Лица домов

  Как есть лица у людей, так есть они и у домов. И как в человеческом лице средоточием являются глаза, так есть глаза и у дома; этими глазами являются — окна. Человеческие глаза, в свою очередь, тоже окна — в душу; и этим глаза и окна родственны, единокровны; в каких-то невидимых глубинах они тождятся, становятся одним и тем же, исходят из одного и того же источника; какой-то индийский мистик писал, что человек, когда он создаёт что-то техническое, то неосознанно повторяет самого себя: делает ли он ирисовую диафрагму — повторяет свой зрачок; конструирует помпу — копирует своё сердце; налаживает кузнечные меха — имитирует свои лёгкие; это происходит с ним неосознанно, помимо сознания, само собой, таинственно; и вот когда он создаёт окна — не пытается ли он повторить свои глаза?.. Как бы продолжить их?..
 
     Когда человеческие глаза изменяются, изменяется всё лицо. Можно не шевельнуть не единой чертой, но лишь повести глазом — и лицо примет совершенно другое выражение: сузим глаза — оно станет колючим, презрительным...; расширим — сделается удивлённым, испуганным... ; оденем солнечные очки — преобразится в непроницаемое, роботоподобное. Так и с домами. Изменяется окно — изменяется лицо дома. Но с домами немного иначе: в отличии от человеческих глаз, глаза домов не меняются ежесекундно, но раз изменившись, остаются такими на долгое время, и гримаса, которую они приобретают, застывает на них. Выражение человеческого лица — подвижно, оно находится в постоянном живом изменении; и в этом своём изменении лицо человеческое всегда остаётся самим собой, и у нас не создаётся впечатления, что вслед за изменением выражения лица, изменяется личность человека; смеётся ли Прокл, грустит ли — нами он воспринимается, как Прокл, который иногда смеётся, а иногда грустит. Но не так с домами. Если вдруг изменяется лицо дома, то — изменяется весь его дух, перед нами предстаёт нечто — другое, с другим характером, с другим именем, с другой песней... Лицо дома — это не фасад его, не какая-то отдельная стена — но он весь, и с какого бока мы на него не смотрели бы, мы будем смотреть на его лицо; лишь одно не является лицом дома — та его часть где нет окон, ибо невозможно лицо без глаз, и именно окна создают дому лицо. Если мы изменим стены — к примеру, перекрасим — дом не изменит своего лица; если заменим двери — тоже не изменит; но если мы заменим окна, заменим их на другие, отличающиеся от прежних — лицо дома вмиг переменится; это как вставить человеку другие глаза, например большие вместо маленьких, или узкие вместо широких.

     С уходом в Гераклитову реку Советского Союза, через отныне продырявленный воздух его границ, на его бывшие земли потянуло иным духом. И чем западнее, тем больше тянуло духом западным. В восточной части Латвии, в Латгалии, издавна коротают свой век большие поселения старообрядцев, и в редкой деревне здесь не стоит их строгая в своей простоте моленная. Вокруг неё, бывшей некогда средоточием всей жизни, разбросаны дома, стоящие также строго и неизменно. Дома эти сохранили во внешности своей что-то искорне-русское, нутряное, что-то глубинное, что не передаётся словами, но интенсивно переживается при их виде; они как воплотившийся в брёвнах дух старообрядчества, деревенской русскости, нрава. И лица этих домов, как лица старообрядческих наставников — строго-благочестивы, сурово-добры, и молчаливо-мудры. Кто знает, сколько стоят здесь эти дома?.. Но сколько помнится— они всегда были одними и теми же.  И если в доме прогнивала оконная рама, то столяру заказывали новую — такую же. Из духа этих домов складывался дух деревни, дух края... Но вот как только по земле стала стелиться новая западная марь — всё будто сдвинулось, сошло с места.

