Яков Михайлович Гиммер. И только Бог

Семейный роман.

Часть вторая.

Яков Михайлович Гиммер
Глава I

Якова Михайловича Гиммера разбудило громыхание железных колес телеги, проехавшей  по булыжной мостовой рядом с домом. Он очнулся от тяжелого сонного забытья. Лежал навзничь, весь в поту, одеяло сброшено на пол. В комнате было жарко, хотя тёмные плотные портьеры закрывали доступ яркому солнечному свету.

Инженер с трудом разлепил черные глаза и мрачным взором уставился в серый потолок, низко нависающий над ним. Сразу вспомнил, как вчера уже глубокой ночью, он один возвращался  пустыми и темными закоулками с завода, и как на него неожиданно напали какие-то бродяги, стоявшие в глухой подворотне около трактира. Теперь-то, он, конечно, будет обходить то злополучное место стороной.
«Хорошо, что успел заехать по зубам тому мордатому разбойнику, а то остался бы сейчас без одежды и часов! Или лежал бы с проломанным черепом в какой-нибудь сточной канаве, коих в Москве предостаточно! Да! – сокрушенно вздохнул Яков Михайлович, – все же надо просить Ухтомцева о прибавке за этот месяц!»

 В срочных телеграммах от уехавшего на дачу фабриканта содержались требования, как можно быстрей запустить литейный цех для изготовления малых форм и оснасток. И вот вчера вечером они наконец-то запустили этот многострадальный цех.

В других цехах полностью закончили ремонт и установили полученные из Бельгии огромные паровые котлы, к которым также подключили станки и механизмы.
Все было готово к началу работ. Однако в смелых планах Якова Михайловича стояло приобретение еще нескольких паровых машин с завода Шепелева. В начале мая он ездил в Нижний Тагил, где  познакомился с заводскими технологиями чугунной плавки и в очередной раз убедился, что разворачивать крупное чугунно-плавильное  производство в центре России бессмысленно. Потому что подобные заводы должны разворачиваться только рядом с рудниками.

Инженер закрыл глаза, желая еще раз почувствовать во всем теле приятную леность и расслабленность.

« Надо бы сделать так, чтоб моя голова сейчас стала такой легкой и пустой, как вон тот жбанчик без воды. Стукнешь по нему – один только «Дзинь!» и раздастся в ответ! Нет в этом жбанчике никакого другого смысла, кроме пустоты и этого глупого дзиня! И то, правда, как иногда это хорошо – просто отдыхать и не ходить на службу! Особенно после таких напряженных и тяжких трудов. Вон, и Ольга Андреевна.… Поди, как хорошо отдыхается ей сейчас на даче? Трудится наверно, на своих грядках, ходит на речку купаться и загорать. Не жизнь – а наслаждение! Ну, ничего. Скоро! Совсем скоро и мне садиться в вагон и отправляться в отпуск! И я поеду к тебе, моя милая! Хорошо мне будет  на деревенском просторе, посреди зеленых полей и лесов, возле синей реки. Буду сидеть целыми днями, слушать пенье соловьев, воркование голубей и кваканье лягушек. Что может быть прекрасней? Это ли не счастье? » – размечтался Яков Михайлович и сладко зевнув, потянулся, чувствуя, как сонливость вновь одолевает его, и тянет- тянет в сладкую бездну забыться.

Он и заснул опять, однако, всего лишь несколько мгновений….
 Продолжая лежать, Яков Михайлович заложил руки под голову, задумался о проделанной им грандиозной работе по запуску заводу и уже окончательно очнулся от своего сладкого забытья. Несмотря на сонный сумбур и некоторую утреннюю хаотичность размышлений, а также неосознанное  желание решить все выстроившиеся перед ним проблемы сразу и целиком, в голове его постепенно складывалась картина всей произошедшей деятельности в строгом порядке. Мысли его быстро упорядочились, подчиняясь воле и, как послушные солдатики энергично и собранно выстроились в его голове стройными и четкими рядами. Лихорадочно заработал могучий мозг, стараясь разом решить все нахлынувшие на него наболевшие вопросы, которые не давали ему покоя  последние месяцы: « Если я создам на заводе механизацию рабочего труда, то это будет для завода резкий рывок вперед, подобно тому, как я видел на заводских площадках в «туманной старушке» Англии. Ну, а где технологический прорыв – там и прибыль! Без металла России нельзя! Металл необходим везде и всюду, он для развития, как хлеб человеку – всему голова! Надо будет ещё написать Ухтомцеву, чтобы они на ярмарке закупили еще несколько формовочных машин с ручной набивкой и гидравлических прессовых машин. Четырех явно недостаточно! После этого можно спокойно переходить от ступенчатого хаотичного режима на поточный и серийный. От этого опять же увеличится скорость производства и прибыль. И это еще один наш резерв. Пока завод работает полукустарно, под единичные заказы ремесленников и строителей - подрядчиков…И уже можно изготовлять оборудование для водопроводов, различную арматуру и балки. Однако надо завтра будет еще раз сделать калькуляцию всех имеющихся машин и проверить дезинтегратор. Фролов  сказывал, что один из них сломался. Для отчистки отливок нужно будет закупить еще несколько пескоструйных аппаратов », – мысли лежавшего Якова Михайловича неслись вскачь и вперед, перепрыгивая одна через другую. – Когда Ухтомцев вернется – обязательно потребует строгой отчетности за выданные и потраченные деньги? Хозяин строг и придирчив до невозможности! Ведь, спросит за каждую потраченную копейку. Но и мы не дураки, не лыком шиты! Все у нас тут как тут! Пожалуйте-с, господин Ухтомцев! Извольте-с поглядеть? Вот перед вами все в этих расчетных таблицах представлено! – Гиммер представил удивленное лицо Ухтомцева и его одобрительный взгляд.–  Вот вам-с калькуляция, а вот– расчеты -с вашей будущей прибыли! Надо будет подготовить ему еще и доклад, а также четко обосновать целесообразность выделения новых цехов для производства больших и тяжелых паровых агрегатов, помимо всякой там нашей металлической мелочи! » – Инженер не сомневался: не пройдет и года, как быстро развивающаяся городская промышленность остро будет нуждаться в подобных больших и мощных агрегатах.

