3. Василич

   Я не буду в подробностях описывать свою семинарскую жизнь день за днём. Слишком уж было её много, и пересказать всё это невозможно. Скажу лишь о некоторых отдельных случаях и людях. Вырву из картины фрагменты и ими поделюсь.

     С самых первых дней я держался несколько отстранённо и заводить дружбу не спешил. В многочисленных знакомствах есть та опасность, что они отнимают время: возникает много ненужных, продолжительных разговоров, поступают предложения на какие-то совместные дела, а это часы, украденные у учёбы. Я приехал учиться, а не дружить, и отвлекаться не хотел ни на что. Да и присмотреться хотелось к людям, прежде чем с кем-то сближаться. И я ходил особняком.

    Класс был большой и очень разный. От бывшего шофера, до выпускника нескольких университетов. По возрасту все были почти одинаковы. Украинцы, составляющие большинство, держались своей кучей, мы же, немногочисленные москали, числом три, невольно составлялись в отдельную партию. Да и трудно нам было с украинцами: они другие: очень шумные, горланящие, безразличные к учёбе; девки, машины, футбол — их краткий «символ веры». Не хочу обидеть всю нацию: просто, видимо, семинарии не повезло с конкретными её представителями. Да и вполне возможно, если бы восемьдесят процентов учащихся составляли русские, то аналогичное было бы и с ними. Именно так и было бы. Тут дело в толпе: людей непутёвых больше, чем толковых, и когда собирается в одно место много народа, то непутёвых, соответственно, там больше и толковые за ними не видны. Это вряд ли вопрос национальности — это проблема человечества… Но, тем не менее, исключить в этом деле некий особенный украинский колорит было бы крайне несправедливо…

      Конечно не все малороссы были такими, но основная их масса являла собой весьма специфичный феномен… А случались и вообще грандиозные экземпляры! Одним из таких неповторимых представителей вида был староста нашего класса. В семинарии существовал порядок, согласно которому в каждом классе назначался старший. По каким критериям осуществлялось это назначение — тайна  великая. Наш «смотрящий», надо полагать, сподобился своего статуса по возрасту. Было ему тридцать лет, что по семинарским меркам означало глубокую старость. Его внешность также вполне соответствовала этому высокому назначению. Видом он был могуч! Тело имел мощное, стать богатырскую и голос подобный раскату грома. Если воспользоваться зоологическими сравнениями, то напоминал он медведя. Даже лицом. Черты были крупные, мясистые, нос как баклажан, и всё это на совершенно круглой ушастой голове. Был он весь в шерсти и ходил вперевалку. Его место в классе располагалось по центру среднего ряда, и если он сидел выпрямив спину, то возвышался над всеми, как незыблемый центр и средоточие аудитории. Имени его я не помню: мы саркастически называли его по отчеству — Василич. «На гражданке» он был водителем грузовика, и с него сразу перепрыгнул за семинарскую парту.

      Учился он, как и большинство украинцев — абы хоть... Если его вызывали, бывало, на уроке, то говорил он потрясающий вздор! Но когда собирали деньги кому-то на подарок, или делили присланные финнами ботинки — староста был на высоте, и имел степень надёжности, превышающую самый солидный швейцарский банк.

       Во время урока он припрятывался за спину впереди сидящего, низко склоняясь и делая вид, что старательно конспектирует, но в действительности дремал, выработав удивительную способность во сне водить по листу ручкой. Если посмотреть на него в тот момент со стороны, то создавалась полнейшая иллюзия, будто он сидит и сосредоточенно пишет: глаза прикрыты ладонью левой руки, на которую он опирался, а правая пошевеливает пером. Сидел он как раз напротив меня, на соседнем ряду, и я не раз с удивлением наблюдал за этой его потрясающей имитацией.
 
     Во время лекций, иногда, не возбранялось говорить с места, если кто-то не мог сдержать вопрос, или реплику. Василич не делал этого никогда! И за всю учёбу я запомнил один единственный случай, когда сердце Василича не выдержало, и он возвысил глас.

