Немой, часть 2

   - Петрович, а скажите, почему вас называют Немым?
   Он улыбнулся и посмотрел мне в глаза.
   - Да знаешь, я ведь был немым. Мы с тобой почти ровесники. Дети войны мы с тобой. У тебя отец воевал?
   - Три войны прошёл.
   - Жив вернулся?
   - Да. В последней партизаном был.
   - А я ни отца, ни деда не помню. Я их не знал. Мы с братом близнецы – детдомовские. Как мы туда попали – не знаю. Даже не знаю, где мы родились. Помню, всё вокруг взрывалось, и нас куда-то увозили чужие люди. Мы с братом друг за друга держались, нас куда-то отвезли, потом ещё перевозили. И голодно, и холодно было, чего только не было. Но мы с братом друг за друга держались…
   Мы с ним одинаковые были, нас никто не различал. Документы где-то потерялись, а нас так и звали – близняшки. Когда стали оформлять метрические фамилии, мы не только своих не знали, мы и имён наших не помнили. Мы ещё тогда слишком малы были, чтобы такие вещи помнить. Нам дали фамилию Близнецовы. Меня Иваном назвали, его Петром, а отчество общее дали – Петрович. Нам на руки повязали тряпочки с нашими именами, потому как в жизни нас было не различить.
   Вот так мы и попали в детдом. Из детдоме некоторых забирали в семьи, а нас не забирали. По одному ещё бы могли взять, но был указ, запрещающий разъединять братьев. Так мы и жили с ним. Не скажу, что в детдоме главенствовали, но поскольку вдвоём были, да ещё и родные братья, всегда друг за друга заступались. Мы относились с уважением к другим, и к нам так же. Убегали мы с ним, особенно летом побеги устраивали. Нам казалось, что на природе лучше жить, чем в детдоме. Жили в лесу в шалашах. Но нас, как правило, всегда отлавливали. Убегали в августе, когда всё поспевало и можно было питаться на природе. Зимой мы никогда не убегали. Нас в детдоме и кормили, и поили, и одевали. До седьмого класса мы там и жили…
   После седьмого нас обоих направили в ФЗУ на завод. Учились мы неплохо, были ближе к отличникам. Если бы мы не убегали в своё время, то и отличниками бы, наверное, стали. На токарей учились. Специальность освоили хорошо. После ФЗУ мы с ним поступили в техникум. В техникуме тяжело было учиться, нас в детдоме и в ФЗУ одевали и кормили, а в техникуме только стипендии выдавали… Общежитие, правда, было. Мы были крепкие ребята и нашли подработку. Сначала разгружали что-нибудь, а потом дворниками устроились. Нас никто не обижал. После учёбы шли и подметали, нам это нравилось даже. Городские на нас, конечно, с презрением смотрели, но нам всё равно было. Когда техникум закончили, вернулись туда же на завод, где были ФЗУшниками. Нас помнили и сразу поставили мастерами. Мы справлялись, но проработали недолго. Пришли повестки в армию. Пётр мне предложил подать документы в институт, у нас же с ним красные дипломы были после техникума. Студентов в армию не берут. Я согласился и поддержал его.
   Мы подали документы, без проблем сдали экзамены, поскольку в техникуме учились хорошо. Нас зачислили. Правда, здесь мы уже и подрабатывали нормально. Токарями нас приглашали в третью смену, потому что завод не справлялся с планом. Поэтому у нас и деньги водились, могли с девушками и в кино, и в кафе. Внешность наша девушек не отталкивала, а наоборот привлекала. 