Но тут у инженера обиженно и громко заурчало в животе от голода. Он вспомнил, что вчера так и не успел поужинать – совсем закрутился на работе. А днем и вовсе не заметил, как пропустил время обеда. И обошелся тремя жареными пирожками, купленными у торговки возле ближайшей от завода чайной и наспех съеденными на ходу.
 
Яков Михайлович перевел глаза в угол комнаты и наткнулся взором на темный суровый лик спасителя, с немым укором, смотрящий на него. Лампада погасла перед образами Христа и Николая Угодника еще ночью.

 «Сейчас, сейчас. Зажжем вам, мои милые, лампадку. Ты уж, Спаситель, яви милость, спаси и прости раба божьего Якова Михайловича, » – пробормотал инженер вслух, обращаясь к  иконам. Опустив свои волосатые ноги вниз и, дотянувшись до шнурка в изголовье кровати, он с силой дернул его и, не вставая, натянул на себя халат. Потом, снова откинулся на стену в ожидании прихода квартирной хозяйки. Та и не замедлила явиться, осторожно постучав в двери:

– Можно ли войтить к вам, батюшка мой? – с испугом просунулось в дверь простодушное и широкое лицо квартирной хозяйки в кружевном чепце.

Это была домовладелица Марья Кирилловна, у которой Яков Михайлович уже год снимал две комнаты. Марья Кирилловна смотрела на своего постояльца с уважением, испытывая к нему почтение и страх перед его великой ученой грамотностью.
 
Особенно усилилось это почтение, после того, как постоялец, опираясь на силу своих ученых знаний, определил, отчего засорился ее колодец, и потом прочистил ей этот засор, не обращаясь за помощью  к артельным людям.

– Почивать изволите, батюшка? Что-то, я смотрю, ваших шагов по лестнице с утра не слыхать? Не заболел, ли, думаю, батюшка мой? И на завод сегодня вроде как, не изволите торопиться? – робко спросила она, неловко улыбаясь какой-то глуповатой улыбкой.
 
Домовладелица вошла в комнату и, не спрашиваясь, подошла к окну, раздвинула портьеры. Не переставая умильно улыбаться и оглядываться на своего жильца, Марья Кирилловна проговорила:

– Ну и правильно делаете, что отдыхать изволите! Батюшка мой! Не век же вам горбатиться на этих заводах. Иногда надобно и отдохнуть в тишине да покое. Всякому делу должна быть мера, батюшка мой! А ежели без меры, так этак и здоровье неровен час, надорвешь. Вот вы батюшка, все работаете,  света белого не видите, а ведь вы красавец- молодец! Вдобавок, холостой соколик… Вам надобно найти кого-нибудь, чтобы судьбу вашу устроил! И никто – то вас не пожалеет, кроме меня! У меня тут вскорости из Ростова племянница Наденька изволит проездом остановиться. Это я к чему говорю-то? Не желаете, ли вы с ней познакомиться, сударь мой? Девица она хорошая, ладная и хозяйственная. И руки у ней растут, откуда надо! Опять же, не без образования. Окончила курсы модисток. Так вот, я ежели чего пожелаете…, так могу и похлопотать за вас! Подсобить, так сказать! А то ишь, какой молодец без жены-то пропадает! – принялась горячо  расхваливать достоинства своего постояльца Марья Кирилловна.

Она так и этак заискивающе заглядывалась на него и улыбалась широким ртом, а глаза ее при этом стали ещё более умильные и глуповатые. А как иначе смотреть на будущего родственника, когда его уговаривать так приходиться?

Но Гиммер совершенно не отреагировал на лестное предложение. Напротив, с ужасом поглядел на нее и замахал руками, будто мельница:
– Ну, что вы! Что вы! На что это вам? Такое беспокойство и   хлопоты? Это все мне сейчас никак не нужно. Я скоро и в деревню в отпуск на целый месяц уезжаю! Да, и недостоин я, знаете ли, такой замечательной Наденьки! Из меня, Марья Кирилловна, и муж – то никудышный будет. Сами видите, как я на заводе, да на работах дни и ночи напролет пропадаю.

– Ох! Да это ж, с какой стороны на это поглядеть! – торопливо воскликнула Марья Кирилловна, увидев, что с этой стороны ей, очевидно, зайти не удастся. Тогда она решила с другой стороны попытаться:

– Иной раз и не знаешь, что к лучшему! Когда супруг на работах пашет, как лошадь, или когда они на диванах изволят вылеживаться! Вы главное, не робейте и не отказывайтесь! Наденька моя, знаете ли, такой ангелочек! Из вас такая чудесная пара получится! Загляденье!

– Да, что вы! Тем более не достоин я такой девушки! У меня полно всяких недостатков! Скажите на милость, зачем вашей племяннице, да еще такому ангелочку, иметь столь недостойного мужа? Повесу с  недостатками и дурными наклонностями? Ни к чему хорошему такая семейная жизнь не приведет!

– И в чем же ваши недостатки изволят выразиться? Сколько мы с вами рядышком-то проживаем, а только я никаких недостатков за вами не заметила! – подозрительно поглядела на постояльца Марья Кирилловна.

– Как же-с! Да разве ж, вы не знаете, что я тайный пьяница! – дело принимало трагикомический оборот. – Вот вы сейчас за дверь изволите выйти, как я сразу за бутылочкой пива на улицу и побегу!

– Ну, если ж это только одна бутылочка. Да еще в выходной день. То и не возбраняется. Так что напраслину изволите наговаривать, Яков Михайлович! Вы  такой славный мужчина. Так что это такие пустяки! Тем более, я  и пьяным-то вас ни разу не видала! Не отнекивайтесь, сделайте милость! Яков Михайлович! Вы как Наденьку мою изволите увидать, так про свою работу вмиг позабудете, а про бутылочку подавно не вспомните!

«Да что же это она ко мне, как репейник прицепилась? Не хочу я ни с кем знакомиться! Ни с Наденькой, ни с Варенькой, ни с Грушенькой.…Ишь, как расстаралась! Как племянницу-то спихивает!» – подумал Гиммер и попытался говорить напрямую:
– Зачем мне про работу свою забывать? Не хочу я этого. И жениться я тоже пока не желаю!