      Было это на занятии по основному богословию. Данная дисциплина  рассматривает христианское  учение с позиций разума. В её курсе мы касались и философии и естественных наук, анализируя, в меру своих возможностей, новейшие теории. Предмет этот был не из лёгких, и тем студентам которые не привыкли к абстрактным размышлениям приходилось туго. А что до Василича, то он даже и не пытался не то что понять хоть йоту, но и вообще услышать что-нибудь. На лекциях по основному богословию он, если не удавалось уснуть — откровенно страдал.

    На одном из таких занятий, преподаватель говорил о современных теориях происхождения вселенной, и коснулся учения о «Большом Взрыве».
—По этой теории, — вещал он, — вселенная много миллиардов лет назад концентрировалась в некоей «точке», с бесконечной плотностью и температурой...
Василичу в этот раз уснуть не удалось, и он сидел, мучительно глядя куда-то поверх  доски.
— ...Объём этой точки равнялся нулю, а её температура, по утверждениям современной физики, была 1032K, а плотность 1093г/см3...— продолжал преподаватель.
Если бы в тот момент забраться в голову Василича, и послушать его ушами, то если что и долетало до него, то разве только слово «точка».
Профессор продолжал:
—Нулевой объём «точки», это, по сути дела, «ничто», отсутствие чего либо, имеющего пространственное протяжение… … …И вот однажды наступил «момент», когда эта точка «взорвалась», произошло то, что принято называть «Большим Взрывом» — тогда вселенная, можно сказать, и получила своё начало… 
Всё это он говорил довольно монотонно, прохаживаясь не спеша по классу. Я не помню сейчас всех деталей той лекции, но речь преподавателя строилась таким образом, что он всё время произносил слово «точка». Он по нескольку раз повторял одно и то же разными словами, и постоянно в его предложения вплеталось «точка», точка», «точка»... Я глянул краем глаза на Василича — он как-то ёрзал и, видимо, начинал нервничать. Преподаватель продолжал, чертил что-то на доске… Все внимательно слушали — лекция была интересной, и даже те кто был к учебе безразличен, в этот раз заинтересовались.

     Я заметил, что Василич смотрит на меня. Я тоже посмотрел на него — он глядел не моргая, широко распахнутыми глазами, наполненными возмущением и протестом. Он будто призывал меня в свидетели, словно говорил: «Да ты только послушай, что он несёт!» Затем, наливающийся всё большим негодованием, он повернулся с тем же взглядом к другим, как бы приглашая возмутиться  чему-то вместе. Я не понимал, что с ним происходит; он всегда был совершенно равнодушен к словам преподавателей, а тут его будто что-то обожгло!
Преподаватель всё разворачивал тему:
— ...И вот если рассматривать эту до-временную точку с позиций креационизма...—При слове «точка» Василич, глядя уже в упор на учителя, даже всплеснул руками, как бы говоря: «Ну вот! Опять! Опять!» Потом на миг остановил все движения, как бы на секунду окаменел, нервно дыша и повидимому на что-то решаясь… И вдруг, неожиданно для всех, когда профессор произносил фразу «с точки зрения творения» — Василич гневно вскинул голову, сверкнул глазами, и своим мощным зычным басом воскликнул на весь класс, в глубоком возмущении:
— Скоро точке молиться будем!
Видимо, он понял происходящее таким образом, что на лекции по богословию рассказывают не о Боге, а о какой-то там  «точке», толдычат чёрте что, забивая мозги, в то время, как боголюбивое сердце Василича желает слышать о Творце! В глазах нашего благочестивого старосты, профессор, заблудившийся в науках, потерял давно уж Бога и плутает каких-то «точках», и более того — нас пытается тоже туда же затянуть! Как паук в паутину! Вот Василич благородно и восстал, не позволил вершиться такому беззаконию! Заступился за класс и за правду как таковую. 

     После его гневной реплики все на него воззрились. Преподаватель оборвался на полуслове и, развернувшись от доски, удивлённо на него смотрел. Точнее даже, не удивлённо, а как-то недопонимающе: так смотрят на письмо без текста; получаешь конверт, открываешь, а там пустой лист, и ты не то чтобы удивляешься, а как-то… не понимаешь… залезаешь ещё раз в конверт, надеясь, что там, возможно, ещё один лист, на котором есть слова… Вот так и преподаватель: смотрел на старосту и не понимал… даже головой вперед подался. Василич, с видом человека исполнившего то, чего требовала совесть, сидел с достоинством, и комментировать ничего не собирался. Его лицо говорило: «Хоть из семинарии теперь выгоняйте — а я вам сказал!» Профессор, пробыв секунд шесть в своём мимолётном ступоре, вскинул философски брови, и пробормотал: «Мда…»  Снова развернулся к доске и продолжил урок. Староста, в ответ на такое безразличие к его крику правды, стал блюзово смотреть на пианино. Во взгляде читалось: «Мир катится в бездну!..»

