Подо льдом. Часть 3

- 9 –

«Пожалуйста, не поступайте со мной так! Я не бесстыжий, или что вы там обо мне решили…» - хотел я сказать и  не сказал, прикусив язык. Я всё поставил на кон и проиграл. Тому, кто нужен мне, я оказался не нужен. Эка невидаль для тебя, правда, Янош?
Я скрепил сердце и сделал, как велено, - убрался восвояси. Назавтра, делая вид, жизнь лучше не бывает, вышел на тренировку. Играл жёстче обычного, борясь за мяч, и игроки трунили: зря только босс тебя воспитывал, где манеры?
- Мои дурные манеры всегда со мной, - сказал я. – А у босса наконец сыскались дела поважней, чем промывать мне мозги.
Парни заржали и развлекались, подкалывая меня, ещё пару дней, но потом – нашлись новые поводы для шуток, и тема сошла на нет. Не для меня.
Я не мог прийти в себя. Вертел так и сяк, перебирал наши встречи заново, ел себя поедом из-за последней. Прежде я был точно снулая рыба  и только с Абакумовым стал живым, и теперь доходил до ручки, понимая – всё кончилось, навсегда. Я никогда не получу этого человека.
В один из дней, в двусторонке  после безуспешного прорыва к кольцу я снёс защитника. Толкнув, повалил на траву, и был готов с ним сцепиться, когда нас растащили.
После игры я предстал перед тренером. Казённость его кабинета скрашивал только блеск чемпионской медали  на стене – успех, достигнутый им давненько.
Тренер метал громы и молнии.
- Что, чёрт возьми, с тобой происходит?! На поле ты тень себя, несобранный, дёрганный, теперь ещё драка. Ничего не хочешь сказать?
- Простите, этого больше не повторится.
- Не сомневаюсь, что не повторится, - жёлтые кугуарьи глаза посмотрели в упор. – Я хочу знать причину.
Я открыл было рот, чтобы сказать, мандраж, дескать, перед вторым кругом, но вместо этого к своему удивлению произнёс:
- Один человек, важный для меня, сказал мне убираться. Вот почему.
- Девчонка бортанула, и ты психуешь?
- Вроде того…
- М-да, шестнадцать годков – атомный возраст.
Тренер откинулся на спинку кресла и помолчал.
- Послушай-ка меня, Янош. Видишь это? – он ткнул пальцем в медаль. – Когда я сам играл и бился за чемпионство, от меня ушла жена. Десять лет вместе, я переживал. Потом наша команда взяла титул, первый и единственный для меня. Когда мы, перепившись вусмерть, отмечали победу, я вспомнил свою экс, и знаешь, что почувствовал?..
Я покачал головой.
- Ничего, - сказал тренер. – Всё как отрубило, потому что люди приходят и уходят, а слава навечно. У многих есть мечта – стать лучшим, прославиться, но лишь единицы добиваются этого. Я когда-то добился, и, поверь, жениться во второй раз было куда проще, чем повторить успех в ристболе. Теперь шанс исполнить мечту есть у тебя. Скажу без обиняков, Янош, ты чертовски талантлив. Не майся дурью и пойдёшь далеко. А подружек у тебя ещё будет как грязи. Ну что, убедил?
- Н-не знаю. Я подумаю над тем, что вы сказали.
- Сделай милость. - Мой потерянный ответ пришёлся ему не по душе, и тон тренера стал жёстче: - Подумай ещё о том, сколь многие ждут победы «Алмаза». На днях прошло совещание клубного руководства. Вадим Александрович был там и спрашивал про тебя, я заверил, ты бодр и рвёшься в бой. Ты ведь не разочаруешь патрона? - Тренер умолк и уставился на меня.
Я его едва слышал. Абакумов спрашивал обо мне?! Вправду тревожился или интересовался формой призового скакуна накануне забега?
- Так что, Янош? – Тренер явно приписал моё волнение страху перед начальством.
- Я знаю, Вадим Александрович обожает ристбол, и постараюсь…
- Обожает? – перебил он. – Детишки конфеты обожают, а он важная шишка, купил клуб и ждёт от нас чемпионского титула. В этом году подавно.
Я хотел спросить, что такого в этом году, но тренер, повысив голос, не дал мне вставить слово:
- Хватит с меня шекспировских страстей. Хочешь играть в основе, тогда подбери сопли. Джульетта!
Я пулей вылетел из кабинета. Щёки пылали, руки тряслись от злости. Тренер сволочь, но задеть за живое умел. До чего я, в самом деле, докатился?! Убиваюсь, что какой-то толстосум побрезговал меня трахнуть. У меня была цель – выиграть чемпионат, стать лучшим игроком, а я на всё махнул рукой. Я всё исправлю, поклялся я. Не нужен мне никто, я сам по себе.
Взбучка помогла взять себя в руки. Я с головой ушёл в тренировки и сделал всё, чтобы вернуть доверие тренера и место в составе.
Игры возобновились, когда с океана задули тёплые сырые ветра, будоража столицу. Вот тогда меня правда затрясло – как-то всё пойдёт после перерыва? Что будет, если Абакумов явится на матч?
Я вышел на поле на нетвёрдых ногах, гул трибун не мог заглушить грохот крови в висках. Все нервничали – и наши, и чужие, игра покатилась стремительной, бестолковой лавиной. Капитан сделал мне передачу, разрезав оборону противников, и я в прыжке схватил мяч. Жёлтый ворсистый шар лёг в ладонь как литой, а я уже стрелой рвался вперёд, втаптывая траву в грунт. Соперники, опомнившись, попытались блокировать, но – поздно: огненная зарница сверкнула в овале кольца. Трибуны вздохнули, расправляя стотысячные лёгкие, и разразились восторженным рёвом.
Я нёсся по бровке, раскинув руки-крылья, и смеялся во всё горло. Впервые за долгое время. Наконец-то всё хорошо, всё правильно, это моя стихия, и ничего иного - не надо.
После финального свистка команда едва не взбесилась на радостях. Первая победа, добрый знак, заявка на чемпионство. Понурые побеждённые скрылись, а мы – скакали вдоль трибун, совершая круг почёта под крики болельщиков. У западной трибуны я будто споткнулся. Замедлив шаг, всмотрелся в стёкла вип-ложи, и грудь сдавило. Он там?
Будто в ответ – в проёме поднялась статная мужская фигура. Игроки притихли и застыли на месте, задрав головы. Абакумов окинул нас сверху взглядом, развёл руки и неспешно похлопал, приветствуя победителей.
- Раньше он так не делал, - заметил кто-то, когда  команда спустилась в раздевалку.
- Дык, прежде нужды не было, - сказал капитан. – А теперь весь  стадион его видел и хрен знает сколько по телеку. Пиар в такой-то год.
- А что такого в этом году? – Я перестал застёгивать рубашку и уставился на него.
- Выборы, в парламент.
- И?..
- Абакумов выдвигается от прогрессистов. Если те победят и сформируют правительство, как пить дать, быть ему в министрах.
Я заморгал, и Равич, который подслушивал рядом, ткнул меня в бок:
- Как всегда всё узнаёшь последним, а, Янош?
Пф-ф, было бы что знать. Мне-то политика была до фени. А вот для жителей столицы - второй религией. Первой, само собой, ристбол. Но в премьер-лиге играло две дюжины клубов, у всех находились сторонники, а в политике имелось всего два стана – Лига хранителей и «Гражданский прогресс».
Последние годы власть держали «охранышы». В нашем захолустье правление их поддерживали – мораль, традиции, все дела. В столице же хватало тех, кто скрежетал зубами и ходил с фигой в кармане. Выборы, как я прознал, должны были состояться ещё через несколько месяцев, но страсти уже кипели. Продукты вздорожали, безработица выросла, и на фоне экономических неурядиц у прогрессистов появился шанс.
 Я провёл несколько вечеров, роясь в сети, чтобы выяснить – при чём тут Абакумов. Известный предприниматель, из уважаемой семьи, он вышел из тени, и его готовность выступить за прогрессистов укрепила их позиции. Писали, «Алмаз» он купил не только из-за страсти к игре, но и в расчёте на паблисити.
Почему-то мне это не понравилось. Чем больше я читал, тем сильней бесился. Кому вообще есть дело до этих партий?! Что одни, что другие – хрен редьки не слаще.
Я завязал лазить по сайтам, но  от политоты некуда было деться. Новостные заголовки, болтовня парней в раздевалка, даже дядечка-завхоз имел свой прогноз. Имя Абакумова всплывало там и сям, и, наверно, поэтому я не мог перестать думать о нём. Мысли эти наводили чёрную тоску, от которой хоть вой.
Когда я стану лучшим, то буду счастлив, говорил я себе. Отныне и вовеки, что бы там ни было.  А пока – надо держаться и не давать себе погрязнуть в хандре. Я занимался, обложившись учебниками. Много читал и под влиянием одного из книжных героев начал вести дневник. По старинке – в тетради и ручкой, выложишь, что скопилось на душе, и на время отпустит.
Диво дивное, но хоть в команде дела пошли на лад – отношения выправились. Я ничего не делал для этого, только стал одеваться, как шутил Абакумов, комильфо, да старался не забывать здороваться и прощаться – тоже его наука. Подвижки ли эти причиной, невольная жёсткость, из-за которой стали меня опасаться, а, может, просто притёрлись, но смешки сошли на нет. Даже Равич наконец заткнулся и отвял от меня.
Впрочем друзей у меня не прибавилось. Лишь изредка заглядывающий Марек да кошки. Серая и белая морды ежедневно караулили меня – точней, объедки из столовой, что я им выносил. Чтобы никто не приметил и не посмеялся, я уводил их подальше в парк, в укромное место, и кормил там.
Однажды я сидел на земле, подложив куртку, и смотрел, как зверюги, тряся ушами от жадности, пожирают котлету, когда за спиной раздался шум - с вершины лестницы, что вела в верхнюю часть парка. Будто хлопнула дверца машины.
Что за чёрт? Тут нельзя парковаться! Раздосадованный, что меня могут застукать с кошками, я вскочил. В этот миг  над головой, вынырнув из-за гранитного парапета, вонзилась в сырой воздух аспидно-чёрная авиетка и, заложив вираж, исчезла в сторону центра, оставив позади опадающий шлейф сухих листьев.
Сердце подпрыгнуло. Я постоял, часто дыша и глядя ей вслед, затем ринулся вверх по ступенькам. За кустами шиповника, на пожухлой траве – отпечаток полозьев. Один и чуть дальше другой, будто машина садилась тут не раз. Значит, мне не привиделся этот хищный  силуэт, будто знакомый…
Я запрокинул голову. Небо было пусто и безвидно. Его серая пасмурная гладь отрезвила. Может, это папарацци. Или мажоры на пикнике, которым плевать, где парковаться.
Место я переменил и той авиетки больше не видел. Зато в один из дней, когда пришёл на парковую лужайку, увидел там бело-жёлтое кружево первоцветов. Я встал на колени, наклонился и, зажмурившись, втянул сырой запах  земли и тонкую цветочную сладость. Дышал глубоко, чтобы задержать внутри. Непременно настанет день, когда я тоже  преображусь, как мир весной.
Чемпионат двигался своим чередом, напряжённый, точно провод под током. Домашние игры, разъезды, тренировки. «Алмаз» на равных сражался с грандами и мало-помалу из крепкого орешка выбился в главные претенденты на золото.  Парни превосходно справлялись, моя заслуга тоже была весомой. Я вышел на пик формы – птицей летал по полю, вепрем дрался за мяч и, казалось, мог забить с другого края арены.
И однажды этот момент наступил: после очередного тура во главе списка бомбардиров стояло моё имя – Янош Нойман. Когда прочёл в свежем выпуске спортивной газеты, голова закружилась от восторга и жути. Будто вместо твёрдого пола под ногами оказался канат над пропастью, и мне надо удержаться и дойти до конца.
«Алмаз» выдал десятиматчевую беспроигрышную серию, и к последнему туру на излёте мая мы пришли ноздря в ноздрю с главным соперником.
- Расклад такой, парни, - сказал тренер, собрав нас накануне игры. – Победим – и по очкам мы чемпионы. Поражение или ничья – второе место, о котором помнит только статистика. Всё в наших руках.
Когда игроки выходили, тренер меня задержал.
- На тебя большая надежда, Янош.
Я молча кивнул.
- Тяжела шапка Мономаха, да?
- Не жалуюсь.
- Правильно. Сыграй так, чтобы этот день запомнился навсегда.