      Я хорошо помню, как я впервые увидел это ужасное новое. Дело было поздней осенью. Я ехал на своей машине на рыбалку, ехал по деревенской грунтовке, лавируя между лужами. Я часто здесь ездил, поскольку к реке, на которой я любил рыбачить, вела только эта дорога. Когда я тут ездил, то всегда любовался стоящими возле дороги хуторками. Некоторые из них были почти вровень с дорогой, иные в некотором отдалении от неё. Эти дивные латгальские миры! Добрые и искренние. Небольшие дворики, обрамлённые кустами смородины, и старыми яблонями; маленькие пруды с ветхими кладками и с золотыми карасями в метровом иле; баньки, терпеливо молчащие и ожидающие субботы; вековой «Белорусс»* возле сарая; наклонившиеся и почти не дающие плодов сливы, поросшие мхом и забытые всеми; лениво провожающий глазами машину пёс, сиротливо лежащий возле своей, шестьдесят лет назад сколоченной будки... И самое главное — дома ! С тихими молчаливыми окнами, с двойными рамами буквой «Т», с простыми бесхитростными обналичниками. Всё это бесконечно привычно, уютно, убаюкивающе, как старая песня, мотив которой всегда приятен и трогателен. Из года в год, из десятилетия в десятилетие, с самых глубин детства, о которых уж и памяти нет, всё это перед глазами. — И что же! Я вдруг, совершенно неожиданно, увидел десятки раз виденный дом, который теперь — стал другим, изменился. В первые мгновения я даже не понял в чём дело; просто ворвалось какое-то новое ощущение, когда дом показался из-за поворота. Я вперил взгляд, пытаясь понять причину — и тут я понял: в доме были новые окна, и не просто новые — другие. Окна голым прямоугольником, без рамы посередине, без какого-либо деления её — просто застеклённая брешь. Пластиковые стеклопакеты. Я ужаснулся. Мне приходилось видеть что-то похожее, когда в домах меняли окна, и, выбрав старые, на некоторое время оставляли пустой проём в стене; тогда дом выглядел диким, ошалелым, будто у него вырвали глаза, он чем-то напоминал тогда найденную в Ниневии медную голову царя Саргона Древнего, с зияющим провалом вместо левого глаза; но спустя минуту в чёрный прямоугольник вставляли новое окно, и короткий безглазый ужас уходил. Но теперь я видел этот ужас укреплённым, утверждённым, вбитым навсегда в кроткое лицо дома. Мне стало больно. Досадно, обидно... Явилось смешанное чувство протеста, горечи и удивления... Что это! Кому это в лоб-то взбрело! —Дальше я ехал озадаченный, настроение испортилось. Я ехал и думал: да, добралось, дотянулось это «новое», чужеземное и до деревень, и до тихих хуторов, доползло никелированным удавом, процессорной рукой... А я-то полагал, что уж до нашей глуши эта вражда не достанет, не хватит ей длины, алчности; но вот — хватило. А ведь здесь, средь полей этих и лесков, и находится самое исконное, наше, родное... В городах, там понятно, там всё неустойчиво, и чуждая кровь влилась в них с шумом, пенисто — но здесь, в деревне, в этой ивовой тиши, в этой нетронутой самобытности!.. Казалось, что никогда, ни при каких условиях здесь не шелохнётся, ни сдвинется ни одна черта! Но вот, стронулось. И как! Самые глаза! Не с дверей началось, не с крыш — с окон. Сразу наповал. Дерзко, коряво! Солженицын писал, что блатные в лагере, когда хотели внахрап насесть на человека, то тыкали пальцами ему в глаза; не пугали, нет, а пытались выколоть — так и тут, будто невидимая злая рука, которой на всё плевать, которой бы всё изорвать, взяла и выколола дому глаза. 

      Когда я возвращался назад, то снова посмотрел на этот несчастный дом. Уже темнело, в доме не горел свет, и новые окна зияли какой-то отталкивающей темнотой, как очки слепца. Не сочетались они ни с самим домом, ни с двором, ни со стоящим поодаль лесом; что-то вопиюще чуждое, иное являли они. Где-нибудь в Германии я и не обратил бы внимания на подобные окна, поскольку там других и нет — но не то здесь, в латгальском старообрядческом углу; тут это — страшно.
     Дома я, опережая словами мысли, рассказывал жене об увиденном. Жена проблемы не поняла, и рассказ мой её не тронул.
—И мы такие же вставим, — заключила она мой монолог, — Дуть не будет.
— Но мороз не сможет рисовать на них свои узоры, — устало возражал я, скорее по инерции, без надежды на сочувствие.
— Не нужны мне эти узоры, мне тепло нужно ! — ответила супружница, не глядя на меня и думая совсем о другом...

      Укладываясь спать, я продолжал думать о том доме, о людях, живущих в нём... И я думал о том, что, пожалуй, те кто поменял окна, скорее всего в том доме и не живут; живут там старики, и у них нет денег на такие окна, да и не нужны они им; окна заменили дети, или внуки, которые живут где-то в городе, или вообще в Ирландии, или в Англии; приехали летом, сделали старикам добро— вставили новые окна. Да, теплее будет, суше, дров пойдёт меньше — но чего-то уже не будет никогда... Чего-то, что важнее практических житейских соображений, и что, увы, не всем видно, не всеми улавливается... И те старики— думал я — испытывали наверное двойственное чувство: с одной стороны они радовались новым окнам, видя их техническую добротность — но с другой стороны они горевали по привычному взгляду родного дома, в котором прошла вся жизнь, и который встречал их тем взглядом, когда они ещё не доставали рукой до его подоконника. И наверно, когда эти старики возвращаются теперь с поля, то при виде дома, у них как-то сжимается в сердце, хотя разум говорит словами бытовых соображений, что всё изменено к лучшему...

      Сейчас прошло уже лет семь с описанного дня, и уже много домов изменили свои лица. Смотрят другими глазами, и думают о другом... Точнее — по-другому. В домах этих слышны другие звуки, другие песни, люди одеты в другие одежды, употребляют другие слова, и даже пёс во дворе ест другую пищу. Кто-то скажет: хорошо! Но я скажу — плохо. Всё потекло, полетело в тартарары. И лучше всего этого не видеть. Лучше надеть сапоги, взять собаку, и пойти за грибами, куда поглуше, и бродить там подольше, пока не стемнеет, и возвращаться полями, где нет домов, нет людей... Идти, и любоваться кустами, мхами, травой. А у них, к счастью, нет лица, нет глаз, а значит никто их не выкрадет, не переменит... 


               

               


Рецензии
Странное ощущение, что часто мы с Вами думаем об одних и тех же вещах. Пусть немного по-разному, но в целом видим одно и то же. Читал с удовольствием.

Евгений Обвалов   19.01.2015 08:12     Заявить о нарушении