   Так мы с ним и работали до окончания института. Жениться ни он, ни я не хотели в это время. Распределили нас в разные города, мы были уже взрослые. При распределении наше желание работать вместе учтено не было. Нас это не очень огорчило. Меня направили почти сюда, в Ростов. А он – на Урал попал. Мы переписывались. Дружно жили с братом мы…
   И вот однажды брат мне прислал письмо, в котором сообщил о встрече с девушкой, на которой он женится. Приглашал меня приехать вот сюда, как ты говорил, в Армавир. За Армавиром был такой хутор – Высокий. Я к тому времени купил мотоцикл «Ява-350» с коляской. Тогда машину трудно было купить, даже если имелись деньги. За машиной были громадные очереди, иногда бесконечные, а выделяли на завод для передовиков производства. Ну а для молодёжи не очень выделяли... Зато можно было купить мотоцикл. Были «Ежи», мощные «Уралы». Были и иностранные. Это «Ява» и «Паннония». Вот Чехословацкая Ява мне нравилась. Я накопил денег и купил «Яву-350» с коляской. Мне доставляло удовольствие на ней ездить. Это сейчас показывают мотоциклистов в коже и в очках на мощных мотоциклах с новоротами. А раньше шлем был не обязателен, уже не помню, в каком году появился запрет на езду без шлема. Сначала ввели в Краснодарском крае, в Ростовской области. Но я бы сказал, что и тогда, как сейчас, существовало негласное братство мотоциклистов. Особенно я по Явам своим сужу. Если на пути мотоциклист стоял рядом с Явой на трассе, даже не прося помощи, то каждый проезжающий на мотоцикле считал своим долгом остановиться и спросить, нужна ли помощь. А в то время сервисов не было, всё с собой возили. У меня в коляске был вулканизатор, спицы часто ломались, приходилось менять, тросики. Смесь для мотоцикла была не на каждой заправке, поэтому приходилось возить с собой небольшую канистру с маслом.
   Брат мне написал, что в свой отпуск едет знакомиться с будущим тестем и тёщей. К этому времени приглашал меня приехать туда. Примерно триста километров от Ростова. На Яве проскочить за четыре часа. Тогда машин не было столько. Не было такой загруженности на дорогах.
   Приехал туда. Знаешь… Как брат встретился с этой девушкой, где он нашёл? Скажу как мужчина мужчине, что такой красоты я ещё не встречал, хотя к тому времени был мужчиной за тридцатник. Слов не хватит, чтобы описать эту девушку.
   Я остолбенел и позавидовал брату. Первый раз я позавидовал брату. Но потом я порадовался за него, что он нашёл такую красавицу. Она протянула мне руку.
   - А я о вас всё знаю, мне Пётр о вас всё рассказал.
   Я взял её ручку в свою и почувствовал нежную, бархатную кожу. Даже побоялся, что могу сделать ей больно. Я положил вторую руку на её ручку и смотрел в её голубые глаза. Её личико с правильными чертами лица – такое нежное… На щёчках небольшой румянец, а губки пухленькие, розовые, нежные. Стыдно говорить, но хотелось прямо взять её и обнять. У меня  уже почти появилось такое движение, но – нет – это невеста брата.
   Я представился и отвёл глаза. Что поделаешь – так и тянуло к ней, так и хотелось любоваться её фигурой, её лицом и слышать её голос…
   Вечером выступал в роли свата. Согласие было получено, устроили помолвку. Пригласили соседей, организовали вечер с выпивкой. Я за весь вечер так и не смог оторвать глаз от Елены. Там было немало соседских девчонок, которые не прочь были со мной подружиться. Я пытался с ними разговаривать и шутить, но всё равно искал её взгляда. На следующий день они уехали на море, назначили через двадцать дней регистрацию.
   Ты представляешь, стану засыпать, а она перед глазами. Не могу ничего поделать. Понимаю, что не хорошо, но никак не могу отогнать от себя мыслей о ней.
