Собачьи сны

  Как-то зимой, в начале февраля, у меня выдался выходной день, что бывает со мной весьма редко. О как я ценю такие дни! Как мне дороги эти мгновенья неподвижности, когда до меня никому нет дела, и можно хоть целый день лежать на кровати, исследуя тени на потолке, или просто ходить из комнаты в комнату, то листая книги, то черпая какие-нибудь великолепные ломти из холодильника, и поглощая их походя! А то взять и засесть за телевизор, с банкой пива, смотря какой-нибудь невероятный вздор. Есть древняя китайская гравюра, именуемая «Конфуций в праздности», где великий учитель Кун сидит у стола, на котором небрежно разбросана снедь, и стоит сосуд с напитком; Конфуций сидит без головного убора, в непринуждённой позе, и рассеянно смотрит вдаль. И если уж великий и мудрейший наставник народов позволял себе такие вот минуты неделания и разжижения ума, то что уж говорить о нас с вами! Я медленно переживаю, смакую каждую минуту такого дня, откусываю его по крупинке, по краюшку. И если кто-то нарушит безмятежность этих мгновений, ворвётся в них телефонным звонком, или нежданным визитом — то он будет злейший мой враг, и икать будет весь последующий год. Нервно и спазмично. 

     И вот к концу этого милого дня, вечером, когда уже стемнело, и двадцатиградусный мороз тщетно пытался протиснуться сквозь щели в окнах, я лежал на кровати, у натопленной печи, и в ногах моих спал наш пёс. Это ротвейлер трёх лет, кобелёк, огромный и ласковый, хорошо воспитанный, и в лени превосходящий даже меня. Спал он глубочайше! Храпел и ни на что не реагировал. В процессе сна он, не просыпаясь, перевернулся на спину, задрав все лапы кверху, и подкатившись боком к моей руке. Я стал его почёсывать, что, похоже, лишь углубило его сон. Он стал всхрапывать, прямо по человечески, взахлёб, развесив при этом свои толстые губы, так что приоткрылись передние клыки. Я наблюдал за его сном с пониманием и светлой завистью.

     Вдруг храп его стал перемежаться прерывистыми вздохами, грудь заходила, и лапы задёргались; я понял — он видит сон. Видимо, снилось ему что-то экспрессивное: мышцы тела попеременно вздрагивали, и срабатывала то задняя лапа, то передняя, то все сразу. Я стал думать: что же ему снится? Возможно, ему снится, что он гонится за лисой. Или за ланью. Это часто бывало в действительности, когда мы гуляли с ним по окрестным полям вблизи леса — вдруг из травы поднималась косуля, и бросалась в бег, или лиса выбегала из канавы, и трусила по кромке снега. Тогда наш «волк» вздыбливал шерсть, и, с лицом убийцы, пускался вдогонку. Погони эти заканчивались всегда конфузно: пробежав метров триста, он выдыхался, и, посмотрев безнадёжно вслед удаляющемуся зверю, разворачивался, и трусил назад, тяжело дыша, и глядя в землю. Вот и сейчас он, наверное, гнался за кем-нибудь, и возможно даже настигал — ведь только во сне возможно невозможное, и человек может летать, а мой пёс может догнать косулю. —Интересно: а может ли он летать во сне?— подумал я, — Может ли он, как и мы, воспарить, и нестись над домами, над деревьями? Возможно и может  — а почему нет! — Я представил ротвейлера, с воодушевлённой мордой летящего над садом. —Интересно было бы погрузиться в собачьи сны, —стал думать я, — посмотреть, что он там видит, какими представляемся ему мы... Вообще, что для собаки «фантастическое»? И возможно ли оно для неё? Или фантазии — это преимущество, данное только нам, людям, и только мы можем вырваться в грёзах за рамки реальности, и узреть невозможное? Если так, то собак жалко. Или, наоборот, нас жалко, поскольку фантазии заставляют стремиться к ним, заставляют желать их осуществления, и мы томимся, грустим, от ожидания того, чего не может быть. —Я продолжал почёсывать пса за бок, и внимательно наблюдал за движением его мышц, пытаясь по этим признакам угадать, что же ему снится. Он всё так же вздрагивал всем телом, и шевелил лапами. —А снятся ли ему кошмары? — подумалось мне, — И если они ему снятся, то что же это могло бы быть? —Я стал размышлять: что может быть для нашего пса ужасом? Больше всего из существующего в его мире, он боится мою жену. Насколько любит, настолько и боится. Она его растила, воспитывала, и стала в его собачьих глазах последним авторитетом и законом — порой достаточно одного её строгого взгляда, чтобы мощный ротвейлер, способный, думаю, перекусить руку, поджал остаток хвоста, и виновато ушёл на место. Когда он пытается что-то стянуть со стола, или погрызть ботинок, я угрожающе говорю: «Сейчас придёт ма-а-ма!»— и пёс испуганно прекращает замысел. —Да, наверное самый лютый ужас в собачьих снах — это разъярённая мама, —подумал я, — мама, с пылающим взором, медленно идущая навстречу. И наверное признаки человеческой озлобленности, в снах собаки могут представляться по собачьему, в том смысле, что они там те же, что и у собак. —Я представил свою жену, хищно изогнувшуюся, ощетинившуюся, со вздыбленными на затылке волосами, с оскаленными зубами, рычащую. Страшно! —Интересно, а что же ещё может быть ужасным для собаки, какие ещё действительные страхи могут вылиться в собачий кошмарный сон? — продолжал думать я. Я вспомнил, что пёс наш очень нервничает, когда я начинаю курсировать возле его миски; он тогда спешно принимается есть, даже в том случае, если только что поел. Ест, и опасливо оглядывается на меня. Я представил его кошмарный сон. Ночь, погашен свет, собака лежит возле дивана. Вдруг она слышит, что из кухни доносится чавканье. Странное, ранее не слышанное. Она вскакивает, и в волнении спешит на кухню. Войдя туда, она видит меня, алчно стоящего на четвереньках возле её миски, и пожирающего содержимое. Волосы мои свесились в корм, но я не обращаю на это внимания и поглощаю, всхрюкивая и разбрызгивая по полу. Будучи застигнутым, я начинаю оголять зубы, гортанно рычать, и шире, коренастей растопыривать конечности, закрывая собой еду. Наконец, со страшным рыком и чудовищным лаем — бросаюсь на бедного пса! —Когда я представил это, меня разобрал смех, и я стал тормошить собаку: если ей что-то подобное снится, то лучше уж пусть она проснётся. Пёс приоткрыл один глаз, и заспанно посмотрел на меня. «Что тебе снилось, морда ротвейлерская?» — спросил я у него, тряся за лапу. Он сладко вздохнул, и снова закрыл глаз.

    На улице завывало. Уютно потрескивало в печи. В телевизоре плыла какая-то занудная американская муть. Я почувствовал, что хочу спать. Набросил на себя плед, и, следуя моему псу, закрыл глаза. Стал погружаться в сладкую дремоту. Засыпая, подумал: увидеть бы сейчас собачьи сны.


               


Рецензии
Снова любопытно написано. Правда вот это "...и в лени превышающий даже меня", лучше бы сказать "превзошедший" или "по степени лени...", тогда "превышающий".
Вступление про Конфуция, на мой взгляд, достойно выделения в собственную миниатюру. А в целом - хорошо, мне понравилось.

Евгений Обвалов   15.01.2015 13:16     Заявить о нарушении
А про "превышающий" да, вы правы, что-то я маху дал... надо было "превосходящий".

Эмиль Крупеников   16.01.2015 02:22   Заявить о нарушении