Генерал Варенников- сын советского народа

Генерал    Варенников  -

сын   советского    народа

Кинороман

Картина  первая












Москва,   2013 год



2




Данная книга повествует о судьбе генерала армии Варенникове Валентине Ивановиче, жизнь которого была наполнена невероятными событиями
Валентин Иванович видный военачальник, настоящий патриот, яркая и неординарная личность. Всю свою жизнь Валентин Иванович Варенников посвятил военной службе. Он прошел огненными дорогами Великой Отечественной, и после войны, не жалея сил, работал на укрепление обороноспособности Родины и был удостоен высшей награды – звания Героя Советского Союза.
Смелый, открытый и порядочный человек, для которого превыше всего была офицерская честь, Валентин Иванович всегда пользовался неоспоримым авторитетом. До последнего дня он активно участвовал в ветеранском движении, в патриотичном воспитании молодых воинов.
Биография Варенникова Валентина Ивановича навечно переплелась с историей страны. Он один из немногих советских генералов, кто до последнего своего часа не отрекся от своих убеждений, от своего знамени, от своей партии, от данного однажды слова.
В книге широко использованы материалы воспоминаний самого Варенникова Валентина Ивановича, изложенные в его мемуарах, а также воспоминания его сослуживцев.

























3


Глава   первая


* * *

В течение мая-июня и июля 1991-го года Главное командование Сухопутных войск во главе с Главнокомандующим Сухопутными войсками генералом Варенниковым Валентином Ивановичем решало вопросы по подготовке фонда для размещения войск, выводимых из-за рубежа. Особенно крупные практические дела были выполнены в Прибалтийском, Ленинградском, Белорусском, Киевском, Одесском, Московском и Приволжском военных округах. Во многих местах войска уже прибыли и надо было многое поправлять на ходу.
Одновременно готовились сборы для руководящего состава Сухопутных войск, начиная от командира полка. Сборы планировались закончиться полковыми учениями в районах Львова, Броды и Львовского учебного центра. За эти месяцы приходилось несколько раз менять базу и войска к предстоящим сборам. Гвоздем программы сборов было полковое тактическое учение с боевой стрельбой всех видов имеющегося в мотострелковом полку штатного оружия – танкового, боевых машин пехоты, бронетранспортеров, артиллерии, стрелкового оружия, плюс огонь армейской авиации, то есть боевого вертолетного полка, который поддерживал мотострелковый полк и действовал в его интересах.
На этих сборах и на учениях присутствовал министр обороны маршал Д.П. Язов. Он выступил на разборе и говорил не только о том, что касалось сборов, учения и состояния Вооруженных Сил и их задачах, но и о положении дел в стране. Ясно нарисованная им картина определенно показывала, что в перспективе ничего хорошего нашему народу не светило. Поэтому министр обороны подчеркнул, что в этих условиях важнейшей задачей является укрепление боеспособности и повышения боевой готовности.


* * *

Когда сборы закончились, генерал армии Варенников вернулся в Главкомат. На него навалилось сразу множество проблем – ведь он отсутствовал в Москве около десяти дней. Однако когда помощник выложил ему накопленные документы, то первый, с которым он ознакомился, был проект Договора о Союзе Суверенных государств.
Закончив ознакомление, он на титульном листе написал: “Не договор, а приговор СССР!” и далее: “Ознакомить всех членов Военного совета Сухопутных войск”.
В проекте Договора от Советского Союза остались рожки да ножки, поскольку подчеркивался суверенитет каждой республики, слово “социалистических” республик было исключено из названия будущего Союза. Это был шаг назад. Вторым шагом назад был перечень республик, данный в препроводительной записке, подписанной главой нашего государства: “Президент Союза Советских Социалистических Республик М. Горбачев”. Сама подпись звучала издевательски, ибо в перечне значилось всего девять республик из пятнадцати, которые якобы готовы были подписать договор, хотя фактически их было меньше. А Латвия, Литва, Эстония, Армения, Грузия и Молдавия вообще не были обозначены.
4

Текст препроводительной записки:
“Направляю текст проекта Договора о Союзе Суверенных государств, завизированных руководителями полномочных делегаций республик 23-го июня 1991-го года в Новоогарево.
Предлагаю открыть договор для подписания государственными полномочными делегациями 20-го августа сего года. Подписание проводить в Георгиевском зале Большого Кремлевского Дворца поэтапно в следующие сроки:
20-го августа – РФСФР, Казахстан, Узбекистан.
3-го сентября – Белоруссия, Таджикистан.
20-го сентября – Туркмения, Киргизия.
10-го октября – Украина, Азербайджан, другие республики, союзная делегация.
Дата и порядок проведения торжественного акта по случаю завершения подписания договора будут согласованы дополнительно”.
После прочтения этого документа у Варенникова возник логичный вывод о том, что авторы договора вместе с Горбачевым отреклись от социализма…
Топор над страной был занесен. Часы истории отстукивали последние минуты великого Советского Союза.
Под давлением тяжелых мыслей позвонил министру обороны и доложил свои сомнения относительно целесообразности подписания договора. Язов полностью  с ним согласился. Более того, он резко осудил обстановку, в которой оказалась страна. А в конце добавил:
- На этих днях на эту тему поговорим.
Ко всем хлопотам и заботам генерала армии Варенникова кое-что добавил и заместитель министра обороны по кадрам генерал армии В. Ермаков.
- Валентин Иванович, - сказал он Варенникову по телефону, - мне доложили, что вы в Главкомате, и я должен вам доложить, что у вас по плану отпуск 20-го августа. Я интересовался, отправлять ли вас в отпуск у министра обороны. Он ответил, как спланировано, так и действовать.
- У меня тут столько проблем, - ответил, было, Варенников.
- Они никогда не закончатся. А поскольку генерал армии Бетехтин сейчас на месте, вы бы могли немного и отдохнуть, - продолжил Ермаков.
- Согласен: на две недели, с 20-го августа, - сказал Варенников.
- Я вам выпишу полностью, а вы уже как решите.
Вначале отпуска, 20-го августа, Варенников позвонил жене и поделился с ней этой новостью. Дома начались сборы.


* * *

17-го августа, где-то ближе к исходу дня, в кабинете Главкома Сухопутных войск раздался звонок по “кремлевке”. Д.Т. Язов позвонил Варенникову:
- Валентин Иванович, подъезжайте сюда, у меня уже Ачалов, поговорим.
Машина стояла наготове, и через несколько минут Варенников уже был у министра. В его кабинете находился заместитель министра обороны генерал-полковник В.А. Ачалов, но почему-то в гражданском костюме. Вначале Варенников подумал: его вызвали внезапно, а он, поскольку суббота, возможно, где-то отдыхал, и поэтому не успел переодеться. Но, оказывается, как выяснилось позже, это было предусмотрено заранее.
Не высказав своего удивления, Варенников представился министру обороны. Затем поздоровался с Ачаловым, пошутив, что гражданский костюм тому идет.

5

- Впрочем, - сказал Варенников, - и в военном, и в гражданском костюме мощная грудь Владислава Алексеевича и соседние с ней участки – на первом плане. А это главное для настоящего мужчины.
Поддержав шутку Варенникова, Дмитрий Тимофеевич приступил к делу.
- Ситуация в стране крайне плохая. Нет ни одной области в жизни и деятельности нашего общества, чтобы были хотя бы какие-то надежды на стабилизацию. Обстановка с каждым днем становится все хуже и хуже, но никаких мер не принимается. Руководство крайне обеспокоено этим и намерено обсудить сложившуюся ситуацию и выработать решение. С этой целью приглашают и нас троих.
Язов вопросительно посмотрел на Варенникова. Предложение, конечно, оказалось неожиданным. Но вопрос был такой важности, что тут и размышлять было не о чем. Для формальности Варенников спросил:
- Когда и где мыслится проведение встречи?
- Минут через 30-40. Ровно столько нам потребуется, чтобы доехать к этому пункту. Это не окраина города – то ли гостиница, то ли какой-то учебный корпус у Крючкова В.А.
- Я готов.
Они спустились вниз во двор Генштаба. Там их ожидала одна машина – белая “Волга”. Варенников понял, что это было сделано для того, чтобы не привлекать внимания. В. Ачалов сел впереди, Варенников с Язовым разместились сзади.
Машина поехала, разговор в машине носил отвлеченный характер. Варенников был уверен, что каждый думает о предстоящей встрече.
Действительно, минут через 30 они свернули с магистрали и, проехав 100-200 метров, уперлись в обычный КПП, какие существуют при въезде в военный городок или какой-нибудь объект. Перед ними открылись ворота, как картинка, появилась ухоженная территория, словно оазис в каменной громаде города. Все утопало в зелени, через крохотный, длинный прудик был переброшен мостик. Главным на территории этого городка, который, кстати, назывался почему-то АБЦ, очевидно, было многоэтажное здание с одним подъездом. Под кронами больших деревьев за прудом Варенников заметил аккуратную беседку.
Во дворе уже прогуливались: Крючков, Бакланов, Болдин, Шеин и еще какой-то незнакомый Варенникову товарищ. Им оказался заместитель Крючкова Грушко Виктор Федорович. Поздоровались, немного поговорили на “дежурные” темы. Вскоре подъехал Павлов, и Крючков предложил всем пройти в беседку. Там стоял сервированный для чая круглый стол, вокруг которого они все и разместились.
Было девять участников встречи: Крючков, Грушко, Павлов, Шеин, Бакланов, Болдин, Язов, Ачалов, Варенников. Плюс два помощника Крючкова с какими-то документами.
На положении хозяина начал Крючков. Кратко сказал о чрезвычайной сложности обстановки и посетовал на то, что, к сожалению, не могут присутствовать на нашей встрече Лукьянов и Янаев. Первый в отпуске и находится на Валдае, а второй – на хозяйстве, то есть на работе.
Проанализировав сказанное Крючковым и собравшихся руководителей из высшего эшелона власти, Варенников понял, что имеет дело с самыми близкими к Горбачеву лицами. Разве что тут не было Яковлева и Шеварднадзе.
Все поднятые вопросы Варенников сгруппировал по пяти направлениям: социально-политическое, экономическое, правовое (о Союзном договоре), техническое и организационное.
По социально-политической обстановке широкую информацию дал В.А. Крючков. Он говорил о том, что из-за порочного действия властей и неправильного толкования
6

демократии  в стране фактически утрачено управление. Идет война законов. Над
государством нависла большая опасность. Совершенно не учтены результаты референдума. Центральные силы продолжают раскручиваться и оказывать пагубное влияние на ‘все”, в том числе разрушая экономические связи. Жизненный уровень народа продолжает падать, наши меры по оздоровлению экономики сводятся только к обращениям к западу за помощью. Преступность не только растет, но и политизируется. Начатая по инициативе Горбачева перестройка фактически зашла в тупик.
Это было категорическое и справедливое обвинение всей проводимой генсеком политики… Все говорилось правильно. Но Варенников не мог отделаться от мысли, почему все это не было сказано прилюдно – на Пленуме ЦК, на XXVIII съезде КПСС или на съезде народных депутатов? А главное – почему КГБ, отвечающий за безопасность государства, его строя, ничего не сделал, чтобы пресечь негативные тенденции,
уничтожить в зародыше все, враждебное Советской власти и социализму? Да, конечно, Горбачев вполне мог снять Председателя КГБ с должности. Но если бы вся правда была обнародована, да еще “пофамильно”, и предложены конкретные меры, то расправа оказалась бы невозможной. Надо же учитывать примитивную психологию Горбачева. Но ничего не было сделано…
Внимательно слушая Крючкова, высказывали свое мнение Бакланов и Шеин по этому поводу. Варенников полностью разделял это мнение. А в глубине души огорчался – почему же мы позволили довести страну до такого состояния?
По второму – экономическому направлению – информацию сделал председатель правительства СССР В.С. Павлов. Он нарисовал удрученную картину положения дел в экономике и финансах.
О третьем – правовом положении – информацию дали Крючков и Павлов, сосредотачивая внимание на проекте Союзного договора. Они акцентировали особое внимание на том, что с его подписанием узаконивается выпадение из СССР большей части союзных республик, в том числе всей Прибалтики, значительной части Средней Азии, и даже под вопросом могут стоять Украина и Молдавия. Оба отметили, что якобы Лукьянов был категорически против подписания такого Союзного Договора. Оба особо подчеркнули нарушение прав человека, поскольку игнорируются результаты референдума 17-го марта 1991-го года.
Шеин проинформировал о сложной ситуации, которая сложилась в партии после XXVIII съезда КПСС. Беда была еще и в том, что отменой статьи 6-ой в Конституции СССР и лишением партийных организаций властных функций, наступил хаос – партия уж не руководила, а Советы не освоили властные обязательства.
Затем приступили к четвертому направлению: полковники Жилин и Егоров (помощники Крючкова) проинформировали о готовности документов к опубликованию. Ни один из документов не зачитывался, кроме некоторых фрагментов в течение трех-пяти минут из “Обращения к народу”. Они прозвучали весьма убедительно, тем более на фоне той информации, которая была сделана до этого.
Наконец, приступили к пятому направлению – организации поездки в Крым.
В ходе сообщений по первым трем вопросам раздавались различные реплики. Одни участники встречи говорили: надо прямо отсюда звонить Горбачеву и добиться его согласия на введение  чрезвычайного положения или президентского правления в тех регионах и областях народного хозяйства, где этого требовала обстановка. Другие считали, что надо дать ему шифротелеграмму по этому поводу и всем подписаться. Третьи предлагали не звонить и не писать, а ехать к нему и убеждать в необходимости этих шагов.
И вот, когда конкретно стали обсуждать эти варианты, то все сошлись на одном: надо лететь в Крым к Горбачеву в Форос. Бакланов сразу заявил, что он готов к такой
7

поездке. Вслед за ним такие заявления сделал О.С. Шеин и В.И. Болдин.
Крючков заявил, что от КГБ поедет генерал-полковник Плеханов и что надо было бы представителя от военных. Кто-то сказал, что желательно, чтобы поехал генерал армии В.И. Варенников. Министр обороны вначале запротестовал, сказал, что Варенников поедет в Киев, и будет руководить там тремя округами с целью поддержания стабильности на Украине. Крючков заметил, что можно было бы Варенникову слетать с группой в Крым, а оттуда перелететь в Киев и решать там задачи, которые будут поручены. Все отнеслись к этому одобрительно. Язов посмотрел на Варенникова. Варенников согласился.
Таким образом, было решено, что к Горбачеву в Крым едет Бакланов, Шеин, Болдин, Варенников и Плеханов. Цель поездки – убедить Горбачева в необходимости принять решение о введении чрезвычайного положения в некоторых районах страны, в
том числе, и в народном хозяйстве. Предполагалось, что Горбачев сделает это своим распоряжением или поручит кому-то, например, Павлову, как он это делал в конце марта 1990-го года. Кроме того, было бы желательно убедить Горбачева пока не подписывать Союзный договор.
В ходе беседы к ним в беседку пришел сотрудник КГБ и доложил Крючкову, что его вызывает к телефону Горбачев. Владимир Александрович сразу отправился в здание. Пока он минут 10-12 отсутствовал, остальные строили версии о причине звонка и возможном содержании этого разговора. Крючков вернулся несколько озабоченный. Но сказал, что с Горбачевым шел общий разговор, ничего конкретного. На прямой вопрос Бакланова: “Вы сказали, что мы здесь беседуем?” – Крючков ответил отрицательно. А Варенников подумал: если они ставят задачу помочь Горбачеву спасти страну, то почему бы не сказать о том, что они здесь обсуждают? Тем более, у него в таком почете гласность и демократия. Можно сказать, что к нему вылетает группа. Ведь вопрос о лишении Горбачева занимаемых постов не возникал: к сожалению, не возникал, а надо было: так почему все должно было делаться полулегально, полускрыто, и вообще, как-то недосказано?
Все были уверены, что Горбачев согласится с их предложениями. Не надо быть президентом, чтобы не понимать необходимости введения чрезвычайного положения в регионах, где гибнут люди или расхищается народное добро, а обстановка в стране больше не терпит дальнейших примирений. Поэтому на встрече и не обсуждался вопрос, а что делать, если Горбачев с их предложением вообще и не согласится.


* * *

Встреча на объекте АБЦ продолжалась полтора-два часа. Затем Варенников с Язовым и Ачаковым уехали, а остальные остались на ужин. Поднятые на встрече вопросы не были для Варенникова открытием. Он был удовлетворен тем, что все эти проблемы будут доложены Горбачеву. Хотя, конечно, знал, что это ему уже многократно докладывали, а он продолжает бездействовать. Однако теплилась все-таки надежда, что Горбачев прозреет. Ведь тогда ни у кого и в мыслях не было, что он предатель и изменник. Они наивно думали, что он кое-чего недопонимает. И вот для этого, чтобы он прозрел, вообще, чтобы добиться хоть каких-то его решений, и было решено сделать еще одну попытку убедить его в необходимости чрезвычайных мер.
Варенников не мог понять еще там, в беседке, когда формировался список. Одно дело, если все вопросы перед Горбачевым поставят такие фигуры, как Павлов, Крючков, Язов и Лукьянов (который со слов Крючкова разделяет с ними идею о принятии срочных мер). И совсем другое, когда с визитом приедут Бакланов, Болдин, Шеин, Варенников и
8

Плеханов.
Он не решился высказать там свои сомнения в беседке, опасаясь, что товарищи по встрече могли бы счесть их за трусость. Кроме того, по всему чувствовалось, что вопрос о поездке уже был согласован и с Баклановым, и с Шеиным (впоследствии это подтвердилось в ходе следствия).
Варенников, Язов, Ачалов ехали обратно на той же машине несколько по другому маршруту – вначале должны были завести Д.Т. Язова на дачу, а затем поехать в Москву: завезти Варенникова в Главкомат, а Ачалова в Генштаб.
Дорогой продолжали беседовать, уточняя дальнейшие действия. Варенников вяло поддерживал беседу, думая все о своем – правильно ли он поступил, что не высказал своих сомнений? И все больше убеждался в том, что решение его о направлении в Крым не первых лиц было ошибочным, на то, что сам Варенников согласившись поехать, поступил правильно, потому что решение о персональном составе “ходоков” к Горбачеву, несомненно, было принято небольшой группой лиц еще до общей встречи. Ясно, что его сомнения могли бы внести разброд и шатание в принятии решения, что нежелательно. Тем более нежелательно было менять что-то в этой части, когда все уже было говорено ранее.
В машине Язов дополнительно поведал Варенникову о том, что он выделяет ему для полета в Крым свой самолет. После беседы с Горбачевым ему не нужно возвращаться со всеми в Москву, а следует лететь в Киев, чтобы не допустить на территории Украины, в связи с возможным обращением руководства страны к народу, никаких эксцессов. За Украину особо беспокоились – и это четко просматривалось во время встречи – в связи с тем, что так называемое общественно-политическое движение “Рух” в то время захватило всю инициативу в республике в свои руки, как “Союзис” в Литве, и диктовало всем свои условия. “Рух” мог в связи с “Обращением к народу” организовать большие беспорядки и даже с жертвами. Этого допустить было нельзя. С учетом опыта Варенникова и его прошлой службы на Украине в качестве командующего войсками Прикарпатского военного округа (народ Украины его, конечно, знал) и было принято решение, чтобы он обеспечил порядок на этом участке.
Язов также сказал, что намерен завтра направить в Прибалтийский, Ленинградский, Белорусский и некоторые другие военные округа европейской части СССР своих представителей из числа заместителей министров обороны и заместителей Главнокомандующего с целью оказания им помощи, тем более что предполагалось ввести в Вооруженных Силах повышенную боевую готовность. Он наказал Варенникову встретиться в Крыму на аэродроме Бельбек с Главкомом ВМФ адмиралом флота В.Н. Чернавиным и первым заместителем МВД СССР генерал-полковником Б.В. Громовым. Оба они отдыхали на Черном море, и Варенников должен проинформировать их об обстановке в стране.
По тону Язова Варенников чувствовал, что у того самого на душе неспокойно. В тоже время, наблюдая общую картину на встрече, Варенников делал вывод, что все присутствующие там уже встречались ни один раз (возможно, в разных составах). Поэтому внутренне Варенников приходил к убеждению, что они все хорошо продумали, четко и надежно организовали всю работу.
К этому выводу Варенникова подталкивало и то, что для обеспечения нормальной работы с Горбачевым Крючков посылает с ними генерала Плеханова, который решит все вопросы безопасности и связи (он знал о распоряжении Крючкова отключить связь в кабинете Горбачева). Что касалось относительно Ельцина, который якобы должен вечером 18-го августа вернуться в Москву из поездки в Казахстан, на встрече предполагалось, что председатель правительства Павлов обязательно встретиться с ним и переговорит о взаимодействии.
9

Правда, раздавались голоса, что, мол, в этот вечер из поездки он возвращается под
большими “парами” – сильно пьян. Было тогда решено, что если Ельцин будет не в состоянии вести деловой разговор, то можно будет перенести встречу с ним Павлова на утро 19-го августа.
Подъехали к даче Язова, еще раз уточнили поездку Варенникова 18-го августа и распрощались. Через полчаса Варенников уже был в Главкомате. Сразу позвонил на командный пункт ВВС и поинтересовался – получили ли они распоряжение министра обороны о подготовке к полету на завтра его самолета в Крым? Дежурный ответил положительно, уточнив: “Приказано готовить самолет в ваше распоряжение на аэродроме Чкаловский к 14 часам 18-го августа. С вами должны лететь гражданские лица. Аэродром назначения – Бельбек, расположен недалеко от Севастополя”.
Такая информация Варенникова вполне устраивала. Отдав необходимые распоряжения по службе, он повстречался с начальником Главного штаба ВС генерал-полковником М.П. Колесниковым и сообщил ему в общих чертах, что завтра по заданию министра обороны он летит в Крым, а оттуда в Киев. Колесников многозначительно посмотрел Варенникову в глаза, но ничего не спросил. Летит – значит, так надо.
Дома, учитывая начавшуюся подготовку к отпуску, Варенников вынужден был сказать, что летит в командировку. На вопрос жены: “А как же с отпуском?” – ответил, что, возможно, придется отложить его на пару дней. Так бывало в их жизни, так что особых разочарований он не увидел. Но эти “пару дней” затянулись на многие годы.


* * *

18-го августа за полчаса до вылета Варенников был уже на аэродроме Чкаловский. Самолет стоял не на трапе, а в стороне, чтобы не вызывать излишнего любопытства. Здесь же был и командир авиационной смешанной дивизии, которая обеспечивала полеты руководства Министерства обороны и важнейшие военные перевозки, а также обслуживала все воздушные КП военно-политического руководства государства до Верховного Главнокомандующего включительно.
Познакомившись с экипажем и просмотрев с командиром корабля полетный лист и список пассажиров, Варенников понял, что кроме них, пяти упомянутых, плюс его помощника полковника П.Е. Медведева, летело еще человек 12 по линии КГБ, в том числе заместитель генерала Плеханова генерал В.В. Генералов. Вскоре стали прибывать вылетающие. Вначале подъехали Бакланов, Болдин и Шенин. Затем появились все комитетчики, в основном молодые и среднего возраста подтянутые мужчины, легко одетые, но каждый – со своим чемоданом – “дипломатом”.
Самолет взлетел в точно установленное время. Моросил небольшой дождь. Кто-то сказал, что это хорошая примета. Возможно, это и правда – ведь все, что связано с Крымом, с Горбачевым, а также вопрос по Украине – все было переделано в пределах правовых норм. Другое дело, что Горбачев не полетел в Москву и не согласился с введением чрезвычайного положения. Но ведь весь кавардак начался позже, и не где-нибудь, а в Москве.
Летели около двух часов. Беседовали на различные темы, но главного, что нас всех ожидает – не касались. Нас толе в салоне, где разместилась пятерка, которая должна была ехать к Горбачеву, был телефон правительственной связи. Такой телефон был и на столике с откидным креслом в коридоре. Поэтому, чтобы не мешать беседе, хотя она поддерживалась с трудом (думал-то каждый о предстоящих событиях), Варенников предпочел выходить в коридор и оттуда названивал - переговоры с дежурным генералом Генштаба, с командующим Черноморским флотом адмиралом М.Н. Хропонуло (он уже
10

направлялся на аэродром для встречи с Варенниковым), с командующими Киевским,
Прикарпатским и Северо-Кавказским военными округами, которые должны были к 17.00 подлететь на аэродром Бельбек. Надо было пригласить и командующего Одесским военным округом, но там проводилось учение, поэтому Варенников его не отвлекал: учение – святое дело. А вот командующего РВ и А СВ маршала артиллерии В.М. Михалкина Варенников пригласил, поскольку тот должен после совещания на аэродроме отправиться вместе с командующим Прикарпатского военного округа во Львов в качестве представителя министра обороны.
Приблизительно за полчаса до посадки самолета Варенников сказал своим коллегам, что надо определиться конкретно в их действиях, в частности, кто будет ведущим в беседе, кто, о чем будет говорить. Решили, что ведущим будет О.Д. Бакланов, он же и сделает сообщение о политическом и экономическом положении в стране. О.С. Шеин скажет о положении в партии и социальной напряженности в народе. В.И. Болдин коснется тех и других вопросов с примерами. Варенников о положении в Вооруженных Силах и военно-промышленном комплексе ВПК. Ю.С. Плеханов не намерен был поднимать какие-либо вопросы, но сказал, что кроме всего остального, он получил задание от Крючкова накануне беседы группы с Горбачевым отключить у него в кабинете телефон правительственной связи, чтобы создать благоприятную обстановку для разговора. Учитывая, что самолет уже шел на посадку, Плеханов добавил также, что ему надо минут 20-30, чтобы решить эту задачу. Поэтому основной группе целесообразно выехать через полчаса после отъезда первого отряда со связистами и другими специалистами.
Все согласились. Поэтому когда их встретили, Варенников попросил адмирала Хропонуло накормить их обедом. Что и было сделано.
Несмотря на то, что до 17 часов еще было далеко, однако кое-кто из приглашенных Варенниковым уже прилетел. Варенников вынужден был им сказать, что пока, до их возвращения из Фороса, им следует гулять и ждать остальных.


* * *

На дачу во дворец Горбачева ехали на повышенных скоростях, хотя это совершенно ничем не вызывалось. На КПП проверили первую машину и всех выпустили в дачный городок. Красиво, но мало зелени. А за ограждением просматривались помещения. Было три основных здания – дача, гостевой дом и дом для администрации и охраны, а также пляжные постройки и постройки на хоздворе – гараж, склады и т.п. Прибывших пригласили в гостевой дом. Они расположились в одной из комнат первого этажа. Просматривали журналы, газеты, разговор не клеился. Плеханов ушел в главный дом организовывать встречу с Горбачевым. Ушел и пропал. Прошло минут двадцать, прежде чем он появился первый раз и сообщил, что вроде у Горбачева процедура, поэтому ожидание затянулось, но Горбачеву уже передали об их приезде. И опять исчез. Через 10-15 минут пришел снова и пригласил всех в главное здание. Оно стояло рядом. Варенников обратил внимание, что на всей территории дачи много постов охраны – берегут нашего президента по всем правилам.
Дача оказалась в действительности небольшим дворцом. Очень красивая внешне, с прекрасной планировкой внутри, с классической отделкой темным деревом и зеленым мрамором. На втором этаже, куда они поднялись по нарядной широкой лестнице, была просторная гостиная с оригинальными украшениями. Олег Дмитриевич Бакланов не выдержал и произнес: “Любой шах позавидует!”
До встречи, где-то около пяти часов, к Раисе Максимовне Горбачевой, жене, вдруг
11

стремительно вошел М.С. Горбачев. “Произошло что-то тяжкое, - сказал он ей. – Может
быть, странное. Медведев сейчас доложил, что из Москвы прибыли Бакланов, Болдин,
Шеин и Варенников… требуют встречи со мной. Они уже на территории дачи, около дома. Но я никого не приглашал. Попытайся узнать, в чем дело… Все телефоны отключены… Значит, заговор? Арест?”
Плеханов предложил расположиться им в креслах, а сам опять куда-то исчез. Оказывается, эту встречу он организовывал не непосредственно, встречаясь с Горбачевым, а через личного его охранника В. Медведева. Минут через 15-20 Плеханов снова появился и сказал, что Горбачева не могут найти, наверное, он в своих семейных апартаментах, но туда никто не ходит. И опять ушел. Обменявшись мнениями, все пришли к выводу, что вся эта затяжка вызвана семейным советом: неожиданные гости приехали неспроста – что делать?
Тут откуда-то неожиданно появился Горбачев и предложил пройти к нему в кабинет.
Первым в кабинет вошел Горбачев. Вид у него был неважный, на лице озабоченность, которая передавала или испуг, или болезнь.
Вслед за ним вошли Бакланов и Шеин. Варенников с Болдиным завершили это шествие.
Кабинет представлял собой небольшую светлую комнату, с двумя на разных стенах окнами. У стены стоял большой письменный стол с креслом. Приставной столик не был, как обычно, придвинут к столу, а стоял внизу – у глухой стены, неподалеку от входной двери. К нему были приставлены два стула, то есть собеседники были отделены от хозяина кабинета и не могли смотреть ему в глаза. А тем более заглядывать в документы и записи, которые он делал по ходу беседы.


* * *

Войдя в кабинет, Горбачев как-то оттянул на себя первых двух товарищей и, не
здороваясь (как и при появлении), приблизившись к ним вплотную, вполголоса, но четко спросил: “Это арест?”
Бакланов ответил: “Да нет. Мы приехали как друзья”.
Шеин поддержал Бакланова. Варенников заметил, что Горбачев сразу же преобразился и, уже небрежно бросив всем: “Садитесь”, занял свое место.
В это время появился Плеханов. Горбачев уже со злостью: “А тебе чего здесь надо? Убирайся!”
Плеханов молча вышел. Промолчали и все остальные. Возможно, это и было правильно – еще до начала беседы не следовало взвинчивать обстановку.
В то время Варенникову было обидно за товарища: он не привык к такой грубой форме обращения. Однако, как он понял из дальнейшего разговора, сам Горбачев был не просто невоспитанный, некультурный человек, у которого отсутствовали обязательные формальности – элементарные нормы вежливости, но по натуре он был трусливый хам. Есть такая категория людей – если ему ничего не угрожает, то и он ведет себя с нижестоящими по должности или званию, как самый распоясавшийся подонок. Но даже при малейшей опасности лично для него, он начинает лебезить или покорно молчать, даже если для него это ущербно.
Вот и Горбачев, поняв, что ему ничто не угрожает, что к нему приехали “друзья”, вошел в роль того Горбачева, каким и был на самом деле. Не таким, каким был на пленумах и съездах, различных официальных встречах, в особенности при поездках за рубеж, а таким, каким был в повседневной работе с аппаратом – без дипломатического
12

макияжа.
Горбачев, прикрываясь интеллектом перед общественностью страны и демагогически заискивая перед ней, холуйствовал перед западом и аккуратно предавал наши государственные интересы. Тем самым позорил страну и народ втройне.
Перед делегацией Горбачев держал “кураж”. Но раз уж принял приехавших “друзей”, привел в кабинет и предложил сесть, то позаботься хотя бы, чтобы для всех были стулья. Нет, он умышленно никому не дал необходимых распоряжений. Мол, пусть помыкаются эти “друзья”, а я посмотрю на них.
Горбачев не просто небрежно бросал фразы, обращаясь на “ты”, но постоянно вкручивал в них нецензурные слова. Варенников смотрел на него и думал: как может такое высокопоставленное лицо вот так общаться с людьми? Ведь это не только уничтожает собеседника, но роняет авторитет автора этой похабщины. А с Горбачева – как с гуся вода. Видно, у него часто бывало такое состояние. Непонятно только, почему Раиса Максимовна, державшая Горбачева под каблуком, не “очистила” его от этого недуга. А ведь она любила все красивое, особенно дорогие украшения. Но как может стремление к прекрасному уживаться с вульгарностью?


* * *

Итак, делегация вошла в кабинет и по приглашению хозяина все сели: Варенников и Бакланов на стульях у приставного столика, а Шеин и Болдин обозначили свое сидение, слегка опираясь на подоконники. Затем Бакланов встал со стула и отправился к окну, где стоял Шеин. Видно, ему, Бакланову, было неудобно сидеть, когда Шеин и Болдин стояли. Варенников не намерен был вставать. И не потому, что нарушал тем самым солидарность по отношению к товарищам. Его уже раздражала горбачевская манера нагло говорить и хамить. Лично его это хамство пока не касалось, оно относилось к другим, но общая атмосфера была непристойной, тем более для президентского уровня.
Другое дело – если бы Горбачев вообще не принял группу. Это был бы шаг. Но хамство?! Варенников такого никогда не терпел, невзирая на ранги и обстановку. Поэтому продолжал сидеть.
Как они и договорились, О.Д. Бакланов начал беседу. Он спокойно, умно и обстоятельно рассказывал вначале об общей социально-политической ситуации в стране, как они ее оценивают. Затем подробно об экономике, детализируя некоторые вопросы по ВПК и сельскому хозяйству, касаясь, в частности, уборки урожая. О.С. Шеин вначале умно вставил по ходу важные реплики, а затем продолжил нить разговора, обрисовывая ситуацию, которая сложилась в партии. На взгляд Варенникова все это звучало весьма логично.
Но самое интересное, что ни тот, ни другой не поддавался на реплики Горбачева, который обильно насыщал речь нецензурщиной. Явно было видно, что он хотел сбить их с толку. Однако они твердо проводили свою линию, стараясь внушить Горбачеву мысль о необходимости все-таки введения чрезвычайного положения и воздержание от подписания нового Союзного договора в том виде, в каком он был представлен в проекте. И, несмотря на то, что ни в высказываниях Бакланова, ни в словах Шеина совершенно не звучали даже нотки нравоучения, Горбачев перебивал собеседников, многократно повторял, что его не надо учить, все это он прекрасно знает, что никаких открытий в этом не видит, что посильные меры в этих областях принимались, принимаются, и будут приниматься.
Для подкрепления доводов Бакланова и Шеина в разговор включался Болдин. Будучи человеком вежливым и культурным, он начал, было, говорить, как было принято в
13

нашем обществе, но Горбачев буквально перешел на лай и фактически не дал ему
говорить.
Видя такую картину и понимая, что никто из коллег Варенникова необходимой атмосферы создать не может (видно, сказывалось влияние Горбачева, сложившееся за годы деятельной совместной работы), Варенников решил тоже высказаться. Начал свою речь твердо, с напором. Горбачев притих. Уже позже, в том числе в своих воспоминаниях, Горбачев писал, что наиболее активно себя вел Варенников, и что он якобы даже кричал на него. Действительно, активность была проявлена, однако, только потому, что Горбачев грубо оборвал Болдина. Его возмутили демагогические заявления “лучшего немца”, что, мол, вот он подпишет новый Союзный договор, а вслед за этим издаст ряд указов по экономическим вопросам и тогда, дескать, жизнь, наконец, нормализуется, все встанет на свои места.
Но ведь все это звучало насмешкой: все валится, вся система государственного управления разрушена, никто никаких распоряжений или указов президента не выполнял, а Горбачев говорил об издании очередных указов, будто это что-то поправит. Единственное, что еще было подвластно ему, так это Министерство обороны (и, следовательно, Вооруженные Силы), Комитет государственной безопасности и (правда, с большой долей сомнения) Министерство внутренних дел. Но в день беседы и эти министерства, также их руководители фактически выступили против его политики. А Горбачев продолжал рисовать радужные картины.
Конечно, Варенникова это взорвало. Обращаясь к нему по имени и отчеству и фактически перебивая его, он сказал:
- К чему все это? Нам-то для чего вы все это говорите? Кто будет в стране выполнять указы президента? Они же сегодня ничего не значат! Идет война законов – в каждой республике “свои” законы выше законов центра. В этих условиях, конечно, требуется особое положение, строгий режим, который бы позволил встряхнуть всех и поставить каждого на свое место. Вот вам товарищи поэтому и предлагают ввести чрезвычайное положение там, где этого требует обстановка. В последнее время мне приходится очень много разъезжать по стране, решая проблемы Сухопутных войск, в том числе в связи с выводом наших соединений из Восточной Европы. Много встреч с офицерами и их семьями, с личным составом частей, а также с различными государственными органами и государственными организациями. Везде я стараюсь показать нашего президента в лучшем свете. Но когда мне в лоб ставят убийственные вопросы, которые сводят на нет все хорошее, что я говорю о президенте – мне просто нечем парировать. Вот такие вопросы задают наши советские люди, в том числе военные, и в первую очередь офицеры.
И далее Варенников выложил ему все, что беспокоило наш народ, наш офицерский состав. Поднятые им проблемы и, несомненно, его резкий тон на Горбачева  подействовали существенно. Он слушал, не перебивая и опустив глаза, делал какие-то пометки и изредка посматривал на него. Но в глазах ему, к сожалению, не смотрел. Когда Варенников закончил речь, Горбачев, сдерживая свое решение, тихо спросил:
- Как ваше имя и отчество?
Варенников ему ответил (позже Горбачев будет писать, что он знал его имя и отчество, но спросил об этом, чтобы подчеркнуть, как слабо Варенников его знает). Однако память у Горбачева была отменная. Он спросил умышленно, чтобы как-то Варенникова унизить. Далее Горбачев продолжал:
- Так вот, Валентин Иванович, это вам, военным, кажется, что все просто сделать: ать-два! А в жизни все сложнее.
Тут Варенников не выдержал и решил выложить ему все, без деликатностей – страна ведь гибнет! – если он, Горбачев, не в состоянии управлять страной, то ему надо
14

делать конкретные выводы.
Нельзя же ждать, когда все развалится. Но Бакланов и Шеин начали Варенникова успокаивать. К Варенникову подошел Болдин, Горбачев тоже встал, дав тем самым понять, что встреча закончена.
Пожимая руки, Горбачев, как бы, между прочим, сказал: “Теперь после таких объяснений нам, очевидно, не придется вместе работать”. Принимая существо реплики, Варенников немедленно отреагировал: “В таком случае я подаю рапорт об уходе в отставку”. Остальные промолчали. Промолчал и Горбачев, хотя, являясь Верховным Главнокомандующим, мог бы прямо здесь объяснить: “Я принимаю вашу отставку”. Непонятно, почему не последовало такого решения. Ведь учитывая, что Варенников был народным депутатом СССР, президент, хотя он и Верховный Главнокомандующий, не имел права, согласно закону “О статусе народного депутата”, снимать с занимаемой должности до истечения депутатских полномочий любого депутата. Это может произойти только по инициативе или с согласия самого депутата. Возможно, Горбачев просто не сообразил, что он не только мог, но и обязан был это сделать для своей же безопасности. Ведь события только начинались.
Так случилось, что когда они прощались, Варенников ближе всех был к двери, поэтому первым вышел из кабинета в просторный холл и направился к противоположной стороне, где начиналась лестница. Варенников обратил внимание, что слева, в стороне от его движения, сидела в кресле Раиса Максимовна в окружении детей. Естественно, Варенников на ходу слегка поклонился и пошел к выходу. Его товарищи подошли к жене Горбачева. Видно, были близко знакомы, особенно Болдин, который одно время работал помощником генсека. Однако они Варенникова не заставили долго ждать – видно, разговор с супругой генсека-президента у них не получился. Вскоре все спустились вниз и отправились к машине.
Варенников в машине размышлял, что руководство страны (впоследствии  ГКЧП) в основе своей должны были иметь другие цели и задачи. Надо было не оказывать помощь президенту и даже не давить на него, вынуждая к необходимым шагам – надо было снимать Горбачева со всех должностей.
И это был не просто просчет, ошибка, а принципиально порочное решение. Ведь тогда уже было ясно, что если даже мы заставили бы его ввести чрезвычайное положение и отказ от подписания нового Союзного договора, то спровоцированные Горбачевым центробежные силы в условиях, когда он, Горбачев, остается президентом страны, все равно будут продолжать действовать и разрушать государство. Но для того чтобы отстранить Горбачева от управления государством, нужен был умный, решительный и твердый человек, типа Семичастного. Такого в руководстве страны не оказалось. Семичастный прекрасно, без потрясений разрешил все проблемы с отстранением Хрущева от власти.
По дороге на аэродром Варенникова продолжал угнетать один и тот же вопрос –
как могло так получиться, что страной управляет совершенно не подготовленный для этой цели человек? Почему народные депутаты не отреагировали на правильно сделанное депутатом Т. Авалиани предупреждение, что Горбачеву нельзя доверять пост президента, так как он загубил страну! Почему съезд не поддержал депутата С. Умалатову, когда она через год его работы на посту предложила Горбачеву уйти в отставку. Почему XXVIII съезд КПСС оставил Горбачева генсеком? Почему ставится вопрос о подписании нового Союзного договора, когда проведен референдум и народы страны подавляющим  большинством проголосовали за сохранение Союза?
Словом, их встреча закончилась ничем. Ее результаты были весьма туманными, как это бывало вообще в большинстве случаев, когда Горбачеву приходилось принимать решение по острым вопросам или просто говорить на тяжелую тему. В заключение он
15

сказал: “Черт с вами, делайте, что хотите. Но доложите мое мнение”. Все переглянулись –
какое мнение? Ни да, ни нет? Делайте, что хотите – а они предлагали всего ввести чрезвычайное положение в определенных районах страны, где гибли люди, а также в некоторых отраслях хозяйства (на железной дороге, например). То есть он давал добро на эти действия, но сам объявлять это положение не желал. Считал, что “чрезвычайщина” – это танки, пушки, пулеметы, кровь и т.д. Хотя сам прекрасно знал, что в то время пошел уже второй год закону о режиме чрезвычайного положения, который был направлен на пресечение беспорядков, преступных, антиобщественных не правовых действий различного рода экстремистов.


* * *

На  аэродроме Варенникова уде поджидали военачальники. Вначале он встретился с Главкомом ВМФ адмиралом флота В.Н. Черновиным и первым заместителем министра МВД генерал-полковником Б.В. Громовым (в соответствии с задачей, поставленной министром обороны). Рассказал им в весьма общих чертах об их поездке к Горбачеву, в тои числе и о том, что Горбачеву предлагалось полететь в Москву, но он отказался, сославшись на здоровье. Ориентировал их также, что, возможно, завтра с утра в Вооруженных Силах будет введена повышенная боевая готовность, в связи с чем целесообразно сделать личные выводы, но министр обороны просил об этом пока никого не информировать. Б.В. Громову Варенников предложил воспользоваться, если он, конечно, желает, самолетом, который сейчас с товарищами возвращается в Москву. Но Громов от этой любезности отказался. Варенников понял, что он будет ждать команды от своего министра Б.К. Пуго. Они расстались. Варенников поднялся на борт улетающего самолета, попрощался с товарищами и сказал, что вслед за ними вылетит в Киев согласно поручению министра.
Затем Варенников встретился с командующими войсками Киевского, Прикарпатского и Северо-Кавказского военных округов, а также командующим РВ и А СВ маршалом артиллерии В.М. Михалкиным. Последнему предстояло лететь во Львов в Прикарпатский военный округ в качестве представителя министра обороны. Кроме того, на совещании у Варенникова присутствовали командующий Черноморским флотом адмирал М.И. Хропонуло. Варенников кратко информировал их об обстановке. Варенников им также сообщил, что Горбачеву предлагалось вылететь в Москву для разрешения возникших проблем, но он от этого отказался в связи с неважным состоянием здоровья. Кое-кто хотел уточнить, какая именно у него болезнь, но Варенников ответил в общих чертах, так сам не имел ясного представления о его заболевании. Это уж потом стало известно о его радикулите.
Но другая задача была у Варенникова - предупредить командующих, что с утра завтра, 19-го августа, может быть введена повышенная боевая готовность во всех Вооруженных Силах. В связи с этим он раздал каждому по экземпляру закона “О правовом режиме чрезвычайного положения” и разобрал с ними основные положения (статьи), на которые надо было обратить особое внимание. Объявил также, что главная их задача – совместно с органами КГБ и МВД не допустить беспорядков и различных неконституционных, неправомерных действий со стороны деструктивных элементов и экстремистских сил типа украинской организации “Рух”. Ответив на некоторые вопросы, Варенников простился с ними и все разлетелись.



16


* * *

Варенников с командующим Киевского военного округа генерал-полковником В.С. Чечеватовым на его самолете полетел в Киев. Настроение было неважное. На душе тревожно, к разговору Варенников был не особенно расположен. Чечеватов, будучи внимательным и умным человеком, чувствовал это и лишних вопросов не задавал. Да и Варенников, забегая вперед, нужно сказать, что с самого начала старался и командующему войсками Киевского военного округа, и в целом Военный Совет округа не втягивать в подробности грядущих событий, а ограничиться только тем, что необходимо было выполнять по линии Министерства обороны. Исключением, очевидно, станет только встреча с руководством Украины.
Подлетая к Киеву, Варенников поручил В.С. Чечеватому, чтобы он сегодня, то есть 18-го августа, организовал на следующее утро встречу с Председателем Верховного Совета Украины Л.М. Кравчуком, первым секретарем Компартии Украины С.И. Гуренко и Первым заместителем председателя правительства Украины (председатель был в зарубежной поездке) К.И. Масиком.
Варенникову, во-первых, надо было представиться; во-вторых, ориентировать о намерениях Министерства обороны ввести в войсках повышенную боевую готовность; в-третьих, для поддержания конституционного порядка организовать взаимодействие.
Варенников с его помощником для особых поручений полковником 
П. Медведевым остановились в штабе Киевского военного округа. И там же заночевали. Но прежде чем отправиться отдыхать, Варенников уточнил свои планы действий на завтра, позвонил вначале Д.Т. Язову, а затем В.А. Крючкову – из приемных ответили, что они на совещании в Кремле. Тогда он переговорил с дежурными генштаба и Главкомата СВ, а затем позвонил некоторым командующим войсками военных округов и поинтересовался обстановкой. Все было нормально.
После этого попытался заснуть, но думы о том, как решаются в это время вопросы в Кремле, не дали сомкнуть глаз. В 5 утра из приемной прибежал Медведев и возбужденно доложил, что ему дали сигнал из Москвы о том, что сейчас по радио должно быть экстренное сообщение Советского правительства.
Варенников включил приемник, и, слушая, делал для себя пометки. Кстати, ему попался под руку один из экземпляров отпечатанного на машинке закона “О правовом режиме чрезвычайного положения” (что Варенников раздавал командующим на аэродроме в Бельбеке), и он на обороте этого документа делал для себя записи. Позже, когда при аресте делали обыск, этот документ изъяли, как “вещественное доказательство” того, что он задолго готовился к этим действиям – “его” мысли совпали с текстом тех документов, которые 19-го августа с утра объявлялись по радио.
Варенников заявлением советского руководства был удовлетворен, настроение было приподнятое. Раз создан Государственный комитет по чрезвычайному положению, то это уже решительный шаг и всем понятно: есть центр, который организует дальнейшие действия по спасению страны (было только не ясно – кто председатель этого комитета, но тогда все думали, что это позже будет объявлено). Далее – был обнародован целый ряд документов, которые охватывали все стороны жизни и деятельности нашего народа и государства, всю внутреннюю и внешнюю политику. Даже одно из названий о многом говорило: “Обращение к советскому народу”, указ вице-президента СССР Янаева о вступлении в исполнение обязанностей президента СССР, “Обращение исполняющего обязанности президента СССР Янаева к главам государств и правительств и Генеральному секретарю ООН”, “Заявление председателя Верховного Совета СССР Лукьянова”, “Постановление ГКЧП № 1”, “Заявление советского руководства”. Эти
17

документы были опубликованы в некоторых газетах, а пока подробно излагались по радио.
Надо заметить, что позже псевдодемократия во главе с Горбачевым, а затем и Ельциным старалась повесить на членов ГКЧП и лиц, его поддерживающих, различные ярлыки. Их обвиняли во всех грехах, в том числе даже в стремлении захватить власть, если она была в их руках? Это была гнусная ложь.
В Киеве, утром, к  Варенникову пришли командующий войсками Киевским военным округом генерал-полковник В.С. Чечеватов и член Военного совета округа генерал-лейтенант Б.И. Шариков и они втроем отправились в Верховный Совет Украины. В 9 часов они встретились с Председателем Верховного Совета УСССР Л.М. Кравчуком, Первым секретарем ЦК Компартии Украины С.И. Гуренко и Первым заместителем Председателя Совета Министров УССР К.И. Масиком.
После взаимных приветствий приступили к делу. Варенников не замедлил спросить – слушали ли они по центральному радио сообщение о важнейших событиях, и, несмотря на некоторую настороженность и озабоченность, они дружно ответили, что, конечно, слушали и придают этим сообщениям особое значение. Хотя не высказывались ни за, ни против. Естественно, Варенников не удержался и сказал, что, наконец, наверное, пришло время, когда в стране будет покончено с хаосом, отсутствием твердой власти и управления.
Руководство Украины уже знало, что накануне, 18-го августа, у Горбачева побывала группа лиц, в числе которых был и Варенников (очевидно, их ориентировал В. Чечеватов).
Поэтому Варенникова спросили: “Как там Горбачев?” Он ответил в общих чертах, не затрагивая деталей беседы и обстановки, в которой проходила встреча. Но два момента подчеркнул: Горбачев неважно себя чувствует, и отказался лететь в Москву для разрешения назревших проблем. Добавил, что, наверное, потому и отказался лететь, что хворает. Зато проинформировал руководство республики, что во избежание каких-либо недоразумений нашим Вооруженным Силам объявлена повышенная боевая готовность. Фактически это означало, что все воинские части и соединения, где бы они ни находились, возвращаются в пункты постоянной дислокации и занимаются боевой подготовкой в своих военных городках. Это позволит им выступить по предназначению буквально через несколько минут с момента получения приказа.
В то же время Варенников поинтересовался у руководства Украины, как они смотрят на введение чрезвычайного положения в некоторых районах республики. Такой вопрос был задан не потому, что такая мысль проскользнула в разговоре с Горбачевым, а потому, что он лично в начале августа убедился: в Львове и Львовской области в результате действий политической организации “Рух” Советская власть была фактически ликвидирована. На его вопрос Кравчук ответил вопросом: “А как вы считаете, надо было бы поступить?” Варенников без дипломатии ответил, что, по его мнению, чрезвычайное положение надо ввести в трех западных областях Украины – Львовской, Ивано-Франковской и Тернопольской. Можно было бы предусмотреть также использование отдельных положений закона “О правовом режиме чрезвычайного положения” в некоторых городах Украины, где “Рух” имеет большое влияние, в том числе и в Киеве. Говоря о трех западных областях, Варенников изложил свои выводы из личных наблюдений, что соответствовало действительности, и никто из собеседников в отношении его оценки обстановки не возражал. Что касается его мнения о введении чрезвычайного положения в Западной Украине, то, в отличие от Кравчука и Гуренко, горячо обсуждать этот вопрос начал Масик. Возможно, он хотел блеснуть своими знаниями закона, но сделал это так неудачно, допустил ошибки, что Варенников вынужден был его поправить. К тому же он явно горячился, что его не украшало. В ходе
18

обсуждения этой проблемы вдруг на рабочем столе Кравчука (они сидели за столом заседаний) зазвонил телефон правительственной связи “ВЧ”. Кравчук отправился к телефону. С первых слов никто не понял, что звонит В.А. Крючков. Видимо, он ориентировал Кравчука об обстановке и предполагаемых мерах ГКЧП и т.д. Кравчук поинтересовался мнением председателя КГБ СССР относительно введения чрезвычайного положения на Украине. Тот сказал, что он не видит причин для введения такого положения и к нему можно не прибегать.
Когда телефонный разговор был окончен, Кравчук с некоторым торжеством заметил, что председатель КГБ не находит нужным где-то на Украине вводить чрезвычайное положение. Варенников сказал, что его органам лучше знать, где надо и где не надо вводить чрезвычайное положение. На этом они разговор на эту тему закончили.
Для того чтобы обеспечить порядок и спокойствие на территории республики (а именно с этой целью Варенников сюда и был направлен руководством страны), требовалось провести целый ряд мероприятий. На некоторые из них Варенников обратил внимание Кравчука, Гуренко и Масика. Но особенно Кравчука. Варенников прямо сказал ему, что многое зависит от него лично: его положение и авторитет может предотвратить различные негативные проявления в обществе. В связи с этим Варенников предложил ему выступить по телевидению и радио, призвать народ к спокойствию и порядку. Предложил также собрать руководителей различных партий и движений (или найти какую-то другую форму общения) и предупредить их, что сейчас надо категорически запретить какие-либо митинги и шествия. Одновременно проинформировать этих лидеров, что Вооруженные Силы находятся в повышенной боевой готовности и, если кто-то будет нарушать правопорядок и, тем более, если это будет нести угрозу для народа, а МВД своими силами не сможет справиться, то в соответствии с законом “О правовом положении режима чрезвычайного положения” разрешается привлечь военные части.
Кравчук воспринял это как должное (особенно, когда Варенников говорил о его авторитете) и пообещал решить все вопросы. Предложение Варенникова о создании на базе штаба Киевского военного округа единой Оперативной группы, куда должны войти представители руководства КГБ, МВД республики и МО СССР, руководители Украины восприняли положительно. Цель и задачи этой Оперативной группы - совместно и оперативно собрать данные об обстановке в границах УССР и своевременно докладывать с необходимыми предположениями в Президиум Верховного Совета и Совет Министров республики, а также ему, как представителю МО СССР. Руководство не только не поддержало эту идею, но и в тот же день утвердило создание Оперативной группы на заседании Президиума Верховного Совета УССР.
Перед расставанием Кравчук поставил перед Варенниковым вопрос – почему документы ГКЧП не прислали в республику? Ведь сообщение по радио и телевидению не имеет юридической силы. Варенников ответил, что не является членом ГКЧП, и прибыл на Украину, как ГК СВ – представитель МО с целью обеспечить нормальные действия военных округов, которые расположены в границах УССР, а также оказать помощь руководству. Но заверил, что непременно примет меры, чтобы документы ГКЧП были доставлены руководству Украины.
О своей встрече с руководством республики, а также о просьбах Кравчука Варенников в этот же день послал в адрес ГКЧП шифротелеграмму. Затем провел организационное совещание с личным составом Оперативной группы, которая была создана буквально через несколько часов после окончания встречи в Верховном Совете Украины.



19


* * *

Убедившись, что основные вопросы решены, механизм сбора данных на всей территории республики создан и ее центр – Оперативная группа – уже заработал, Варенников начал обзванивать военные округа, одновременно наблюдая, что же происходит на экранах телевидения. Оказалось, государственное телевидение жило совсем в другом измерении, а руководство страны к этому относилось безразлично. Во всяком случае, если даже не были отданы необходимые распоряжения о программе передач на этот день, 19-го августа, то Кравченко, отвечающий перед государством за телевидение, обязан был сам определиться, что именно должно быть на экранах. Естественно, в первую очередь передавать текст всех документов, изданных ГКЧП, и  разъяснять их.
А вместо этого весь день телевидение показывало балет “Лебединое озеро”. Весь день! Это была открытая насмешка над ГКЧП. Да и над высоким искусством тоже.
А Варенников в это время продолжал выполнять данные ему поручения. Несколько раз звонил Язову. Отвечали одно и тоже: “Министр обороны в Кремле на заседании Комитета (имеется в виду ГКЧП)”. Варенников подумал: “Ну, раз заседают – порядок будет, и начинал названивать в различные военные округа, чтобы узнать обстановку. Телевизор, конечно, выключил. Ближе к вечеру в кабинет вбегает полковник Медведев и говорит, что надо включить телевизор – важное сообщение.
Включает. Действительно, важное сообщение: передают пресс-конференцию членов ГКЧП для представителей средств массовой информации.
Наконец-то, ГКЧП вышло в люди! За столом президиума на пресс-конференции в центре временно исполняющего обязанности президента Янаев, справа и слева от него – Пуго, Бакланов, Стародубцев и Тизяков. Плюс руководитель пресс-центра. Непонятно, почему не было Павлова, Крючкова и Язова. Позже уже выяснилось, что Павлов болен, а Крючков и Язов не появились, чтобы не демонстрировать силовые структуры. Хотя высказывались и другие версии (как, кстати, и в отношении болезни Павлова).
Пресс-конференция была не подготовлена, очевидно, решение о ее проведении приняли спонтанно, с ходу. Просто поразительно, до чего бездарно все было организовано.
Сокрушаясь об увиденном и услышанном, Варенников сразу же направил шифротелеграмму в Москву на имя ГКЧП. Особенно подтолкнуло к этому шагу выступление Ельцина с танка. Выглядело это дико и мерзко – чуждые советскому обществу существа топтали советский танк!..


* * *

Вечером Варенников позвонил министру обороны. Доложил обстановку в Киеве и на территории Украины. Там было все в порядке, но его очень беспокоила обстановка в Москве. Просто непонятно: Ельцин держит речь с танка Московско-военного округа. Дом Советов РСФСР охраняют наши десантники. Из Дома Советов Ельцин и его окружение имеют связь со всем миром. Они же могут выступить и по государственному радио. А где ГКЧП? Почему они бездействуют?
Что вообще происходит?
Язов сказал, что действительно обстановка сложилась тяжелая. “Павлов, который должен был встретиться с Ельциным, заболел, и запланированная беседа не состоялась.

20

Янаев тоже плохо себя чувствует”. По содержанию разговора и по голосу Язова чувствовалось, что он сильно удручен. Поэтому свою задачу Варенников видел в том, чтобы поддержать его, а не задавать коварные вопросы. Тем более по телефону, будто бы ему из Киева виднее, кому и что надо делать в Москве, где сидит все начальство. Это просто некорректно. А вопросы на языке вертелись: почему вместо Павлова никто не встретился с Ельциным и не объяснил обстановку. Почему по телевидению вместо разъяснений документов ГКЧП постоянно идет “Лебединое озеро”. Почему Ельцину и его команде дозволено вытворять все, что угодно, в том числе нарушать Конституцию? Почему в здании Верховного Совета РСФСР, где засел Ельцин, полно незаконно вооруженных людей? Почему наши подразделения Московского военного округа охраняют это здание, о чем докладывают из Москвы оперативные дежурные из Генштаба и Главного штаба СВ? Почему в ГКЧП нет единоначальника – ведь не может работать любой комитет без председателя? И много других вертелось вопросов. Но вместо этого Варенников сказал Язову:
- Мы посмотрели пресс-конференцию, послушали выступающих, а также нам передали речь Ельцина с танка, и понимаем, что надо принимать самые решительные и срочные меры. Я послал на имя ГКЧП телеграмму с предложениями. Вам мои телеграммы докладывают.
- Конечно, докладывают. Их всем рассылают, все в курсе дела.
- Час назад я еще послал телеграмму с предложениями, о чем я уже сказал и считаю содержание этой шифровки весьма важным. Очень вас прошу посмотреть ее! Мы все крайне обеспокоены положением в Москве.
- Мы тоже обеспокоены. Вот вечером сегодня еще собираемся. Возможно, до чего-то договоримся.
На этом они распрощались.


* * *

Варенников, собирая информацию на Украине, видел, что во всех областях республики, в том числе и на западе Украины, все тихо и спокойно. Народ не проявляет никакого напряжения, нет и признаков волнения, но чувствуется, что люди настороженны.
Однако жизнь шла своим чередом – все учреждения и предприятия работали, пульс жизни, как обычный. В средствах массовой информации выступил Л.М. Кравчук и призвал народ к спокойствию, что вызывало свое действие.
Вечером к Варенникову подъехал Первый секретарь ЦК КПУ С.И. Гуренко. Он являлся одновременно членом Военного Совета Киевского военного округа. Варенников вместе с ним поужинал. Военный совет в округе состоял из высокоподготовленных генералов. В иное время с каждым из них можно пообщаться, поговорить о делах – одно удовольствие. А сейчас разговор не клеился. Все были под тяжелым впечатлением проведенной в Москве пресс-конференции.
Расставшись с Гуренко и командованием Киевского военного округа, Варенников опять начал названивать в Москву, собирая необходимые справки об обстановке. А главное – стремился связаться с министром обороны. Наконец, среди ночи все-таки вышел на него, спросил, как развязывается ситуация.
- Вы видели по телевидению пресс-конференцию? – встречным вопросом ему ответил Язов.
- Видел. Тяжелое впечатление.
- Вот так развивается и вся обстановка. Павлов в результате напряжения вышел из
21

строя и полностью выключился из работы. А ведь он же, кроме всего прочего, должен был встретиться и поговорить с Ельциным. Янаев тоже оказался… не боец. Никто из других на обстановку не влияет… В общем, сейчас будем собираться и принимать решение.
От такой информации Варенникову стало просто не по себе – находиться рядом с гнездом анархии и беспорядка и не принимать меры – уму непостижимо. Но то, что собираются, и будут принимать решение, несколько обнадежило.
В ночь с 19-го на 20-ое августа Варенников названивал дежурной службе Генштаба, в Главный штаб СВ, в различные военные округа. Ничего существенного не произошло, все застыло в первичном виде.
Для того чтобы лично убедиться, а что же происходит в Киеве, Варенников решил проехать по городу, по заводским районам. Столица Украины жила в нормальном режиме. Ничто не говорило о каких-либо событиях. Хотя опять-таки чувствовалась определенная настороженность: на лицах жителей города озабоченность, все куда-то торопятся, группки людей, ожидающих троллейбуса или трамвая, выглядят угрюмо. Но, возможно, ему все это показалось. Раньше внимание на такие детали он не обращал.
Вернувшись в штаб округа, Варенников узнал, что звонил министр обороны. Прежде чем ему перезванивать, Варенников отправился в оперативную группу по сбору информации. Заслушав подробные доклады военных и представителей КГБ и МВД, поинтересовался – доложено ли это в Верховный Совет правительства и ЦК КПУ, на что ему ответили положительно.
Вывод напрашивался один: на территории всей республики был полный порядок. При этом, как ни странно, наибольшим порядком отличались области Западной Украины.
Вооружившись данными, он позвонил Язову. Тот уставшим голосом: “Как у вас там на Украине?” Варенников доложил, что на Украине полный порядок. “А у нас совсем плохо, - сказал Язов и поведал, что творится в столице. – В общем, - заключил он, - вам надо вылететь в Москву”.
Надо так надо! В течение часа Варенников отдал все необходимые распоряжения и с В.С. Чечеватовым выехал в Борисполь на аэродром. Чтобы быстро добраться до Москвы, самолет в Киев вызывать не стали – решили воспользоваться самолетом командующего войсками округа. Когда они прибыли на аэродром, самолет командующего уже был готов к вылету. Через час Варенников прилетел на аэродром Чкаловский, а еще через 30-40 минут был уже в центре города. Около часа кружил по прилегающим к Дому Советов РСФСР улицам. Был поражен беспорядком, подвыпившими и откровенно пьяными “защитниками”. Наконец, добравшись к себе в штаб, позвонил министру обороны: Д.Т. Язов сказал, чтобы он подъезжал к нему, что тот и сделал. Мрачный, уставший вид министра вызывал сочувствие. Но одновременно не уходила и досада – ведь 17-го августа все было ясно, что и как надо делать, а 19-го августа все пошло кавардаком. Что касается 20-го августа, то уже тоже было совершенно понятно, что руководителя у страны нет. А в самом комитете начальники сами по себе. Совершенно непонятно – на что все рассчитывалось?
- Хорошо, что вы прилетели, - начал разговор Язов. – Генерал Ачалов сейчас у себя проводит совещание по вопросу, как изолировать незаконно вооруженных людей в здании Верховного Совета РСФСР, которые представляют опасность для населения. На заседании, кроме наших, присутствуют еще и представители КГБ и МВД. Ачалов должен организовать взаимодействие. Надо присутствовать на этом совещании. Возможно, вы им что-то посоветуете.
- Какой-нибудь план действия уже существует?
- Вот они по этому поводу и собрались.
С этим Варенников и отправился на совещание. В. Ачалов представил его собравшимся. Совещание было в разгаре. Обсуждали вопрос о количестве вооруженных,
22

которые обосновались в Доме Советов. Назывались цифры: от 500 до 600 человек. У всех автоматы или ручные пулеметы. Это, конечно, не просто преступление, но и реальная опасность для граждан города. Докладывалось также, что отмечены были выстрелы со стороны гостиницы “Украина” и зданий СЭВ. Работники КГБ, представив эту информацию, считали, что разоружение этой преступной, фактически банды, может быть произведено подразделениями КГБ “Альфа”. Однако чтобы ворваться в здание, необходимо было в толпе людей, стоявших вокруг здания, сделать “коридор”, по которому быстро должны пройти эти подразделения. Такой “коридор”, оттесняя толпу, могли сделать только милицейские части – это правильно. Вокруг обсуждения этой проблемы развернулась дискуссия. Кто-то сказал, что без десантников эту задачу не решить.
Приблизительно через час на совещании появился министр обороны Д.Т. Язов и советник президента по военным вопросам С.Ф. Ахромеев. Оба маршала, видимо, не намерены были долго пробыть на совещании, поэтому, стоя, выслушали информацию Ачалова об обстановке, а также о намерениях и методах и, заострив внимание присутствующих на важности предстоящих действий, призвали всех достойно выполнить поставленную задачу. Отдельно заслушали командира подразделения “Альфа” Героя Советского Союза генерал-майора В.Ф. Карпухина.


* * *

Тут же на совещании Дмитрий Тимофеевич поведал всем о курьезе, который произошел с генерал-майором А.И. Лебедем. Оказывается, ему была поставлена задача организовать одним батальоном десантников охрану здания Верховного Совета РСФСР. Как уже позже стало известно, поначалу лично его, Лебедя, внутренняя охрана в здание не пускала, но он организовал скандал, заявив, что является близким человеком Ельцина. После доклада последнему, что к нему рвется Лебедь, Ельцин разрешил его впустить. Они пообщались, договорились о взаимодействии, после чего Лебедь беспрепятственно проходя в здание Генштаба и в здание Верховного Совета РСФСР, исправно докладывал Ельцину, что делается в Генштабе по подготовке так называемого “штурма”. Конечно, Министерство обороны этого не знало. А потом на определенном этапе Лебедь вдруг “пропал”. Нет генерала! Поползли слухи, что его убили (или захватили) “демократы”. Все, до Язова включительно, всполошились, встревожились. Но начальник Лебедя – командующий ВДВ генерал П. Грачев все-таки его отыскал и доложил министру обороны: “Лебедь жив”. Оказывается, он помимо того, что бывал часто в здании Ельцина, еще ходил и в толпе, нагоняя страх на наших солдат: они же могут попасть под штурм, а поэтому должны защититься, чтобы не погибнуть.
Язов вызвал Лебедя к себе и провел с ним беседу. Министру совершенно не было ясно, где длительное время находился Лебедь и чем он занимался. Подозревая его в двурушничестве, Язов приказал Грачеву убрать Лебедя от здания Верховного Совета РСФСР.


* * *

Побыв некоторое время на совещании, Язов с Ахромеевым ушли, а остальные продолжали обсуждать предстоящее разоружение людей, находящихся в Верховном Совете РСФСР. Чтобы хорошо “врасти” в обстановку, Варенников задал несколько вопросов. В штабе договорились, что силами частей МВД толпа, собравшаяся у здания
23

Верховного Совета РСФСР, будет оттеснена с целью создания коридора для “Альфы”. Затем подразделения проникнут в здание и проведут там операцию по обезоруживанию боевиков. Подразделения Министерства обороны будут в резерве. Начало действий назначено на 4 часа утра, чтобы до рассвета все закончить и создать нормальные условия для жизни города. Этой так называемой операции дали имя “Гром”. Были решены все вопросы с управлением.
В. Ачалов доложил министру обороны, что все вопросы оговорены. Д. Язов подошел еще раз, и ему был представлен устно план действий. Язов одобрил его и еще раз заострил внимание командира подразделения “Альфы” на тщательность “очистки” здания от вооруженных лиц. Оставив участников совещания, Варенников и Язов направились каждый к себе. Но пока шли по коридорам генштаба, у них завязался разговор. Язов сетовал на то, что на него давили, чтобы всю эту работу взяли на себя военные, и что ему стоило больших трудов убедить В. Крючкова и других в том, что надо создать совместное совещание трех ведомств и выработать единый план действий. Варенников без колебаний поддержал Язова, заявив, что, исходя из всех позиций, армия не должна этим заниматься. Все правовые функции в этих действиях принадлежат МВД и КГБ.
Прибыв к себе в штаб Главного командования Сухопутных войск, Варенников уже сам проанализировал обстановку, и пришел к выводу, что надо принять дополнительные меры обеспечения намеченных на совещании действий. С этой целью отдал распоряжения: начальнику инженерных войск генерал-полковнику В. Кузнецову – о подтягивании в Москву инженерных машин для разграждения и ликвидации дурацких завалов из различного хлама, называемого псевдодемократией баррикадами; командующему Московского военного округа генерал-полковнику Н. Голикову – о выделении генерала, который будет руководить танковыми подразделениями по растаскиванию с проезжей части различных грузовиков, автобусов, троллейбусов, установленных там теми же псевдодемократами для нарушения движения на улицах, прилегающих к Дому Советов РСФСР (был выделен генерал-майор Петров); командующему армейской авиацией Сухопутных войск генерал-полковнику В. Павлову – о подготовке ближнего полка эскадрильи вертолетов для возможной ее переброски на аэродром Чкаловский (под Москву) для решения непредвиденных задач. Были отданы и другие распоряжения.
Поскольку организаторская работа требовала значительного времени, домой Варенников не поехал, а остался на ночь в Главкоме штаба. Приблизительно к часу все, кажется, было организовано. Но ровно в 1.30 Варенникову позвонил генерал-полковник 
В. Ачалов и сообщил:
- В два часа у Крючкова проводилось экстренное заседание по обстановке. Язов выехать не может, но просит нас обоих поприсутствовать на этом мероприятии.
- Я готов, но не знаю, куда ехать – у Крючкова ни разу не был.
Договорились, что Ачалов подождет Варенникова у здания Генштаба, и они отправятся вместе. В установленное время они были в кабинете Крючкова. Там уже были О.Д. Бакланов, О.С. Шеин, генералы, заместители председателя КГБ. В кабинете притушили свет – видно, его хозяин любил такую таинственную обстановку или не хотел, чтобы хорошо освещенные окна ярко просматривались с улицы. В.А. Крючков хоть и выглядел уставшим (как, кстати, и все остальные), но уверенно ориентировал присутствующих в сложившейся ситуации. У него были достоверные данные, так как работники КГБ имели свободный доступ и на “баррикады”, и в здание Дома Советов РСФСР. По некоторым вопросам более детально докладывали заместители Крючкова. В ходе анализа разбирательства проблем Крючков отходил от стола заседания в другую комнату, куда его вызвали для разговора по телефону. Возвращаясь обратно после одного из таких разговоров, он как бы, между прочим, бросил: “Доложите, что Силаев
24

(председатель Совмина РСФСР) уехал из Белого дома ночевать к “любовнице”. Варенников про себя подумал – до чего же молодцы ребята, даже такие детали знают. Можно себе представить, как они толково сработают, осуществляя план разоружения боевиков. Но радужные мысли вспыхнули и погасли, ибо буквально вслед за этим, в очередной раз переговорив по телефону, В.А. Крючков сообщил, что на Садовом кольце, неподалеку от Смоленской площади, произошло столкновение военных и “защитников” Белого дома. Есть жертвы. Обстановка уточняется.
Совещание приобрело острый характер. Предполагая тяжелые последствия, Крючков предложил снять с повестки дня вопрос о мерах в отношении Белого дома. Его, естественно, поддержали сотрудники КГБ. В то же время Бакланов и Шеин настаивали на выполнении намеченного плана, аргументируя это необходимостью обязательного разоружения незаконно вооруженных лиц, засевших в Белом доме и представлявших серьезную опасность для населения. Наблюдая все больше и больше обсуждение и считая, что в сложившейся общей обстановке совершенно ни к чему эти распри, Варенников посоветовался с Ачаловым и предложил третий вариант – прежний план оставить в силе, но сроки его проведения уточнить утром, когда прояснится обстановка. После некоторого обсуждения решили остановиться на этих позициях. Крючков и Ачалов пообещали довести эти решения до исполнения.


* * *

Варенников уехал к себе опустошенный, в подавленном настроении. До чего дожили! Хаос и анархия уже не в Тбилиси, Карабахе, Баку, Фергане и Вильнюсе, а в столице. Ведь еще пять-семь лет назад, если бы кто-то высказал мысль о том, что такое может быть в Москве, то это сочли бы за бред.
Оперативный дежурный доложил подробности событий в районе Смоленской площади. Оказывается, в связи с объявлением в городе чрезвычайного положения, по распоряжению командующего войсками Московского военного округа по Садовому кольцу патрулировали мотострелковые подразделения на боевых машинах пехоты (БМП).
Зная об этом, провокаторы из Белого дома создали ловушку при выходе из-под моста на пересечении кольца и Нового Арбата в сторону Смоленской площади – перегородили поперек все полотно дороги троллейбусами, автобусами, грузовиками. А когда военная колонна на БМП втянулась под мост и уперлась в эту преграду, то эти же организаторы провокации перегородили полотно дороги самосвалами со щебнем и автобусами и позади колонны. Ловушка захлопнулась. А в этот район провокаторы заранее нагнали тысячи подпоенных людей, которые якобы должны были “защищать” засевших в Белом доме (это в 1,5 километрах от него) главных организаторов этой провокации – Ельцина, Бурбулиса, Хасбулатова, Руцкого. И вот, эти подвыпившие люди забрасывали БМП металлическими прутьями, камнями, бутылками с горючей смесью, которые заблаговременно были доставлены в ящиках к американскому посольству, закрывали брезентом смотровые щели машин с расчетом, что БМП “ослепнет” и экипаж потеряет способность ориентироваться.
Для того чтобы этот вандализм был хорошо виден на кинолентах и телеэкранах, место расправы с нашими солдатами было заранее хорошо освещено: здесь были установлены даже “петиторы”. На всех наиболее удобных местах для съемки были расположены кино- и телекамеры, переносные камеры находились непосредственно в массе псевдодемократов. Естественно, на это дикое “театральное представление” заранее были приглашены иностранцы.
Какую же цель преследовали провокаторы, начиная с Ельцина, когда далеко от
25

Белого дома организовали столкновение граждан с воинскими подразделениями на БМП, которое несло патрульную службу, то есть находилось при исполнении служебных обязанностей: Что им надо было от этого патруля, который двигался не к Белому дому, а наоборот – совсем в противоположную сторону? Что они хотели от солдат и офицеров, которые не только никому не угрожали, но даже никого не затрагивали?
Провокаторам от “псевдодемократов” нужна была кровь, смерть. Они этого ждали у Белого дома. Ждали и хотели, чтобы был штурм, чтобы были убитые. Тогда это подняло бы Ельцина в глазах оболваненного народа, как это произошло в январе 1991-го года в Вильнюсе.
Провокация удалась, пролилась кровь, погибли трое парней.


* * *

Итак, развязка состоялась, и, разумеется, в ущерб народу. Хотя все могло быть совсем с другим исходом, проявив себя ГКЧП более активно.
Но почему же ГКЧП ничего не сделал, чтобы предотвратить такой напор “псевдодемократов”?
В связи с гибелью людей на Садовом кольце у Смоленской площади министр обороны приказал, чтобы бронетанковую технику и особенно танки – не двигать, полеты самолетов и вертолетов - запретить, а принятые ранее по этому решения – отменить. Отпали возможные меры по расчистке прилегающих к Дому Советов РСФСР улиц от завалов и брошенной автомобильной и троллейбусной техники. Да и смысл этих мер терялся, если принято решение об отнесении действий по разоружению боевиков на более поздний период. Совершенно стало непонятно, кто и что должен делать, кто за что отвечает.
Было 4 часа утра 21- го августа 1991-го года. По плану в это время в районе Белого дома должны были начаться действия подразделений МВД и вслед за ними – КГБ. Однако в связи с событиями на Садовом кольце и с целью недопущения новых жертв Крючков, по согласованию с рядом членов ГКЧП, отдал распоряжение – спланированные мероприятия по разоружению незаконно вооруженных лиц, сгруппированных вокруг Ельцина, временно не проводить. Было принято решение утром разобраться в обстановке и после этого определиться, как действовать дальше.
В 6 часов Варенникову позвонил министр обороны: “Есть решение по поводу вопроса, который мы вчера вечером обсуждали. Подъезжайте”. А вечером речь шла о вероятном выводе войск из города с целью лишить псевдодемократов возможности эксплуатировать фактор присутствия войск в своих интересах.
К 7 часам Варенников прибыл к министру обороны. В его кабинете уже был Ачалов. Дмитрий Тимофеевич сразу начал с главного:
- Я решил вывести войска из города. Тем самым исключить дальнейшую трескотню на митингах у Ельцина, что вроде войска введены для подавления демократии, подавления народа. Все объекты, которые взяты под охрану, передадим МВД.
Действительно, накануне вечером министр обороны и Варенников по телефону обсуждали этот вопрос в общих чертах, но не предполагали, что решение о выводе состоится уже утром. В связи с этим возникало много вопросов, но министр обороны выглядел категорично, полагая, что если еще возникнут какие-то вопросы, то они буду решаться параллельно. Ачалов и Варенников поддержали министра обороны, тем более что войска, находясь в городе двое суток, конечно, испытывали большие ограничения, особенно санитарно-гигиенического порядка. В свою очередь министр обороны попросил их обоих поехать на очередное заседание ГКЧП, которое должно состояться в Кремле в
26

кабинете Янаева, и доложить там о принятом решении. Одновременно попросил передать, что лично подъехать не может, так как с утра проводит заседание коллегии Министерства обороны.
В кабинете Г.И. Янаева было, как в Смольном в 1917-ом году. Люди заходили, выходили, стояли группами и что-то обсуждали. Благо, что кабинет был огромный. 
Г. Янаев сидел в торце длинного стола заседаний, справа и слева от него стояли какие-то сотрудники с документами. Он их поочередно принимал, рассматривал представленные материалы, делал какие-то поправки, подписывал. Отдав короткие распоряжения, переходил к очередному сотруднику. У Г. Янаева был вид очень уставшего человека. Он много курил и совершенно не реагировал на все то, что происходило в кабинете.
Варенникова же удивило одно: что и какие документы можно сейчас, именно в это время, рассматривать и о чем сейчас с кем-то можно было говорить, если это не касалось нынешнего момента и стабилизации обстановки в стране, и в первую очередь, в Москве? Кто вообще имел право подходить к нему с другими вопросами? Со стороны создавалось такое впечатление, что люди, наседавшие на Янаева, умышленно отрывали его внимание от главных проблем.
За столом заседания уже сидело несколько членов ГКЧП, Они располагались ближе к Янаеву, но по два места с каждой стороны были свободны. Видно, иерархия уже установилась и здесь. В.А. Крючков, стоя в центре кабинета, постоянно с кем-то разговаривал (вероятно, это были его сотрудники), часто уходил в соседнюю комнату, где, очевидно, говорил по телефону, и через две-три минуты появлялся вновь. О.С. Шеин и первым секретарем Московского горкома КПСС Ю.А. Прокофьевым и еще с каким-то товарищем стояли ближе к стене у рабочего стола Янаева и о чем-то оживленно беседовали. Затем Шеин решительно махнул рукой и пошел к столу, но не сел, а встал у окна рядом с Варенниковым, только сзади. К нему опять подошел Ю.Прокофьев и, видно, продолжая разговор, сказал:
- В этой обстановке единственный и правильный выход – это действовать также, как делали это они. Разрешите мне поднять на двух-трех заводах Москвы рабочих, рассказать им ситуацию, и они в течение нескольких часов палками разгонят весь этот пьяный сброд у Дома Советов.
- Но ведь в Москве объявлено чрезвычайное положение, - не сдавался О. Шеин. – Как же мы будем выглядеть? Сами объявили чрезвычайное положение и сами его нарушим?
- Но ведь псевдодемократы полностью нарушили закон о чрезвычайном положении! Им можно, а нам нельзя?
- Да поймите же вы! Не можем мы уподобляться этим ублюдкам. Если они нарушают законы, то по-нашему и нам это позволено? Нет. Мы должны быть последовательными.
Невольно слушая этот разговор, Варенников думал, что они допускают какую-то несправедливость, нельзя считать правильным, что один нарушает все и вся, а другие должны слепо придерживаться норм и законов. Но если бы все их придерживались и были последовательными, тогда и ГКЧП действовал бы в соответствии с духом и буквой закона. А вот в отношении к злостным нарушениям – фактически никаких практических законных мер не предпринималось, и это вдохновляло и подталкивало псевдодемократов к еще более нахальным, нахрапистым и агрессивным действиям.
Почему О.С. Шеин не позволил Ю. Прокофьеву поднять рабочих хотя бы двух заводов и навести порядок в столице (точнее вокруг Дома Советов на Красной Пресне) – Варенников никак не мог понять. Видимо, все-таки наша воспитанность, дисциплинированность и порядочность мешали нам иногда принять правильное в сложных ситуациях решение. Считалось, что оппоненты тоже должны придерживаться
27

тех же принципов, что и ГКЧП. Но это было не просто заблуждение, а тяжелая ошибка, что и привело в целом к трагической развязке.
Прибыв к Янаеву, Варенников с Ачаловым представились. Г.И. Янаев вначале не мог никак понять, в связи с чем они прибыли, но затем предложил им располагаться за столом заседаний. Прибыл маршал Ахромеев и тоже сел за столом против них. Завязалась небольшая беседа.
- Что, Язов, какие-то решения принял? – спросил Янаев у Варенникова.
- Да, - отвечает Варенников, - принял решение вывести войска из города.
- А что в отношении Ельцина?
- Думаю, что руководителям ГКЧП надо немедленно лично переговорить с ним и принять решительные меры по пресечению этого базара вокруг Дома Советов.
- Не знаю… не знаю… - задумчиво отвечал С.А. Ахромеев, - это исключать нельзя, но все развивается очень плохо.
- Плохо потому, что нет решительных мер.
Ахромеев удивленно посмотрел на Варенникова и замолк. Действительно, было чему удивляться – например, кто запрещает руководству страны принимать решительные меры? Никто. Бездействие не только отдавало инициативу в руки оппозиции, но и подталкивало ее к еще более агрессивным действиям.
Наконец, по команде Янаева началось заседание ГКЧП. Суета в кабинете прекратилась, большинство присутствующих приблизились к столу – одни сели, другие стояли рядом, разговоры смолкли. И хотя наступил относительный порядок, все равно для Варенникова, как человека впервые присутствующего на таком заседании, эта картина “попахивала” анархизмом. Почему-то Варенников вспомнил А.Ф. Керенского, когда он руководил Временным правительством. Судя по историческим справкам, он, конечно, не справлялся с управлением таким государством, каким была в то время Россия. Но тогда хоть было понятно, кто обязан был руководить страной. А сейчас Г.И. Янаева подтолкнули к временному исполнению обязанностей главы государства, но в тоже время не сделали, чтобы он, как глава, смело действовал и шел вперед – главные фигуры из руководства страны как-то сторонились его, что, конечно, “размывало” власть. Отсюда и все последствия.
Г.И. Янаев открыл заседание, но слишком обще говорил об обстановке в стране. Затем перешел к Москве. Сказал, что деструктивные силы спровоцировали столкновение толпы с военными на Садовом кольце в районе Смоленской площади и что в итоге погибли три человека. Но почему-то не сказал, что организаторами этой беды являются конкретные лица – Ельцин, Бурбулис, Хасбулатов, Руцкой, Гавриил Попов.
Далее он говорил, что надо искать выход из сложившейся ситуации (уместно здесь было бы добавить: “из этой глупой ситуации которую они сами создали”). Стал задавать отдельные вопросы присутствующим. Но о том, как выйти из этого положения, толком никто ничего не сказал. Варенникова так и подмывало спросить Янаева в отношении его шифротелеграммы из Киева, где имелось конкретное предложение. Однако надо было довести до Янаева и всего ГКЧП решение министра обороны. Посоветовавшись с Ачаловым, Варенников нашел, что главное – это выполнить поручение министра обороны. А что касается его шифровок, то затевать этот большой разговор было  бессмысленно, так как их содержание всем известно, а мер никаких не принято.
Выбрав удобный момент, Варенников попросил слова и Г.И. Янаев сразу позволил ему высказаться. Свое краткое сообщение Варенников построил так, чтобы не шокировать присутствующих. Поэтому прежде чем говорить о сути решения министра обороны, он сказал, что для определения дальнейших действий Комитета (хотя он лично вообще не видел никаких действий) целесообразно знать, что министр обороны принял решение о выводе войск из города с целью лишить оппозицию возможности эксплуатировать этот
28

фактор в своей пропаганде.
И все-таки, когда он сказал, что принято решение вывести войска, в кабинете наступила полная тишина. Но когда, наконец, все поняли значение этого события, то посыпались реплики и вопросы. Присутствующие требовали объяснить, почему Язов действует без вынесения вопроса на ГКЧП?
Решение на ввод войск в столицу принял ГКЧП – почему министр обороны, являясь членом ГКЧП, нарушал решение комитета? Почему министр обороны самовольничает? Чем все это кончится? Как можно немедленно поправить это решение?
Вопросы продолжали сыпаться. Особо резко высказались А.И. Тизяков и О.Д. Бакланов. Их поддержал О.С. Шеин.
- Вы можете, Валентин Иванович, ответить на эти вопросы? – обратился к Варенникову Янаев.
- Разумеется. Мне не известно по этому поводу решение ГКЧП, но решение министра обороны я знаю, и его доложил. Мне также известно, что войскам уже отданы необходимые распоряжения, и они начали движение в пункты постоянной дислокации.
- Надо немедленно вызвать к телефону министра обороны и потребовать от него объяснений, - предложил кто-то из руководства.
Отвечал Варенников:
- Министра обороны проводит заседание коллегии Министерства именно по этому вопросу. И вряд ли целесообразно вырывать его с совещания.
Долго еще шло бурление вокруг решения министра обороны, но в итоге было принято решение, что все члены ГКЧп отправятся к нему, то есть к министру обороны, и все решат при личной встрече. Учитывая такое намерение, Варенников с Ачаловым оставили совещание (тем более что оно опять приняло неорганизованный характер) и отправились в Министерство, чтобы предупредить министра обороны о предстоящем визите членов ГКЧП и, разумеется, вместе выработать линию, которую было бы целесообразно вести на этой встрече.


* * *

По дороге из Кремля в Генштаб Варенников размышлял о решении вывода войск из города. Конечно, в этом были положительные, и отрицательные стороны. Но наиболее негативно выглядело то, что все это происходило днем, на глазах москвичей. Такое, конечно, было недопустимо. Как, кстати, и ввод войск. Это был серьезный просчет, как и вообще привлечение в Москву войсковых частей. Все можно было решить силами МВД и КГБ, для чего они и существуют. В крайнем случае, “заварушку” у Белого дома можно было погасить силами рабочих дружин, что было бы наиболее эффективно. Но обстановка развивалась так, что изменить ситуацию уже не представлялось возможным. В особенности, когда министра обороны ночью категорически запретил полет всех видов самолетов и вертолетов, а бронетанковой технике предписано перемещаться только по приказу командующего войсками Московского военного округа. У Варенникова сложилось такое впечатление, что на Язова кто-то оказывал влияние в принятии всех этих решений. Но кто именно, Варенников понять не мог, а спрашивать его об этом и в то время, а сейчас – просто неэтично.
Д.Т. Язов не ожидал, что к нему подъедут члены ГКЧП. И когда ему доложили об этом, было видно, что он встревожен. Тем более что и заседание коллегии Министерства обороны прошло весьма обостренно. Некоторые члены коллегии требовали выхода Язова из состава ГКЧП. Другие считали: коль принято решение о выводе войск и они начали сосредотачиваться на парадной площадке на окраине города, то главное внимание,
29

очевидно, надо было сконцентрировать на том, чтобы важные объекты вообще не оставить без охраны.
Вскоре начали подъезжать и члены ГКЧП, и не члены, но активно участвующие в этих делах деятели, О. Шеин, Ю. Прокофьев и другие. Но не было Г. Янаева. Когда подъехал В. Крючков, было решено, что на разговор надо пригласить и А. Лукьянова. Некоторые, однако, считали, что его приезд затянется, а вопросы надо решать немедленно. Но большинство настояли на присутствии Лукьянова. А Крючков позвонил ему по “кремлевке” и буквально через пять-семь минут А.И. Лукьянов уже был в кабинете Язова.
Д.Т. Язов проинформировал присутствующих о принятом решении вывести войска, сообщил, что они сейчас уже сосредотачиваются на окраине Москвы, поэтому было бы целесообразным некоторые объекты взять под охрану силами КГБ. Вопрос задал один только О. Бакланов.
- Так как это понимать? Отступление и сдача позиций?
- Почему же сдача позиций? – возразил Язов. – Такое решение связано с тем, что войска постоянно провоцируют и могут быть происшествия такого рода, как это было сегодня ночью на Садовом кольце. Это решение утвердила коллегия Министерства обороны.
Дальше эту тему никто не развивал, но, судя по коротким репликам и жестам, многим это решение не понравилось. Но было очевидно, что какие бы доводы ни приводились, изменить решение относительно войск уже невозможно.
Переключились на обсуждение общей ситуации. Пространно выступил А.И. Тизяков. Анализируя действия ГКЧП, он сказал, что другого выхода не было, как только выступить против проводимой политики развала государства. И это должно быть ясно выражено. Его поддержали Бакланов, Лукьянов и Шеин. В то же время эти рассуждения можно было оценить, как попытку оправдать свои действия в своих собственных глазах, а также определить единство в оценке обстановки на взгляд Варенникова, это было вполне правильно, и он тоже в свою очередь также высказался по этому поводу.
Затем все переключились на перспективу – что делать? Прокручивались многие варианты. Были предложения: заставить Ельцина прекратить провокации и беспорядки, которые он организовал вокруг Дома Советов, наладить нормальную работу телевидения, и постоянное выступление членов ГКЧП, разъясняющих народу провокацию псевдодемократов, организовавших западню военному патрулю на Садовом кольце. Муссировался вопрос об ускорении созыва Верховного Совета СССР. Тем более, Верховный Совет РСФСР фактически уже начал собираться.


* * *

Но чем дальше обсуждались эти и другие вопросы, тем чаще проскакивали предположения лететь к Горбачеву. Наконец, перешли только к этому вопросу. Сразу возник встречный вопрос – это что, поездка с покаянием? Решено было поставить вопрос, чтобы он подключился к событиям, не стоял в стороне, Крючков и Лукьянов были уверены, что Горбачев может повлиять на Ельцина.
В общем, все уже было приготовлено к капитуляции. Закрутили без Горбачева серьезное и очень нужное дело, а теперь едут к нему на поклон, не предприняв ни одного решительного шага. В этой накаленной обстановке говорить членам ГКЧП, что поездка к Горбачеву без определенных четких целей может быть истолкована только против ГКЧП, было совершенно бесполезно. Все были взвинчены до предела. Варенников подумал, что в этой обстановке наиболее спокойно себя чувствовали два члена ГКЧП: В.С. Павлов, 
30

который очень страстно выступал на встрече 17-го августа на объекте АБЦ, и второй – это Г.И. Янаев, который в этих дискуссиях не участвовал, а на пресс-конференции объявил Горбачева своим другом.
Начали формировать группу, которая должна лететь к Горбачеву. Первым назвали Бакланова, как члена ГКЧП, уже побывавшего 18-го августа в Форосе. Затем посчитали, что обязательно должен лететь Крючков и Язов. Варенников полагал, что в этой уже обустроенной ситуации достаточно было бы и одного Крючкова, а Язов мог бы находиться в Москве и влиять на обстановку. Предложили лететь Шеину, но он категорически отказался. Настоятельно просил включить его в список Тизяков: “Я ему (имелось в виду – Горбачеву) все расскажу”, - категорически заявил Александр Иванович, хотя из этой фразы никакой конкретики не следовало, но его просьбу уважили. И, наконец, включили Лукьянова: все подтвердили, что, конечно, это решение верно.
Условились, что в середине дня все они собираются на аэродроме и там же уточнят программу действий в Крыму. А до этого каждый должен набросать проект своих предложений. На этом и расстались.
Все разошлись, но Варенников задержался у Язова. Во-первых, хотел его подбодрить чисто по-человечески. Во-вторых, хотел у него уточнить позицию относительно войск Московского гарнизона. Он ответил, что все необходимые распоряжения командующему войсками Московского военного округа отдал и первому заместителю министра обороны генералу армии К. Кочетову, а также начальнику Генштаба генералу армии М. Моисееву. Они уже взяли этот вопрос на контроль. Варенников распрощался и уехал к себе.


* * *

Варенников никакими вопросами заняться не мог, хотя их было полно, особенно в связи с выводом наших войск из Восточной Европы и расквартированием их на территории Советского Союза. Думы были только об одном – о дальнейшем развитии обстановки в стране и особенно о результатах поездки руководства страны к Горбачеву. Подсознательно он чувствовал, что всех, кто полетел в Форос, ожидает большое испытание. К тому же в памяти еще свежи были фактически негативные результаты первого визита к нему, да плюс ко всему крайне негативная ситуация в Москве вокруг Дома Советов… В общем, все это вместе взятое не могло не создать грозовых облаков. А учитывая характер взаимоотношений Крючкова, Лукьянова, Язова и других с Горбачевым, и то, что они полетели не к отставленному от должности, а к действующему президенту – генсеку, то не трудно было представить, как их встретят в Форосе.
Однако действительные события превзошли самые тяжелые ожидания и предположения.
Но пока члены ГКЧП летели к Горбачеву, Варенников занимался обычными служебными делами. Ближайшим своим коллегам по службе Варенников, конечно, дал необходимую информацию. Затем пригласил отдельно начальника ГШ СВ генерал-полковника М.П. Колесникова, и они с ним долго обсуждали план охраны Дома № 3 МО, расположенного на Фрунзенской набережной, от возможных накатов различных несанкционированных митингов и нападений на охрану Главного штаба Сухопутных войск хулиганствующими элементами.
- Дожились! Через семьдесят с лишни млеет Советской власти государственным органам надо думать о своей защите от сограждан, которые, к несчастью, попали под влияние спецслужб Запада.
Генерал и офицеры Главкомата СВ были все как один вооружены автоматами.
31


* * *

Руководство, как решили, улетело в Крым к Горбачеву. Через каждые полтора-два часа Варенников получал сведения о развитии событий в Крыму. Этими источниками были аппарат Янаева, дежурная смена Генштаба и Президиума Верховного Совета СССР. Данные были очень скудными. Но три информации просветили обстановку: из всех прилетевших Горбачев принял только Лукьянова (это следовало ожидать), в Форосе появился Руцкой в качестве “спасителя” президента СССР (оказывается, начальник генштаба генерал армии Моисеев разрешил принять самолет Руцкого в Крыму), наконец, Горбачев собирается вылететь в Москву.
Для Варенникова было ясно, что все, связанное с ГКЧП, закончено. Начинается новый этап.


* * *

Утром 24-го августа начальник Генерального штаба генерал армии М.А. Моисеев позвонил Варенникову и сказал, что у него в кабинете в 9.00 состоится заседание коллегии. Вслед за этим Варенников узнал от дежурного службы, что Д.Т. Язов, В.А. Крючков арестованы. Это было неожиданностью, и Варенников предполагал, что их только освободят от занимаемых постов.
Прибыв в Генштаб, Варенников встретился с членами коллегии. Здороваясь с ним, некоторые опускали глаза или смотрели на него с сочувствием. Пригласили в кабинет Моисеева. Там, кроме Михаила Алексеевича, был Кочетов. Поздоровались.
Моисеев, открыв заседание, сразу объявил, что маршал Язов арестован, и что временно исполнять обязанности министра обороны Верховный главнокомандующий поручил ему, Моисееву. Затем добавил, что арестован также председатель КГБ Крючков. Далее он рассказал о сложившейся обстановке, акцентируя внимание на том, чтобы члены коллегии усилили влияние на подчиненные войска и силы флота и не допустили различного рода происшествий, а тем более, неконституционных действий, после чего ответил на вопросы. Кто-то спросил:
- Где, в какой тюрьме находится Язов?
Моисеев ответил неопределенно:
- Где-то под Москвой.
Заседание проходило в течение часа. Закрывая коллегию, Михаил Алексеевич со всеми попрощался, а Варенникова попросило задержаться.
- Валентин Иванович, Верховный Главнокомандующий отстранил вас от должности главнокомандующего СВ. Кроме того, вам не надо никуда выезжать. Вы где живете, на квартире или на даче?
- Днем буду работать у себя в Главном штабе, а вечером уеду на дачу.
- Очень важно, - подчеркнул Моисеев, - чтобы Вы не изменили своего решения.
- Кто останется исполнять обязанности Главнокомандующего СВ?
- Конечно, Первый заместитель главкома генерал армии Бетехтин.
Варенников, уже собираясь, было, уходить, почувствовал, что Михаил Алексеевич что-то еще хотел ему сказать, то ли ждал от него каких-то вопросов или просьб. Но Варенникову все было ясно, поэтому он распрощался и ушел. Вместе с ним вышел К.А. Кочетов. Они шли по длинному коридору и Кочетов, сокрушаясь, говорил:
- Ну, как же вас угораздило связаться с этими гэкачепистами. Дожили до седых

32

висков и не разглядели в них авантюристов.
Варенников с удивлением посмотрел на генерала армии, первого заместителя министра обороны и не верил своим ушам. Почему авантюристы? Правильнее – слабаки, но шаг протеста ведь правильный! Другое дело, что не довели начатое до конца. С этим согласен.
- Хорошо, если суд учтет ваши заслуги, - продолжал Кочетов, - и даст лет пять-семь… А если больше? Это вообще трагедия…
Шагая по коридору, Варенников продолжал удивляться своему собеседнику, но молчал. Молчал и думал: откуда у него такое “сострадание”? А ведь был у него когда-то в Прикарпатском округе хорошим командиром дивизии! Зачем эти прогнозы? Что это – злорадство? Вопрос же очень деликатный. Ведь человеку в его положении требуется утешение, а не холодный расчет по вариантам. Он почему-то совершенно не вспомнил, что Варенников народный депутат, и прежде чем его арестовать, у прокурора должна быть санкция Верховного Совета. А Верховный Совет согласно статусу депутата обязан вызвать его на свое заседание, в крайнем случае, на заседание Президиума, заслушать, и лишь потом разрешить или не разрешить прокурору его арестовать.
Они поравнялись с выходом на лестницу к лифту. Варенников распрощался с генералом. Но пророк из него оказался никудышный, хотя офицер он был отменный. И он достойно был выдвинут на высокий пост первого заместителя министра обороны. Мог быть и министром обороны. И все-таки главное во всем, что высказал ему генерал, было не сожаление о том, что Варенников, вроде, не подумав, “влип в историю”, а то, что мол, военные могли стоять в стороне от этих событий. “Моя хата с краю…” Но как можно быть в стороне офицеру, да еще народному депутату, когда страна летит в пропасть? Разве армия, являясь инструментом политики, может быть в стороне от политики? Такую точку зрения тогда навязывали обществу “демократы”? Надо покончить с этой неопределенностью в отношении роли и места армии в жизни страны. Да, она отвечает за независимость Отечества, обязана гарантированно защищать страну и ее народ от нападения извне. А если “пятая колонна” по причине попустительства соответствующих наших органов организовала силы разрушения у нас в стране? Как быть? И если, тем более, эти силы уже начали открыто выступать, разваливая государство, а блюстители государственной безопасности бездействуют?! Конечно, надо решительно вмешиваться и с врагом расправляться беспощадно.


* * *

Прибыв к себе в Главный штаб Сухопутных войск, Варенников позвонил начальнику Главного штаба и дал команду отменить ношение оружия, сдать его на склад, и сказал, что надо как можно быстрее собрать членов Военного совета в его кабинете на экстренное заседание. Через полчаса все были в сборе. Лица грустные, потупленные – видно, уже все знают. Стараясь выражать спокойный, ровный тон, Варенников подробно рассказал, что произошло. Подчеркнул благородные цели ГКЧП и удивительное бездействие, которое в целом привело к трагедии. Сообщил, что Язов и Крючков арестованы, а он отстранен от занимаемой должности. Сказал также, что исполняющим обязанности главнокомандующего является генерал армии Бетехтин. Далее кратко прошелся по совместной службе, по решениям и пока еще не нерешенным задачам. Наконец, поблагодарил всех и пожелал всяческих успехов. Они трогательно распрощались, и кабинет опустел. Однако опустошен был не только кабинет, но и душа. Сидя за столом заседаний, он думал о товарищах, с которыми пришлось работать, а также о том, что его ждет в ближайшее время.
33

Зная хорошо положение закона “О статусе народного депутата СССР”, Варенников понимал, что Горбачев допустил грубое нарушение закона, освободив его от занимаемой должности главкома.
В кабинет начали приходить по одному офицеры, решили попрощаться. Некоторые откровенно плакали. Не стоит перечислять этих генералов и полковников, но их оказалось много. Не выдержав, Варенников сказал одному из них:
- У меня невольно складывается такое впечатление, что вы меня отправляете на тот свет…
Тот неожиданно ответил:
- Это значительно хуже!
Варенников даже не нашел, чем ему возразить.
Наконец, вызвав помощника, сказал ему, чтобы он объяснил всем товарищам, что у него сейчас нет возможности с кем-то беседовать. Вызвав начальника канцелярии, передал ему все хранившиеся у него в сейфе документы.
Позвонив домой, сказал жене, что с сегодняшнего вечера он будет жить на даче. “Так что давай езжай вперед, а я подъеду”, - заключил Варенников свой разговор.
- Ты что, уволился? – спросила Ольга Тихоновна.
- Почти…
- Ну, слава Богу! Даже не верится, что ты теперь вольный казак.


* * *

Ольга Тихоновна давно ждала того дня, когда уволится ее муж, чтобы, наконец, заняться собою. На протяжении всей жизни Варенников полностью отдавался службе. И проблемы, связанные с семьей, отодвигались на задний план. Частенько жена справедливо упрекала его в том, что он мало уделял внимания семье, детям. Он обещал: “Вот уволюсь – тогда все время отдам семье и близким”. Но это увольнение все откладывалось, хотя внутренне он уже к нему готовился.
Расчистив сейф и перезвонив многим своим товарищам, Варенников, не заезжая на квартиру в Москву домой, отправился на дачу. Его дача входила в группу государственных дач, построенных в районе поселка Архангельское в начале 80-х годов. Семья Варенникова, как и другие, арендовали домик, за что ежемесячно платили двести рублей. По тем временам большие деньги. Место хорошее – лес и недалеко от Москвы. Поблизости расположен военный госпиталь, что в пожилом возрасте имело не последнее значение.
Уже смеркалось, когда Варенников подъехал к даче. По дороге прогуливались маршал В.И. Петров и генерал армии А.М. Майоров. Они жили по соседству и выходили вечером на прогулку. И в этот раз тоже. Варенников, конечно, подошел и поздоровался. Естественно, они попросили рассказать о происходящих событиях, что Варенников и сделал. Они забросали его вопросами.
- Это предательство, - заключил В.И. Петров, выслушав рассказ Варенникова.
- Ну, я думаю, что все происходящее будет, конечно, предметом разбирательства, - начал, было, Варенников.
- Какого разбирательства? – перебил его А.М. Майоров. – Кому это нужно? Наоборот, постараются зарыть восвояси все…
В это время из дачи, где проживал маршал О.А. Лосик, вышла молодая женщина. Она направилась к генералам. Вид у нее был очень возбужденный, на лице – горе. Поздоровавшись, она сказала:
- Валентин Иванович, что же это такое – Д.Т. Язова арестовали?..
34

- Я все-таки думаю, что это недоразумение и вскоре эти ошибки поправят, - сказал Варенников.
- Какие ошибки?! Сейчас по телевидению сказали на весь мир, что Язов и Крючков арестованы, как изменники Родины, - сказала она и быстро пошла дальше.
Генералы стояли озабоченные. В.И. Петров повторил свою версию о предательстве. Варенников откланялся, а оставшиеся продолжали обсуждение.
Дома, приведя себя в порядок, Варенников устроился в кресле и стал слушать вопросы жены:
- Ну, хоть сейчас ты можешь меня сориентировать, что происходит?
Варенников начал рассказывать о событиях. Больше вопросов не было, а только одни вздохи. А под конец жена спрашивает:
- так чего же нам ожидать?
- Время покажет, - уклонился Варенников от прямого ответа.
- Может, тебе надо с кем-то объясниться?
- Не думаю. Скорее всего, меня могут вызвать, в том числе на заседание Президиума Верховного Совета. Пока буду сидеть на даче.


* * *

Варенников лег отдыхать поздно. В три часа ночи его разбудил телефонный звонок.
- Слушаю вас, - сказал Варенников.
- Валентин Иванович, мы никак не можем до вас дозвониться.
- Я все время в доме, телефоны не звонили.
- Да нет, не можем дозвониться у входной двери. Откройте нам ее, пожалуйста.
Варенников оделся, зажег везде свет и спустился вниз. Открыл двери – к нему сразу вошло несколько человек. Все рослые, крепкие. Тот, кто пониже и постарше (он оказался полковником МВД Ильченко, но был в гражданском), говорит:
- Я вас отлично знаю по Афганистану. А сейчас вот такая выпала неприятная миссия – доставить вас в Москву.
- Мне надевать военную форму или быть в гражданском? – спросил Варенников.
Его “гости” удивленно переглянулись. Это был глупый вопрос. Ведь все было ясно: группа прибыла с заданием арестовать его и доставить в следственный изолятор так же, как это сделали с Язовым и Крючковым. Арест для него, конечно, был неожиданностью, но его не покидало самообладание. Он спокойно реагировал на обстановку. А вот при чем здесь военная форма, почему он вспомнил о ней – совершенно ему непонятно.
- Старший ответил:
- Лучше в гражданском костюме.
Все (“гостей” было пять и Варенников) поднялись наверх. Жена уже стояла одетая и вся дрожала.
Варенников, не торопясь, стал переодеваться – снял пижаму и намеревался надеть костюм. Все столпились вокруг него. Это несколько раздражало, но и смешило: к чему этот цирк? Каждый был готов задержать его, если он попытается бежать. Во-первых, зачем бежать? Во-вторых, куда бежать? Просто чудеса! А вот ордера на арест не предъявили. Даже Варенников, не имевший опыта в этом деле, знал, что подозреваемому в преступлении при аресте должен предъявляться документ, который должен мотивировать арест (задержание). А наше МВД, как он убедился на своем опыте, решает эту задачу по одному трафарету: и в отношении того, кто схвачен на месте преступления (вор, бандит, насильник и т.п.), и в отношении тех, кто подозревается в совершении
35

политических нарушений (даже министры, маршалы, генералы армии). Подход почти один и тот же.
Ордер на арест не был предъявлен. И не потому, что, мол, так или иначе, считал себя виновным. Наоборот, считал себя совершенно невиновным, но для него просто было бы унизительным открывать дискуссию с милиционерами по этому поводу.
Вдруг полковник спрашивает:
- У вас оружие есть?
- Есть, конечно.
- Надо сдать.
Варенников, сидя на кровати, протянул руку к тумбочке, открыл ее и взял пистолет.
- Нет, нет! Я сам, - засуетился полковник.
- Да, я не буду стрелять! – успокоил Варенников его и протянул ему пистолет рукояткой вперед.
Полковник невольно просиял
Через пять-семь минут Варенников был готов. Взял с собой небольшой чемоданчик для командировок – он всегда у нег был наготове (один на квартире, второй – на даче) - и все пошли вниз: два стражника впереди, один – рядом с Варенниковым (вдруг он рванет в окно), два сзади. Всю эту процессию замыкала плачущая жена. Внизу он остановился, чтобы попрощаться. И все остановились, взяв Варенникова в плотное кольцо. Это уже было сверх его терпения:
- Ну, что вы, как столбы вокруг? Отойдите – я попрощаюсь с женой, - потрясая ладонью перед лицами сзади стоящих, Варенников неожиданно для них так заорал, что они мгновенно расступились. Он обнял Ольгу Тихоновну. Она только рыдала, вся трепетала и еле стояла на ногах. Он понял, что долго эту муку продолжать нельзя и, стараясь успокоить ее, сказал, что кто-то допустил ошибку и скоро она будет исправлена. Они вышли во двор. Оказывается, ворота уже были распахнуты и перед домом стояли две “Волги”. Третья виднелась за воротами. Обратил внимание на другие дома – в окнах был притушен свет, но на его фоне все же вырисовывались силуэты. Конечно, все соседи были свидетелями этого дебильного, со многими нарушениями закона, ареста. Варенников всю оставшуюся жизнь не мог понять – почему арест подозреваемых в политических преступлениях должен проводиться ночью дома? Вероятно, чтобы на остальных нагонять страх? Тогда это верный метод. Еще бы! Какая таинственность. Особо опасный преступник. Если есть сочувствующие – смотрите: то же может перепасть и на вашу долю…
Данный поселок, в котором проживала семья Варенникова – это небольшая деревушка в девятнадцать домов. Одна-единственная, но хорошо освещенная дорога. Дворы некоторых дач, в том числе и Варенникова тоже освещены. Стражники приехали за Варенниковыми и попытались поднять его наружным звонком. Но то ли из-за неисправности звонка, то ли он слабо звонил (внизу у них столовая, а спальня наверху), поднять Варенникова не удалось. Поэтому стражники перемахнули через забор, открыли ворота, проехали на двух машинах к даче, а третью оставили снаружи. Поэтому пошли к соседям и начали Варенникову звонить, чтобы он открыл дом. Как видно, все делалось сугубо “тайно” и совершенно “секретно”. Поэтому весь поселок сидел у окон и наблюдал этот цирк, хотя все можно было сделать в светлое время. И присылать не отделение бойцов-молодцев, а одного умного человека (в крайнем случае, двух), тоже в штатском. На одной машине. С необходимым ордером на арест. Тихо, спокойно. Ведь едут арестовывать нормального человека.
Вполне вероятно, что некоторые работники правоохранительных органов могут смеяться или удивляться рассуждениям Варенникова. Но это потому, что они приучены к
36

этому идиотскому методу и другого пути не знают. Так же, как и проведение обысков и опись имущества. Варенникова капитально обыскали на службе, дома и на даче, так как статья предусматривала конфискацию практически всего, что было нажито десятилетиями на зарплату. Мало того, по “инструкции” Генеральной прокуратуры изымались все правительственные награды, в том числе Звезда Героя и медаль лауреата Ленинской премии. Странное дело – выдавалось Верховным Советом страны, был на этот счет Указ, а изымалось по решению всего лишь ведомства.
Варенникова посадили в среднюю машину на заднее сидение. Впереди с шофером, а также справа и слева от него сели “добрые молодцы”. С места рванули на максимальных скоростях. Не ехали, а летели. Было такое впечатление, что они опаздывают на самолет или пароход, и что это последний рейс. Около четырех часов утра подъехали к какому-то мрачному большому зданию с наглухо закрытыми металлическими воротами. Позже стало ясно, что это тюрьма, Матросская Тишина. Старший команды стал звонить и стучать. Минут через пятнадцать ему все-таки открыли. Варенников про себя подумал, что не везет полковнику этой ночью: то на даче Варенникова долго не открывали, то теперь вот здесь. А он-то ведь хотел показать свою старательность – взял, привез и сдал особо опасного преступника в короткие сроки.
Полковника запустили, и он пропал. 10, 20, 30 минут прошло, час прошел, а его нет. Нет старшего и все. Из машины вылез вначале один (впереди сидящий), а затем и один из сидящих рядом с Варенниковым – и все отправились за ворота. Прошло часа полтора – никого нет. Спрашивается, зачем так гнали машину, сломя голову?
- Что происходит? – не выдержав, спросил Варенников оставшегося охранника.
- Сам не пойму… Возможно, нас не ждали? - ответил он.


* * *

Охранник был прав – их приезд в Матросскую Тишину был не подготовлен, в чем Варенников убедился, как только попал внутрь тюрьмы. Часа через два появился полковник и все остальные, взяли Варенникова, завели во внутренний двор, затем по первому этажу прошли в какую-то небольшую мрачную комнату. Там сидел за небольшим столом и что-то писал наспанный капитан, судя по погонам, внутренних войск МВД. Полковник Ильченко глухо выдохнул:
- Вот, сдаю…
Капитан, не глядя на полковника, предложил Варенникову сесть напротив. Полковник удалился. Зашел и сел в угол какой-то сержант. Видно, из внутренней охраны (на всякий случай). Капитан продолжал писать. Наконец, его работа была закончена, и он предъявил Варенникову: “Протокол задержания подозреваемого”. Другими словами ордер на арест.
Вот такие чудеса! Варенников взял документ, смотрит на капитана и думает: “Если так у нас арестовывают генерала армии, Героя Советского Союза, народного депутата СССР, то, как эту процедуру проделывают с рядовым?” Капитан удивительно посмотрел на Варенникова, затем тихо сказал:
- Все читайте, читайте. И распишитесь. Поставьте число.
Варенников стал читать. Оказывается, ему предъявлено обвинение по статье 64 Уголовного кодекса РСФСР “Измена Родине” с целью захвата власти. Первое ощущение – злость. Не растерянность и страх, а именно злость! Почему? Явная ложь и несправедливость. Какая измена Родине? Наоборот, желание спасти ее от развала! Какой захват власти? Все, кто составлял основу ГКЧП, были при самой высокой власти. Да и активно поддержавшие этот комитет тоже были при высоких постах. К чему эта циничная
37

ложь. Ответ на ладони – чтобы Горбачеву и другим можно было этой ложью отвлечь внимание народа от своих предательских действий, прикрыв себя.
В тексте протокола задержания было записано буквально следующее: “Варенников является одним из участников заговора с целью захвата власти, то есть подозревается в совершении преступления, предусмотренного пунктом “а” статьи Уголовного кодекса РСФСР. Основанием для задержания Варенникова является тяжесть совершенного преступления и, находясь на свободе, он может воспрепятствовать установлению истины по уголовному делу”. Далее шла подпись следователя: М.Д. Белотуров. Ниже должен был расписаться Варенников.
- Ну, что вы смотрите? Расписывайтесь! – подталкивал Варенникова капитан.
- Да нет! Просто расписываться на этом ярлыке я не буду. Я обязан дать свою оценку.
На протоколе задержания места было мало, поэтому он написал только одну короткую фразу: “Не считаю себя участником какого-то заговора, и цели захвата власти не ставил. С протоколом ознакомлен в 5.45 часов 23.08.91 г. Варенников”.
Потом оказалось, что к этому времени (то есть в августе-сентябре 1991-го года) уже были и другие официальные документы по поводу его ареста. Например, Генеральный прокурор Турбин 23-го августа 1991-го года издал письменный документ, где было написано: “Арест Варенникова В.И. санкционирую”. Спрашивается, во сколько часов 23-го августа он подписал это распоряжение? Ведь Варенникова арестовали уже в три часа утра! Так во сколько же было издано распоряжение прокурора – в час или два? Возникает уверенность, что это было сделано уже после того, как Варенников попал в Матросскую Тишину. Вот почему они ожидали два часа у тюрьмы – не было распоряжения Генпрокурора и стражники Варенникова уговаривали работников тюрьмы взять его, а документы, мол, потом оформим. Не везти же его обратно на дачу? Это же скандал. А то, что арест проведен с грубыми нарушениями – это проглотят.
И еще был один любопытный документ “Постановление (о заключении под стражу) 23-го августа 1991-го года, город Москва. Старший следователь Любимов постановил:
“1. Применить к Варенникову В.И. меру пресечения – заключение под стражу.
 2.  Направить постановление начальнику Сизо (следственный изолятор) № 4 МВД СССР. Любимов”.
На этом документе стоит роспись Варенникова и дата: 24-ое августа 1991-го года.
Спрашивается, когда Любимов получил от Турбина разрешение на арест и когда он издал свое постановление? Конечно, в течение 23-го августа, когда Варенников уже сидел в тюрьме. Любимов устно по телефону получил команду немедленно выехать в Матросскую Тишину и уже в 8.00 23-го августа в общих чертах приступить к допросу.


* * *

Для Варенникова было очень важно выдержать принципиальную позицию в отношении оценки всех событий и лично его действий. И он ее выдержал. На протяжении всех полутора лет нахождения в следственном изоляторе Варенников не менял своей оценки всего того, что произошло, и тем более, никогда и никому не давал повода считать его виновным.
Конечно, это Варенникова огорчало, тем более что следственный аппарат Генеральной прокуратуры подсовывал ему показания, отстаивающим свою правоту. Подсовывал и приговаривал: “Вот видите! Некоторые честно, откровенно признавались и,
конечно, при определении наказания суд это может учесть”. И хоть это действовало
38

удручающе, но поколебать его не могло. Наоборот, он еще больше внутренне мобилизовывался.
Будет это несколько позже. А пока Варенникова надо было как-то устраивать в тюрьме. К ним в комнату пришел еще один офицер. Капитан сказал, что сейчас отберет все, что Варенников сможет взять с собою, а остальное останется с чемоданом здесь, в том числе и часы. Ну, то, что нельзя брать в камеру металлические предметы (в том числе бритву), еще как-то можно было обосновать, но почему запрет распространялся на часы – поначалу было непонятно. Позже, набравшись тюремных знаний, Варенников понял, что отсутствие часов сильное морально-психологическое давление. И это главное. Но работники тюрьмы объяснили иначе (можно думать, что они тоже по-своему правы): отсутствие часов среди подследственных (заключенных) не позволяет им в случае какого-то заговора действовать согласованно по времени.
Всю его одежду тщательно проверили (проверял сержант). Почему-то особого внимания удостоились его туфли – даже оторвали стельки. Варенников не выдержал:
- Вы скажите, товарищ сержант, что вы ищите, и я скажу, где это.
Вмешался капитан:
- Гражданин, не мешайте сержанту выполнять свои обязанности.
Варенников, не выдержав, поправил:
- Не гражданин, а товарищ генерал армии.
Это было уже умышленным обострением ситуации. Капитан замолчал. Варенников сделал вывод, что этот путь не даст положительного результата, а только все еще более усложнит. Исполнители решают свои задачи.
Варенникову оставили туалетные принадлежности, пару белья, носки, очки, тетради, шариковые ручки и несколько листов чистой бумаги. Все остальное оставили в чемоданчике. Под запрет попал и толстый журнал “Наш современник”, который нравился Варенникову в то время, и он читал его из номера в номер и даже брал в командировки: если по деловым вопросам не готовился, то читал журнал. Почему ему не разрешили взять его с собой – было непонятно, вероятно, стражники были далеки от идеологических проблем.
Наконец, Варенникова куда-то повели. Впереди шел офицер без знаков различия, сзади него сержант. По ходу остановились около одной из комнат. Ему вручили жидкий, старый пыльный матрац, такую же ватную подушку, тонкое, с дырами, фланелевое одеяло, набор постельного белья. Затем они пошли дальше – поднялись по лестнице, кажется, на пятый этаж. Периодически лязгали тяжелые металлические двери. Пока они шли, видели только охранников. Варенникова подвели к старшему по этажу. Тот открыл одну из камер и сказал:
- Заходите.
Варенников зашел. Дверь захлопнулась, как выстрел из орудия. Загремели замки. На Варенникова посмотрели трое обитателей камеры.
- Здравствуйте, товарищи! - бодро произнес он. – Давайте знакомиться. Я генерал армии Варенников Валентин Иванович.
Ему ответили по-доброму. А один подошел и помог разложить его постель на пустующую шпонку (так назывались места на нарах).
Итак, Варенников был помещен на неопределенное время в Матросскую Тишину. Все три сокамерника знали Варенникова. Но один из них, которого звали Александром Ивановичем, проявил к нему особый интерес. Почему – задумываться ему было некогда: он “устраивался” на новом месте.
Когда он, наконец, заправил свою постель, новые приятели предложили поесть. Оказывается, перед его приходом им раздавали завтрак. Варенникову дали миску с каким-то рыбным месивом. Желания есть не было, а вид такой пищи вообще отбил всякую
39

охоту.
Нужно сказать, что пребывание в тюрьме – это жизнь по ту сторону жизни. Человека, попавшего в тюрьму, фактически отрезают от общества. Его здесь не воспитывают, чтобы избавить от пороков, которые привели его на нары, а тем более не перевоспитывают. Его – угнетают. Конечно, если суд определил меру наказания, осужденный должен и морально, и физически выстрадать, почувствовать свою вину и справедливость кары. Но подавляться, как личность, он не должен. И не должно пропасти между осужденным и теми, с кем он общался до ареста, особенно со своими близкими. Что касается лиц, еще только подозреваемых и помещенных в следственный изолятор (очень часто совершенно безвинных и арестованных ошибочно), то они вообще не должны испытывать пресса тюремного режима.


* * *

Приблизительно в 8 часов открылось окно в дверях, и стражник объявил:
- Варенников приготовиться на допрос.
Сокамерники Варенникова переглянулись. Буквально через одну-две минуты загремели замки, с лязгом открылись двери и его повели. По коридорам и лестницам они перешли в соседнее административное здание. Там же находилась следственная бригада Лисова, созданная на базе Генеральной и главной военной прокуратуры. Бригада занималась только ГКЧП.
В этом здании имелись комнаты для следственных действий. Это были нормальные, хорошие, светлые помещения с большими окнами. Правда, они тоже были зарешеченные, а скудная мебель – два стола и несколько стульев - привинчены к полу. Но в целом это помещение, по сравнению с камерой, было раем. Правда, в Афганистане Варенников привык к аскетической жизни в окопах, пылью, постоянными обстрелами ит.п. Но это было на войне.
В комнате, куда он вошел, находилось два человека. Его представили сидящему за столом. Им оказался следователь по особо важным делам с весьма “литературной” фамилией – Любимов. Это был пожилой человек, видно, всю жизнь посвятивший следственному делу и полностью подходил под поговорку: “Съел на этом зубы”. Внешне Любимов казался внимательным, обходительным, однако точно проводил свою линию, которая отвечала поставленной ему задаче: получить от Варенникова данные, фактически подтверждающие, что заговор был, и Варенников – участник этого заговора.
Второй присутствующий на допросе в основном помалкивал. Очевидно, это был начальник Любимова, поскольку иногда кое-что подсказывал. Он внимательно слушал и рассматривал Варенникова. К Варенникову обратился единственный раз – с просьбой повторить одну деталь, которая касалась поездки к Горбачеву в Крым.
В принципе следователь Любимов и его напарник грубо нарушали элементарные положения юриспруденции. Во-первых, они не имели права допрашивать его без адвоката. Во-вторых, если Варенников допрашивается без адвоката, то хотя бы для допроса дали юридическую консультацию относительно его прав. Ведь он, как и другие, не имел должной юридической подготовки. В-третьих, они не должны были задавать наводящие вопросы, ответы на которые позволяли бы им объявить Варенникова в совершении преступления. В-четвертых, с позиции гуманности можно бы допрос отложить на послеобеденное время или на следующий день, так как ночь была беспокойной, да и факт ареста и помещение в тюрьму требуют адаптации. Но ничего того сделано не было. Власти решали сразу “раздавить” всех, кто подпадал под арест. И Варенникова – тоже.
40

Спохватившись, что допрос без адвоката не допустим, Генеральная прокуратура подобрала удобного для нее защитника из числа бывших прокурорских работников и, проявив “заботу” о Варенникове, направила его в Матросскую Тишину. Выбора у Варенникова не было, да и судя по данным, которые ему о нем сообщили, фигура была подходящая. Варенников согласился.
Так его адвокатом стал полковник юстиции в отставке Л.Г. Беломестных, под шестьдесят, грузный, немного даже одутловатый. Всю жизнь проработал военным прокурором. Был советником провинциального прокурора в Афганистане. Конечно, то, что он военный, да и то, что бывал в Афганистане, Варенникову импонировало.
А то, что он, судя по всему, мог чем-то болеть, это не главное. Главное – чтобы у него была светлая голова, глубокие знания юриспруденции и активная позиция.
Чтобы сразу покончить с этим вопросом, надо отметить, что Варенников ошибся не только в возможностях и способностях Л. Беломестных, но и в его порядочности. Единственное, что он сделал доброе, так это то, что принес ему в конце октября книгу Горбачева о так называемом путче. Но эту книгу своим подзащитным принесли почти все адвокаты. Что же касается памяти, которую он о себе оставил, то об этом можно было бы и не писать, но в назидание потомкам, пожалуй, надо высказаться.
Конечно, была Варенникова личная вина, что он согласился на предложенный прокуратурой вариант. Надо быть предельно наивным (каким он и оказался), чтобы думать, будто прокуратура может дать ему адвоката, который бы его устраивал и работал бы на него, а не на прокуратуру. Вот почему с первого дня Беломестных, вместо того чтобы вселять в Варенникове уверенность в правоте дела и встать вместе с ним на защиту его невиновности, около месяца все вздыхал, что дело очень тяжелое и ясных перспектив не видно. Но, видя, что Варенников неумолим, стал настойчиво проводить другую линию: надо же всем обвиняемым и адвокатам объединиться и настаивать на том, чтобы им заменили статью обвинения: вместо измены Родине – злоупотребление властью или превышение власти. Варенников его выслушал, но вначале помалкивал. Однако когда сам все проанализировал, то пришел к выводу: ничего этого не было – ни превышения, ни злоупотребления. И он по этому поводу высказался. Беломестных снова стал Варенникова убеждать в том, что единственный верный путь, чтобы выпутаться, заменить статью обвинения.
К этому времени уровень подготовки Варенникова был уже достаточно высок, и он настоятельно просил Беломестных, чтобы он передал через остальных адвокатов всем привлеченным по делу ГКЧП товарищам о необходимости опираться на статью 14-ую УК РСФСР. Она называлась “Крайняя необходимость”.
Варенников настаивал, чтобы его желание было доведено через адвокатов до всех обвиняемых. Беломестных этого не сделал. Варенников окончательно убедился, что он ему не помощник. А поскольку во главу угла его адвокат поставил выколачивание из семьи Варенникова очень больших по тому времени денег (в 1991-ом году по 200 рублей за каждый день, или около 5 тысяч в месяц, а уже в 1992-ом году – 300 рублей, или 7,5 тысяч в месяц), то жена Варенникова вынуждена была продавать вещи, так как сбережений у них не было. Мало того, этот адвокат требовал еще и угощений. В общем, в материальном плане его услуги становились совсем тяжелыми.
Варенников решил с ним расстаться и предложил ему написать на его имя письмо. Вместо Л. Беломестных его адвокатом стал Д. Штейнберг.





41


* * *

После того как стражник передал Варенникова Любимову, последний сказал, что он работник Генеральной прокуратуры Советского Союза и ему поручено вести следование по делу Варенникова. И далее спросил, не возражает ли Варенников, если он начнет допрос? Не зная даже элементарных юридических норм и считая себя полностью невиновным, Варенников, естественно, согласился. Тогда он дал ему стопку чистых листов, ручку и порекомендовал сделать черновые пометки из того, о чем он будет говорить. Это, так сказать, чтобы облегчить его участь при написании личных показаний (никаких записей или личных поправок Любимов сам не делал, а все выполнял руками подследственного).
Вначале Варенников должен был описать все события в целом, то есть с 17-го по 21-ое августа включительно. Зная уже общую схему их действий, Любимов ориентировал Варенникова, на что именно обратить особое внимание. Варенников приступил к изложению событий, а следователь, тихо ведя беседу, старался ему не мешать. Закончив, Варенников подал Любимову первые шесть листов “допроса”. Тот весьма внимательно прочел их, задумался, легонько постукивая пальцами по столу, видно, обдумывая, как лучше поступить, а затем сказал:
- Вы сами, конечно, представляете, что, чем раньше следствие определит истину, тем лучше будет для всех, в том числе и для вас. Поэтому, на мой взгляд, надо идти по пути честного и ясного освещения каждого события. Согласны со мной?
- Конечно, согласен.
- Вот и хорошо. Теперь конкретно. Вот вы сейчас обрисовали общую картину. Вы пишите, что первый раз вы встретились со всеми 17-го августа 1991-го года. Но ведь так не бывает. 17-го августа заговор уже приобрел окончательные формы. Ведь были же до этого какие-то встречи, консультации? Ведь это тоже надо описать. Вам же в протоколе задержания записали, что Варенников является одним из участников за-го-во-ра! При этом заговор был с целью захвата власти. И вы пока подозреваетесь в совершении преступления, предусмотренного статьей 64-ой, пункт “а” УК РСФСР. Поэтому эта проблема должна быть у вас в центре внимания.
Если до этого у Варенникова еще теплилась какая-то надежда, что и сам Любимов и его коллега будут объективными, то есть правильно оценят и события в целом, и конкретные его действия, то после столь неприкрытого желания выдавить из него то, что нужно следствию, он почувствовал все возрастающее внутреннее сопротивление этому открытому прессингу.
Не желая вступать со следователем в полемику, и не показывая своим видом, что он возмущен, он взял чистый лист бумаги и начал описывать все заново. Но уже с учетом “пожеланий” Любимова.
В начале листа он написал: “В связи с подозрениями в отношении меня я считаю своим долгом заявить следующее. Не считаю себя участником заговора, тем более его в природе, на мой взгляд, не существовало. Я не ставил своей целью захват власти. По событиям могу отметить следующее…”
И далее Варенников описал все, как было в действительности 16-го, 17-го, 18-го, 19-го, 20-го и 21-го августа 1991-го года. Закончив “работу”, Варенников передал свои листы следователю. Тот стал их изучать в полной уверенности, что смог повлиять на Варенникова.



42


* * *

Следователь Любимов, изучив очередной лист, передал его коллеге. Наблюдая за ними, Варенников видел, как на их лица надвигается выражение недовольства. Любимов закурил. Закончив изучать последний лист, передал его своему товарищу, встал и, раскуривая новую сигарету, подошел к окну. Выдержав паузу, произнес:
- Написано…, - и вернулся на свое место.
Они смотрели друг на друга, ничего не говоря. Наблюдая эту немую сцену, Варенников понял, что его произведение их разочаровало.
- Ну, что же, - начал, наконец, Любимов, вас придется раздельно писать по каждому делу и детально расписать, как развивались события, кто в них участвовал, особенно из числа заговорщиков.
- Во-первых, о каком заговоре вы говорите? Мне это неизвестно. Во-вторых, кого вы относите к заговорщикам? Я таких не знаю.
- Так вы же сами их назвали, указывая о встрече 17-го августа на объекте у Крючкова. Что касается заговора, то нет смысла на эту тему развивать обсуждение. Ваше право высказать свое мнение, но то, что всем уже ясно, что был заговор – это факт. Даже ваше руководство это признало, в чем вы убедитесь.
- Мне неизвестно, кому и что стало ясным, но для меня совершенно неясно, что происходит. Но то, что здесь нет никакого заговора и что я ни в чем не виновен – вот это мне ясно. И от этого убеждения я никогда не откажусь.


* * *

Варенников на протяжении всего следствия не менял своих показаний, в том числе и в отношении своей причастности к вымышленному преступлению. И следователю Любимову он об этом также постоянно заявлял.
На протяжении месяца с 23-го августа Варенникова допрашивал Любимов. При этом приходилось давать многократные (по 3-5 раз) показания по одному и тому же вопросу, но в разные дни. Каждый раз, чтобы как-то оправдать свои действия, Любимов (напарника у него не стало на третий день) делал акцент на “новую” деталь. Но расчет у него был конкретный – “поймать” Варенникова на противоречивых показаниях и тем самым уличить во лжи. Но сделать ему это не удалось. У Варенникова было мощное оружие – правда! Не фантазируя и не “философствуя”, не отыскивая каких-либо путей, смягчающих предъявленное ему обвинение, не подстраиваясь под наводящие вопросы свидетеля, он говорил чистую и полную правду о том, как происходили события. Зная и хорошо, что было, Варенников, конечно, только об этом и говорил. Если вопросы хоть косвенно касались его убеждений, то он их не скрывал – искренне говорил, что делал все, чтобы не развалили Советский Союз, который был дорог ему еще с рождения.
Следователь Любимов, дотошный человек, но вел допрос не каждый день, было у Варенникова время вспомнить свою жизнь.
Забегая вперед, эти и другие материалы легли в основу его мемуаров






43


* * *

Родился Варенников Валентин Иванович 15-го декабря 1923-го года в городе Краснодаре в семье потомственных казаков.
Его отец Иван Евменович, воронежский казак, родился на Дону, который пересекает эту область по вертикали – с севера на юг. Речушки: Ведучи, Черная Калита, Богучаром и Хопром – притоки Дона, конечно, были местами, на которых исконно проживали казаки.
Дед Евмений и бабушка Аксинья, по отцовской линии, проживали в селе Рубашевка, что на реке Битенг, недалеко от районного центра с названием Анна.
Дед и бабушка имели трех сыновей – Василия, Ивана, Михаила, а также двух дочерей – Александру и Анюту. В начале 1905-го года дед отправился на заработки в Оренбург и… пропал. Грозное, кипящее было время. Все заботы легли на плечи бабушки. Старшие дети подрабатывали, младшие учились в церковно-приходской школе, помогая матери вести хозяйство.
Но жизнь становилась все тяжелее, и семья вначале распродала имевшуюся живность, затем – имущество. Вскоре дети похоронили мать. Дети крепко держались друг за друга, хотя братья и разъехались в разные места. Средний сын Иван вначале работал в Анне, в местной типографии. Здесь он вступил в РСДРП. Отсюда был призван в армию. Революционные потоки втянули его, как и миллионы других, в гражданскую войну. Позже он, уже на Кубани, нашел себе жену, создал семью.
Мать Варенникова В.И., Мария Алексеевна (девичья фамилия Шкорина), казачка во всех поколениях, родилась в Краснодаре в 1900-ом году в семье потомственного ремесленника. Дед по материнской линии Алексей в молодости жил в станице Пашковской. Затем переехал в Краснодар, женился. С помощью своих родителей и родителей своей жены построил добротный дом. Был известен в городе как мастер по шитью сбруи. Слыл очень трудолюбивым и старательным человеком. Его дети – два сына и две дочери – получили определенное образование. Сыновья окончили церковно-приходскую школу, а дочки учились в гимназии. Его мать еще успела окончить гимназию, а ее младшей сестре, в связи с событиями Февральской революции 1917-го года, не довелось.
Мать Валентина была очень доброй. Это качество она унаследовала от своей матери. А еще она была исключительно красивой. Ею открыто восхищались. Она вышла замуж за будущего отца Валентина, который был старше ее на пять лет. Через год родила ему сына Ванечку, но малышу не суждено было долго жить. В два годика он стянул на себя со стола большую кастрюлю с кипятком и погиб. Бабка Евдокия по материнской линии не корила дочь за то, что та недосмотрела, но строго втолковывала ей: они с отцом Валентина сделали ошибку, назвав первенца Иваном. Это плохая примета. Первенца следует называть в честь деда, прадеда, их братьев, но не именем родителя. А вот последующих детей можно было называть как угодно. Такие уж понятия были у казачек.
А еще через год появился новый сын. Его они уже назвали Валентином. Жили они не у деда, а в центре города, на улице Красной – снимали комнату на втором этаже. С Валентином тоже произошла история, которая могла окончиться трагедией для семьи. В один из дней Валентин, уже трехлетний пацан, пользуясь занятостью матери, проник на балкон, пролез между металлическими прутьями и сорвался… Но в последний миг руками вцепился в эти прутья и завис. Естественно, начал орать так, что сбежался весь дом. Мать тут же вытащила его из бездны, сгребла в охапку и они, трясясь от страха, проплакали до прихода отца. Это заставило мать больше уделять сыну внимания, никуда одного не отпускать.
44

Именно тогда уже родители почувствовали в Краснодаре нечто недоброе. Им казалось, что здесь их преследует злой рок. И они в том же году переезжают в Темрюк, на Азовское море. Отец к тому времени уже уволился из армии, окончил курсы организаторов производства и устроился работать. Однако на курсах он познакомился с неким Куциным. У этого человека не было определенных политических взглядов, зато он слыл мощным экономистом и организатором, имел высшее образование, в общении привлекал обходительностью, обаянием. Куцин и сагитировал отца перебраться в Темрюк, где сам был директором консервной фабрики, предложил его отцу, Ивану Евменовичу, должность своего заместителя. Куцин фактически стал для его отца учителем. В то же время и Куцину нужен был на производстве комиссар, который бы мобилизовывал людей, поддерживал на производстве дисциплину. Вот он и остановил свой выбор на Иване Евменовиче.


* * *

Жизнь в Темрюке, небольшом провинциальном городишке, куда переехала семья Варенниковых из Краснодара, была спокойной. Их семья, а также семья директора завода и главного инженера дружили. Частенько выезжали на Азовское море. В те дни никаких “туч” на горизонте не было.
Однажды женщины, забрав детей, отправились на море. Уютно устроившись на пляже, малыши барахтались у берега, а матери купались неподалеку. Вдруг послышались крики, началась суматоха. Все ринулись к берегу, а когда вышли из воды, то мать Валентина достала из купальника большую рыбину. Та, как в сачок, попала туда во время ныряния.
Происшествие с рыбиной всполошило присутствующих. Все единогласно решили: морскую “гостью” надо бросить в море, что и было сделано. Женщины крестились, глядя ей вслед, чтобы та долго жила. А потом сказали матери Валентина, что у нее скоро будет ребенок. Такое вот, оказывается, бытовало народное поверье.
В тот день женщины, разойдясь по домам, долго еще галдели насчет улова Марьей Алексеевной рыбки в купальник. А в доме Варенниковых родители тихо о чем-то беседовали. Оказывается, у отца после ранения было заболевание легких, и местный климат ему был противопоказан. Его родители решали переехать куда-то на Черное море, на постоянное место жительства. Но для начала решено было пока поехать на Черное море в отпуск.
Прошло с того вечера шесть месяцев, и семья Варенниковых сначала переехала жить в Хосту, небольшой городишко под Сочи, затем переехали в Новый Афон, около Гагры. Наконец, решили податься в Сухуми. В дороге матери стало плохо. Когда добрались до города, отец сразу отвез ее в больницу – она ждала ребенка.


* * *

В Сухуми у Варенниковых была знакомая семья, где они собирались остановиться (по их приглашению), но обосновались почему-то в гостинице. Три раза в день навещали матушку. Фактически – ходили отец и сын вокруг больницы целый день. Все ждали – вот-вот случится “это”. Первые два дня мать чувствовала себя нормально. На третий отец утром ушел и пропал. Часа через два или три он появился, разъяренный, с заплаканным лицом, в сопровождении двух мужчин в белых халатах. Это были врачи, грузины. Очень

45

громко, почти крича, говорил Валентину:
- Смотри, сынок, вот эти гады загубили твою маму, запомни их!
И, уже обращаясь к ним, требовал, чтобы немедленно провели обоих в морг. Те его отговаривали, дескать, нет разрешения. Отец обещал разнести больницу в пух и прах, если немедленно не отвезут их к покойнице. Врачи поняли – положение безвыходное и выполнили его требование.
Тело матери находилось среди других покойников. Отца с сыном подвели к ней, сдернули простыню. Она была в белой ночной сорочке, с растрепанными волосами, с запекшей пеной у рта, с опавшим животом. Отец, как стоял, так и припал к ней, рыдая и проклиная все на свете. Валентин не знал, что делать, просто не мог поверить, что остался без матери. На всю жизнь запомнил свесившуюся вниз материнскую руку. Взял ее в свои ладошки и почувствовал, какие холодные у нее пальцы. Все старался их согреть.
Шел Валентину седьмой год.
Потом врачи стали уговаривать их уйти…


* * *

Отец отвел Валентина в гостиницу, а сам весь день мотался по городу, организуя похороны. На второй день отец и сын отправились в похоронное бюро, где отец, оказывается, уже был вчера. Отец все оговорил, внес плату за катафалк и другие услуги. Затем они добрались до кладбища, что на юго-восточной окраине города, которая называлась Синоп. Здесь было много старых захоронений. Отец нашел “могильщика” и пошел с ним к тому месту, где предполагалось захоронение матери. С “могильщиком” отец договорился, что к обеду могилу выроют. Расплатившись наперед за копку могилы, они отправились в больницу. Там уже собирались люди, чтобы проводить покойницу в последний путь. Пришла, в том числе, и семья, с которой были дружны родители. А еще их знакомые, близкие, всего человек пятнадцать. Через некоторое время отец вернулся из больницы, сказал, что покойницу обмыли, сейчас надо ее одеть. Попросил трех женщин помочь – они пошли за ним.
Подъехала арба, привезли тахту и несколько стульев, все это было расставлено здесь же, у больницы. Гроб из морга, оказывается, доставили еще раньше. Через некоторое время покойницу вынесли, открытый гроб установили на тахте. Все целовали покойницу в лоб, плакали, прощались, но Валентину никак не верилось в то, что она ушла от них навсегда.


* * *

В Сухуми отец с сыном прожили еще четыре дня. Утром отец уходил с чемоданом на базар – продавать вещи, в основном жены, чтобы рассчитаться с долгами за похороны. Валентину он наказывал, что за ним, мол, зайдут, накормят, и чтобы он не смел никуда отлучаться. Действительно, по утрам к нему приходили две незнакомые женщины, водили в чайную, кормили и приводили обратно. Позже одна из этих женщин стала женой его отца, вторая была ее сестрою.
Каждый день после похорон, ближе к вечеру, они ходили на могилу матери.
На пятый день им предстоял обратный путь в Темрюк уже без матери, без вещей, и без денег.


46


* * *

В Темрюке их ждал сюрприз. Позаботился начальник и друг родителя Куцин: Ивана Евменовича назначили директором небольшой консервной фабрики в станице Крымской (сейчас город Крымская). Он с сыном сразу же приехал туда. Оба жили на фабрике. Там же и питались.
В это время как раз заканчивалась наладка производственных мощностей построенного по соседству завода – гиганта по тому времени. Вскоре была запущена первая линия. Ивана Евменовича перевели туда заместителем директора, а директором этого завода становится Куцин. Иван Евменович снял двухкомнатную квартиру с отдельным входом у зажиточного жителя станции. Называли хозяина за наличие его собственности “кулаком”.
Шел 1930-ый год. В один из выходных дней Иван Евменович привел сына на завод и стал знакомить с производством. Объяснял все популярно. Рассказывая о своем могучем заводе, отец завел разговор и о Микояне, наркоме пищевой промышленности, который тогда частенько посещал Крымский консервный завод – ведь это был один из первенцев пищевой промышленности того времени. Отец хвастался перед сыном, что Анастас Иванович интересовался у него его отношением к учебе…
1931-ый год был полон событий: во-первых, Иван Евменович вторично женился на Клавдии Моисеевне, приехавшей из Сухуми; во-вторых, семье Варенниковых был предоставлен заводом трехэтажный дом, который Валентину казался дворцом; в-третьих, Валентин пошел в первый класс; в-четвертых, осенью этого года Иван Евменович уехал в Москву, его зачислили слушателем Промышленной академии имени И.В. Сталина. Академия находилась в то время у Красных Ворот.
Еще до отъезда отца в Москву, когда снимали комнату, с Валентином произошел курьез. Хозяин имел огромную собаку, держал ее на цепи. Хозяин не нравился Валентину, так как тот говорил ему иногда оскорбительные слова. Валентин решил в отместку отыграться на его собаке: в отсутствии хозяина Валентин длинной палкой загонял собаку в будку, затем в будке с собакой “шуровал” этой палкой.  Валентин решил блеснуть бесстрашием. Однажды у пса кончилось терпение, он выбежал из будки и дал волю клыкам… Валентин закричал! Клавдия Моисеевна, причитая, потащила Валентина в дом промывать раны – они оказались серьезными. Оба были напуганы. Клавдия Моисеевна помчалась на завод к отцу.
Вместе с ним втроем отправились в больницу, где Валентину обработали раны, сделали укол от бешенства.
Вечером у родителей состоялось тяжелое объяснение. Отец громко и раздраженно заявил Клавдии Моисеевне:
- Если ты и дальше будешь так смотреть за ребенком, то все плохо кончится.
В этот же год после получения Варенниковыми от завода дома, однажды Валентин поздно вечером вернулся домой и задержался во дворе, в это время через окно услышал крик в доме Клавдии Моисеевны. Валентин вбежал в дом и увидел отца, стоящего по одну сторону стола, Клавдию Моисеевну - по другую. В руках у отца был наган.
Клавдия Моисеевна кричала, чтобы отец бросил оружие, и просила Валентина помочь…
Оказывается, отец познакомился с Клавдией Моисеевной в Сухуми на похоронах первой жены. Клавдия Моисеевна была на похоронах со своей старшей сестрой. Эти две сестры и присматривали за Валентином после похорон. Прошло более года, и Клавдия Моисеевна соединила свою судьбу с отцом.
Но, оказывается, она скрыла, что у нее есть ребенок. Ссора произошла именно по
47

этой причине. Больше на эту тему в доме не было разговоров. Однако ее сын Анатолий никогда в семье Варенниковых не появлялся. Видно, таково было условие Ивана Евменовича. Воспитывался мальчик у бабки в Сухуми. Отцом его был грузин без определенных занятий. Жениться на Клавдии Моисеевне, по всей видимости, он не собирался. А в тридцатых годах отец Анатолия при неизвестных обстоятельствах погиб.
На период получения Иваном Евменовичем жилья в академическом семейном общежитии в Москве жена его, Клавдия Моисеевна, с сыном Ивана Евменовича временно проживали в Сухуми в доме Клавдии Моисеевны. С получением отцом комнаты семья к нему переехала в Москву в декабре месяце. Комната была предоставлена временно, однако была большая, светлая и она понравилась семье Варенникова, которая к этому времени уже состояла из четырех человек: Клавдия Моисеевна родила дочь, и теперь у Валентина была сестра Леночка.
Студенты в общежитии жили в целом нормально, никаких потрясений или скандалов не было, но “вспышки” – случались. Такая “вспышка” произошла между родителями. Когда Клавдия Моисеевна с детьми приехали вслед за отцом в Москву, последний увидел, какой был худой его сын, он посчитал, что его плохо кормили. Возможно, он и был в какой-то степени прав. Мачеха смотрела за Валентином неважно, хотя никогда не было такого, чтобы она вообще не обращала  внимания на мальчонку. А Валентин был стеснительным и, несмотря на малые годы, гордым, сам ничего не просил.
Тогда отец в присутствии Валентина прямо сказал жене, что если это будет продолжаться, то он с ней расстанется. Кажется, сильно подействовало. Видно, перспективы, открывавшиеся перед отцом по окончании академии, были для нее заманчивые. Словом, ситуация требовала от нее быть по отношению к Валентину, как минимум лояльной.
Со временем все нормализовалось. Без преувеличения можно сказать: семья Варенниковых в целом была благополучной. Клавдия Моисеевна в беседах с Валентином настоятельно просила, чтобы тот называл ее “мамой”, тот отвечал упорным молчанием. Тем самым он давал понять, что не станет этого делать. Причина одна: она, на его взгляд, не была с ним искренней, частенько наговаривала на пасынка отцу. Тот пытался вникнуть в суть, задавал вопросы, а если Валентин на них отвечал молчанием, он понимал: мачеха говорила неправду. Потому тот по-прежнему и называл ее Клавдией Моисеевной. Ни
отец, ни сестра Леночка никогда не упрекали его за это.


* * *

Жизнь в Москве бурлила. Население столицы в тридцатые годы быстро увеличивалось. И это несмотря на то, что Первопрестольная послала на село для оказания помощи в коллективизации самое большое количество рабочих. Общая численность жителей в главном городе страны за короткий срок возросла на несколько сот тысяч. Особенно быстро прибывали научные работники, деятели культуры, искусства. В 1934-ом году в Москву из Ленинграда перевели Академию наук СССР, о чем Иван Евменович сообщал своим домочадцам.
Отец рассказывал Валентину и о различных международных конференциях, конгрессах, которые проводились в это время в столице. О чем говорил отец, того детским умом Валентин постичь не мог даже малой части, но то, как рассказывал отец, считая это важным, поднимало настроение. Вызывало у Валентина гордость за отца и еще одно обстоятельство – отец вошел в группу коммунистов, которым доверили проводить чистку в партийной организации академии.
Иван Евменович учился на строительном факультете. А на текстильном, четырьмя
48

курсами старше, занималась жена Сталина, надежда Аллилуева. Варенникову учеба давалась вначале тяжело, особенно первые два года. Приходилось параллельно с обучением по программе проходить курс на подготовительном факультете: он предназначался для тех, кто не имел среднего образования. Несколько лет он учился с двойной нагрузкой. Приходил домой поздно, после ужина продолжал “корпеть” над учебниками, с карандашом в руках, изучал записанные лекции, старательно выполнял домашние задания. Плюс - общественные заботы со школой № 13. Это было огромное, светлое, многоэтажное  и очень красивое здание. Школу № 13 снесли. Всем, кто в ней учился, раньше было жаль школу, ученики подолгу грустно наблюдали, как рабочие разбирают ее стены.
Клавдия Моисеевна, мачеха Валентина, в основном занималась домом и сестренкой Леночкой. Когда Валентин приходил из школы, она оставляла Леночку на Валентина, а сама мчалась по магазинам. К лету тридцать шестого года сестренке было четыре годика. Как-то, получив ее в распоряжение, Валентин повел девочку к клумбе с цветами, которая красовалась на месте снесенной старой школы. Дорогой Валентин рассказывал сестренке о школьной жизни. Здесь же Валентин повстречал одноклассника Сережу Филимонова с его младшим братом. Его братик был чуть старше сестренки Валентина, и у них всех образовалась веселая компания.
Когда дети собирались уходить, то тут появилась Анна Ивановн – классная руководительница, которая весной и организовала разбивку и посадку цветов на клумбе. Она часто организовывала у клумбы торжества: здесь дети читали стихи, давали клятву вечно дружить, не забывать снесенную школу.
Анна Ивановна как раз уходила из школы домой, но, увидев детей, подошла к ним. Учительница и в этот раз завела речь о школе, о новых возможностях, появившихся в связи с новостройкой. Здесь же Валентин сказал с сожалением, что, скорее всего, их семья уедет из Москвы. Анна Ивановна немного пожалела Валентина, но закончила свою речь на мажорной ноте: пути хороших людей всегда пересекаются, и предсказала, что Валентин еще появится в этой школе.
И действительно – он появился. Но через пятнадцать лет, когда поступил учиться в Военную академию имени Фрунзе. Вот только никого из знакомых учителей, в т Ом числе и самой Анны Ивановны, он не нашел – война всех разбросала.
Валентину впервые посчастливилось побывать на Красной площади в 1932-ом году на первомайской демонстрации. А потом дважды в год, в ноябре и мае, бывал там с отцом. В 1936-ом году на Первомайский ходили всей семьей. И каждый раз – новые впечатления. Но Первомай 1932-го года для него был особо замечательный, поскольку первый.
О желании взять его на демонстрацию отец объявил заранее. И Валентин, конечно, все последние дни пребывал в напряжении. Даже в школе весь класс знал об этом. Ребята ему завидовали.
Приблизительно в 8 утра Иван Евменович с сыном приехали в академию. Там уже толпился народ. Организаторы формировали колонну, раздавали флаги, лозунги, портреты вождей, огромные карикатуры на буржуев. Кое-кто пришел с цветами, маленькими флажками… Валентину тоже дали флажок.
В этот день сама погода рождала праздничное настроение, а если вспомнить о нарядной летней одежде, красивые убранства улиц, ликующих колоннах демонстрантов, бодрящей музыке, то, говоря современным языком, аура была просто прекрасной.
В колонне было несколько человек с орденами – для того времени редкость. Люди вели себя непринужденно, радостно, живо беседовали. Детей мало, но неподалеку оказалась девчушка приблизительно такого же возраста, как и Валентин. Когда колонна двинулась, Валентин вцепился в руку отца, так как боялся потеряться.
Вышли на улицу Горького. Между прочим, именно в том году Тверская получила
49

имя великого писателя. Здесь колонна влилась в огромный людской поток – он спускался к Манежной площади. Люди шли в несколько рядов. Порой останавливались, затягивали песню, танцевали. Играли оркестры, звучали гармошки. Когда оказались на Манежной, а потом подошли к Историческому музею, все как-то подтянулись. Возникло некое напряжение. А Валентина поглотила одна мысль – увидеть Мавзолей и на нем Сталина…
наконец, колонну вынесло на площадь. Валентин с отцом шли в середине колонны. Естественно, Валентину видно было плохо. Он потянул отца за руку, показал, что девчурка в их ряду уже устроилась на плечах своего родителя.
Тогда и отец подхватил Валентина и посадил себе на шею.
- Ну, как? – спросил он.
Тот ответил:
- Отлично!
Действительно было видно всех и все. Время от времени звучали здравицы и лозунги. Впереди кричали “ура”. Валентин видел Мавзолей, на нем много людей, но кто из них Сталин? Отец сказал, что рядом с вождем Ворошилов и Буденный в военной форме, и Валентин, сориентировавшись, крикнул отцу:
- Вижу! Сталин машет рукой!
Действительно, он помахивал правой рукой и улыбался. Все кричали “ура”. Валентин буквально впился глазами в Сталина, стараясь получше его рассмотреть.
Ворошилов и Буденный были при орденах. Иван Евменович потом говорил сыну, что он отлично видел Молотова, Микояна, Когановича, а из военных, кроме Ворошилова и Буденного, еще и Тухачевского. И вот прошли Мавзолей… Клону тепло приветствовали трибуны: стоящие та махали проходящей колонне руками, флажками, цветами. Очевидно, то же было и до Мавзолея, но Валентин этого как-то не заметил: “разбирался” c центральной трибуной.
Отец снял Валентина с плеч. Колонна уже двигалась по васильевскому спуску. Внизу Москва-река. Потом колонна повернула направо и направилась к Садовому кольцу, что отвечало их интересам – ближе к дому. На Зубовской уже поджидал грузовик – туда сложили все знамена, плакаты. Их колонна растаяла, как и другие.
Люди обменивались впечатлениями: кто что видел. Особенно много разговоров было о Сталине. Валентин с отцом дошли до дома пешком, довольные, немного уставшие. А дома – праздничный стол.
Отец пригласил соседей – семью Кравченко, своего однокурсника. Виталий, сын Кравченко, все кричал, что его “батя” дал ему честное слово – взять на следующую демонстрацию. Видно, у них были бурные объяснения из-за этого.
А Валентин, конечно, взахлеб рассказывал, как он видел Сталина! Почему-то ждал, что он будет чем-то выделяться – ростом или одеждой, но ошибся. Он стоял в центре трибуны, по которой немного расхаживал – два-три шага вправо, столько же – влево: никто вплотную к нему не стоял.
Потом, каждый раз бывая на Красной площади, Валентин вспоминал тот день, когда впервые увидел Сталина. Кстати сказать, судьба сложилась так, что, будучи слушателем Военной академии имени Фрунзе, Валентин участвовал в его похоронах.


* * *

1936-ой год памятен Валентину неординарным событием. Как-то во время урока в класс зашли незнакомые люди – мужчина и женщина – в сопровождении завуча. Дети встали, поздоровались. Анна Ивановна, классный руководитель, о чем-то с ними тихо разговаривала. Затем она дала задание детям. Они делали вид, что поглощены работой,
50

хотя сами вслушивались в разговор. Увы, так и осталось до поры в неведенье посещение класса незнакомыми. Зазвенел звонок, дети выбежали на школьный двор и, как обычно, затеяли свои немудреные игры. Вскоре Валентин заметил: у школы стояла группа людей и внимательно наблюдала за детьми.
Перемена закончилась – дети вернулись в класс. Вошла Анна Ивановна, все встали, она произнесла:
- Садитесь. Варенников зайди к завучу. А мы продолжаем урок.
Сосед по парте Валентина, Сережа Филимонов, спросил его:
- Ты что-то натворил?
- Да вроде ничего, - ответил тот.
Но раз вызывают к завучу, значит, будет разбирательство. Валентин шел, и мысленно перебирал события последних дней. Причин для “взбучки”, кажется, не было. Подошли к двери. За ней какой-то разговор, но тянуть нечего – раз вызывали, надо идти. Вошел, глядя на завуча, представился:
- Ученик 5”А” Варенников.
Оглядел комнату: там еще три человека, в том числе те двое, что были в классе. Все курили. Дама Валентину говорит:
- Здравствуй, мальчик.
- Здрасьте… женщина.
Все засмеялись. Кто-то обронил:
- Он еще и юморист.
Тогда дама сказала:
- Я – Елена Ивановна.
Валентин подумал, что хорошо запоминается ее имя, так как он имел сестру Елену.
Посыпались вопросы: откуда родом? В каких городах жил? Кто родители? Расспрашивали подробно об отце, потом – о здоровье, увлечениях. Отвечал быстро, с “напором” (почему-то он обозлился – задают вопросы все сразу). Когда вопросы иссякли, Валентин понял: они к нему с добром. Вдруг один из спрашивающих говорит:
- А ты в шахматы играешь?
- Играю.
- Сыграем?
- Можно! Но ведь вы проиграете.
Все притихли.
- Это почему? Я играю хорошо, - убеждал тот.
- Все равно проиграете, я же вижу…
Все улыбались.
Дама сказала:
- Думаю, достаточно. Мое мнение однозначно: надо попробовать на съемках.
Остальные согласились.
Она обратилась к завучу:
- Прошу вас послезавтра отпустить его с уроков.
Затем она обратилась к Валентину:
- Вот тебе адрес, это “Мосфильм”? –  и дала листок. – Послезавтра к 11 утра. Мы делаем фильм “Гаврош” по роману Виктора Гюго. Приезжай, тебе понравится.
Они расстались. Валентин пошел в класс. В голове – фантастические мысли и какая-то растерянность. Долго он стоял в коридоре у окна, думал. Появился завуч. Видно, уже проводил гостей и подошел к Валентину:
- Ты чего не на занятиях?
- Думаю…
- Чего тут думать? Послезавтра поедешь на “Мосфильм”, все прояснится. Хорошая
51

перспектива. Пройдешь на Гавроша – это все. В институт примут без экзаменов. Правда, до института еще далеко! Но все равно – езжай! Только приведи себя в порядок, - и он провел рукой по его кудлатой голове.
Вернувшись в класс, он, спросив у Анны Ивановны разрешение, пошел на свое место. У доски кто-то стоял. Сосед по парте тут же набросился:
- Рассказывай!
- На перемене.
- Выкладывай все по порядку.
Валентин отбивался. Наконец, Анна Ивановна сделала Сергею замечание, попросила быть внимательным. Но весь класс смотрел в сторону Валентина – он был у завуча, да еще так долго. Прозвенел звонок, Анна Ивановна ушла. Все кинулись к Валентину.
- Что натворил? Что сказал завуч?
А когда Валентин сообщил сенсационную новость, интерес к Валентину разгорелся с новой силой. Все стали строить предположения. Звучали имена известных артистов, чаще всего – Игоря Ильинского.
Дома Валентин начал изучать себя в зеркало. Да, прав завуч – надо привести “внешность” в порядок. Большая копна волос, давно не видевшая парикмахера, делала лицо озорным. И коричневая косоворотка, которую носил, подпоясываясь, тоже не украшала.
Рассказал новости Клавдии Моисеевне. Она начала вздыхать и повторять:
- Что же делать? Что же делать?
Валентина всегда это раздражало.
- Ничего не надо делать. Придет отец – все решим.
Так и получилось. С занятий отец пришел вечером. После ужина, когда семья уселась поудобнее, отец велел рассказать, что Валентин и сделал, отдав ему при этом записку Елены Ивановны. Отец умел слушать: запоминал все детали, а когда собеседник заканчивал повествование – задавал вопросы. Вот и сейчас – выслушав, переспросил:
- Говоришь, завуч посоветовал привести себя в порядок.
Валентин подтвердил. