в футбол спичечным коробком. Сейчас это были совершенно другие люди, которые стояли кротко понурив головы, ушедшие в себя и забывшие обо всём кроме Бога. Я тоже молился, целиком схваченный этой мудрой, задумчивой сакральной стихией. Казалось, уста здесь молчат, а поют сердца. Такой молитвы я ни видел уже больше нигде и никогда. Это было только здесь.

    Выйдя из храма, я долго не мог прийти в себя. В голове всё стоял звук напевов и не хотелось из этого состояния выходить…

    Когда вернулся в спальню, ребята кипятили чай. Кипятильники были запрещены внутренним уставом, но это как-то никто не соблюдал, и в ходу была традиция чаёвничанья. На кровати сидел гость — студент из академии. Их спальни были в другом крыле, соединявшимся с нашим длинным запутанным коридором. Академист пришёл к землякам и сейчас набирал силу большой разговор о семинарской жизни. Гость оказался говорливым и размеренно, без пауз, вёл длинную речь. Я услышал целый ряд неожиданных историй о том, как кого-то выгнали из семинарии за выпивку, а кого-то отчислили за неуспеваемость, и как некто ушёл сам, вдруг женившись на красивой девушке из Ленинграда... Я слушал и не мог постичь этот пародоксальный хаос противоречий: углублённая храмовая молитва — и «выгнали за алкоголь»; пение сердец — и футбол спичечным коробком; сосредоточенные лица во время трапезного молитвословия — и горячее обсуждение девок в столовой… В меня это не вмещалось. От своих мыслей я устал и уже ни о чём не думал, а просто механично слушал байки нашего гостя, пропуская это мимо мозга, и забрасывая куда-то за шиворот…

     После отбоя, я долго не мог уснуть. Обрывки мыслей копошились как мошкара, натыкаясь одна на другую. Одно я понял сегодня: мир семинарии — это мир непростой, он запутан, противоречив и многогранен; никакие односторонние суждения о нём его не исчерпают. И нужно стать частью этого мира, чтобы его постичь. …Понемногу я забылся и провалился в сон.

    Мне приснилась Нева. Как всегда завораживающая, огромная, уносящаяся вдаль. Я ходил возле неё один. Откуда-то пришла группа семинаристов. Они стали что-то обсуждать, стоя в стороне от меня. Я понял, что они ждут катер, который их куда-то должен доставить. Двое подошли ко мне, и предложили отправиться с ними. Я оглянулся на реку и увидел, что судно уже здесь: бот, какой-то странной конструкции, похожий  на старый грузовик с открытым кузовом в котором по периметру были перила. Все двинулись к нему. Я тоже поспешил, но вдруг у меня свалился ботинок. Я стал спешно его надевать, но он всё не налезал на ногу… Пока возился, увидел, что катер уже отплывает. Студенты кричали мне оттуда: «Ну давай же быстрей! Что ты копаешься!» — а сами плыли. Я кое-как натянул башмак и побежал к воде. Судно уже отошло метров на двадцать. Мне махали руками и звали: «Прыгай… давай… сюда!..» Я вошёл в воду и поплыл. Погрёб изо всей силы. Но кораблик уходил куда-то вбок и удалялся от меня… Я что-то кричал им: «…Подождите… ну какого чёрта… мне не догнать!..» Они не слушали. Потом их катер исчез, и я уже плыл один. Вода была тёплой, мягкой. Я с каким-то восторженным наслаждением погружался в этот поток, не чувствуя никакой усталости. Река сменилась улицей и я уже плыл по ней: она была из воды и берегом служил тротуар. Начался длинный спуск под гору — вода повторяла его, как обычная дорога. Я вытянул вперёд руки и поскользил вниз, увеличивая скорость… Кто-то из прохожих кричал мне, что в этом месте нельзя так быстро… Потом я вышел на твёрдое место и проник в большое серое здание. Пошел по странным запутанным лестницам наверх и оказался в огромном зале. Он был совершенно пустым, но невероятно красивым! Много окон, светло, на стенах яркий узорчатый орнамент, как в Токапском дворце османов, и между окнами несколько массивных стеллажей с толстыми старинными книгами в кожаных переплётах. На самой середине зала большой прямоугольный стол красного дерева, резной, блестящий, очень изящный и такие же утончённые стулья, с обшивкой из парчи в бордово-золотых узорчатых тонах. Было невероятно уютно, и я испытал сильнейший эстетический восторг. Кто-то вошёл. Мужчина средних лет, но с седыми волосами и бородой. Он сказал, что я могу перевозить вещи — этот дом оказался моим. Спросил у меня, почему я тяну с переездом… Я подошёл к окну и увидел, что за ним огромный пустырь, поросший редкой травой, и на нём, в метрах стах — огромное высокое сооружение, напоминающее то ли очень широкую башню, то ли необычный храм. От него веяло сакральностью, я её ощущал почти физически. Но знал— это не церковь. Седой человек подошёл ко мне, стал рядом, чуть сзади и, глядя вместе со мной на дивное строение, задумчиво и твёрдо произнёс: «Это он.»

     …Проснулся я со странным чувством прикосновения к тайне. Оно соединялось с ощущением глубокого эстетического удовлетворения и какого-то мира, покоя. Я сел на кровати и стал думать: что же это было за здание, каково его предназначение, чему оно служит?.. Понять не мог.

       Все спали: звонок на подъём ещё не прозвенел. Я сидел и думал: бред ли просто этот сон, или в нём есть какие-то смыслы в отношении моего теперешнего местопребывания?..
 
       За окном рождался осенний день, начинало играть солнце, и на Обводном уже шумели грузовики. На сердце было радостно и в груди билось мощное нетерпение к скорейшему погружению в предстоящий день. Сегодня первые лекции. Любопытство распирало — неимоверное. Начиналась новая, доселе невиданная семинарская жизнь, большая, увлекательная, долгожданная. 


Рецензии