Хозяйка обиделась. Нахмурилась и поджала губы. Она ведь уже давно втайне настроила себе планов, нарисовала радужных картин, как пристроить племянницу:
– А свечей то вы, батюшка мой, сколько уже перевели? И не сосчитать, поди, – она строго посмотрела на постояльца, намекая, что, дескать, за использованные лишних свечей не грех бы и заплатить, но тут при ярком свете, ворвавшемся в комнату, хорошенько разглядела бледное лицо продолжающего сидеть на постели Гиммера и всплеснув руками, жалостливо воскликнула:

–Ох вы, батюшки мои! Отчего же вы такой бледный, сударь вы мой? Была б у вас жена, так она бы уж и присмотрела за вами! Совсем я с вами заговорилась, вот дура-то старая! Сейчас я вам и завтрак горячий прямо в постельку-то принесу,– Марья Кирилловна озабоченно пошевелила губами и, позабыв о неудавшейся попытке сватовства, повернулась к двери.

– Да, что вы право? Погодите же суетиться, Марья Кирилловна! – крикнул вдогонку Гиммер, уставший от бестолкового разговора, – что вы так заволновались? Ничего у меня не случилось. Не заболел я! Просто не выспался и решил сегодня немножко отдохнуть. Взял выходной. Всего-то и делов! –  поморщился он,– принесите-ка лучше сюда еще свечей и керосину. Надо бы лампадку зажечь перед образами, видно в лампе керосин вчера закончился, – и  кивнул в сторону  нахмурившегося спасителя.

– Зажжем, а то, как же! – протянула домохозяйка,– это мы сейчас, мигом изобразим! Вы уж батюшка мой, не извольте за это никак волноваться. Сейчас, и лампадку зажжем, и чайку горячего вам в постель принесем, – она почтительно поклонилась постояльцу и, пятясь задом, выскочила за дверь.


Глава II

Спустя некоторое время Гиммер был уже одет и тщательно побрит. Он спустился вниз и зашел в довольно чистый и уютный трактир, находящийся здесь же на нижнем этаже домовладения. В это время дня на улице еще не было ни пьяных, ни завсегдатаев трактиров. Безобразная и горластая публика стекалась к своим злачным местам ближе к часу дня.

 Сел на свое излюбленное место и достал только что купленную у разносчика за углом свежую газету. Он с удовольствием выпил кофе и съел булку и маслом. После чего поднялся и не спеша  вышел из трактира на улицу. Яков Михайлович очутился на булыжной мостовой под июльским солнцем. Пешеходов на бульваре тоже почему-то оказалось немного. Мимо проезжали редкие тарантасы, и прогуливались праздно шатающиеся влюбленные пары.

«Как же хорошо! Ни о чем не думать, никуда не спешить, а просто жить! Гулять вот так по бульвару. Скоро, скоро моя суетливая рабочая жизнь окажется позади! И я поеду в отпуск! Буду просто жить! » – Гиммер понимал, что не мог бы прожить без работы, без активного труда, требующего постоянной изобретательности и новых знаний, однако сейчас, в счастливом предвкушении целого месяца долгожданного отдыха впереди, он шел медленным шагом вдоль  Петровского бульвара, под  раскидистыми и длинными ветками цветущих лип, ласково и нежно качающихся над бульваром, и мечтал. Яков Михайлович прищурил глаза и беззаботно улыбнулся синему небу. Солнце весело и ласково играло в небесной лазури и скользило длинными лучами по зеленым веткам деревьев, густой траве и раскидистым кустарникам.

Тонкий и нежный липовый аромат проникал в его ноздри и наполнял душу безмятежным и щемящим чувством свободы и радостью жизни. Подпрыгнув вверх, инженер лихо сорвал в ветки пахнущее пьянящим и нежным ароматом липовое соцветие и воткнул его себе в карман кителя, потом веселыми глазами оглянулся вокруг: вдруг, кто заметил? Такой неожиданный прыжок взрослого человека ему и самому показался детским чудачеством, однако в душе он ощутил  почти забытый мальчишеский задор.

 И ведь заметили, однако, его беззаботный прыжок! Неожиданно, он поймал заинтересованный женский взгляд, мельком брошенный в его сторону. Элегантно одетая молодая дама шла ему навстречу. Она призывно и светло  улыбнулась, радостно поглядела на него. И от этой, по-летнему, откровенной и влекущей женской улыбки Гиммер даже крякнул. Остановившись, поглядел вслед уходящей незнакомке: « Может, была, не была - подойти и познакомиться?» – но пока стоял и  раздумывал, незнакомка скрылась за спинами идущих людей. На него нахлынули воспоминания, обожгла острая жажда женской ласки. И вновь в душе его зазвучал, запел давно уже начатый разговор – с Ольгой Андреевной Ухтомцевой. Находясь где-то там, далеко, под пристальным взглядом другого мужчины – которому дала клятву в любви и верности, она даже не подозревала, какой силы чувство пробудила в сердце другого, не менее достойного – сильного, гордого, упрямого человека:

« Где ж ты? Моя судьба и  моя любимая? Прекрасная, чистая и такая далекая Ольга Андреевна? Знали бы вы, как без вас Марья Кирилловна меня за какую-то Наденьку усиленно сватает! А вы и знать ничего не знаете, и ведать не ведаете про это. Впрочем, если бы даже узнали об этом, ваше сердечко, моя милая, даже не дрогнуло! Признайтесь, что вам было бы все равно? И знаете еще, что моя дорогая Ольга Андреевна! Я, между прочим, очень соскучился по вас и вашим карим глазкам! Но скоро я вас увижу! Признайтесь же мне по секрету, моя милая, что и вы немножко скучаете без меня одни на своей даче? Не может быть, чтобы вы ничего не вспоминали обо мне. Ваши глаза так много говорили мне. Я все помню. А вы, Помните ли, как мы с вами  вальсировали? Сердце ваше так и замирало, я знаю это! Я видел любовь в ваших глазах! Я точно не мог ошибиться и все хорошо помню! Ах, моя милая и дорогая Ольга Андреевна! Какая же вы недостижимая для меня! Если бы вы только знали, как я могу вас любить и ласкать. Какое бы это было для нас счастье – держать друг друга в объятиях и крепко- крепко сжимать! Вы такая маленькая, хрупкая, но такая сладкая!» – размечтался инженер. Он на ходу закрыл глаза и представил себе эту сладкую и притягательную картину, и от полноты охвативших все его тело чувств, даже застонал.