     На перемене, лукавые школяры хлопали дружески «пахана» по плечу и говорили: «Молодец, Василич, за веру постоял!..»

     После этого случая, если мы штудировали на занятиях историю каких-нибудь ересей или знакомились с биографиями вероломцев, обязательно кто-нибудь говорил: «Эх, Василича там не было!..» 

    Спустя десять лет, я рассказывал эту историю выпускникам Папского Григорианского Университета, и маститые доктора теологии давились со смеху так, что не могли дышать и забывали про всю свою солидность и высокий статус. Эта байка ходила по Италии, Польше и Германии, и возможно стала классикой семинарских анекдотов. Спасибо Василичу за это, пока он жив — церковь в безопасности. 
               
                ************

     Помню урок Ветхого Завета, когда мы разбирали библейское повествование о сотворении человека. Преподаватель, отец Сергий, был чудовищно строгим. Он занимал должность секретаря совета академии и был человеком крайне крутого нрава — все просто трепетали при виде его. Он мог запросто прогнать с лекции за любую мелочь, мог, задавая какой-то вопрос, поочерёдно всех вызывать и, не получив ответа, оставить стоять хоть весь класс до конца урока. Словом — на его лекциях было не до шуток. Когда нам объявили в начале года, что Ветхий Завет будет читать отец Сергий, все тут же в один голос простонали: «О-о-о!» — и треть класса схватилась за головы.

    В тот день он много объяснял нам о генеалогии библейской легенды об Адаме и Еве. Рассказывал очень подробно и детально, делая экскурсы в историю и древнюю литературу Междуречья. Кто-то слушал, кто-то делал вид что слушает, но лица у всех были сосредоточенными — всё-таки это была лекция отца Сергия. В Василиче сонливость побеждала страх, и в процессе урока ему удалось задремать. Ручка в его руке при этом, как обычно, «писала»… К концу лекции отец Сергий, по обыкновению, спросил:
— Есть ли вопросы?
Все молчали: никто не хотел с ним связываться, поскольку на заданный вопрос он мог вполне задать в ответ ещё двенадцать. Вдруг наш огнедышащий профессор заметил, что несмотря на то, что он закончил лекцию, староста, тем не менее, продолжает конспектировать: Василич дремал, и не слышал, что подача материала закончилась, и, по своему великому навыку, всё водил по тетради ручкой. Отец Сергий сел за стол, не переставая смотреть на него — Василич «конспектировал».
— Петренко! — обратился к нему профессор непринуждённой интонацией, будто ничего особенного не происходит…
— Да… — Василич натренированно отреагировал, и тут же встал с бодрым видом, будто он всё это время активно внимал лекции. Глаза его были красными ото сна, и на щеке зиял пролежень от руки, на которую он опирался.
— Так из чего сотворил Господь человека? — лукаво накогтился отец Сергий.
Тут надо пояснить, что если ответить на этот вопрос фразой из Библии, то в ней сказано буквально следующее: «…и сотворил Бог человека из праха земного». Но ограничиться этой цитатой было, разумеется, нельзя, и требовалось развёрнуто объяснить, что такое этот «прах земной» и как вообще это выражение понимать. А вот тут уже надо было попотеть! Для подобного объяснения нужно произнести довольно сложный филолого-теологический текст, в котором необходимо оттолкнуться от древнееврейских глаголов, переведённых словами «создал», «сотворил», связать это с понятиями «ничто» и «материя», затем раскрыть структуру текста первых глав книги Бытия, потом дать сравнительный анализ стилистических параллелей с Шумеро-Аккадской литературой, ну и наконец сделать краткий экзегетический обзор наиболее авторитетных христианских авторов первого тысячелетия от Рождества Христова. Потом надо было бы порассуждать о преимуществах и недостатках аллегорической школы, ну и в завершении скомпоновать краткое резюме, в котором будет, по крайней мере, два варианта ответа. Причём, уложиться со всем этим нужно в какие-то шесть-восемь минут. 

