Баллада о материнской любви...

     Она была почти как настоящая, моя родная, прокопченная чернейшим углём и пропахшая добела раскалённым железом кузница! Она была почти такая же, как описывают в старинных рассказах и легендах. Даже была немного похожа на картинки маслом художников, вольно фантазирующих на тему огня и металла. Потому что, как и положено такому загадочному заведению, она стояла на отшибе и в глазах других была полна таинственности. Там, где среди чистого целинного ромашкового поля трогательно шумели неизвестно как уцелевшие среди цивилизации несколько гнутых и ломаных чахлых берёзок. Вдалеке от жилых домов, у проезжей, покрытой весной и осенью слоем жидкой грязи, а зимой заколдобленной и замуравленной жарким летом дороги. Вела эта дорога из бетонного суетного серого города в небольшую пригородную деревушку с задумчивым названием Сухая Балка. Почему «Сухая» и почему «Балка», было никому не ведомо. Истинный смысл этого названия давно затерялся в поблёкших и выцветших чернильных записях старинных журналов уездных и губернских землемеров и в завитках и извилинах мозга последнего умершего околоточного архивариуса, знавшего эту тайну. Ну и пусть. Не одна она осталась с утерянным секретом своей фамилии и происхождения.

     Сама кузница представляла собой два типовых приземистых кирпичных гаража, примыкающих торцами к двум таким же исользуемым как временные склады заезжими торгашами. Каждый гараж три метра на шесть, мои помещения соединялись между собой проёмом в общей стене. В одном помещении был небольшой горн из жаропрочного кирпича с двумя старинными напряжённо звенящими наковальнями, железным верстаком и стеллажами с инструментом, клещами, шаблонами, ручниками, кувалдами, а другое помещение выполняло роль склада чернового железа и готовой продукции. Так я и работал. Да что там работал! Там я творил...! Ведь если какой-то процесс приносит радость, то это уже, пожалуй, и не работа, а одно удовольствие. Я даже себе бороду отрастил, чтобы соответствовать картинному облику кузнеца. Правда, выросла она у меня неоднозначно трёхцветная, чёрная в центре, русая по бокам и рыжая на висках, но свою функцию по защите лица от искр и огненного жара выполняла исправно. Утром я часто приезжал на первом автобусе. Пешком под осенним дождиком или зимним снежком проходил получасовой путь, полной грудью вдыхая утренние туманы, караулившие путников в низинах бывших оврагов.
     Открывал большие металлические скрипучие двери на огромных навесах в пропахшую угольной гарью темницу. Заводил фыркающий и кашляющий бензиновым дымком генератор, раздувал огонь на так обычно и не остывавшем со вчерашнего вечера горне, кипятил на углях в медной кружке крепкий чай и, наслаждаясь жаркими бликами оранжевого и синего пламени в угольной черноте горнового гнезда, рисовал в голове эскизы своих будущих творений.

     Утром я всегда рождался заново, чтобы стать богом Гефестом, творящим новый мир из остывших металлических осколков старой лавы. Потому что всякий человек, способный на такое преображение, чувствует себя немного богом. Или немного дьяволом. В зависимости от того, будет ли он, разрушая старое, созидать новое или разрушать новое для восстановления старого.

     На бумаге обычно рисовалась только основная концепция произведения. Будь то гнутая оконная решётка, вычурная люстра на цепях, примитивный гвоздодёр или тонкая стальная каминная ширма. А все мелочи просто держались в голове. В большой мере всё зависело от терпения и настроения. От того, насколько в этот день будет мягким и податливым металл, изощрён мой ум и сильны мои руки. Если всё удавалось вначале, то и окончание было лёгким и воодушевляющим. Работа обычно начиналась незаметно, со шлифовки лица наковальни или выбора подходящего инструмента, с подбора подходящего куска железа, с разметки, но потом потихоньку затягивала так, что я зачастую забывал об обеде и весь день питался только крепким чаем, иногда закусывая его ореховыми карамельками.

     Тяжелые физические усилия и кувшины пота, пролитые при создании любой мало-мальски значимой вещи, компенсируются сознанием того, что эта вещь останется на этой земле на долгие годы. Крепкая сталь может заржаветь и погнуться, но никогда не утратит своей истинной сути, если только снова не попадёт в горнило плавильной печи. Она проживёт десятки, сотни лет, а может, ещё будет служить музейным экспонатом и в следующем тысячелетии, когда имя творца уже давно будет забыто, а его прах будет растворён во вселенской материи занесённых временем погостов.

     Что ещё меня привлекало в моём тогдашнем положении, так это то, что большую часть времени я находился в добровольном необременительном уединении. Какие-то, как тогда казалось мне, глубоко философские размышления складировались ровными золотыми слитками в моей голове под фейерверки искр и колокольный звон наковален и молотков. Нечастые клиенты редко отвлекали меня. Они приезжали, делали заказ или платили деньги, забирали готовые изделия и растворялись за невысоким пригорком в конце дороги, ведущей в город. Постоянными моими гостями были только сутулая бабка Путинчиха, полдюжины чумазых драчливых воробьёв, поселившихся в несущих плитах потолочного перекрытия, и небольшая интеллигентная крыса Чува.

     Бабка Путинцева останавливалась у меня на отдых пару раз на дню. Рано утром и ранним вечером. Она жила в деревушке Сухая Балка, расположенной подальше от кузницы. И ежедневно с ручной тележкой таскалась на небольшой рыночек, находящийся в близлежащем городском микрорайоне. Торговала она жареными семечками тыквы и подсолнуха, кедровыми орешками, клюквой, брусникой, черникой, грибами, ранетками, домашними соленьями и прочими мелкими дарами сибирской природы. Основную часть товара она хранила на рынке, но ежедневно ей приходилось подвозить на ручной тележке понемногу своих лесных и огородных заготовок для восполнения проданного товара. Автобусы из деревни не ходили, и поэтому почти ежедневно ей приходилось совершать пятикилометровые марш-броски. Обычно она, тяжело дыша, останавливалась в дверях гаража, стоящего в десятке метров от дороги, садилась на металлический табурет и, попивая предложенный мною чай, вела бесконечный рассказ о своей жизни. В основном все её истории были о единственном сыне, сорокалетнем балбесе, который никак не может жениться и устроиться на нормальную работу. Поработав где-нибудь пару месяцев грузчиком или охранником, он обычно жестоко разочаровывался в несправедливой, по его мнению, оплате, увольнялся и по полгода валялся на диване, попивая пиво и смотря бесконечные мыльные сериалы.

     Чтобы прокормить этого толстого, уже начавшего лысеть увальня, бабушке приходилось ежедневно таскаться на рынок, заодно присматривая ему невесту среди контингента рыночных торговок. Но все её попытки сосватать своего потомка заканчивались тотальными неудачами, ведь от неё самой весь рынок уже был наслышан о «достоинствах» единственного отпрыска. Впрочем, я никогда особо не прислушивался к её болтовне, за неимением времени да и особого желания вслушиваться в её сетования, и лишь изредка улавливал смысл фраз, долетающих сквозь звон молотка. Иногда, в награду за моё молчаливое долготерпение слушателя, она пыталась вознаградить меня, то небольшой баночкой маринованых огурцов, то пакетиком кедровых орешек, то небольшим пучком ранней черемши или свежезасоленого папоротника. Я обычно всегда отказывался, но иногда чтобы скорее завершить процесс её искренней признательности я поддавался на уговоры и вежливо принимал дары. Посидев и отдохнув у меня с десяток минут, она отправлялась дальше, чтобы в следующий раз продолжить бесконечный рассказ, замкнутый в круговую цепь слов, с прерванного места. И её сутулая сухая фигура с влекомой следом громкоколёсой тележкой долго ещё таяла над грунтовыми колеями.

     Вторым моим гостем, а точнее квартирантом, была небольшая чёрно-серая крыска, которой ещё от прежнего хозяина досталась кличка Чува. С ударением на первом слоге. Это было добродушнейшее и тщедушнейшее создание, миролюбивое, нагловатое, пугливое и ласковое одновременно. Всякий раз, когда я доставал из сумки что-нибудь съестное и шуршал пакетами, она вылезала из своего убежища и с самым покорным в мире видом просительно смотрела на мою трапезу печальными чёрными бисеринами глаз. Ох уж эти глаза! В них было всё! И рабская покорность, и немая мольба, и вежливая почтительность, и безграничное терпение, и преждевременная благодарность за ещё не полученные подарки! Любовь и преданность с первой секунды знакомства выражал её взгляд. Воистину это творение было воплощением звериной человечности!


     Перегородка между гаражами была сделана не из кирпича, а из пустотелых шлакоблоков, вот в одном из таких сегментов самого нижнего ряда и обжилось это создание. Блок был немного сколот, и в нём при укладке стены образовалось отверстие диаметром чуть больше пары сантиметров, которое и оказалось достаточным для неё. Сухой и пустотелый шлакоблок, согреваемый добрым жаром горна, оказался надёжным и тёплым домом для непритязательной дамы. Конечно, она была очень хрупкой и миниатюрной даже для крысы, но всё равно я удивлялся, глядя, как она просачивается в этот крошечный лаз. Видимо, их кости устроены по-другому, или она была феноменальной гимнасткой, но так или иначе она спокойно курсировала через это небольшое отверстие. Вежливо и с благодарностью приняв от меня остатки трапезы, она аккуратно обедала, тщательно подбирая с пола даже самые мизерные крошки хлеба, колбасы и сыра. И потом тщательно умывалась, лапками протирая белёсые волосинки небольших усиков. Она была чистюлей, небольшой участок пола перед входом в её обитель всегда блестел как мраморный паркет, хоть и было в кузне достаточно пыли, копоти и сажи. Полная идиллия царила в наших простых отношениях: она меня ждала и любила, а я никогда не опаздывал на свидания и позволял ей меня обожать! Зачем разочаровывать божью тварь, если мне это ничего не стоит…

     Месяца через три после нашего знакомства она ненадолго исчезла и не сверлила меня по утрам своими глазами-рентгенами. А потом, однажды утром, придя на работу и переодевшись, я растапливал щепочками ещё тлеющие угольки, как вдруг услышал тоненький, не громче комариного писка, скрип. Выключив шелестящую жестяными лопастями вытяжку, я прислушался и понял, что он доносится из гнезда пропавшей квартирантки Чувы. Но самой её при этом не было видно. Взяв фонарик, я опустился на одно колено и заглянул в отверстие её жилища. Дырочка была очень маленькой, но в направленном луче я отлично разглядел саму временно исчезнувшую, тревожно смотрящую прямо в центр яркого света, и рядом с ней крошечное пискливое неказистое создание, покрытое голой розовой морщинистой кожей, ещё абсолютно лишённое шерсти и беспомощно копошащееся у её груди. Вот те раз! Оказывается, эти несколько дней она была в декретном отпуске. Она стала мамашей!

     И когда в обед она выскользнула из своего убежища и уставилась на меня с немой мольбой, я уже просто с полной неизбежностью почувствовал себя покровителем и почти отцом этого странного семейства, состоящего из взлохмаченных беспокойных воробьёв и маленькой крысы с детёнышем. Теперь, собираясь на работу, я непроизвольно захватывал что-нибудь и для кормящей матери, наверняка с нетерпением ожидающей моего прихода. И действительно, если раньше её можно было назвать скромной и терпеливой, то теперь она стала настойчивой и суетливой. Крысёнок родился единственным и был поэтому очень крупным и прожорливым, стоило ей на несколько секунд отлучиться, как он тут же начинал призывно пищать и паниковать. Поэтому ей уже было некогда томить меня взорами. Ей уже было не до тщательного умывания своей мордочки и усов, и её шёлковая ранее серо-чёрная шерсть, неопрятно торчала взъерошенными клочками. Она быстро подбирала брошенную ей куриную косточку, кусочек хлеба или сыра и моментально исчезала в отверстии своей тесной квартирки. Через некоторое время выбиралась наружу и снова стреляла глазами в сторону металлического верстака со старинными тисками, который одновременно служил и моим обеденным столом.

     Ну что тут поделать? Приходилось вынимать бутерброды, иногда оставляемые на вечер и раньше обычно достававшиеся воробьям, и скармливать мамаше во имя беззаветной любви к детёнышу. Воробьи обижались.

     Бабушка Путинчиха, однажды увидев крысу, смиренно просящую мзду за свою преданность в своём уголке, подпрыгнула с табуретки и страшно испугалась. Пришлось долго читать ей лекцию о всеобщем миролюбии живых созданий и несправедливости обвинений и предубеждений против них. Сойдясь в конце беседы на мнении, что самое жестокое и бешеное животное - это человек, мы выпили чая за согласие и расстались до вечера. Однако, отойдя метров десять от дверей, она обернулась и произнесла:
- И всё же ты её убей, эту тварь, эти паскуды заразу всякую переносят и грязь!… Одна беда от них.

     "Нет", - подумал я, - "в моей теперешней кузнечной вселенной нет места никакой заразе. Раскалённый добела метал в моих руках и терпкий очищающий дым древесного угля в моей груди не позволят завестись в теле ни чуме, ни плесени, ни грязи! Огонь и дым спасительны не только для тела, они благотворны и для мозга, ибо по-настоящему сильный всегда должен становиться и добрым! А копоть на лице – не грязь, это просто особый знак принадлежности к касте огнеборцев. И я уже почти посвящен"!
     Так потихоньку прошло почти два месяца. Крыса всё так же заботливо и с усердием клянчила лакомые кусочки для своего детёныша, и я всё поджидал, когда же она его выведет, чтобы познакомить с окружающим миром? Сколько же можно сидеть в душной темнице? Но он всё не появлялся. А Чува совсем похудела и, сколь бы усердно я её не подкармливал, всё, что ей перепадало съестного, она стремительно утаскивала в своё логово. Я проэкспериментировал и дал ей парочку крупных кусков, не пролезающих в отверстие блока. Она их тщательно разгрызла, не проглотив при этом не крошки, и утащила внутрь жилья. Даже старые засохшие косточки, раньше валявшиеся в уголке среди колючих обрезков металла, были подчищены и переправлены в детскую комнату. Причём писк выросшего детёныша звучал всё настойчивей и требовательнее. Порой мне хотелось заткнуть дыру чем-нибудь, чтобы не слышать этих панических криков. Он уже стал меня раздражать.

     Как-то, когда он зашебуршал и застонал особенно настойчиво, я снова взял фонарик и, наклонившись, посветил в отверстие. Открывшиеся зрелище удивило меня! Я ожидал увидеть какого-нибудь некрупного серого подростка, но вместо этого в норе оказался монстр, занимавший собой почти всю полость блока. Луч высветил туловище, превосходящее размерами всё, что я мог себе представить. В габаритах крысёныш превосходил свою родительницу раза в четыре, а может, и во все пять! Рядом с ним она выглядела мышкой. Теперь стали понятны и худоба Чувы и её вечная суета. Чем больше она его кормила, тем больше ему требовалось еды. Всё, что она могла добыть, она приносила и скармливала своему единственному и наверняка очень любимому сыну. И тем самым загнала его в прочную ловушку. Этот непомерно раскормленный экземпляр уже никак не мог самостоятельно выбраться из своего логова. По той простой причине, что он уже не смог бы протиснуться во входное отверстие, его голова была в три раза больше.

     В тот день я куда-то спешил, и мне некогда было долго удивляться и раздумывать о горькой участи этой семейки. Но, придя на следующее утро и переодевшись, я взял с полки стальное зубило на длинной берёзовой рукояти, большой молоток и, зайдя на склад с обратной стороны стены, тремя ударами выломал большой кусок шлакоблока, полностью освобождающий узника из бетонной темницы. Жирный крыс испуганно вжался в стену своим огромным телом, с ненавистью в розовых глазах оскалил на меня свои острые как бритвы зубы, но не двинулся с места.

     Я вышел со склада, плотно закрыв двери в переборке, но оставил открытыми двери на улицу, чтобы, если возникнет желание, этот неприглядный отпрыск природы мог свободно прогуляться на все четыре стороны. Не держать же его теперь в моём огненном святилище!

     Подбросил угля на горн и потихоньку занялся работой. Впереди меня ждал срочный заказ, и мне некогда было отвлекаться на такие мелочи, тем более общаться с этим чудовищем у меня не было никакого желания. Выхватив из огня раскалённую сталь, я просто забыл обо всём. Весь день я плющил кувалдой, гнул в шаблонах, рубил зубилом, рихтовал, клепал, закалял и отпускал металл, пил крепко заваренный чай и остановился, лишь когда седые сумерки стали заполнять пространство прохладного вечера.

     Выключив вытяжку, я вышел на улицу, чтобы подышать опьяняющим кислородом осени. Заходящее солнце чем-то напоминало сталь, погружающуюся в тёмную воду серых облаков. Рабочий фон в ушах постепенно утихал. Всё тише звучал в голове гул синего и оранжевого пламени, всё медленней шумела крыльчатка вытяжки, всё реже ухала кувалда, и всё тише звенела натруженная наковальня. Только молоточки в ушах всё еще перестукивали по-своему сердечный ритм, но уже всё спокойнее и спокойнее…. Скоро они утихнут, и нахлынет звенящая тишина….

     У боковой стены, привалившись к сырым кирпичам, лежала недвижимая тушка, ещё несколько часов назад бывшая единственным смыслом жизни маленькой крыски Чувы. На спине и на горле огромного мёртвого крыса была запёкшаяся кровь и явственно видны следы крысиных зубов. Его, только что вышедшего на слабых ногах и первый раз увидевшего небо, наверняка тут же задушил взрослый самец, чтобы не делить территорию с внезапно и невесть откуда взявшимся конкурентом. Скорее всего это был какой-нибудь новый претендент на тело Чувы. У неё снова начинался брачный период. Сама она сидела в полуметре от уже окоченевшего тела и чистила своими когтистыми лапками свою острую мордочку с маленькими белёсыми усиками.

     Бабка Путинцева вечером в гости не зашла. Прошагала с тележкой, загруженной продуктами, мимо. Наверняка спешила к своему горячо любимому единственному сыну…


Рецензии
Здравствуйте, Сергей Андреевич. С удовольствием прочитал Ваш очередной рассказ; очень доволен, что он написан грамотно, умело и образно, что так мало умеют на проза ру. Новых Вам успехов на сем нелегком поприще. Хорошо, что у Вас есть настоящее занятие, потому что писателей нынче их труд не кормит. С уважением Яцук И.

Яцук Иван   17.02.2019 20:54     Заявить о нарушении
Спасибо Иван!
Зато сейчас писателей охотно дерут во всякие союзы писателей, чтобы было кому платить ежегодные взносы.... ))))
Удачи и вдохновения Вам!

Пилипенко Сергей Андреевич   18.02.2019 06:39   Заявить о нарушении
На это произведение написано 29 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.