 Но в этот томительный и сладкий миг его мечтаний с соседней березы с оглушительным чириканием вспорхнула многочисленная воробьиная стая, которую прогнал нахальный мальчишка, кинувший в нее с разбега камень.

– Эй, ты шельмец!– рассердился Яков Михайлович, от неожиданности отскочив в сторону, – ты же мне сейчас чуть было лоб не расшиб! А ну - ка, погоди! Сейчас поймаю тебя, и все уши оборву! – пригрозил он кулаком босоногому лохматому сорванцу.

Но тот и не думал убегать. Глядел из- за кустов  и строил рожи. Такого нахальства инженер не стерпел. Он громко и отчаянно свистнул и, перепрыгнув через кусты, ринулся вслед за оборванцем. Однако, мальчишка дал такого стрекача, что инженер, пробежавши несколько метров, остановился и разочарованно протянул:

– Ах, ты чертенок! Сбежал-таки от меня!
Потом, словно бы застеснявшись своей мальчишеской выходки и резвости, недостойных почтенного и солидного господина, важно поправил фуражку и двинулся дальше по направлению Трубной площади.

Инженер был одет в  выходной белоснежный китель, форменную путейскую фуражку и элегантные светлые штаны. Каждый, кто сейчас вгляделся бы в него, увидел перед собой симпатичного  молодого мужчину благородной наружности,  лет этак, тридцати семи. Инженер был строен, темноволос, коротко стрижен, не очень высок и худощав. На его симпатичном подвижном лице выделялись  умные черные глаза. Но сейчас от постоянного недосыпания и большой физической нагрузки, испытываемой им в последнее время, его лицо выглядело довольно измождено, а под глазами образовались темные круги.

Яков Михайлович, как и Егоров, был не женат. В его стремительной жизни случались, и довольно часто страстные романы. Так и сейчас, несмотря на свои нежные чувства к жене фабриканта, у него был довольно продолжительный, но уже порядком поднадоевший роман с одной драматической актрисой, служившей в императорском Малом театре. Гиммер познакомился с актрисой два года назад, еще до встречи с Ольгой Андреевной. Звали ее Павловская Софья Романовна. Актриса эта, с которой он так и не разорвал своих отношений, несмотря на неожиданно вспыхнувшую в его сердце страсть к Ольге Андреевне, сейчас гастролировала со своей театральной труппой где-то далеко в провинции. Но он не чувствовал себя одиноким без Софочки и совершенно не скучал без нее.Тем более, в сентябре ожидалось открытие нового сезона, в Малом театре начнутся спектакли, и его Софочка, с которой он коротал иногда свои холостяцкие вечера, снова вернется в Москву из своих провинций.

 В глубине души, Яков Михайлович был даже рад некоторой передышке в их отношениях. Он порядком устал от своей актрисы, видя все ее недостатки как на ладони.

Софочка была мещанкой – прелестной, но ужасно капризной и избалованной особой, она совершенно по-мещански, малодушно и постоянно требовала к себе повышенного внимания и подтверждения любви к себе, и это уже начинало ему надоедать. Порой требования и капризы ее доходили – в понимании Якова Михайловича до совершеннейшего абсурда!

 Актриса до безумия любила драгоценности и красивые наряды, и потому часто устраивала ему своего рода «наказания». Если случалось, что возлюбленный Софьи Романовны «провинился», она поначалу не разговаривала с ним и всячески отвергала знаки его внимания и дулась на него, а после трагически пышного примирения капризно требовала от любовника торжественных клятв и признаний в « вечной любви до гробовой доски», обещаний, что он никогда ей не изменит. В подтверждение своих слов Якову Михайловичу вменялось обязательно принести на следующий после «наказания» день какое-нибудь миленькое незатейливое колечко с жемчугом или топазиком, на худой конец, его могли «простить» за красивый шарфик или нарядную шелковую кофточку. При виде очередного подарка голубенькие Софочкины глазки загорались неописуемым восторгом, и начинались очередные ее мещанские « охи» и «ахи»!

После того, как Гиммер познакомился с женой фабриканта, ему и вовсе стало ясно, что лучше совсем отказаться от Софочки, хорошо бы – она сама вдруг решилась на это и бросила его! Но Софочка такого решения не принимала в силу привязчивости и влюбчивости своего характера, а так же потому что видела выгоду для себя в общении с Гиммером. Так они и продолжали время от времени встречаться, больше по привычке, понимая, что чувства уже давно иссякли, и ничто их вместе уже не держит.
 
« Нет, все же надо заканчивать всё… это! – Гиммеру трудно было подобрать слово, характеризующее его отношения с Софьей Романовной. – Как только приедет в Москву – так сразу же пойду к ней объясняться!»– решил про себя инженер и досадливо тряхнул головой, прогоняя из памяти Софочкино, с обиженной гримасой, лицо. И с внутренним волнением вспоминая другое – строгое и одухотворенное лицо Ольги Андреевны, на которое он был готов постоянно любоваться, всякий раз с новой силой окунаясь в глубокий и теплый омут ее карих глаз. – Однако ж! Что это я размечтался, как какой-то дурак! – Гиммер решительно встряхнул головой, отгоняя прочь прелестное видение. – М-да, братец мой! Видишь, как получается? А ведь, сам запретил себе думать о ней! А при первом удобном случае вспоминаешь? Да-с…Нехорошо-с, братец милый!» – укорил он сам себя.