     Для Василича это было то же, что слетать на Плутон. Думаю, слово «материя» у него ассоциировалось с тем, из чего сшиты его штаны, а Шумеры и Аккад он видел разве что во сне, когда, дремля во время лекции,бессознательно ловил ушами эти слова, произнесённые профессором. Об отвлечённых рассуждениях о «ничто» я уж не говорю… Он, если бы даже готовился пол года, под руководством самого отца Сергия, без сна и отдыха, все равно бы не смог ничего ответить. А тут его разбудили посреди урока и потребовали немедленного отчёта. Это было зрелище незабываемое!

   Василич встал и начал таращить на профессора заспанные глаза. По-моему, он даже не понял о чём его спросили. Отец Сергий, с видом орла, приземлившегося перед курицей, не спеша смаковал:
Смелее, смелее, Петренко, из чего же Бог сотворил человека?
Староста, сообразив наконец какой именно вопрос ему задают, стал бросать быстрые взгляды по сторонам, словно пытаясь по нашим лицам прочесть ответ. Не придя ни к чему, начал мямлить:
— Ну-у-у... Господь сотворил человека из… Ну-у-у…
— Ну-у? — передразнил его профессор — Так из чего же?
— Ну из… как это… э-э-э… — он начал заводить глаза под веки, и морщить лоб, как бы вспоминая забытое слово…
—Ну так скажите же нам — «как это»! — спокойно продолжал экзекуцию отец Сергий.
Весь класс, с замиранием сердца, ждал ответа Василича, повернувшись к нему, и уже улыбаясь в предвкушении  — все знали, что это будет перл!
Наконец, староста часто задышал, что было признаком надвигающихся «родов», и  взглянув прямо в глаза преподавателю, произнёс:
—Ну-у... Из глины!
Класс затрясся сдавленным смехом! Даже не выдержал сам отец Сергий, и прыснул тоненьким голоском. Аж прослезился! Вздрагивая животом, он возразил:
—Так это ж сколько глины надо, Петренко! А если слона, к примеру, надо будет сотворить — так это ж нужно целый «Камаз»! Где же столько глины взять!..
Василич, нисколько не смутившись, стоял и делал равнодушное лицо, с миной: «Да пошли вы все!» Аудитория корчилась в конвульсиях!
—Да, Петренко… — утёр слезу отец Сергий — И какой же гончар над вами трудился!.. — он немного помолчал, отходя от смеха, затем вздохнул и сказал:
—Покажите-ка ваш конспект, что вы там так сосредоточенно писали?..
Василич встрепенулся, и взволнованно забегал глазами.
—Ну несите, несите… — требовательно смотрел на него в упор профессор.
Староста сконфуженно перетоптывался с ноги на ногу, и был в полной растерянности: показывать конспект он не мог никак, поскольку там не было написано вообще ничего. Но преподаватель ждал, и нужно было что-то делать…
—Ну, отец Сергий… ну… вы мой почерк не разберете… и я там сокращал… — начал жевать словеса Василич.
—Ничего, ничего, разберёмся… Давайте сюда…
Староста, весь сморщившись, взял тетрадь, помял ее немного в руке, и медленно пошёл к учительскому столу. По пути не переставал говорить, истончая свой бас до младенческой кротости:
—Ну, отец Сергий, ну там… ну может… ну что там смотреть!..
Священник молчал. Ждал. Василич очень медленно, с великой душевной мукой, донёс таки конспект до стола, и передал в руки профессора. Отец Сергий раскрыл, посмотрел, потом полистал, взглянул на старосту, снова полистал… — он видел только пустые страницы.
—Да, Петренко, сокращаете вы умело… Тут даже про глину ничего нет… Писать вообще умеете?.. Что вы там сейчас выводили?..
—Да у меня ручка что-то не пишет… — застенчиво склонил голову к плечу Василич.
—Что, с начала семестра не пишет?..
Староста молчал. Говорить было нечего. Он попался. Опустил голову и сделал виноватый вид.
—Садитесь. А «конспект» ваш я оставлю себе, мы его рассмотрим на ближайшем совете… Зайдите ко мне после уроков.
Василич поплёлся на место. Во время его пути до парты, класс представлял собой просто одну большую судорогу! Расходиться громким хохотом при отце Сергии было нельзя, и мы давились внутренним смехом, корчась в конвульсиях. От этого сдавливаемого ржания становилось ещё смешнее, и всё переходило уже в какую-то истерию. Думаю, если кто-то из аудитории был болен, то поправился.
…Через пол часа всей семинарии было известно, из чего сотворил Господь человека. И впоследствии, до самого конца учёбы, если вдруг кто-то задавал этот вопрос — все тут же хором отвечали: «Из глины!» Отныне по этому пункту у студентов было полное единодушие.
               