Навсегда, не знаю, но до сих пор помню ту игру в мелочах. Потоки слепящего света, что били из прожекторов над полем. Рёв тысяч  лужёных глоток на трибунах, неистовство «алмазных» флагов  – будто синие птицы, слетевшись, машут крыльями разом. Резкий запах травы, когда на счастье я дотронулся пальцами до газона, прежде чем рвануть в центр поля.
Есть игры, достойные того, что стоит на кону. Голы сыпались как из дырявого мешка. Пять – четыре, наша победа и мой хет-трик. Когда раздался финальный свисток, жёлтый мяч – никем не подхваченный – запрыгал по полю и подкатился прямо к моим бутсам. Я застыл и переводил взгляд с него на табло со счётом, не веря, – неужто?..
- Мы чемпионы! – рявкнул кто-то из наших, и замерший на миг мир, сверкая и грохоча, пустился галопом.
Шутихи, сыпля искрами, взметнулись в ночную высь. Конфетти закружилось, покрывая газон цветным снегом. Проигравшие сгинули, будто их и не было никогда. Тренеры и запасные рванули на поле, журналисты с камерами и микрофонами наперевес – следом. Болельщиков пытались удержать на трибунах, но десятки их прорвались за ограждение. В минуту поле превратилось в кучу-малу.
Я брёл наобум, сквозь кутерьму, рот разъехался до ушей. Собрать счастье всех детей мира от подарков на Новый год – и половины моего не будет. Меня дёргали, хлопали по плечу, сжимали в объятиях, орали в ухо.
- Янош, ты был крут!
- Пару слов для нашего еженедельника…
- Всегда болел за тебя, чувак.
- Внимание, снимаю. Оп!
- Эгей, Нойман, автограф-то дай!
И рефреном, ритмом, повтором – мы чемпионы, навсегда.
- Хотите что-нибудь сказать? – В лицо мне ткнулся микрофон.
- Я хочу пить.
Майка была мокрой от пота, хоть выжимай. Капитан сунул мне прохладную бутыль и потащил прочь от репортёра.
- Держи. Пока водичка, а скоро будем распивать напитки погорячей. «Фантасеадор» снят на всю ночь.
Рука дрогнула, и вода потекла по подбородку. «Фантасеадор»?..
Предсердие полыхало тысячью огней. Диадема в жемчужных нитях авиатрасс, застёжках мостов. В свете фонарей колыхалась листва, и с реки тянуло прохладой.
Внутри всё переменилось, вместо увитых лозами беседок – огромный золотистый грот в цветных гирляндах. В шумной толпе игроков я слонялся с бокалом в руке и чего-то ждал.
Разошлись матовые створки дверей, в помещении появилось клубное руководство - и Абакумов. Он был без пиджака, в тёмно-алой рубашке с расстёгнутым воротом. Шум притих, головы повернулись в его сторону. Абакумов обвёл всех взглядом и широко улыбнулся.
- Такой чудесный момент не для официоза, поэтому буду краток. Вы претворили общую мечту в явь. Вы лучшие, горжусь вами.
Раздались одобрительные крики и хлопки. Маховик праздника закрутился с новой силой. Парни были на седьмом небе – золото наше, и долгий тяжёлый сезон позади. А мне казалось, что-то ещё не закончилось, или не началось.
Капитан, устроившись за угловым столиком, ворковал в телефон, прикрыв ладонью трубку. Я сел рядом и пригубил вино. Кислит.
- Жене звонил, - сказал капитан, закончив разговор. – Сын приболел, так она с ним.
- Что же ты их бросил, кэп?
- Скажешь тоже! Посижу полчаса, да рвану домой. Как без семьи отмечать. - Он поднялся и потянулся с блаженным видом. – Хорошо-то как всё, эх! А ты побудь тут, не торопись.
Капитан исчез в толпе, и я проводил его взглядом. Куда же мне спешить?! На базе теперь ни души. Тёмные ряды окон, над входом фонарь, шелестит под ветром трава в палисаднике.
Мне стало не по себе, желудок сдавило. Перед игрой я почти не ел, чтобы не потерять лёгкость, да теперь выпил – вот, видно, и мутит. Алый цвет мелькнул у дверей. Я поспешно встал и двинулся к выходу – в уборную, лицо сполоснуть.
В фойе Абакумов прощался с клубными менеджерами. Перекинув через руку пиджак, он собрался уходить, когда заметил у стенки меня и застыл.
- Привет, Янош.
- Здравствуйте.
Повисла пауза.
- Поздравляю. Всегда знал, ты станешь не просто чемпионом, - звездой.
- Спасибо.
Я ждал, теперь он повернётся и уйдет, но Абакумов переложил пиджак в другую  руку и не двинулся с места.
- Как ты живёшь?
- Ристбол моя жизнь, тут вы сами в курсе.
- Жизнь не только ристбол, даже у тебя. - Я промолчал, и он улыбнулся: – Кошки-то в ристбол не играют. Как твои?
Я поёжился и через силу ответил:
- Белая пропала месяц назад. Я думал, загуляла, а потом… нашёл то, что от неё осталось. Бродячая свора шаталась в парке, вот что. Собаки мрази, ненавижу их.
- Мне очень жаль, - Абакумов помолчал. – Ты окончил школу и теперь взрослый. Можешь завести свой дом, поселить  там серую.
- Угу. Будет меня ждать в пустой квартире, выбегать навстречу. Приятно, наверно. Зёбра вас встречает?
Абакумов посмотрел мне в глаза.
- Не надо мне дерзить, Янош, - сказал мягко.
- Что вы.
Матовые двери разъехались, выпустив кого-то, из зала загрохотала музыка. Мы, не сговариваясь, придвинулись друг к другу.
- Как время летит. Ты бреешься, - голос Абакумова звучал странно.
- Ага. – Я почувствовал знакомый горький аромат, и голова пошла кругом. – Поделитесь опытом, что у вас за лосьон.
- Лосьон?
- Ну да, этот запах.
- Какой ещё запах? - Абакумов будто очнулся. - Я не люблю сильные запахи. 
- Чабрец, - настаивал я.
- Тебе кажется.
- Да нет же!
- Прости, мне пора.
Абакумов зашагал к выходу. У дверей обернулся и чужим голосом бросил:
- Празднуй, Янош.
- Непременно, - сказал я закрывающимся створкам.
Сорвался с места и кубарем выкатился следом. Площадку у ресторана заливал лиловый свет фонарей. Шофёр держал перед Абакумовым дверцу машины.
- Слышите, вы! Ещё как!
Дверца хлопнула, и аспидно-чёрная авиетка оторвалась от поверхности. В миг набрала высоту и слилась с потоком авиатрассы, что млечным путём сверкал над головой.
Посреди дворика я стоял один.
Следующее, что помню, - я несусь по неоновым улицам, куда глаза глядят. Кровь грохочет в висках. Празднуй, значит, и ни в чём себе не отказывай. Сволочь! К чёрту Абакумова! К чёрту всех!
Набережная встретила музыкой из кофеен и ветром. Освещённые пролёты пешеходного моста россыпью огнистых бликов дрожали на тёмной глади реки. Я сбавил ход, глотая свежий воздух. Нащупал в кармане брюк денежную карту. Переберусь на берег и возьму такси. Чего носиться, пора на базу, твою мать.
На мосту было пустынно, шаги отзывались эхом. Я брёл – и как на стену наткнулся: не хочу! Ни в свою конуру, ни изображать веселье в ресторане, никуда. Привалился к металлическому поручню и глянул вниз. Тёмные воды реки, плеща, стремились к океану. Вот я тоже всю жизнь стремился – и что?..
- Янош Нойман? Вот это да!
Я обернулся, парень в синем шарфике таращился на меня.
- Вы обознались.
- Чего? Да я на всех твоих играх бывал.
- Говорю же, я не он!
Не чемпион и не звезда, а набитый дурак. Думал, стану лучшим – всё станет лучше. Наконец-то скину груз с души, заживу. Нет, вру, в глубине надеялся: он – восхитится мной и передумает, позовёт, и тогда мы... Да вот хрен тебе! Боже, какой я идиот.
Тускло-оранжевый свет играл на полотне моста. Через равные промежутки крест-накрест поднимались балки, что держали пролёты.
- Эй! Ты чего делаешь?
Я не ответил и, цепляясь за косую перекладину, продолжил лезть вверх. На высоте десяти метров перекладина упёрлась в балочное  перекрытие. Пришлось повиснуть на руках и, раскачавшись, ухватиться ногами, чтобы втащить себя на верхнюю балку опор моста.
Я сел на брус и перевёл дыхание. Не обращая внимания на крики внизу, свесил ноги и посмотрел окрест.
Левый берег терялся за огнями Предсердия. На правом – вздымались небоскрёбы делового квартала. Далеко впереди дышал океан. Взбаламутив огнисто-чёрную воду, под мостом – и под моими кедами - проплыл акваход. Не больше игрушки. Чёрт, высота-то какая.
- А ну слезай! – Народу внизу прибыло.
- Сейчас, - сказал я.
Встал, ни за что не держась. Майка не спасала от полуночного ветра. Всю-то жизнь мёрзну, никак не согреться. Раскинув руки, двинулся к перекладине, чтобы спуститься вниз. Стальная полоса балки пружинила под ногами. Ветер притаился на миг – и хлестнул в бок. Сердце захолонуло, брус, по которому я только что ступал, мелькнул перед глазами и исчез в тёмном небе.
Я падал камнем. Грохот взорванной моим телом воды заглушил крик. Река хлынула в лёгкие, и свет померк.

- 10 -

- Эх, молодёжь! Разве можно так напиваться, - покачал головой сержант. Руки его летали над компьютером-«салфеткой», вводя показания. – Ты в рубашке родился, что живой.
- Ну да, я с детства везунчик.
Абакумов, застывший у окна палаты, вскинул на меня взгляд, но ничего не сказал. Он пришёл с полицейским, спросил о здоровье и с тех пор не проронил ни слова.
Детину-сержанта я зря поддел. Упасть в воду с сорока метров и выжить – ещё какая удача. Фанаты оборвали телефоны спасательных служб, и прежде чем я пошёл ко дну, наряд речной охраны выудил меня, мокрого насквозь и оглушённого, и доставил в больницу. Пара ушибов и сотрясение мозга, от чего подташнивало, будто правда с перепоя, - легко отделался.
- Проникновение на закрытую территорию и нарушение общественного порядка, так-то. Жди квитанцию о штрафе, герой. – Сержант сложил «салфетку» и поднялся. – Всего хорошего, княж, - попрощался почтительно с Абакумовым.
Когда дверь за полицейским захлопнулась, в палате повисла такая тишина, что пролети муха – услышишь. Я не смотрел на Абакумова, но от грозового озона, что переполнял помещение, невольно комкал в кулаке простынь. Чего ждёшь?! Давай, врежь мне…
- Янош! Ты сказал правду? Это был несчастный случай?
Я повернулся и наткнулся на пристальный тёмный взгляд.
- А что ещё, по-вашему? Перепил, на подвиги потянуло.
- Когда вчера вечером я с тобой разговаривал, ты был трезв.
- На свежем воздухе развезло.
Абакумов продолжал сверлить меня взглядом.
- Вадим Александрович, - сказал я. – Ну перебрал на радостях, ну бывает.
- На радостях?.. Ладно.
Он выпрямился и расправил плечи, будто скидывая груз. Взял стул, но остался стоять, опираясь на спинку. Из-под манжеты выглядывал браслет часов, посеребрённая полоска на смуглоте кожи.
- Твоё поведение из рук вон, победа не индульгенция. Но ты сам себя наказал. Игроки разъезжаются в отпуск, а тебе валяться в больнице до конца недели, а потом – до конца карьеры отбрехиваться от журналистов из-за этой истории.
Я прикусил губу.
- В прессе много шума?
- Порядком. Ехидничают над «Алмазом», игроки которого пьют так, что с мостов валятся.
- Простите, мне очень жаль.
- Мне тоже, Янош.
Абакумов посмотрел на часы, длинные пальцы выбили дробь.
- Тебе что-нибудь нужно?
Дотроньтесь до меня, хоть на секундочку.
- Ничего, - сказал я. – Вот только я свой рюкзак в ресторане забыл, там телефон и документы.
- Рюкзак? Ладно, я разберусь.
Он пожелал мне поправляться и, бросив напоследок короткий взгляд, вышел. Шаги его стихли в больничном коридоре. Я лёг и лежал, таращась в потолок, пока не уснул.
Назавтра Абакумов нагрянул ни свет ни заря. Я только-только приплёлся с электроэнцефалографии, где мне уточняли диагноз, как за дверью палаты раздался знакомый нетерпеливый голос и тихие ответы врача.