К назначенному дню я взял отпуск и поехал на место регистрации. Они вернулись с моря, уже несколько дней готовились к свадьбе. В Армавире заказали свадебное платье. Следуя свадебному поверью о том, что жених не должен видеть невесту в свадебном платье до свадьбы, Пётр попросил меня съездить с Еленой и забрать платье. Платье заказывали родители. Я отказывался, причём серьёзно отказывался. Какое-то нехорошее предчувствие у меня было… Пусть кто угодно другой едет, я был готов дать свой мотоцикл или оплатить такси, только бы не ехать самому. «Ты что, не хочешь брата уважить? – обижался Пётр. – Я же никому, кроме тебя не доверяю свою невесту».
   В итоге брат настоял, и мы поехали...
   …Он замолчал, взял бутылку, налил чачи мне, себе, выпил одним глотком, потом налил ещё. Пригубил, поставил…
   …Ты знаешь, что случилось? Случилось страшное. Возвращались мы оттуда, и мне надо было делать с трассы левый поворот. Я остановился, пропуская встречные машины. Помимо поворотников, указывал левый поворот ещё и рукой. И тут что сказать… Я тебе говорил, что оторвать взгляда не мог. Я боковым зрением смотрю на встречные машины, а всё внимание – на неё. Она сидит в коляске, чуть прищурившись, слегка улыбается, смотрит вперёд. Милое личико её улыбалось, на левой щёчке я замечал ямочку… Грех, конечно, мне было смотреть на неё. Я одной рукой показывал поворот, второй держал муфту, и вдруг… Страшный удар. Я вылетаю с мотоцикла, лечу и вижу, что моя Ява с Еленой отлетают на встречку, по которой мчится грузовик. Он подминает коляску вместе с Еленой. Глаза её были полными ужаса. Дальше темнота, и я проваливаюсь куда-то…
   …Он опять замолчал, допил стопку, налил, посмотрел на мою, увидел, что у меня полная.
   - Помянём её душу.
   Не чокаясь мы выпили. Он сидел, молчал, опустив глаза.
   - Виноват я в её смерти. Это я виноват. Не надо было смотреть на неё. Если бы смотрел в зеркало заднего вида, то успел бы увернуться, убежать от грузовика. Я мог бы увидеть, что этот грузовик шёл не сбавляя скорости. Не знаю, что случилось у него. А я засмотрелся на неё… Хотя я должен был предвидеть такую ситуацию на дороге. На моей душе её смерть…
   …Очнулся я, говорят, через пять дней. То ли в коме, то ли без сознания – в чём-то был. Голова замотанная. Нога переломана. Ничего не слышу, языком пошевелить не могу, медсестра что-то зевает, я её не слышу. Хочу сказать – тоже ничего не получается. Потом врачи какие-то зашли, тоже зевают – я их не слышу. Потом мне один даёт карандаш и блокнот. Что-то показывают, в блокноте было написано: «Напиши, почему не отвечаешь».
   Я написал: «Не слышу, не могу говорить». Они знаками попросили меня открыть рот, я открыл. Попытался что-то сказать, но ничего не получилось. А они всё показывают знаками: скажи, скажи, скажи. «Скажи что-нибудь», - писали они мне. Но у меня ничего не получалось. Голова и нога у меня зажили, но речь и слух так и не вернулись. Выписали меня в общежитие, дав инвалидность второй группы. Приезжал брат ко мне в больницу, сидел на моей койке, что-то долго говорил, потом написал: «Извини, братишка, что я заставил тебя поехать. Как ты отказывался, не хотел ехать, а я настоял. Извини, что я так поступил. И ты инвалид, и Елена моя погибла. Прости меня, братишка».
   Я написал, чтобы он себя не винил и попросил у него прощения. Не уберёг я его невесту, не доглядел… Мог бы увернуться, но не сумел. Он похлопал меня по плечу, что-то сказал и уехал. Мы с ним переписывались потом.
   А я что? Инвалид второй группы без права работать. А чем заняться, что делать? С утра до вечера смотрел телевизор. Немой. Пытался что-то произносить, но ничего не получалось.
   Однажды на вокзале увидел объявление: требуются сезонные рабочие на сельхозработы. Я решил, почему бы не поехать, дело было весной. Приехал по адресу. Написал, что я глухонемой с детства и спросил, можно ли мне получить работу. Тот мне написал в ответ, что требуются сезонные рабочие на прополку сахарной свеклы. Оплата сдельная, а условия такие: за человеком закрепляется участок, который нужно пропалывать несколько раз, разрядить, прополоть и убрать. Оплата, как мне показалось, довольно приличная.
   Приехал в Ставрополье. Работали в основном местные с семьями. Подряды мерялись гектарами. Я не представлял, что это за работа, и сколько я смогу обработать. Агроном, который распределял подряды, посоветовать взять немножко, хотя бы гектар. Он написал в моём блокноте, что даст мне участок рядом с одной хорошей семьёй. Он сказал мне смотреть, как они работают, и делать так же. 
   Я делал, как мне сказал агроном, и подружился с соседствующей семьёй. Неподалёку от поля была ферма – там я и ночевал. 
   После первой прополки и продёргивания наступал длительный перерыв. Мне не хотелось ехать обратно в город, поэтому я там и остался. Здесь были пруды, канал протекал какой-то оросительный. Я купил удочки и приспособился рыбачить. Иногда приезжал агроном, интересовался, как я здесь поживаю. На ферме сломался кормораздатчик, и, узнав, что я токарь, агроном попросил меня вытащить несколько валов. Я согласился, но пора была горячая, технику готовили к уборочной, поэтому работы было много, а рабочих рук мало. Поэтому я, токарь высокой квалификации, был загружен с утра до позднего вечера.
   В качестве жилья мне предоставили свободный дом колхоза. От прополки меня освободили, и я стал работать в мастерской. Меня тянуло быть на природе, на рыбалке, среди людей я чувствовал себя неудобно. Некоторые, не знав о моём недуге,  обращались ко мне и обижались, видя, что я им не отвечаю. Думали, что я специально их игнорирую.
   В свободное время я приезжал к прудам и пытался выдавить из себя хоть слово. 
Однажды в августе, когда уборочная закончилась и работы стало намного меньше, у меня появилось свободное время. Я ушёл к прудам и поставил там, как Сабанеев учил, шалаш недалеко от могучего столетнего дуба. Каждый день я пытался каким-нибудь образом восстановить слух и голос… Но у меня ничего не выходило. Я проводил время за рыбалкой, на природе и ни с кем не общался.
   Однажды ночью я спал и мне приснился сон, будто еду с Еленой на мотоцикле. Мне нужно делать левый поворот, а я не хочу его делать, я специально останавливаюсь, и вдруг мне в лицо бьёт яркая вспышка от фар встречной машины. Мой слух поражает страшный удар, мне кажется, я опять куда-то лечу, но в ушах непрекращающийся треск. Я хочу крикнуть Елене, чтобы она прыгала, и вдруг из моего горла вырывается реальный крик: «Елена, прыгай!»
   Я проснулся и понял, что это я крикнул. Треск, который я слышал во сне, не прекращался. В ушах звенели раскаты грома и шелест дождя. Я схватился за уши, закрыл их, и все звуки утихли. Я снова открыл их, и шелест дождя снова был в моих ушах. Я выскочил из шалаша и увидел, что дуб вблизи от моего ночлега расколот. Я догадался, что та вспышка была молнией, и это она расколола могучее дерево.
   Я не мог поверить в то, что я слышу! Представляешь, какая это была радость! Я слышу! Попытался крикнуть: «Я слышу!», и у меня получилось. Я слышал свой голос, от которого уже успел отвыкнуть. Шёл проливной дождь, но я не спешил вернуться обратно в сухой шалаш. Мне приятно было слышать его шелест. Мне захотелось поговорить с кем-нибудь, но никого рядом не было.
   Я дождался рассвета. К этому времени дождь прекратился, тучи ушли, выглянуло солнце, и я даже удочки не стал брать. Я пошёл в станицу к людям. По пути я слушал и наслаждался шелестом травы, пением птиц, стрекотанием кузнечиков. Слёзы лились из моих глаз.
   Первым мне встретился пастух. Я не знал, как к нему обратиться и сказал просто: «Доброе утро». Он ответил: «Доброе утро». Это и правда было самое доброе утро в моей жизни. Я вновь приобрёл голос и слух.
   Я включил радио как только пришёл. Оно, к счастью, работало. Я слышал, как диктор объявлял погоду на сегодня.
   Я почувствовал себя полноценным человеком, оставаясь инвалидом второй группы.
На зиму я вернулся к себе в Ростов. Пошёл к врачам, врач страшно удивился, что я говорю и слышу. Стал расспрашивать подробно, как это случилось. Я стал говорить, что был на рыбалке, в шалаше спал, вдруг яркая вспышка, потом треск, удары. В нескольких метрах от меня молния ударила.
   - А что ещё было? – допытывался врач.
   Мне не хотелось рассказывать ему о своём сне, но он настаивал, и я признался. Я ему признался, как и тебе сейчас, что я себя считал виноватым в том, что не уберёг невесту брата. Именно в тот момент, когда мог уберечь её, я смотрел на неё, а в этот момент ударил грузовик. Это я как наяву видел во сне. После вспышки и удара у меня прорезался слух и появился голос.
   - Теперь мне всё понятно, - сказал врач, - это был второй шок. Поэтому вы и заговорили. Заблокированные центры разблокировались. С этим я вас и поздравляю. Вы теперь абсолютно здоровый человек.
   Я попытался снять свою группу инвалидности, но мне сказали, что я чокнутый. «Тебе дали пожизненную инвалидность, вот и иди отсюда. Не мешай людям работать».
   Я приехал сюда, и дом этот построил на том самом месте, куда ударила молния. На том месте, где я заново родился…
   …Он налил ещё чачи себе и мне.
   - Извини, что я так разоткровенничался. Наступил момент, и захотелось выговориться. Ты первый, кому я рассказал свою жизнь.
   Он заварил чаю из собственных сборов.
   - А брат ваш часто сюда приезжает?
   - Каждый год в отпуск. Обещает, что когда выйдет на пенсию, приедет сюда на постоянное жительство.
   - Извини, он женился?
   - Да, через пять лет после смерти Елены он женился. Живут они дружно. У них двое детей. Приезжают сюда всей семьёй. Иногда на машине, иногда на поезде. Детей оставляли на лето. К школе я их отвозил…
   - А ты почему не женился?
   - Я не знаю. Я считал себя виноватым в том, что я не уберёг невесту брата. И потому, может быть, а, может быть, по другой причине. Не знаю.
   Он налил ещё чаю. Где-то в степи перекликались птицы, цикады уже перестали трещать. Наступила настоящая южная ночь с яркими звёздами. Передо мной сидел мужчина моего возраста. Я даже не мог представить, что он когда-то был немым. Голос у него красивый, произношение чёткое и приятное на слух.
   Мы допили чай, и он попросил меня рассказать о себе. Я вкратце рассказал о своей жизни.
   - Ты знаешь, ты сейчас мне рассказывал о своём городе, Ленинграде, и мне сейчас кажется, что мы родились там. Всё, что ты описал, кажется мне таким знакомым, хотя… Может, я это и в фильме каком-то увидел. Или читал… А может, и правда нас с братом вывозили тогда из блокадного Ленинграда.
   - А ты не был никогда в Питере?
   - Нет. До того, как попал в аварию, не было случая, а потом увлёкся здесь строительством фермерского хозяйства. Думаю и страусов завести…
   - Я приглашаю тебя в Петербург.
   - Я не откажусь, - улыбнулся он. – При первой возможности приеду.
   Я сказал ему примерную дату своего возвращения в Петербург, оставил адрес и телефон. Надеюсь, он приедет.


Рецензии