 Он долго не мог прогнать образ Ольги Андреевны из памяти и вернуть себе самообладание, что считал проявлением собственной слабости перед обуревавшими его сильными чувствами…

Между тем, природа вокруг была сказочно хороша и прекрасна. Она дышала летним теплом и покоем, располагала к удовольствиям и призывала поскорей выкинуть из головы всякую глупую мерехлюндию и просто наслаждаться жизнью. Цвели липы, излучая вокруг себя сладкий медовый аромат. И повинуясь мощному жизненному призыву,  прекрасный и далекий облик Ольги Андреевны растворился в воздухе, как туманная утренняя дымка и, превратившись в другие, живительные природные силы и восхищенное ожидание чудесных преображений, свойственных  лету – с её цветением возрождающейся природы,– и остался глубоко в душе: как свет и тепло, как надежда и Бог…

Он остановился и залюбовался шумящими под легкими порывами ветра, раскидистыми липами, с наслаждением подставляя яркому солнцу свое уже порядком загоревшее лицо. Его прекрасное настроение подкреплял и торчащий под мышкой свежий номер « Драматического журнала », который он только что купил у мальчишки – разносчика.
« Чего еще желать? Все и так хорошо вокруг! И небо, и солнце и лето. И пешеходы какие вокруг – все добрые и улыбчивые! А у тебя, Яша, и вовсе все хорошо! Что касается вас, милая Ольга Андреевна…то вы можете и дальше сидеть у себя на даче и копать свою драгоценную морковку!» –  расслабленно и отвлеченно  подумал Яков Михайлович о предмете своей далекой и страстной любви.

В этот момент, мимо него с грохотом проскочил тарантас с сидящим внутри важным господином с пушистыми бакенбардами, во фраке и цилиндре.

« Эх! Нанять, что ли извозчика? Да поехать кататься на Калитниковский рынок? Купить там парочку щеглов и выпустить их на волю! Пускай себе летят к Богу! Так и сделаю! » – радостно решил он и стал оглядываться в поисках свободного извозчика.     Внезапно, с экипажа, который только что прогромыхал подле него, раздался радостный и громкий  вопль. Вслед за этим почти летящий экипаж резко притормозил. И тот самый важный господин с пушистыми бакенбардами, который до того чинно сидел в нем,  резво спрыгнул и с разбегу подскочил к идущему инженеру, решительно загораживая дорогу всем своим пухлым телом.

Господин был молод, ровесник инженеру и одет довольно элегантно. И полное гладкое лицо его, обрамленное бакенбардами, показалось Гиммеру до боли знакомым.

¬– Яша, постой! Не узнаешь меня? Дай же, братец, пожму твою дружескую руку! Дорогой товарищ! Вот где нам с тобой довелось встретиться! Вот не ожидал, так не ожидал. Кто бы мог подумать! Все же люди правду говорят, что Москва – это большая деревня! – бесцеремонно затарахтел незнакомец, и  со всей силы, энергично хлопнул инженера по плечу.

 Гиммер досадливо поморщился, отступил на пару шагов от прыткого и беспардонного господина.  Но вглядевшись попристальней, неожиданно узнал в нем одного из своих знакомых товарищей по Технологическому институту, вместе с которым он когда-то давным – давно учился в Петербурге. Имя его тоже довольно быстро отыскалась в его памяти. Это был Викентий Львович Козюлин.

– Какими судьбами тебя забросило в Москву, Викентий? – так же громко и бодро ответил инженер радостно глядящему на него сокурснику. Кстати, прозвище Козюлина среди товарищей по учебному курсу было «Козюлька» из-за его ужасной привычки часто ковыряться в носу и остервенело грызть вечно грязные ногти.

 Яков Михайлович брезгливо и мельком, бросил взгляд на дружески протянутую руку, чтобы увидеть все те же грязные обгрызенные ногти, но ничего такого не заметил. Наоборот, ногти на толстеньких пальцах нынешнего Козюльки показались ему на редкость ухоженными и аккуратными. Смотреть на них теперь было одно удовольствие.

– Да, все теми же путями, как у тебя! Я, братец мой, работаю в министерстве путей сообщения! Занимаюсь железнодорожными инспекциями и подрядами, – горделиво заявил Козюлин и сделал многозначительную паузу. Видно было, что он доволен и гордится своим местом службы, – а впрочем, что нам вот так просто стоять и разговаривать? Пойдем же, Яша, как в молодости, уединимся с тобой где-нибудь в тенечке, под липами на скамеечке, попьем кваску и поговорим с тобой по-дружески о том, сем. Чем черт не шутит, вдруг мы окажемся друг другу полезными? А? Батенька мой,– Викентий хитро прищурил свои черные с поволокой, почти еврейские глаза, подмигнул и покровительственно похлопал Гиммера по плечу. Потом показал на аккуратные скамейки, примостившиеся под липами в середине бульвара.

– Ну, что же.… Но только лишь на полчаса. А то я, знаете ли, очень тороплюсь, – поколебавшись, кивнул Гиммер, – а вы, Викентий, извините, забыл ваше отчество?
– Да брось ты, дружище, в самом деле! Церемонишься, возомнил себе черт знает что! А давай Яша, по-простому на «ты». Как раньше-то было. Помнишь?

– Да – а… помню, – Гиммер слегка пожал плечами и остановился. – Так все же, Викентий, как ваше отчество?

– Львович. Ну, как хочешь, раз не хочешь по-простому, давай! Валяй! Ежели, ты здесь в Москве стал такой принципиальный, Яков, -  с сожалением протянул Козюлин, семеня с ним рядом и стараясь не задевать встречных людей.

– Михайлович,– напомнил Гиммер,– видишь ли, Викентий, я как-то несколько подзабыл твое отчество, тем более, что мы с тобой, кажется,  в институте близко и не знались, – Гиммер оборотил насмешливый презрительный взор на идущего рядом Козюлина. При этом  пухлая верхняя губа инженера немного оттопырилась, выказывая своим видом некоторое пренебрежение к собеседнику. Инженеру не понравился ни покровительственный тон, ни развязное поведение Козюлина.

–А…ну, да. Может, близко и не знались,-  стушевался Козюлин, и даже слегка замедлил шаг. Но потом как-то отчаянно махнул рукой и в сердцах проговорил,– да только вы, Яков Михайлович, должны хорошо помнить, как вы мне когда-то помогли  сделать курсовую работу по механике. И как я вас потом пригласил в ресторан. И мы все напились до сраму. Потом бродили ночью по Сенной, переодевались и пугали прохожих! Неужели, не помните?

–Нет-с. Знаете ли, почему-то не помню-с,– инженер небрежно пожал плечами и искренне вздохнул,– я многим товарищам на курсе помогал! Было дело. 
– Ну вот. Хоть это помнишь. И то хорошо!– с облегчением вздохнул Козюлин и с надеждой посмотрел на Гиммера.

– Ну, да черт с тобой! Главное, что я всё хорошо помню! И очень тебе за помощь благодарен. Вот, ей-богу! Ведь, ежели б не ты, Яша, меня бы точно отчислили с третьего курса, – Козюлин театрально схватился за голову и закатил глаза, изображая ужас, охвативший его при одной только этой мысли, – а там, все. Конец… Родители решительно отказали бы мне в наследстве, и пошел бы я тогда собственным лбом и спиной прошибать дорогу в высший свет.

 Козюлин был потомственный дворянин. И богат. И учеба в институте была ему не так важна. Но стало в обществе вдруг модно учиться в университетах и институтах. Вот он и учился.

– А так. Все хорошо сложилось. Я очень доволен знаниями, они мне в моей нынешней деятельности вовсе даже небесполезны! Как на Руси матушке говорят, долг платежом красен? Может, и я вдруг сейчас для вас окажусь полезным? Как сказать, как сказать? – Викентий многозначительно посмотрел на Гиммера и весьма красноречиво потер ладошками, – у меня, знаете ли, с недавних пор появились кое-какие связи и возможности. Ежели, вот вам это интересно, тогда изволите ли меня выслушать? – предложил Козюлин.


Глава III

         Они удобно уселись на чистенькой, недавно покрашенной скамеечке напротив ресторана «Эрмитаж». Не давая Гиммеру никакой передышки, Козюлин принялся с жаром расспрашивать его о житье-бытье:
– Ну, рассказывайте же мне все про себя, любезный Яков Михайлович! Как вы здесь в Москве очутились? Где числитесь и что делаете, если не секрет?

Неподалеку от их скамейки по дорожке парка медленно прогуливались под руку две молоденькие курсистки. Над их головами величественно плыл огромный белый кружевной зонтик. Гиммер уловил мимолетно брошенные на него, из под ажурного кружева, манящие женские взоры. Ему стало весело и легко. Сегодня и впрямь, все вокруг него располагало к приятному времяпровождению.

– Да, что рассказывать, Викентий Львович? – ответил он, оборачиваясь на Козюлина,–  служу главным инженером на одном известном механическом предприятии. Налаживаю металлургическое производство, – он замолчал, решительно не зная, стоит ли дальше продолжать.

– Солидно! Металл нам нужен, – с уважением протянул Козюлин,– я всегда знал, что вы далеко пойдете. Вы, ведь, кажется, родом  из Петербурга. А вишь, как судьба распорядилась – и вы оказались здесь – в первопрестольной. Ясно.– Козюлин замолчал, о чем-то размышляя. Потом решительно хлопнул себя по колену и пробасил:
– Эх! Была, не была, батенька мой! А я, видите ли, по линии своего министерства  занимаюсь посредничеством на строительные железнодорожные подряды, – Козюлин был еще молод, так же как и Гиммер, поэтому его «батенька» произнесенное каким-то  почти мальчишеским басом, показалось инженеру забавным. Между тем, Козюлин продолжил свой рассказ. И принялся, не жалея красок, и дальше расхваливая свое министерство и то дело, которым он занимался.

 То, что рассказывал Гиммеру его бывший сокурсник Викентий Козюлин, относилось к так называемой «железнодорожной лихорадке». Строительство железной дороги стало  на тот момент настоящей золотоносной жилой для особо хватких и предприимчивых русских концессионеров Российской империи, почти такой же,  как когда-то стало освоение Аляски для американцев. Для энергичных и предприимчивых людей открылся богатейший источник спекулятивной наживы. Риски и убытки целиком перекладывались на государство, а самим концессионерам предоставлялась полная свобода и бесконтрольность во всех сферах строительства и эксплуатации железной дороги. Естественно, что частные подрядчики старались построить дорогу дешевле, чем выданная им государством сумма. С другой стороны, заложенные в строительство накладные расходы, уже включали в себя огромные взятки титулованным посредникам, выдающим эти самые концессии. Именно возможность получения такой взятки и привлекала многих чиновников, служивших в министерстве.

По вполне понятным и конкретным причинам на железных дорогах начались многочисленные крушения. Некоторые из них были связаны с освоением этого нового вида транспорта. Но множество трагедий происходило из-за того, что бешеная жажда наживы охватила концессионеров при попустительстве служб эксплуатации. В погоне за прибылью, нарушались технические условия. Укладывались рельсы, способные выдержать одни только легкие составы – и это при том, что для развития дальних губерний требовалась пересылка тяжелых строительных и металлических грузов. Возводились дешевые деревянные мосты, которые при увеличении на них нагрузки просто обрушивались под тяжестью пассажиров. Железные дороги не были оснащены оборудованием, необходимым для безопасного движения. Представители дорожных служб, подогреваемые взятками также плохо справлялись со своими обслуживающими функциями. Ну, а где тонко, там и рвется. Железные дороги оказались довольно тонкой и непрочной ниткой, связывающей российские города.  В народе их прозывали «костоломками».

Закончив свою речь, Козюлин с видом превосходства свысока посмотрел на сидящего рядом с ним инженера. Но так как Гиммер мало слышал обо всех тонкостях  концессионной и железнодорожной жизни, то и ответил довольно спокойно и сдержанно, не испытывая особого энтузиазма и душевного подъема по поводу предмета разговора:
– Понятно, Викентий Львович, – инженер равнодушно пожал плечами, не понимая чем  собственно можно гордиться? Его служба на механическом заводе казалась ему ничем не хуже заманчивых перспектив железнодорожного строительства – тем более в свете ярко  нарисованных Козюлиным опущений и безнравственных действий концессионеров.

– Вы очевидно не поняли меня, уважаемый,– между тем продолжал напирать энергичный железнодорожный концессионер, – однако, я вижу, что вы, действительно, далеки от нынешней «железнодорожной лихорадки» и совершенно не понимаете смысла моей службы.

–- А может мне это не надо? Не приходило в голову, Викентий Львович? – расслабленно отозвался инженер, всё также с интересом глядя на Козюлина. Разговор с ним все более заинтересовывал Гиммера. Чего же он хочет? Куда клонит?
– Нет. Но позвольте же всё объяснить? Я можно так сказать, хочу вам кое-что предложить. Поэтому, вы уж сделайте милость, не удивляйтесь моей настойчивости,– он вопросительно посмотрел на инженера.

– Ну, я  так и понял,– хмыкнул Гиммер,– что удивляться! Давайте Викентий Львович, валяйте! Что вы от меня хотите?

– Министерство путей сообщения создает в Москве центр железнодорожного сообщения со всей Россией. Слышали?– выжидающе глядя на Гиммера блестевшими от возбуждения глазами, спросил Козюлин.

– Кое-что слышал. Так сказать, читал в газетах. Но я, знаете ли, все больше занят производством, и не обогащаюсь за счёт государственной казны на спекуляциях и взятках, – ответил инженер с достоинством. В его голосе проскользнула скрытая насмешка. Но Козюлин сделал вид, что не замечает иронии и продолжал:

– Напрасно вы мне говорите подобные слова, и нос от меня воротите! Яков Михайлович. Ох, как напрасно. Сейчас для умных и предприимчивых людей в этом деле в нашем государстве такие безграничные возможности раскрываются! При умелом – то и вдумчивом подходе – аж дух захватывает! Слыхали, небось, про новых железных королей? Губонина, Мамонтова и Блиоха. Все они выходцы не из дворян. А стали железнодорожными магнатами и заработали кучу денег. Потому что оседлали эту лошадь! Но я понимаю, ежели вы крепко держитесь за принципы, свойственные нашему дворянскому сословию, то вряд ли поймете всю суть этого коммерческого вопроса,- он вопросительно посмотрел на Гиммера.

 Но инженер в ответ только отрицательно покачал головой, мол, при чем тут мои принципы?
– Да, говорите же, в конце концов! – не удержавшись, с нетерпением проговорил Гиммер. Глаза его загорелись неподдельным интересом.

– Ага! Вижу, глаза ваши загорелись? Значит зацепило? Ну, хорошо, хорошо, друг мой! Слушайте дальше, а я продолжу.  Надобно  срочно разработать технические условия железнодорожного строительства так, чтобы они были едиными для всех важнейших транзитных направлений. Это одно направление будущей работы. Другое– можно, ведь, и сами заняться строительством! При этом я вам это обещаю, риски и убытки лично для вас, как для моего партнера будут минимальны! У нас с вами будет свобода в строительстве и эксплуатации дорог. Сейчас банковскими конторами открыто льготное кредитование, и можно этим воспользоваться. Ну, что? Впечатлило? Бросайте к черту свой металлургический завод! Дорогой мой! И переходите ко мне. Будете вместе с вами заниматься подрядами. А я вас буду, как бы это выразиться… иногда, контролировать!..–  Козюлин сделал паузу и хитрым многозначительным взглядом, испытующе  посмотрел на Гиммера.

– А как это – «как бы иногда» контролировать?– удивился инженер,– контроль – это всегда только контроль. А то, что вы предлагаете, как я понимаю, нечто иное. И называется сокрытие фактов или сговор двух и более лиц?  Я так понимаю, буду строить дороги ускоренными темпами, не соблюдая ни норм, ни правил, а вы, значит, будете покрывать меня, мои нарушения? Так, что ли? А я вам за это должен буду отстегивать? – с  насмешливым любопытством переспросил  Гиммер.

– Ну, знаете ли… это не совсем так! Как вы понимаете. Однако ж, вы батенька мой, чересчур жестко и прямо ставите этот вопрос,– смешавшись, ответил Козюлин.Лицо его при этом приняло оскорбленное и обиженное выражение,– с чего вы взяли, что я буду делать вам поблажки? Наоборот, я буду строго с вас спрашивать!

– Тогда я совсем не понимаю, какая вам от меня будет польза?– удивленно переспросил Гиммер.

– Да никакой, наверное!– огорченно вздохнул Козюлин, поняв, что сболтнул лишнего, а с таким принципиальным подходом, как у его собеседника «каши не сваришь» и надо срочно переводить разговор из скользкого русла в другое, более приличное.

– Вот вы, небось, сейчас думаете. Появился передо мной этакий столичный чудак! Встретился мне случайно на улице и предлагает задаром отдать  какие-то золотые прииски! Нет, не задаром, уважаемый Яков Михайлович. Я ведь не просто так предлагаю. У меня так сказать, личный интерес. Вы хороший опытный инженер.  Я хорошо вас знаю. А мне как раз нужен надежный и проверенный профессионал. Сейчас много железнодорожных крушений из-за различного рода разгильдяйства, да вы и сами об этом читаете  в газетах почти каждую неделю. Правительство ставит перед нашим министерством  грандиозные цели создания широкой сети железнодорожных путей по всей России. Пути нужно строить для перевозки хлеба и зерна, со всеми пакгаузами, хранилищами и открытыми платформами. А признаюсь честно, то, что сейчас творится - бардак! Полный бардак! И надо навести порядок, – возмущенно развел руками  Козюлин.

– Но мы, конечно, не опускаем руки! И министерство путей, где я служу, координирует эти вопросы. Надо создать новые технические условия строительства при взаимодействии с Горным департаментом. Это они ревизуют новые железные дороги. Вот и набираю себе новых помощников и специалистов. А вам предлагаю выгодное сотрудничество. Поверьте мне, Яков Михайлович, мы с вами ого-го! Какие горы свернем! И вы, между прочим, всегда будете при своих интересах. Опять же, вернетесь в родной Петербург, к родственникам! Соглашайтесь же! А?– Козюлин замолчал, внимательно глядя на Гиммера.

 Тот молчал, раздумывая над неожиданным предложением.
– Я понял. Спасибо за столь заманчивое предложение,– ответил, наконец, Гиммер, – но, знаете ли, мои интересы крутятся несколько в иной области. Хотя не скрою, это предложение действительно неожиданное и довольно заманчивое. Есть где развернуться неравнодушному и энергичному человеку. И в смысле денег, конечно, тоже. Но мне надо подумать. Позвольте дать вам ответ немного позже? Скажем, дня так... через три? – осторожно прибавил он после некоторого раздумья.

– Ну, что же. Думайте,– кивнул головой Козюлин, – я сейчас в Москве  по делам  Министерства. И пробуду здесь до конца недели. Но в воскресенье уже уезжаю. Остановился недалеко отсюда, в местных гостиничных номерах. Все рядом: и гостиница, и ресторан прекрасный и бани. Что еще надо нашему приезжему брату? – он махнул рукой в сторону выступающего на углу Трубной площади и Петровского бульвара белого двухэтажного здания.

Гиммер посмотрел по направлению, указанному Козюлиным. Он хорошо знал это заведение, так как сам часто бывал здесь вместе со своей актрисой на поэтических чтениях и в ресторане.

Этот белый двухэтажный дом был уже почти десять лет известен москвичам, как питейное заведение под довольно незамысловатым названием «Афонькин кабак». Несколько позже его перестроили под трактир-ресторан с гостиницей и банями, который во многом напоминал хорошие парижские заведения подобного рода. Официанты были все, как на подбор. Лица их были почти одинакового,  благообразного и приятного вида, одеты они были все в очень дорогие белые рубахи из тонкого голландского полотна, которые подпоясывались поясами из натурального шелка, на русский лад. Заседать в таком изысканном и шикарном  ресторане любили многие известные в Москве люди – профессора и писатели, врачи и художники.

– Кстати, очень-с и очень-с  рекомендую!– продолжал, между тем,  восторженно расхваливать известный на всю Москву ресторан, Козюлин, – я не так часто проездом в Москве бываю. Открыл, знаете ли,  для себя сей прекрасный ресторан. Называется «Эрмитаж». Готовят там что-то замысловатое и весьма французское – пальчики облизать можно и язык проглотить! Скажу ответственно, там какие-то собственные особенные рецепты. Так что если вы примете положительное решение, милости прошу – заходите ко мне на ужин. Кстати, осмелюсь предложить – ужин за мой счет! – торжественно пообещал он,– буду вас ждать!

– Договорились, – согласно кивнул, улыбнувшись настойчивости собеседника, Гиммер, – но ежели, известий до конца недели не будет, то и не обессудьте. И знаете что?
– Что?
–Спасибо за предложение, – инженер еще раз кивнул и тепло улыбнулся Козюлину.

Далее их разговор плавно перетек в другое русло. Бывшие сокурсники вспоминали своих общих старинных знакомых и обсуждали столичные новости. Поговорив о том, сем еще где-то с полчаса, они совсем уже по-товарищески крепко пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Инженер добрался до Калитниковского рынка, куда он собственно, и хотел сразу направиться. Прошел между стоящими и назойливо пытающимися схватить его за руки рядами продавцов, наперебой расхваливающих свой  живой товар, блеющий, лающий, мычащий, крякающий и квохчущий (здесь торговали мелкой и крупной животиной и домашней  птицей) и наконец-то добрел до ряда продавцов певчих птиц.

 Пели в маленьких и больших деревянных клетках на разные лады канарейки, щеглы, чижи, юлы, синицы, овсянки, соловьи и славки. А рядом томились в клеточных застенках красавцы голуби. Да, каких только птиц не продавали на живом рынке юркие московские мальчишки и дядьки постарше – глаза разбегались, как и в детстве. Какую же из птиц выпустить? Эту? А может эту? Или вон ту? В итоге инженер остановил свой взгляд на двух красавцах щеглах, томящихся в довольно внушительной и высокой клетке.

Как только деньги Гиммера исчезли в кармане мужичонки, продающего пойманных птиц, инженер недрогнувшей и щедрой рукой нетерпеливо распахнул дверцу клетки и выпустил на волю только что купленных щеглов.

– Эй! Это что же вы такое изволите делать, господин хороший? Барин! А? Что же это такое? Вы, почто, изволите моих птичек, в небо выпускать? Доброту свою, так сказать, изволите проявлять?– возмущенно воскликнул торговец. От досады он даже ахнул.

– А ты что же, любезный, против моего решения идешь? – спокойно отозвался Гиммер.
– А как бы и против, – осмелев, ответил мужичонка, – я, понимаете ли, господин хороший, старался! Эту птицу ловил, ловил, старался,  не спавши, не евши.… А,  вы ее раз!.. одним движением руки – раз! И выпустили, значит!
– И выпустил! Тебе что с того? Деньги своим получил, разбойник? Отвечай! – перешел в атаку инженер.

– Получил. Только, что с того, что получил? А только я свой товар, даром, что ли ловил? Мой товар радости бы барыне, какой важной да нарядной своим пением приносил, а тут вы нарисовались, господин хороший! Эх! Барин!– мужичонка с досадой на лице взмахнул рукой и укоризненно покачал на него кудлатой головой.
– Ну, и молчи, коли так! Мое дело, что с купленной птицей делать. Хочу, на волю выпущу, хочу – на обед велю изжарить! А твое дело малое, продал – и радуйся, что при деньгах остался! Так-то!– Гиммер зыркнул сердитым взглядом в упрямого и ерепенистого продавца.

Тот смешался и досадливо почесал за ухом. Суровый, какой покупатель попался. Ишь, ты!

 А Яков Михайлович, в хорошем настроении побродил еще некоторое время вдоль оживленных и галдящих рядов живого рынка. Наблюдая, как торгуются за покупаемую скотину и птицу разные продавцы и покупатели, потом взял извозчика и велел везти себя на Мясницкую улицу на городской телеграф, чтобы сообщить приятное известие Ухтомцеву об успешном запуске второго литейного отделения.

 Затем Яков Михайлович решил направиться в Троицкий трактир на Ильинке, куда часто приходили собиратели антикварных ценностей и букинисты. А собирание книг было еще одной страстью и глубоким, жизненно важным увлечением Якова Михайловича, таким же, как и занятие техникой…


Рецензии