Ого! Я рывком сел на постели, пульс зачастил. Вчерашний визит предсказуем, но сегодня-то?..
- Не думал, что вы придёте. У вас, верно, куча дел.
- По горло. Но я с места не сойду, пока не получу правдивый ответ на вопрос, что задал вчера. - Абакумов, в мятой черничной рубашке, швырнул на прикроватный столик пухлую папку вроде тех, какие носят на совещания.
- Вопрос? А, про несчастный случай. Я же всё объяснил, зачем вы опять…
- Затем. Узнаёшь?
Он выдрал из папки тетрадь и кинул её на стол.  Школьную тетрадку на спирали в  твёрдой обложке. Я вздрогнул от неожиданности и напрягся.
- Это моё! Мой дневник. Где вы… - Я всегда клал дневник на дно рюкзака, когда покидал базу. – Вы что… читали его?!
- Всю ночь.
Я вскочил, перед глазами поплыло.
- Как вы посмели рыться в моих вещах?!
- Выходка твоя не шла из головы, вот я и решил проверить твой телефон, - без тени неловкости ответил Абакумов, глаза его полыхали. – Там ни черта нет, ты ни с кем не общаешься. Пришлось взяться за тетрадь.
- Вы… вы просто мерзавец!
- Зато не дурак! – рявкнул вдруг Абакумов и врезал ладонью по столу так, что тот подпрыгнул. – Твою мать, Янош! Там моё имя на каждой странице и безысходность во все поля. А потом ты прыгаешь с моста. Что, чёрт возьми, это было на самом деле? Отвечай!
Меня била дрожь. Абакумов читал мой дневник – в голове не укладывалось. Если бы меня голым вытолкнули на арену цирка с тьмой народа, и тогда бы я не испытывал такого стыда и гнева. Кулаки сжались.
- Да вам-то какое дело?! Будто вам не всё равно, несчастный случай или нет. Газетчики проглотили, ну так и шито-крыто.
- Ты что… ты пытался покончить с собой? – Абакумов схватил меня за плечи и встряхнул, как пустой мешок. Близость его обдала горьким жаром. – А ну, отвечай!
- Что если да?! Что тогда?
Он выпустил меня, отшатнулся и схватился за голову.
- Твою мать! Не зря я подозревал. – Он разразился площадной бранью.
- Это всё? Зачем докапываться, раз сказать нечего.
Абакумов оборвал ругань и метнул в меня бешеный взгляд. Я выпрямился, когда он надвинулся на меня.
- Сейчас я тебе скажу, дурень.
Едва я открыл рот, чтобы огрызнуться, как он сгрёб меня за шиворот. Пижамная фланель затрещала. Какого чёрта?! Не успел я понять, что происходит, как меня развернули и, перехватив поперёк живота, нагнули.  Ниже спины обрушился хлёсткий удар.
- Щенок пустоголовый! Ты выжил чудом, ясно? Вся твоя жизнь, весь твой дар, всё пошло бы насмарку.
Абакумов поносил меня на чём свет стоит и лупил наотмашь, звучные хлопки вспарывали воздух. Я дёргался и кривился от ударов, но не вырывался. Кровь прихлынула к щекам. Рубаха задралась, горячая рука его, сжимая мне поясницу, касалась оголённой кожи.
- Вздумаешь снова такое отмочить – доводи до конца, иначе я сам тебя прибью. – Врезав для острастки ещё пару раз, он выпустил меня и толкнул на кровать.
Я повалился кулем, ноги не держали. Когда Абакумов упал на стул напротив, выглядел он не лучше моего. Мы дышали с хрипом и молча таращились друг на друга.
- У меня, между прочим, сотрясение мозга, а вы… - сказал я наконец.
- Мозг у тебя в пятой точке? Оно и видно.
- Вадим Александрович!..
- О чём ты думал? – снова напустился он на меня. – О себе и своём будущем точно нет, так подумал бы хоть обо мне. Как бы я жил с этим грузом? Неужели я заслужил такое?
Абакумов перевёл дыхание и отчеканил.
- Не ждал от тебя театральных эффектов, Янош. Ты меня разочаровал.
Губы задрожали от обиды. Похоже, он счёл меня истеричкой. Снявши голову, по волосам не плачут, но если я потеряю его уважение – меня это добьёт.
- Всё не так! Я вовсе не пытался убиться! – Абакумов исподлобья посмотрел на меня. – Мне было плохо, я не соображал, что делаю, это верно. Но когда снизу закричали, я собирался слезть. Я сорвался с моста нечаянно.
- Да ну?..
- Поверьте мне!
Он отвёл взгляд.
- Я говорю правду, правду.
Я подавился словами и зажал рот. Сухие рыдание рвались наружу. Боже, какой срам!.. Абакумов поднялся, налил воды и протянул мне стакан.
Я помотал головой.
- Я верю, ты нанёс себе вред не нарочно, - мягко произнёс он. – Ну же, выпей.
Край стакана оказался перед лицом, на затылок надавила ладонь. Я послушно сделал пару глотков. Дрожь внутри притихла.
- Вот и хорошо.
Абакумов убрал руку, мельком пригладив мне волосы. Поставил пустой стакан и остался стоять, тяжело опираясь на край стола.
- Говоришь, тебе было плохо. В день победы. Н-да…
Я отвернулся. Всё шло не так, не о том. Абакумов примчался, чтобы вытрясти правду – попытка самоубийства или нет. Но то, что  могло стать её причиной, куталось в недомолвки.
Я заставил себя поднять взгляд.
- Вадим Александрович! Можно спросить?
- Валяй.
Я глотнул воздуха и ломанулся напрямик.
- В тот вечер, у вас дома – почему вы меня прогнали? Вы такой же, как я, и вы меня… в общем, я вам понравился, - обиняк для бешеной свалки на диване. -  Почему?!
Я думал, он не ответит, когда он наконец произнёс:
- Ты такая вещь-в-себе, что я тогда тебя не раскусил. Думал, мерещится, и когда ты признался, мне снесло крышу. Хорошо ещё вовремя опомнился. Воспользуйся я тогда твоей неопытностью, это был бы чистой воды абьюз.
- Не знаю, чего это такое.
- И слава богу, рыженький.
Сердце ёкнуло, но тотчас меня накрыла злость.
- Неопытность, значит. – Я вскочил, придвигаясь к нему вплотную. - Я такое вынес, чего вам в ваших офисах и виллах вовек не узнать. Я вам не ребёнок, слышите?! Не ребёнок! Да я дрочу каждый день, и между прочим – на вас.
Мгновение Абакумов смотрел на меня во все глаза, затем запрокинул голову и зашёлся хохотом.
- Откуда ты взялся на мою голову?!
Я отскочил и прикусил язык. Стало муторно. Чего я достаю человека? Когда-то Абакумова взяла охота меня поиметь и только, а теперь – и того ведь нету.
- Простите, - сказал я.
Он посерьёзнел, смех в его глазах погас.
- Ты меня прости, Янош. Благие намерения приводят бог весть куда. Не вздумай я пригреть приютского парня, не было бы ничего. Всех твоих несчастий, - он посмотрел на забытый дневник.
Меня перекосило.
- Несчастье?! Я ни о чём не жалею. Ничуть! – я схватил тетрадь и принялся раздирать на клочки, плотная стопка листов поддавалась с трудом.
- Довольно! – Абакумов вырвал у меня дневник и убрал в папку. – Раз тебе не надо, оставлю себе. У тебя дар не только к ристболу, ты в курсе? Если бы я ещё тогда не потерял из-за тебя голову, то лишился бы её, когда ночь напролёт читал.
Дыхание перехватило, сердце пропустило удар, а затем рвануло вскачь. Ещё тогда – значит и теперь тоже. Потерял голову – значит… Волна жара обдала с макушки до пят. Глаза Абакумова расширились.
Мгновение я смотрел на него, потом кинулся – и обхватил руками. Стиснул так крепко, что пуговицы на его рубашке сквозь ткань пижамы вдавились в кожу. Я не вырывался, когда ты меня лупил. Ну-ка, ты теперь вырвись.
- Янош! Прекрати немедленно.
- Нет.
- Ты дикий, будто из леса.
- Да.
Абакумов умолк, дыхание его частило.
- Драть тебя надо как сидорову козу.
- Ну, так займитесь.
Он фыркнул. С заминкой мне растрепали волосы, провели рукой по спине - и наконец обняли в ответ. Воздух выдавило из лёгких. В голове вертелась дурацкая мысль: мы ведь с ним одного роста, тютелька-в-тютельку.
Не знаю, сколько прошло времени, когда я заставил себя взглянуть ему в лицо.
- Что теперь будет?
Абакумов ответил тотчас, будто думал об этом.
- Через пару дней тебя выпишут. Поживи в моём загородном доме, пока не поправишься.
- Жить с вами? Это значит…
- Это значит, - перебил он, - ты будешь купаться в океане, загорать и всячески радоваться жизни, забыв свою хандру. Будешь слушаться меня и не бежать впереди паровоза, торопя события. Ясно?
- Но…
- Не согласен, тогда я ухожу, и сигай в окно, сколько влезет.
- Нет! Не уходите.
- Да или нет?
- Да, - сказал я.
Абакумов кивнул, помедлил и, придержав меня за затылок, на миг коснулся тёплыми губами моего рта.

- 11 –

Я поднял створку окна, и тёплый ветер с привкусом йода, ворвавшись внутрь, растрепал мне волосы. Я выглянул наружу. Над зарослями розовых глициний порхали белые бабочки. За цветником запутанным лабиринтом расходились аллеи платанов, в трепете их листвы чудились просверки близкого океана.
- Ну как? – спросил Абакумов.
- У вас тут райский сад, - сказал я.
В прошлый раз – давним зимним вечером – я и половины не рассмотрел. Я повернулся к стоявшему в дверях гостевой комнаты Абакумову и тотчас отвёл взгляд.
На софе примостился мой многострадальный рюкзак. Когда приехал за вещами, база встретила меня пустотой: игроки разъехались в отпуск, персонал как сквозь землю провалился. Даже выдумывать не пришлось, куда еду. Впрочем, кому до меня есть дело.
По-прежнему избегая смотреть на Абакумова, я опустился на край софы.
- Можно я прилягу?
- Тебе нехорошо? – спросил он. – Голова опять кружится?
Приложился я тогда знатно: тошнота прошла, но головокружения всё ещё донимали. Когда меня выписывали из больницы, то снабдили перечнем препаратов, ноотропов и прочей дряни, которую следовало принимать каждый день. Но сейчас дело было не в этом.
- Просто встал рано, в сон клонит.
- Тогда, конечно, поспи. - Абакумов взялся за ручку двери. – Я буду в библиотеке.
Сегодня выходной, и он будет дома весь день. Он и я в огромном старинном здании. По спине пробежали мурашки. Абакумов уже выходил, когда я вспомнил.
- Вадим Александрович! – Он остановился. – Я как-то видел рядом с базой агатовую авиетку. Не ваша была?
- Нет, Янош. Не думаю. - Он вышел из комнаты.
Я молча уставился на закрывшуюся дверь. Почему он сказал неправду? А почему соврал я? Сна ведь ни в одном глазу, наоборот – адская трясучка, которую стоило немалого труда скрывать. Я чувствовал себя, как год назад накануне отъезда в столицу – и хочется, и колется, и страшно до жути, и не поверну назад, хоть режьте.
Я кое-как разобрал вещи и, собравшись с духом, спустился в библиотеку.
Абакумов переоделся в домашнее. В рубашке с подвёрнутыми рукавами и свободных брюках он склонился над столом, поджав по-мальчишески босую ногу. Косые лучи солнца, падавшие через стеклянный купол, освещали разложенные перед ним микросхемы, провода и какие-то непонятные детальки. Мерцал экран компьютера. В забабахе, занимавшей половину стола, я с удивлением узнал трёхмерный принтер.
Зёбра заметила меня и громко мяукнула. Абакумов, перестав увлечённо копаться, поднял глаза.
- Выспался?
- Д-да. - Я сковырнул кошку со стула  и, взяв её на руки, сел. – Что это вы делаете? Робота?
- Всего лишь простенькую электронную игрушку.
- Какую?
- Сделаю – узнаешь, - улыбнулся Абакумов.
Принтер издал трель, сообщая о завершении работы, и Абакумов извлёк из него небольшой пластиковый цилиндр и шар. Вооружившись отвёрткой, принялся нашпиговывать продолговатый корпус пластинкой процессора, батарейками и прочей начинкой. Смуглые длинные пальцы его работали ловко и споро.
- В детстве мне и брату как-то подарили электронных зверей, - голос его нарушил солнечную тишь. – Макс поиграл и бросил, а я влюбился в них без памяти. Сперва игрался, потом начал сам собирать. Делать себе механических друзей. - Он тщательно упаковал блок питания. – Я тогда разобрал и свинтил обратно всех бытовых роботов в доме. Потом взялся за промышленных. Когда добрался до космической робототехники, понял, моё.
Абакумов привинтил крышку, запечатав корпус, и принялся прилаживать его поверх шара. Будто надевал стакан на мячик. Я смотрел во все глаза.
- А ваши родители об этом что думали?
- Были только за. Чем бы младший сын ни тешился, лишь бы первенцу дорогу не переходил. Большой бизнес, Янош, такой большой, что проникает даже в семью.
- Вы так говорите…
- Ты бы на моём месте тоже ревновал. Металлургический концерн  меня не прельщал, но быть вторым номером для самых близких врагу не пожелаю. Я уехал учиться за границу, работал в международном проекте и не думал, что когда-нибудь сюда вернусь.
«Стакан» был теперь надёжно насажен на подвижную сферу. Я всё ещё не понимал, что это такое. Абакумов через разъём на корпусе подсоединил робота к компьютеру. На экране потекли колонки цифр и команд. Программирует, догадался я.
Повисло молчание, только экран потрескивал. Конец истории я и так знал. Наверно, надо было придержать язык, но я не смог.
- Говорите, не рвались в воротилы. Почему тогда вернулись и возглавили концерн? Не послали всех к чёрту?
- Янош, за твои вопросы в лоб тебе когда-нибудь дадут туда же, - сказал Абакумов.
- Простите.
- Ладно, - он помолчал. – Именно так я и думал поступить, послать к чёрту. Пока не увидел мать. Она с отцом была два сапога пара, такая же несгибаемая, но на похоронах при всём народе рыдала над покойниками. Друг семьи предал нас, пытался отгрызть от концерна кусок. В общем, всё летело под откос. Я тогда понял: брошу мать – и мои роботы мне навеки встанут поперёк горла. Иногда со стороны кажется, что выбор есть, но, на самом деле, его нет.
Руки его быстрей замелькали над клавиатурой, робот по-прежнему не подавал признаков «жизни».
- Выходит, ваше нынешнее дело вам не по душе?
- Вовсе нет! Я  доказал, что умею строить не только машины, но и людей. Дал супостатам по зубам, взял вожжи концерна в руки. Попервости надо мной потешались, теперь – ищут моего расположения. Быть лучшим чертовски приятно. Ну да ты знаешь.
Я знал, но в страсти моей к ристболу, помимо гордости и амбиций, было что-то ещё – светлое, родом из детства. А у него? Я ломал голову, как спросить, когда Абакумов объявил:
- Готово!
Робот поёрзал взад-вперёд, балансируя на шаре. Я взглянул на несуразное создание с сомнением.
- Ох ты, забыл! - Абакумов схватил робота и исчеркал пластиковый корпус взмахами маркера. – Дизайн, конечно, деревенский, но чем богаты.
Вместо «стакана» на меня теперь смотрела серьёзная котовья рожица в круглых очках. Сенсоры напоминали ушки, единственный манипулятор вполне годился на роль хвоста. Повинуясь команде, робот сделал круг по столешнице и снова застыл на месте. Учёный кот на моноцикле да и только!
- Это что? – спросил я.
- Шаробот, робот на сферическом колесе. Чертовски подвижный и почти вездеходный. Он до тебя повсюду доберётся.
- До меня?! Зачем?
- Сейчас увидишь. – Абакумов бросил взгляд на часы, вид у него был прохиндейский.
Я подпрыгнул, когда динамик запищал:
- Милостивый княж! Соблаговолите принять, - он выдал тарабарщину из моего рецепта. – Одна пилюля со стаканом тёплой воды. Моё почтение! - робот муркнул и умолк.
Я тоже лишился речи.
- Я вбил в него твои лекарства и график, когда их принимать, - сказал Абакумов. – Теперь не пропустишь. А забудешь, так он через сенсорную систему тебя под землёй найдёт и напомнит.
- Вадим Александрович!..
- Что такое? – невинно поинтересовался тот. – Штука полезная. Потом можно будет под что-нибудь другое перепрограммировать. Держи!
Робот был лёгкий и тёплый, и до уморы походил на важничающего толстого котика. Я крепился изо всех сил, а потом не выдержал и прыснул так, что пригревшаяся на коленях Зёбра едва не свалилась на пол.
- Ну вы даёте! Шаробот! Да это шарокот!
- Вот и окрестили! – Абакумов тоже расхохотался, не сводя с меня глаз. – Говорю же, он полезный. Впервые вижу твой смех.
Остаток дня Абакумов показывал мне дом и парк. По аллее мы дошли до берега океана и с высоты заросшей акациями мраморной лестницы  полюбовались барашками волн, что с шорохом набегали на пустынный пляж. Несмотря на подаренного шарокота, я всё ещё чувствовал себя не в своей тарелке. Кто я тут? Как себя вести?
Ужин накрыли в гостиной. Когда, не спрашивая разрешения, я налил себе вина, Абакумов зыркнул, но промолчал. Ветерок из распахнутого окна, будто играя, подкидывал на его лбу тёмную прядь.
- Вадим Александрович! Я, правда, вам нравлюсь?
Лицо Абакумова окаменело.
- Ты забыл, что мне обещал?
- Нет! Вы не поняли! Я вас не домогаюсь. – Абакумов поперхнулся. – Но вы читали мой дневник и всю мою изнанку теперь знаете, а я ваши мысли – нет. Это несправедливо.
Минуту комнату наполнял звон вилки и стрёкот ночных цикад.
- Ты мне нравишься, - наконец произнёс он. – Правда.
- А что именно вам во мне нравится?
- Больше всего – такт и отсутствие настырности.
- Ну скажите всерьёз. Пожалуйста.
Я затаил дыхание. Абакумов был магнитом, к которому не могло не тянуть, но он-то что во мне нашёл. Я не представлял, чем могу приглянуться, кроме игры в ристбол.
Подумав, я сказал это, и Абакумов потемнел.
- Никогда так не говори, Янош. Знай себе цену. Ты прямой и отважный, что редкость, с божьей искрой, что ещё реже. Как только я тебя узнал,  почувствовал в тебе колдовство.
- Колдовство? По правде, когда я в ударе, сам что-то такое ощущаю. Кажется, могу взглядом забивать.
- Я не про ристбол.
- А про что?
- Ты верен мечте. Другие отрекаются, ты – проходишь сквозь стены.
- Бросьте! Я обычный, даже хуже. Где остальные идут и глазом не моргнут, все углы пересчитаю.
- Есть такое, - расхохотался Абакумов. – Одно другому не мешает, Янош. Одно другому не мешает.
Я не знал – то ли обидеться, то ли рассмеяться с ним вместе. Притих в замешательстве, когда Абакумов оборвал смех и перегнулся ко мне через стол. Тёплая ладонь его легла на мою. Пахло кофе, вином и ночными цветами за окном, и всё равно я почуял в воздухе горьковатую ноту чабреца. Пускай Абакумов отнекивается, - я найду его по запаху в кромешной тьме.
- В этом доме так давно никто не жил, кроме меня и кошки, что даже эхо протухло, - произнёс он. - Побудь со мной, отдохни, наберись сил. Пусть это лето будет для тебя счастливым.
Сердце колотилось часто-часто. Абакумов так и не сказал, – кто я ему и что дальше, но из груди моей вырвался вздох, узел внутри распустился. Шелестела тёмная листва, звенели цикады, и мотыльки купались в золоте ламп. Царило лето, и я хотел счастья.
С того вечера я бросил терзаться о будущем и принял, что есть. Отдых вправду был ещё как нужен: после трудного сезона и душевных смут накрыл отходняк – я спал, как сурок, и ел, будто не в себя.
Абакумов собирался взять отпуск, но пока каждый день уезжал по делам в город. Я вставал чуть свет, чтобы позавтракать с ним, а потом полз досыпать в садовом шезлонге на заднем дворе. Когда полуденная жара допекала, перебирался в прохладу дома. Кормил Зёбру, обедал сам и зарывался в книжные недра библиотеки. «У тебя есть литературная жилка, - как-то проронил Абакумов. – Читай больше». Дни напролёт я глотал романы один за другим, погружаясь в вымышленные миры.
Дом Абакумова вправду был местом уединённым. Охрану я почти не видел, разве что среди деревьев мелькнёт силуэт в форме. Внутри – дорогущие бытовые автоматы и само собой шарокот. Он прикатывал донельзя важный, в лапке-манипуляторе – стаканчик с водой и лекарства. От его писка: «Милостивый княж!» я хохотал до упаду. Зёбра, мирно дрыхнувшая в нагретой луже солнечного света, впадала в ажитацию и приходилось спасать учёного кота от нападок неучёной полосатой кошки.
Под вечер возвращался Абакумов. Переодевался, меняя строгий костюм на ковбойского вида джинсы и рубашку, и мы до темноты гуляли по парку, перекидываясь словами о том, как прошёл день.
После ужина, если его не донимала работа с документами, смотрели кино или сидели в библиотеке. Я рылся в старинных книжках с гравюрами, Абакумов – висел на сайтах, где транслировали видео с межпланетных зондов, или копался в микросхемах. В свете ламп густая копна его волос, падавшая на лицо, отливала иссиня-чёрным. «Что?» - он поднимал глаза и улыбался. Я отвечал: «Ничего», и тогда он улыбался ещё шире.
Абакумов раскрывался с неведомой мне прежде стороны. Любил смеяться и балагурить, носил клетчатые рубашки и шастал по дому босиком. Приходилось напоминать себе – он старший, чтобы не поддаться чувству, рядом пацан-ровесник. Друг, о котором я раньше только мечтал да читал в книжках. Может, так и есть. Может, иного не надо.
Когда я смотрел на него, не мог перестать слышать музыку – так явственно, что, знай ноты, написал бы сонату для лютни и флейт. В какой момент посреди светлой мелодии загрохотали жаркие басы?
Когда я отъелся и отоспался, то взялся оленем носиться по парку, чтобы не растерять форму. Невдалеке от дома нашлась огороженная ристбольная площадка – судя по размерам, детская, а в библиотечных закоулках мне как-то попался литой жёлтый мяч.
- Ого! Да это раритет. – Абакумов подкинул мячик на ладони. – Помнит ещё наши с Максом баталии.
- Вы с тех пор не играли? Небось, разучились, - поддел я.
- А вот посмотрим.
Бросок у него оказался мощный и хлёсткий, меткость – не ахти. Я заколотил мяч с другого края площадки, Абакумову пришлось прорываться поближе. Я поставил корпус, и он наскочил  на меня.
- Чёрт! Какой ты крепкий.
- А то! Как-никак профи. Зря что ли вы мне деньги платите?
- Так ты за мои же деньги мне бока мнёшь?
- Одно ваше слово, босс, и я поддамся.
Абакумов шутливо зарычал и наехал танком. С минуту мы бодались, топчась на месте. На коже выступила горячая испарина. Наконец я всё-таки сыграл в поддавки. Он с победным кличем рванулся вперёд, и мяч, пронзив кольцо, вздыбил защитную сетку.
- Видал, мелкий? Есть ещё порох в пороховницах.
Абакумов подмигнул мне и нагнулся за мячом. Когда ткань свободных брюк на миг натянулась, ответная шпилька вылетела из головы. Он выпрямился, и я отвёл вороватый взгляд. В висках стучали барабаны.
Вскоре мне утёрли нос - в плавании. Ещё в начале Абакумов настоятельно попросил меня не лезть в воду, пока последствия сотрясения не пройдут, и я не стал перечить. Курс лечения завершился, шарокот притих под кроватью, насупленный из-за новой и прозаичной роли будильника, и как-то за завтраком Абакумов сказал:
- Ну и жара. Сходил бы ты искупаться.
- У вас ведь теперь отпуск. Идёмте вместе!
- Пойдём, - после паузы ответил он. – Пригляжу за тобой.
Высоченные платаны скрадывали обзор, а йодистый ветер уже врывался в ноздри. Парковая гущь расступилась, и вслед за Абакумовым я сбежал по нагретым ступеням к пляжу. Там не было ни души, чайки при виде нас взвились в воздух и с резкими криками заметались над прибоем.
- Океан под боком, а толку. - Абакумов скидывал одежду прямо на песок. – В этом году ни разу ещё не плавал.
Он повернулся ко мне. Яркое солнце вызолотило его кожу – смуглую и из-за примеси восточной крови почти гладкую. Видать, всё в гриву пошло, подумал я.
- Янош! Чего держишь штаны как флаг? Никто их не сопрёт.
Абакумов ухмыльнулся и мазнул по мне взглядом. Помчался, переступая длинными ногами, к воде и бросился в волны, подняв тучу брызг. Поплыл стремительно и мощно, как плавают те, кто вырос на побережье.
- Да тут парное молоко, - донёсся сквозь грохот прибоя его голос. – Айда наперегонки!
Наперегонки не вышло. На воде я держался уверенно, вот только плавал – как заправская собака. Бултыханья в северной речушке, чего взять. Кое-как перешёл на косенький кроль и погрёб следом, но понял – не потяну.
- Вадим… - я закашлялся солёной водой. – Подожди… те!
Пенные взмахи впереди замедлились, потом прекратились. Абакумов дождался, когда я подплыву, и подбодрил улыбкой. Заскользил рядом неспешным брассом. Поджарое тело его светилось сквозь зеленоватую толщу.
- Пожалуй, хватит, - он остановился. – А то возвращаться далеко.
- Я могу ещё.
- В другой раз, Янош.
Абакумов, раскинув руки, держался на воде вольготно, как на край ванны откинулся. Барахтаясь, я подобрался ближе.
- Устал? Ляг на спину, посмотри в небо.
- Не-а.
- Что не-а? Не устал?
- Чего я в небе не видел. Я хочу смотреть на вас.
Уголки его губ задрожали от смеха.
- У меня что, на лбу клякса?
- Может, и клякса.
Я дотронулся до мокрой чёрной прядки на его виске. Он перехватил мне руку и с такой силой надавил на плечо, что я, пуская пузыри, ушёл под воду. Вынырнул, глотая воздух.
- Не мельтеши, я тебя держу. – Меня перевернули на спину, поддерживая под шею и поясницу.
- Чего вы…
- Глазей на облака, рыженький.
Облака заслонило его лицо. Солоноватые губы его жёстко прихватили мои. Язык проник в рот, задвигался во мне. Он неожиданности я взбрыкнул, подняв тучу брызг, что обрушились на нас сверху. Абакумов засмеялся, но отпустил меня, только когда круги пошли перед глазами.
Я с шумом втянул воздух, молотя по воде руками, и проморгался. Над нами в вышине, расправив белоснежные крылья, парила чайка. Подглядывала, зараза.
Когда возвращались через парк, Абакумов вышагивал как ни в чём ни бывало, я - едва держался, чтобы не лапать его. Прохладный душ не остудил. Я горел и трясся, как в лихорадке. Тогда, в больнице, Абакумов велел мне не бежать впереди паровоза. Пора бы его паровозу уже приехать.
Спальня Абакумова находилась на том же этаже, что моя гостевая, дальше по коридору. Прежде я к нему не заходил. Была не была!
- Вадим… - я постучал и сунулся внутрь. – Можно?
- Проходи, Янош.
Абакумов лежал на кровати, голый по пояс, в руках – экран «салфетки». На полу валялось полотенце, из ванной тянуло влажным душистым ароматом.
- В ногах правды нет. Садись.
Он не сказал куда, и я присел на край кровати. Когда Абакумов не одёрнул, вытянулся с ним рядом. Сердце ухало в горле. Кровать была широченной, я таких прежде не видел. «Сексодром» пришло на ум бесстыжее слово, и я вспыхнул до кончиков ушей.
- Что скажешь? – Абакумов отложил «салфетку» и взглянул на меня.
Я проблеял что-то о погоде, планах на завтра. Мысли крутились вокруг одного и того же, и наконец я произнёс:
- Всё хотел спросить. Когда ты… когда вы поняли, что, ну, в общем, того…
- Предпочитаю парней? – помог он.
- Ну да.
- Кажется, всегда знал, - спокойно ответил Абакумов. – Помню, в детстве разглядывал репродукцию микеланджеловского  Давида, и сердце так сладко замирало. Когда учился в старших классах, втрескался в кузена, что приехал погостить на каникулы. Слава богу, он не заметил, ухлёстывая за окрестными барышнями, а вот родители – да.
- И что?
- Многое мог бы я им предъявить, но не это. Приняли, какой есть.
- Круто.
Повисла тишина. На потолке горели полосы вечернего солнца. Абакумов опёрся на локоть и повернулся ко мне.
- А у тебя что?
- Я тоже всегда знал, только не понимал. Такое бывает?
- Ещё как.
- Мне лет десять было, когда старшие пацаны просветили. Мол, иногда дядя любит дядю. Я та-а-ак поразился. Подробностей недодали, я ходил и думал: интересно, чем это они занимаются после того, как поцелуются? – Я помолчал. – Никаких идей не было.
Абакумов издал невнятный звук.
- А теперь?
- Ну, после килотонны порева, что я посмотрел, тайн уже нет.
- Подковался?
- Угу, теоретически.
Абакумов отвернулся, спрятав лицо, затем прыснул и заржал так, что стёкла затряслись. Я обиженно глядел, как он в экстазе колотит ладонью по кровати.
- Чёрт! Не сердись, Янош. Ты бываешь таким забавным. – Он вытер глаза. – В жизни столько не смеялся, как за этот месяц.
Я рывком сел, таращась на него. Я-то думал, он всегда живой и падкий на веселье. Выходит, не всегда. Не со всеми. Только со мной. Дыхание перехватило, но сказал я совсем другое.
- Это что, наезд? Вы… ты меня обидеть хочешь, да?
-У-у-у, - Абакумов состроил козу.
- Ах, так!
Я подобрался к нему и прыгнул, пытаясь подмять. Абакумов тотчас скинул меня и с притворной руганью включился в возню. Мы катались по кровати, пыхтя и стараясь оказаться сверху. Абакумов явно занимался не одним лишь плаванием, и вскоре я ушёл в оборону, едва выдираясь из его захватов. Он на глазах заводился, перестал в шутку браниться, тяжёло дышал и действовал всё жёстче, валяя меня по кровати.
Наконец меня уткнули носом в скомканное покрывало и надавили на плечи, не позволяя подняться. Сила словно вытекла из тела, ставшего горячим и податливым, как воск, но я всё же попробовал лягнуться.
- Баста! Моя взяла. - Абакумов нажал крепче, а потом вдруг лёг на меня сверху, придавив всем своим весом матёрого лосяры. Я охнул.
- Прости, - он будто опомнился. – Переборщил.
Приподнялся, давая мне выбраться, но я схватил его за запястье.
- Нет! Полежите на мне.
- Что?
- Лягте на меня. Пожалуйста.
Через пару долгих мгновений он медленно опустился, вжав меня в матрас. Его тело поверх моего, бёдра между моих раздвинутых ног. Абакумов просунул руки мне под грудь и крепко меня стиснул, будто спеленав.
- Как ты, Янош?
- Всё хорошо, - выдавил я.
Чтобы вдохнуть, надо было приподнять тяжесть его веса. Вдох с натугой, выдох. Абакумов едва заметно покачивался на мне. Вверх-вниз, вдох-выдох. Будто у нас тело одно на двоих, и дыхание – тоже на двоих. Я прикрыл в истоме глаза. Вдох-выдох. В ягодицы упёрлось твёрдое.
- Довольно, - хрипло произнёс он. – Я тебя совсем придавил.
Абакумов скатился с меня и, тяжело дыша, растянулся рядом. Зрачки его расширились, когда я, не медля, вскарабкался на него.
- Теперь моя очередь, не всё же вам на мне валяться.
- Каков шельмец! Сам ведь просил.
Он схватил меня за пояс и замер, будто не зная, что делать – скинуть или нет. Горьковатый запах стал острей, в голове у меня мутилось. В это мгновение бёдра мои дёрнулись, впечатываясь в Абакумова, затем ещё раз и ещё. Это произошло так внезапно и непроизвольно, что я обомлел.
- П-прости.
- Всё в порядке, Янош.
Я сполз с него, и вдруг забился о кровать. Возбуждение захлёстывало, подчиняя вечному ритму.
- Ох, чёрт! – Я не мог остановиться. – Вадим! Вадим, ну пожалуйста!..
Абакумов вскочил и склонился надо мной.
– Ш-ш, сейчас помогу. Не бойся.
Мне было море по колено, я глазом не моргнул, когда он одним движением спустил с меня штаны вместе с бельём. Член выскочил колом, красный и налитой.
- Ладный красавчик. А тут что?
Когда он беззастенчиво схватил меня за зад, я застонал, крутясь под его руками.
- Вадим, ну же!
- Сейчас всё будет.
Что?! Что будет? Абакумов поднял меня, усадил и, держа за пояс, прижал спиной к себе. В копчик снова упёрся твёрдый предмет, но в эту минуту собственный член заботил меня куда сильней.
Не в силах больше терпеть я потянулся к нему, чтобы подрочить.
- Не трожь! – Абакумов шлёпнул меня по ладони.
Взял мой член в правую руку, сжал и рывком провёл снизу вверх. От одного вида смуглых длинных пальцев на моей плоти меня едва не разорвало на тысячу клочков. Бёдра сами подались навстречу, ритм внутри нарастал. Я шипел сквозь зубы, вскрикивал и выгибался дугой, наплевав, как выгляжу со стороны.
Одной рукой Абакумов крепко держал меня за талию, прижимая к себе, другой – всё быстрей двигал по члену. Когда я подошёл к грани, вдруг впился мне в рот, лишая дыхания. Я замычал и что было сил толкнулся ему в кулак. Белёсые брызги разлетелись по покрывалу.
- Ну что, полегчало?
- Да-а-а…
Я студнем растёкся в его руках, обмякнув. Абакумов, напротив, был крепкий и твёрдый. Тяжёлое дыхание его над ухом перекрывало моё. Я опомнился и завозился.
- Давай… - Потянулся к резинке его брюк.
- Нет! – Он перехватил мне руку. – Не надо, Янош.
- Почему?!
Он быстро поцеловал меня и, отстранившись, поднялся с кровати. Дверь в ванную закрылась, донёсся грохот пущенной со всей дури воды. Я ошарашено уставился на запертые створки. Чего это он?!
Встал с мятой постели и навернулся, забыв про спущенные штаны.
Восторг затмил непонятки. Условности отброшены, это главное. В последующие дни я пребывал на грани буйного помешательства и лез к Абакумову при каждом удобном случае. Вначале он просто отзывался, но вскоре дал себе волю и сам стал то и дело меня зажимать. Целовал, гладил, ворчал и смеялся, раздевая меня, отвешивал смачные шлепки и отдрачивал так горячо, что у меня искры из глаз сыпались.
Я целовал и лапал его в ответ, но большего он по-прежнему мне не разрешал. Да и сам застрял на дрочке, а мне напрашиваться на кое-что посущественней было чуточку боязно. В конце концов, у Абакумова опыт, ему видней. Может, не надо гнать коней. Может, всему свое время.
Я часто подходил к нему и дотрагивался, просто чтобы убедиться, это не сон, это взаправду, я имею право. Всякий раз когда он улыбался в ответ, я был готов рехнуться от счастья. Абакумов тоже выглядел довольным донельзя, проводил со мной всё время, когда его не отвлекали дела, и открывался, впуская в свой мир.
Как-то вечером, когда после ужина мы по обыкновению валялись на его кровати, он показал мне свой семейный альбом – снимки в «салфетке».
Мать, похожая на поседелую валькирию. Сёстры-близняшки в школьной форме, воспитанию которых, отойдя от бизнеса, та себя посвятила. Покойные отец и брат-наследник - разновременные копии друг друга. Абакумов пошёл в ту же масть – высокий, смуглый и тёмный, но в чертах явного сходства не было, и я почему-то испытал облегчение.
Абакумов долго смотрел на их фото.
- Кто бы мог подумать, - наконец сказал он. – Кто бы мог подумать, что всё переменится в один миг, для всех, навсегда. Впрочем, ты знаешь.
Я вспомнил родителей – далёкие тени в памяти – и прижался к нему. Абакумов погладил меня по плечу. Молчал пустой дом, из которого он когда-то бежал, чтобы потом вернуться в разорённое гнездо и нести перед семьёй свой долг.
- Что-то я тебя занудил. - Абакумов встряхнулся. – А кого ж мы пропустили-то, а? Главного члена семьи!
Зёбра с края кровати мяукнула в подтверждение. В последнее время я попирал её прерогативы - отлавливал и выставлял из комнаты всякий раз, когда мы тешились с Абакумовым. Тот хохотал до упаду над моей стеснительностью перед кошкой.
Абакумов открыл папку «Кошака-полосака», и следующую четверть часа мы бессовестно хихикали над фото Зёбриных поз и ужимок. Незаметно обе руки Абакумова перекочевали на мою талию и зад, и проматывать снимки пришлось мне. Я вертелся и подставлял шею под его губы, когда фото закончились.
- Давай ещё чего-нибудь посмотрим, Вадим.
Взгляд мой упал на папку с названием «Енотик».
- Ого! У тебя был енот?! Ну-ка, ну-ка.
- Янош! Не смей!
Но я, открыв папку, уже щёлкнул по первой фотографии – и обмер. Светлая шевелюра, чёрные брови, серые глаза и острый подбородок. На меня, лукаво прищурясь, смотрел парень в берете, которого я когда-то видел на фото с Абакумовым в бульварной газетёнке.
- Не ройся в моих файлах. – Абакумов, утратив весёлость, отобрал у меня «салфетку» и закрыл махом все «окна».
- Извини… Кто это?
- Друг.
- Что за друг?
- Ты его не знаешь.
- Миленькие у тебя друзья. – Я знал, что надо было заткнуться, но не смог.
Абакумов смерил меня тяжёлым взглядом.
- Иди к себе, Янош. У меня есть дела.
- Вадим!..
- Ты слышал, что я сказал. – Он отвернулся.
Я метался по своей комнате и скрежетал зубами. Енотик!.. Он звал его Енотик! Я узнал место, где сделали снимок, - один из интерьеров дома. Беретный когда-то жил здесь. В прошлом, да. Вот только чего Абакумов так взбесился, если всё у них в прошлом?!
Я постелил постель и битый час крутился под простынёй, когда дверь без стука отворилась, и в комнату вошёл Абакумов. Постояв, присел на край моей кровати, из коридора падала полоса света.
- Ну, не притворяйся. Знаю, что не спишь.
- Вам чего?
- «Вам»? Давно ли. - Не получив ответа, он произнёс: – Я жалею, что тебя обидел. Прости меня, Янош.
Сердце дрогнуло, оттаивая.
- Вадим! Поцелуй меня.
- Я сделаю лучше.
Абакумов откинул простынь, сдёрнул мне плавки и, отведя свои космы, склонился. Когда я отдышался после небывало яркой разрядки, то изо всех сил обнял его и поцеловал, попробовав собственный терпкий вкус. Полез ему в брюки. Ну уж теперь-то…
- Не надо, Янош.
Меня аж затрясло.
- Почему?!
- Когда я ублажаю тебя – ещё туда-сюда, наоборот - будет нехорошо.
- Да чем же?!
Он не ответил, и меня прорвало:
- В трахе, по-вашему, кто кого ублажает? Хочу знать, можно ли надеяться на что-то, кроме детской возни за гаражами.
- Давай пока обождём. Идёт?
- Нет! Достали эти кошки-мышки. Возьми меня! Сейчас! Ну! Я хочу!
От злости я потерял тормоза, но Абакумов меня не осадил.
- Ты не понимаешь, рыженький, - сказал он. – Не понимаешь, по какому тонкому льду мы идём.
Он поцеловал меня и вышел, прикрыв дверь. В комнате повис полумрак. Я лежал и ничего не понимал. Твою мать! Мало мне было беретного. Что ещё у Абакумова в голове?! Я точно знал – никаких законов мы не нарушаем, так в чём дело.
За раскрытым окном трещали цикады, пахло ночной росой. Волна возбуждения снова окатила меня. Да если бы Абакумов чувствовал хоть половинку моего – вломился бы сейчас в комнату, сунул носом в подушку и отодрал в хвост и в гриву. От этой картины меня подбросило. Как в ответ в коридоре раздался шорох.
Я вскочил и рывком распахнул дверь. Зёбра сверкнула глазищами и, задрав хвост, потопала дальше по своим ночным кошачьим делам.

- 12 –

Назавтра Абакумов держал себя как ни в чём ни бывало, и я тоже пытался изо всех сил. Утром пошли купаться. Когда, срезая путь, свернули с аллеи на выложенную плитами тропку, он зашагал впереди. Придержал хлёсткую ветку азалии, чтоб не стегнула меня по лицу, и улыбнулся через плечо.
В груди сладко замерло. Сколько времени прошло, а никак в голове не уложится – я всё-таки ему нравлюсь. Дико вспоминать, какой мороженой рыбой я жил прежде, до встречи с ним. Тем сильней теперь донимал призрак угрозы, что сквозил в летнем роскошном дне. Я не хочу потерять его, не могу, и должен понять, что происходит.
У Абакумова шёл отпуск, впрочем довольно условный. Он часто проверял электронную почту, отвечал на письма и звонки, запирался у себя в кабинете и торчал там подолгу, занимаясь делами. Я относился к этому философски – у всех своя работа, я вот наматываю круги по парку и стучу на площадке мячиком, чтобы не растерять форму.
В один из дней - где-то через неделю после нашей недоссоры – мы собрались на прогулку. Абакумов, взглянув на часы, сказал мне чуть обождать, ушёл в свой кабинет и как сквозь землю провалился. Я мерил шагами холл, а его всё не было.
Когда, не вытерпев, я поднялся к нему и неуверенно постучал, изнутри донёсся голос. Я вошёл и застыл – Абакумов был не один. Мужчина в тёмно-сером костюме вскинул на меня острый взгляд.
- Простите. – Я попятился.
- Всё в порядке, - очень спокойно ответил Абакумов. – Я сейчас спущусь.
- Добрый день, Янош, - сказал вдруг тёмно-серый.
- Здравствуйте…
Чёрт, он меня знает. Откуда этот хмырь взялся?! Я  наконец заметил на столе полусферу проектора голографической связи, и мне стало не по себе – не люблю эти новомодные штучки. Будто с приведением поздоровался.
Я вышел, продолжая спиной чувствовать пристальный бестелесный взгляд, и притворил дверь. Не до конца.
- Что Нойман тут делает? – в тоне тёмно-серого сквозило напряжение, и я притих, навострив уши.
- Гостит, - ответил Абакумов.
- Или живёт?
- Не твоё дело, Артур.
- Так это то, о чём я подумал?! – взвился тот. – Что у тебя в голове, Вадим? Партия в предвыборном периоде, мы рвём жилы за рейтинг, и если пресса пронюхает, что ты…
- Что я – что? – рявкнул Абакумов. – Нойману некуда было податься на лето, я пригласил его к себе. У меня, знаешь ли, есть право звать гостей.
- Гостей?..
- Именно!
- Ладно, извини, - после паузы сказал тёмно-серый. – Парень на тебя так смотрел, что… Гостит, да. Участие в судьбе юной звезды спорта похвально в глазах публики, но прошу, будь осторожен. Про тебя многие в курсе, не дай повода для подозрений.
- Всё под контролем.
Голоса стали глуше, и я с колотящимся сердцем сбежал вниз.
Выборы, значит. Но при чём тут я? Мне вспомнилась другая предвыборная гонка. Тогда из пересудов воспитательниц в приюте я как-то узнал, что на одного кандидата вывалили компромат: тот изменял жене. Супружеская неверность не преступление, вот только популярность его накрылась медным тазом. Похоже, абьюз, про который говорил Абакумов, проступок того же рода. Похоже, близость со мной, выйди наружу, его опорочит.
- Прости, что вломился, - сказал я, когда Абакумов спустился в холл.
- Ничего страшного, - лицо его было непроницаемо. – В другой раз всё же стучи громче.
- Непременно. А кто это был?
- Артур? Он политик, глава штаба прогрессистов – и мой друг. Были вопросы по избирательной кампании. Ну что, идём?..
В этот раз Абакумов гулял, будто работу работал, думал о чём-то своём. Впрочем, я тоже. На обратном пути ему сказал:
- Вадим! Я хочу в город съездить, проветриться.
- Конечно, поезжай. – В спутники он не набивался. – Чего сиднем сидеть. Вот только… - Абакумов замедлил шаги. – Если встретишь знакомых, не афишируй, что живёшь у меня. Идёт?
- Как скажешь.
Просьба его сидела занозой, когда на другой день, вызвав  воздушное такси, я отправился в путь. Под днищем машины стелилось побережье – в зелени парков и с редкой россыпью белокаменных вилл. Потом впереди заблестело устье реки, и жаркое марево на горизонте оформилось в башни и купола столицы.
Я вылез из такси в Предсердии, посреди запаха кофе из бессчётных кофеен и треньканья уличных музыкантов, и остался стоять, не зная, куда податься. Я придумал поездку в город, чтобы побыть одному и всё обмозговать, вот только в голове было – шаром покати.
Группки туристов спешили в сторону центра – к парламентскому дворцу, и я двинулся следом. В небе, белее кучевого облака, парил алебастровый купол парламента. На площади перед ним – прорва туристов, праздношатающаяся молодежь и стаи воркующих голубей. Я побрёл по нагретым на солнце плитам, глазея по сторонам. Интересно, что подумают все эти люди, узнай они про меня и Вадима…
- Янош! Здорово!
От кучки парней с пивными банками в руках отделилась фигура и устремилась ко мне.
- Марек?..
Бритый череп, чёрная майка и, несмотря на жару, увесистые ботинки из кожи – я едва узнал бывшего соседа по комнате.
- Дай пять, чемпион! – громко произнёс тот и, напоказ тряся мне руку, покосился в сторону примолкшей компании.
- Спасибо, Марек. «Алмаз» чемпион, так что и ты тоже.
Марек поскучнел.
- Ты разве не в курсе?
Выяснилось, ещё по весне его отчислили из молодёжки за «бесперспективность». Я тогда был захвачен играми и своей драмой, и отчисление его прошло мимо меня. Марек потыкался в другие столичные клубы, но пока без успеха.
- Что же ты делаешь? – спросил я.
- Перехватываю копейку то тут, то там. Караулю шанс!
- Ясно…
Бритые на бортике фонтана тянули пиво, поглядывая на нас.
- Это чистильщики, да?
- Ага. – Марек оживился. – Мировые парни!
Чистильщики, выходцы с городских окраин, балансировали на грани закона, дерясь с приезжими и колошматя витрины магазинчиков, где задирали цены. Поговаривали, вожаков их подкармливает власть.
- Мы тут с утра на митинге были, - продолжал Марек. – Наорались до одури.
- За кого митинг?
- Ясное дело, за Лигу хранителей. Против прогов и прочих гомиков.
Я как раз достал из рюкзака бутыль с водой и едва не поперхнулся.
- Чем они тебе насолили?!
- Гомики-то? Пусть живут, но гейские браки, что проги продавливают, дерьмо. Не должно такого быть.
Марек помолчал.
- Болтают, Абакумов тоже из этих. Было дело, светился с каким-то патлатым, не то дизайнером, не то фотографом.
Енотик!.. Сердце ёкнуло. Не торопясь, я убрал бутылку и поднял взгляд.
- Вадим Александрович ни при чём, что тебя отчислили.
- Походу он меня вообще не знает, - сквозь зубы ответил тот. – Вот только Абакумов в первых номерах списка прогов. Если он тот, что про него говорят, не хрен ему делать во власти.
Я не нашёлся, что ответить. День склонялся к вечеру, исчерна-синие тени от скульптур на стилобате парламента прочертили площадь.
- Мне пора, Марек. Держи. – Я протянул ему купюру. – На пиво тебе и твоим… соратникам.
- Вот спасибо! – обрадовался тот. – А ты всё на базе? Или хату снял?
- Пока нет. Гощу у друга.
- У кого это?! – округлил он глаза. Не было у меня друзей, и Марек это знал.
- Ну, бывай!  – Я заторопился прочь.
Вслед донеслись пьяноватые выкрики. Когда я обернулся на миг, тощий парень в косухе – по виду главарь – панибратски помахал мне рукой.
Пока возвращался, сидя в кабине авиетки, чего только не передумал. Марек… С ним случилось то, чего я сильней всего страшился, когда год назад ехал в столицу. Окажись я тогда один посреди огромного города – не знаю, что стал бы делать и к кому бы в итоге прибился, чтобы выжить.
Я не мог его осуждать, но разговор с ним довершил картину и наполнил страхом. Пока я летний гость в доме Абакумова, мы ещё под прикрытием, но что потом? Зачащу к нему – заметят и заподозрят. Что будет, если наша тайна выйдет на свет?
Я представил, как шушукаются в команде, и под ложечкой засосало. Наверно, я смогу это пережить, вот только для Абакумова ставки куда выше. Времена официальной гомофобии миновали, но хранители ухватятся за мой возраст и подчинённое положение, чтобы прищучить оппозиционеров, показать всем их «распутство». Многие порядочные люди от них отвернутся, а есть ещё злобная накипь из тех, что науськивает Марека. Абакумову не отмыться.
 Авиетка стремглав летела домой, но  стало ясно: спрятаться в платановом рае навеки не выйдет. Надо что-то решать.
- Я заждался, - сказал Абакумов, обняв меня. - Есть хочешь? Давай ужинать.
Гостиная тонула в вечернем медовом свете, таком густом, что хоть ложкой черпай, но нервный холод в груди – не проходил. Я без аппетита ковырялся в тарелке.
- Что с тобой, Янош? Ты какой-то смурной.
- Устал в городе. Шум, гам, толпень.
- Ну, ничего, - улыбнулся Абакумов. - Зато тут тихо, как на краю света.
Я взглянул на него и, набрав в грудь воздуха, решился.
- Вадим! Ты пригласил меня  погостить летом. Что будет, когда лето закончится?
Улыбка его потухла.
- Я думал обсудить это позже.
- Обсудим сейчас. Что не так? – настаивал я, зная ответ.
- Что ж, давай начистоту. – Абакумов со стуком поставил чашку и, помолчав, произнёс: – Наши отношения касаются не только нас, вот что не так, Янош. Ты несовершеннолетний, мой подопечный и сирота. Не будь я сам замешан, первый бы сказал, история нехорошая. Просочись что в прессу, грянет гром. Это в любое время скверно, а теперь ещё выборы на носу. Охранышы, случись что, раскрутят дело на всю катушку. Нам нельзя подставляться.
- Что это значит?
- Ближе к осени придётся жить порознь, чтобы не искушать судьбу. После выборов, когда всё устаканится, и если ты будешь не против, - Абакумов исподлобья посмотрел на меня, - мы снова будем встречаться. Втайне.
Я предвидел такое, но сердце сжалось. Мы не делаем ничего плохого и должны прятаться, точно какие-то крысы. Я молчал.
- Мне тоже это не по душе, - сказал он. – Никогда не размахивал своей частной жизнью, но и не тихарился нарочно. Вдвойне муторней, что приходится впутывать в это тебя. Но я не вижу других путей.
- Почему нет? Сиротство моё не изменить, но ведь я не навеки несовершеннолетний. Ещё я могу перестать быть твоим подчинённым. – Я собрался с духом и произнёс: - Уйти из «Алмаза».
- Уйти? – напрягся Абакумов. – «Алмаз» чемпион, любой переход будет понижением. Слишком большая жертва с твоей стороны.
Мне не улыбалось переходить в другой клуб, но иначе никак не вывести Абакумова из-под удара.
- Куда меньше твоей, - ответил я.
- Моей жертвы? Ты о чём?
- Вадим! Я ведь понимаю, что навязался, - вырвалось наконец то, что меня грызло. - Когда ты меня тогда выгнал, то всё для себя решил. И не переменил бы решения, не загреми я в больницу. Ты боялся, я что-нибудь с собой сделаю, вот и… Я не нарочно, но это выглядит шантажом. Тогда я не понимал, а теперь не могу перестать об этом думать. – Я перевёл дыхание. – Не лезь я к тебе, не было бы проблем.
На лице Абакумова застыло непонятное выражение. Сноп золотого света из окна освещал его, как прожектор. Позабытая кошка с треском драла диван.
- Ты прав, - сказал он. – Не было бы проблем.
Я съёжился и опустил глаза.
Абакумов поднялся из-за стола и, подойдя, встал надо мной. Приподнял мне подбородок, заставив посмотреть на себя.
- Не было бы, - повторил он. – Я знаю, что должен жалеть о своём поступке и бояться последствий. Но я не жалею, ни минуты, и сделаю всё, чтобы ты тоже не пожалел. Мы справимся. Всё будет хорошо, рыженький.
Я вздохнул прерывисто и уткнулся ему головой в живот. Обнял изо всех сил за пояс. Пряжка ремня впечаталась в щёку, но я бы тыщу лет так просидел, если бы Абакумов рывком не поднял меня.
- Ну ты откормился! – выдохнул он, роняя меня на диван. Зёбра с негодующим мявом порскнула прочь.
- Чья бы корова мычала, - выдавил я, когда Абакумов меня подмял.
Губы его нашли мои, оборвав шутливую перебранку. Под горячей тяжестью его и настойчивым ртом страхи мои выцвели и истаяли. Мы справимся, всё будет хорошо. Я обнял его за шею, прижимая к себе, и ответил на поцелуй.
 Абакумов навалился сильней, вторгнулся языком, всё жёстче шарил по телу, задрав мне майку. В последнее время он заводился с пол-оборота. Как и я сам. Какого чёрта?! Ставить всё на карту, так хоть бы за дело!
- Вадим! – сказал я, когда он дал мне отдышаться. – Никто ведь со свечой не стоит.
- Говори ясней, рыженький.
- Куда ясней? Через пару недель мне стукнет семнадцать. Ещё не совершеннолетие, но почти…
Абакумов приподнялся на руках и улыбнулся с прищуром.
- Помню-помню про твой день рожденья - и готовлюсь.
- Да?! – Я не думал, что он знал, и просиял. – С тебя подарок, угадай какой.
- Сказал же, готовлюсь.
Он снова придавил меня, целуя до одури. Комнату накрыл пепельный сумрак, под столом горели два зелёных уголька. Зёбра с интересом пырилась на нашу возню и шум, но сыскались дела поважней, чем прогонять полосатую мерзавку.
Казалось, лету не будет края. Абакумов ездил в город, занимаясь своими коммерческими и политическими делами, вечера мы проводили вместе. Всё чаще он мелькал по телевиденью – новости, интервью, ток-шоу. Маясь бездельем, я рылся на сайтах и штудировал предвыборные программы хранителей и прогрессистов. Чем дольше думал, тем меньше мне нравились – и одни, и вторые. Но всё затмевало предвкушение. Я считал дни, и сердце замирало. Ох, что-то будет!
В первый день августа – мой день рожденья – Абакумов вернулся раньше обычного и без разговоров прогнал меня к себе, наказав явиться, когда стемнеет. В гостиной, где за запертыми дверями шебуршал робот-«мажордом», что-то происходило, и я изгрыз ногти, дожидаясь, пока за окном в лиловых сумерках затрещат цикады.
Гостиная преобразилась в сказочный чертог. Фонарики на стенах, душистые цветы, круглый столик в блеске бокалов. Абакумов был при полном параде. Я оробел.
- Зачем это?
- Ради романтики, - рассмеялся он. – Не тушуйся, именинник!
Я  поводил носом над подарками: книги, диски, запонки.
- Гвоздь программы впереди. – Дыхание Абакумова задело шею.
- Гвоздь? Не пугай меня, Вадим.
Тот заржал и потащил меня к столу. Смуглые пальцы сжали горло бутылки, наполняя фужеры. Из манжеты выступило крепкое запястье. Скоро я увижу больше, куда больше – и не только увижу. Я ёрзал на пятой точке, страшился и изнывал. Когда пошли тосты за именинника, я сказал:
- Давай выпьем за тебя. Чего ты хочешь?
- Гм. – От взгляда, каким он меня смерил, щёки вспыхнули.
- Я тебе не «чего»! Загадай ещё что-нибудь.
- Ладно, - согласился Абакумов. – Выпьем за победу на выборах и мой портфель министра.
Он чокнулся и залпом осушил бокал. Я, чуть помедлив, последовал его примеру.
- Давно хотел спросить, - сказал я. – К чему тебе политика?
- Наша семья всегда поддерживала прогрессистов, отец проходил в парламент. Теперь моя очередь. С концерном я разобрался, надо брать новые рубежи.
- Но чего ты там хочешь?
- Я тебе как-то говорил, чего хочу, - улыбнулся Абакумов. – Быть лучшим, всегда.
Он потянулся плеснуть мне вина, но я, покачав головой, накрыл бокал рукой.
- Политики не высшие, они слуги народа. Разве нет?
- Ну да, да. Вроде того. Мы всяко лучше охранышей с их закручиванием гаек.
- В моём родном городке гаек не было, - сказал я. – Только бухло, драки и работа за гроши.
Абакумов поскучнел.
- Янош, не начинай.
- Что? – ощетинился я. – Просто пытаюсь понять, что изменится, если ваши придут к власти. Свобода слова и легализация браков – прекрасно, но что ещё?
- Всегда есть те, кто наверху, и те, кто внизу. Это не изменится.
Я аж затрясся от злости.
- Ты говоришь как Тракай!
- Он старый хорёк, но дело знает, - процедил Абакумов. Потом взял себя в руки и сказал мягче: - Опять ты за своё, Янош. Ты давно не голь перекатная. Для твоих земляков ты теперь богатей.
Он сказал правду, и у меня в глазах потемнело от бешенства.
- Нет! Да! Неважно! Я помню, кем был, и не считаю себя выше других. Лучше, лучше… - передразнил я. – Да лучше бы ты клепал роботов, чем людьми помыкать.
Абакумов вскочил, едва не опрокинув стул. Мгновение жёг меня взглядом, потом принялся сдирать с себя галстук. Я похолодел – сейчас стегнёт меня по лицу. Он швырнул галстук на спинку стула и зашагал к выходу. В дверях бросил через плечо:
- У тебя много талантов, Янош. Посраться из-за политики на романтическом ужине – это надо уметь.
Дверь грохнула, и я остался один. На стенах мигали фонарики.
Язык мой – враг мой. Всю жизнь молчал в тряпочку, раздухарился, оттаяв с Абакумовым, и вот результат. Я кусал локти и всё-таки в глубине души считал: пусть не к месту и не ко времени, но я был прав.
Завтрак наутро прошёл в гробовом молчании. Под конец Абакумов, не глядя на меня, произнёс:
- У меня для тебя новость, хорошая. Федерация ристбола, подводя итоги сезона, признала тебя лучшим нападающим. Награждение на днях. Поздравляю.
Он наконец взглянул на меня, будто чего-то ждал. Подбивают итоги прошлого сезона, скоро сборы и новый. Лето идёт к концу. Я пожал плечами  и ничего не ответил.
Молчанка моя вернулась, как напасть. В последующие дни я с трудом цедил слова и фразы. Когда позвонили из федерации, чтобы сообщить, церемония состоится в банкетном зале одного из столичных отелей, похоже, сочли, что на радостях я онемел. Абакумов пропадал допоздна, и я начал подумывать не пора ли собирать вещички и выметаться. Жизнь крошилась, как кусок хлеба.
В тот вечер, когда пришла пора ехать на награждение, я мог думать только о том, поедет ли со мной Абакумов. По протоколу должен. Он ждал меня внизу, вывел на крыльцо и махнул в сторону авиетки.
- Адрес в автопилоте. Отправляйся.
- А вы… ты?
- Я поеду позже.
Почему-то его обещание приехать меня не успокоило. Я спустился по ступенькам, Абакумов остался стоять, и я замер, обернувшись к нему. Вокруг гранёного фонаря, что освещал крыльцо, роились мотыльки. Шумели высокие тени платанов. В чёрном небе моргали алым огоньки какой-то машины. Если я и сейчас промолчу, то не вернусь сюда никогда.
- Вадим!
Я взлетел на крыльцо и обхватил Абакумова руками.
- Вадим! Прости меня.
Он напрягся так, что померещилось, оттолкнёт. Затем выдохнул и обнял в ответ. Тёплая ладонь зарылась мне в волосы.
- Ты меня прости, Янош. Пусть я тщеславная скотина, но я не могу без тебя.
У меня камень с сердца свалился, и я приник губами к его губам.
- Ну ты и смутьян, – сказал Абакумов, когда мы перестали целоваться. – Подрыватель основ.
Я фыркнул, потом заржал в голос. Мы покатывались оба, давая выход пережитому. Когда подошли к поджидающей авиетке, Абакумов сцапал меня, прижал к дверце и всего истискал. Наскоро приведя в порядок, запихнул в машину.
- Я следом! Жди!
На скулах его полыхал такой румянец, будто он только что целовал не меня, а раскалённую печь.
Море огней и лиц, букеты роз, тёплый цитрусовый воздух – всё воспринималось острей во сто крат. Кроме меня, награждали ещё нескольких парней, игравших на других позициях, и девушек из женской лиги. Массированный удар внимания гостей и прессы рассредоточился, позволяя выжить.
После официальной части я бродил на залу со статуэткой золотого стрельца в руках и отвечал на поздравления. Абакумов с кем-то беседовал и кивнул мне издали. Я ушёл в угол и сел за пустой столик. Раньше, чем место рядом занял кто-нибудь из жаждавших пообщаться гостей, на него плюхнулся Абакумов.
- Поздравляю, Янош. Ты находка для «Алмаза». – Улыбка смягчила суховатый тон, рассчитанный на чужие уши.
- Спасибо, Вадим Александрович, - подхватил я. – С вас подарок, вы обещали.
Зрачки его расширились.
- Верно.
Официант поставил перед нами шипучие бокалы и отступил назад. Я пригубил свой – и едва не подавился: Абакумов откинулся на спинку стула и, вытянув под столом свои ласты в модных штиблетах, вклинился мне между ног, заставив их раздвинуть. Я попытался свести колени, тщетно. Сердце грохотало молотом. Скатерть не доставала до пола, чтобы всё скрыть.
Абакумов убрал ноги и как ни в чём ни бывало отхлебнул вино. В глазах его прыгали черти. Его это заводит, осенило меня. Наплевав на опасность, у всех на виду играть с огнём. Вот сумасброд! Меня тоже затрясло от адреналина публичности, но сильней была жажда остаться наедине.
- Фух, что-то я притомился, - сказал я. – Может, по домам?
- Вы можете подняться наверх, - выступил вперёд официант. – Передохнуть в номере или, как некоторые из гостей, переночевать.
Ах да, это же отель! Я оглядел зал. Время шло к полночи, и толпа гостей поредела.
- Я поднимусь, - громко сказал Абакумов, вставая. – Устал от шума. Попозже можешь присоединиться, Янош.
Номер, куда я через четверть часа вошёл, был двухместным, но на конспирацию мне было уже насрать. Это наше дело, мы в своём праве. Раз Абакумов, щекоча нервы,  готов рисковать, я – тем паче.
Как только дверь закрылась за мной, мир за пределами комнаты исчез. Я замер на пороге. Пара настенных светильников разбрасывала тёплый искристый свет, в углах притаился золотой полумрак. Виднелась накрытая шитым покрывалом кровать, односпальная, но широкая. Я сглотнул и перевёл взгляд на Абакумова, что развалился в кресле.
- Как хоромы, Янош?
- Класс!
Я прошагал вперёд и со стуком водрузил статуэтку на стол.
- Ты раздобыл, что нужно, Вадим? Смазка там, все дела.
- Не волнуйся, всё в порядке. И не строй из себя тёртого калача. Я ведь вижу, как тебя трясёт.
- Чушь, – отрезал я. Вот только от возбуждения пополам со страхом колени, правда, подламывались. Может, дать задний ход?.. Нет! Надо нырять махом, будто с трамплина.
- Поклёп! – повторил я с вызовом. Опёрся на столешницу и, запрыгнув, уселся, качая ногами. – Если опять будет пшик, я взорвусь.
- Пшик?! – Быстрей, чем я успел ответить, Абакумов поднялся, сделал шаг и, оказавшись у меня между колен, схватил за талию. – Ты взорвёшься, но не поэтому, рыженький.
По его жёсткой хватке я понял, он взведён в край. Абакумов принялся лапать и целовать меня, обдавая горьким духом. Я задышал пойманной рыбой и зажмурился, подставляясь под его рот. Этой ночью вести не мне.
Он содрал с меня пиджак и рубашку. Не моргнув глазом, опустился на колени, чтобы разуть. Я прыснул, а он поднял шальной взгляд и улыбнулся.
- Мне нравится прибирать тебя к рукам, Янош. Стоять перед тобой на коленях тоже нравится.
У меня пах завязался узлом. Но когда Абакумов схватился за пряжку моего ремня, я упёрся ему босой ногой в грудь и отпихнул.
- Нетушки! Твоя очередь раздеваться.
Он ухмыльнулся. Мигом скинул пиджак и расстегнул сорочку, затем – ширинку. Член у него стоял, как штык.
- Ну что? Похож на твой.
- Толще.
- Не бойся, я буду осторожен.
Абакумов толкнул меня в грудь, повалив на стол. Спустил мне штаны и бельё, пополнив ими ворох брошенной на пол одежды. Я лежал перед ним на столе, полностью нагой, свесив раздвинутые ноги. Сердце громыхало в клетке рёбер.
- Вадим! Я не хочу на столе.
- Тогда не будем. – Он помог мне сесть и подхватил под ягодицы. – Держись.
Подняв, переволок меня на кровать и скинул. Как только я перекувырнулся и встал на четвереньки, мне прилетел такой увесистый шлепок по заду, что по комнате разнёсся звон.
- За что?!
- А вот захотелось.
- Самодур!
Я притворно зарычал, сгрёб его за пояс и повалил. Мы боролись в горячке, перевернув постель вверх дном. Затем Абакумов уткнул меня носом в матрас и велел:
- Ну-ка, приподнимись!
Под бёдра мне просунули подушку. Вот оно, начинается. Я затрясся и скомкал в кулаках покрывало, будто сейчас налетит шквал и меня сметёт. Абакумов стоял на коленях между моих ног и наминал мне задницу. Я извивался, крутился под его руками и был готов просверлить членом подушку, но когда кожи коснулась зябкая смазка, тело вмиг одеревенело. Абакумов что-то почуял, убрал палец и погладил меня по напряжённой спине.
- Янош, - сказал после паузы. – Если ты не готов, можно потом.
- Сколько ещё тянуть?! – Негодование перешибло страх. - Давай уже!
- Давать сейчас будешь ты, - Абакумов внезапно охрип.
Сжал мне бёдра так крепко, что не вывернуться, и приставил член. Стоило ему качнуть тазом, как он проник в меня. Пара толчков, и вжался до упора. От резкой боли, распиравшей внутренности, перехватило дыхание. В меня точно кол вогнали. Нет, не такое я предвкушал.
- Потерпи, скоро отпустит. – Абакумов навалился на меня, накрыв тяжёлым телом. – Так лучше?
- Д-да…
Похоже, выучил мои повадки. Стоит мне оказаться под ним – накатывает чувство защищённости. Боль не прошла, но вправду стало легче. Я сморгнул слёзы и шире раздвинул ноги. Абакумов дышал с натугой, но не двигался. Член внутри накалёно пульсировал.
- Что… ты чувствуешь? – выдавил он, и я сказал правду:
- Что я твой.
Абакумов с шумом выдохнул, бёдра его резко толкнулись, впечатываясь мне в зад. Он сдержался и, обхватив меня руками, задвигался неторопливо и мерно. Я распластался под ним, хватая ртом воздух и дёргаясь взад-вперёд. Минуты через две боль притупилась. Ритм вгонял в транс, я поймал себя на желании получше подставиться. В горле что-то булькнуло, рвясь наружу, и я впился зубами в ладонь, чтобы подавить стон.
- Не смей! – Абакумов, не прерывая движений, перехватил мне запястье. – Кричи. – Он заполнил меня, вышел и снова наполнил. – Кричи, мой молчаливый.
Я замычал, борясь сам с собой. Вечно скрываюсь за стеной и немею. Сколько можно?.. Абакумов двигался во мне, жарко дыша над ухом. Стена внутри  с льдистым треском рухнула.
- Аааргх! – рванулось из груди. – Вадим! Сильней! Аааах!
Абакумов довольно крякнул и наддал жару, вбиваясь. Я полностью отдался его движениям – дышал, стонал и раскачивался в свирепом ритме, что сплавил нас воедино. При каждом толчке из глаз ссыпались искры. Когда надёжная тяжесть на мне пропала, и внутри возникла пустота, я протестующе задрыгал ногами.
- Вадим! Ты чего?!
- Без паники. – Абакумов перевернул меня на спину и, подхватив под колени, снова вошёл. – Хочу видеть твоё лицо, когда кончишь.
Глаза закатились, всё заволокло пеленой. Я собрался с силами и, обхватив его за шею, притянул к себе. Прижал, не отпуская.
- А я хочу чувствовать тебя всем телом.
Бёдра мои вскидывались навстречу его мощным и жёстким толчкам. Налитой член тёрся между нашими животами. Я заорал как резаный, прозрачно-белые брызги оросили потную грудь. Абакумов тотчас покрыл меня поцелуями. Я разжал руки и растёкся под ним в жаркой истоме.
Абакумов привстал, упираясь кулаками в матрас, и ещё с полминуты меня утюжил. Я безвольно дёргался от его толчков. Когда он издал горловой рык, горячая жидкость обожгла мне внутренности. Он рухнул на меня и, не вынимая член, обмяк.
Я лежал под ним, мокрый как мышь, в эйфории. Не было сил даже открыть глаза. Я не видел его, зато слышал. Ероша мне потные волосы, он без остановки шептал:
- Янош, Янош, Янош…
В душевой, под струями горячей воды мы вымыли друг друга, смеясь и целуясь. Пахучий лавандовый пар окутывал нас и не развеялся по возвращении  в комнату.
Я повалился на смятую постель. Абакумов, стоя у кровати, вытирал махровым полотенцем поджарое тело и улыбался мне.
- Вадим, ты лучше всех.
- Есть с кем сравнивать, рыженький?
- Я не про то, - махнул я рукой.
У него снова стояло. Пятая точка настаивала: на сегодня  - шабаш. Абакумов поймал мой озабоченный взгляд.
- Перебьюсь. Не бери в голову, Янош.
- Ты подал мне мысль.
Когда я встал перед ним на колени и обхватил за бёдра, Абакумов вытаращил глаза.
- Детка, ты пересмотрел порнухи.
- Угум. – Рот был уже занят.
Скоро Абакумов задышал чаще, его потряхивало.
- Дай-ка теперь я сам. – Он сжал мне затылок и задвигался.
Позже, когда он кончил мне в рот, то сел на кровать и уложил меня животом к себе на колени. На нёбе таял солёный привкус, в горле першило, как от простуды. Абакумов принялся втирать мне в зад какую-то мазь, что откопал в аптечке.
- Ну вот,  - сказал он. – Всё как рукой снимет.
- Ненадолго ведь, да?
- Пожалуй… да!
- Лады, я не против.
Абакумов выключил свет, комната погрузилась в пепельно-синюю темноту. Он сгрёб меня и, замотав в кокон из простыни, подтащил к себе. Промахнувшись в потёмках, поцеловал в нос.
- Спи, рыженький.
Сам он тотчас сонно задышал. Я свернулся в тепле его рук, в горьковатом запахе его тела. В какой-то старинной книге герой всю жизнь искал мгновение, настолько счастливое, что захотелось бы ему сказать: «Остановись!» Я находился в таком миге, навеки.
 Когда я проснулся, за окном серел рассвет. Я поворочался, не понимая, что меня разбудило. Абакумова рядом не было. Я сел на кровати, кутаясь в одеяло. Внутри отдалась несильная тупая боль. Ну, в уборную он пошёл, чего ты волнуешься.
Я оглянулся и напрягся. В номере было две комнаты, во вторую мы вчера не заходили. Сейчас под дверью её горел свет. Доносился голос Абакумова – вот, что меня подняло, - негромкий и натянутый, как тетива. С кем он говорит в такую рань?
Путаясь в простыне, я побрёл к двери. В глаза ударил резкий свет. Абакумов, увидев меня, опустил руку с зажатым в ней телефоном. Из трубки нёсся истеричный крик.
- Я перезвоню, - сказал Абакумов и швырнул телефон на стол.
- Кто это?
- Из штаб-квартиры партии.
- Партии?
Я посмотрел на часы. Шесть утра.
- Что случилось?
Когда он ответил не сразу, по спине хлынули мурашки.
- В чём дело, Вадим?!
- Вот в чём. – Он протянул мне «салфетку».
На экране – позумент снимков. Я  поднёс дисплей к глазам и узнал его дом в платанах, снятый с высоты, и на крыльце нас двоих. Вчера. Вот мы стоим вместе. Вот я обнимаю его. Вот тянусь к нему в поцелуе.
Совсем не братском.
- Журналюги пронюхали, ты мой гость. Приняли за чистую монету, но хотели нащёлкать неформальных снимков перед твоим награждением…
Алые огоньки в тёмном небе, да. Я смотрел на последнее фото, не отрываясь. Когда мы развлекались, воображая, что играем с огнём, настоящий пожар уже полыхал.
- Это шантаж? – спросил я. - Им нужны деньги?
Абакумов обнял меня и прижал к себе.
- Нет, не шантаж, - ответил он. – Снимки уже в сети, Янош.


Рецензии
а вот тут-то стало по-настоящему горячо...
спасибо за новую историю, теперь есть за чем забегать на этот сайт))

Анна Семенова Всеядное   16.03.2015 23:37     Заявить о нарушении
Спасибо! Рада, что вам понравилось. Постараюсь поскорей дописать.

Юлия Андреева 3   19.03.2015 18:50   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.