                ****************

      Ещё много можно было бы вспомнить уморительных случаев, связанных с нашим уникальным старостой; думаю, их вполне набралось бы на небольшую книгу. Больше всего мне врезался в память, кульминационный «аккорд» Василича, которым он возгремел незадолго до летней сессии.

     Было это вечером, перед отбоем. Я стоял с женой в слабоосвещённом коридоре первого этажа. Здесь располагались кабинеты администрации. Семинарские коридоры, это особая архитектурная достопримечательность. Они длинны, как немецкий автобан, и величавы, как сама философия. Вообще, семинарское здание очень сложное по своей планировке и местами крайне запутанное. Первый этаж, в котором  мы находились, оканчивался, вдалеке от нас, витиеватым разветвлением ходов. По ним можно было попасть и в баню, и в общежитие академии, в корпус преподавателей, и даже на жилой этаж девчонок регентш. Мы с женой давно облюбовали этот пятачок у канцелярии, поскольку сюда по вечерам никто не приходил, и ещё потому, что это была «нейтральная полоса» между мужской и женской частью здания. В семинарии женщины жили в своём крыле — мужчины в своем. И ни тем, ни другим нельзя было ступить на чужую территорию. Это запрещалось — категорически. Даже семейным парам. Только учились на одном этаже, и ели, а в остальное время — врось, мужья у себя — жены у себя. С этим было строго. Если бы мою супругу застукали со мной на мужском этаже — пусть даже просто в коридоре — у нее были бы серьёзные неприятности. И у меня тоже. Поэтому административный этаж — не мужской не женский — являл собой совершенно безопасное место. Из него шла дорога и в «девичьи светлицы», и в «школярские казармы», одним словом — нейтральная полоса. Студенты вечером сюда не заходили, и можно было спокойно поговорить, не оглядываясь по сторонам. Наша жизнь тут была такова, что виделись мы с женой только на переменах между парами, поскольку классы семинаристов и студенток регентского отделения находились на одной площадке, и переменки все проводили в одном и том же коридоре. Также встречались в столовой, где старались, не без труда, сесть за один стол, за которым обедало ещё человек пять. Поговорить свободно, без чьих-либо ушей, мы не могли, и поэтому были вынуждены искать укромные уголки, и выбирать удачное время, чтобы спокойно, ни на кого не оглядываясь сказать что-то друг другу. Таких местечек и было-то всего два: маленький балкончик над лестницей, ведущей в женский корпус, и тёмный пятачок у канцелярии. В вечернее время, на этих двух милых кусочках пространства мы назначали друг другу свидания. Было это очень трогательно и романтично, и мы дорожили нашими короткими минутами встреч. Пили их по глотку, по капле… Говорили обо всём и не могли наговориться. Для нас было великим сокровищем, просто постоять рядом и прикоснуться друг к другу рукой.

     Вот и сейчас мы стояли и болтали о чём-то своём, нашем, к чему не могло быть допущено чужое ухо.

    Откуда-то из конца коридора послышались странные звуки, похожие на шаги, но в них вплеталось какое-то шарканье, волочение, будто что-то тащили, или несли, цепляясь за стены. Послышались голоса. Они тоже были необычными, словно кто-то дурачился, нарочито растягивая слова. Мы посмотрели в ту сторону. Вначале мы ничего не увидели. Звуки приближались. Мы, замолчав, внимательно всматривались в тёмный проём коридора. Наконец, из-за угла показались смутные силуэты: что-то шло, ругаясь, и издавая неестественные гортанные стоны. По мере приближения, стало просматриваться, что идут трое, точнее — волочатся, шаркая ногами и попеременно останавливаясь. Фигуры сбиты в кучу, составляя в сумерках одно целое, так что лишь по очертаниям голов можно было понять, что идут три человека. Мы с удивлением всматривались в это шествие, ожидая его разгадки. Наконец мы увидели. И что вы думаете мы увидели? —Мы увидели, что двое студентов ведут пьяного всмерть Василича! Пьян он был — совершенно! И если бы они его отпустили, то он, наверное, попросту упал. Василич упирался, выставляя вперёд сразу обе ноги, так что всё его массивное тело наклонялось назад, под углом к полу, как камыш клонимый ветром. Поводыри сдёргивали его в вертикальное положение, и вновь и вновь заставляли идти. Он ошалело и невпопад перебирал ногами, оборачиваясь и ругая кого-то — Василич явно не хотел идти, а желал вернуться и доказать какую-то растерянную правду. Приятели цыкали на него, призывая к благоразумию. Процессия медленно проследовала мимо нас, пыхтя и шаркая ботинками. Мы с женой изумлённо проводили их взглядом. За семинарскую жизнь я повидал разного, видел и подвыпивших студентов — но эта «прогулка под сводами» поразила меня до последних фибр души! Я стоял, в буквальном смысле слова раскрыв рот. Для меня это было как какое-то откровение из недр доселе не виданного семинарского дна.

    Братья школяры, дойдя до поворота на лестницу, повернули Василича на девяносто градусов, и поволокли наверх. Было слышно, как они бьются ногами о ступени, чертыхаясь, и из последних сил призывая старосту к содействию в движении. «Как же они пойдут по этажам?!» — подумал я, — «Ведь в любой момент они могут нарваться на помощника инспектора, или, не дай Бог, на самого инспектора!» Быть застуканным кем-либо в таком состоянии, означало немедленное отчисление из семинарии.

     Наутро Василич сидел на лекции мрачный, с лицом страдальца, постигшего все скорби Матери Земли. Ни с кем не разговаривал. На переменах бегал в спальню, наверное охлаждать «горящие трубы» глотком студёной воды. Семинаристы весело на него поглядывали: видимо не один я был вчера свидетелем его царского шествия. По всей видимости, он не попался, поскольку никаких прещений не последовало, и всё прошло тихо. Дивна дела твоя, Господи!
   
                ************

     Не знаю, где сейчас наш Василич. С момента нашей последней сессии я его больше не видел. Порастерялись мы все на просторах земных… Стал ли он священником?.. Не стал?.. —Сие неведомо. Уж двадцать лет прошло с тех пор. Возможно он сейчас настоятель какого-нибудь собора, протоиерей. А может быть водит грузовик или такси... Интересно, конечно, было бы узнать. Я тут как-то прочитал в газете, что, мол, пьяный священник въехал на «Мерседесе» в фонарный столб; я тогда подумал: а не наш ли это Василич?.. Впрочем, если и не он, то ведь всё равно «Василич»… Они всегда будут замечены и отмечены, непременно войдут в известность и на первые полосы газет. И в семинариях они популярны, и в жизни. То, что это отрицательная популярность, это ничего — слава всегда будет шагать за ними. Ведь никто не скажет в новостях о тихом святом старце, живущем в каком-нибудь безвестном ските, или о священнике, который спас от наркомании молодого парнишку — это никому не интересно и денег на этом не заработаешь. Вот и я… пишу о Василиче, а не о лучшем ученике нашего класса, который скромно получал пятёрки и всё время молчал. Да… так уж мы устроены, что нам подавай жареного, наперченного, острого, из ряда выходящего — а обычное, нормальное вызывает у нас зевоту. Поэтому Василичи всегда будут в цене, и дай им Бог здоровья за это. Без них мы просто все уснули бы и превратились в пыльные матрасы. Так что, если будем когда-то выпивать за чье-то здоровье, то выпьем и за них, ведь если они буду здоровы, то будем здоровы и мы.
               


Рецензии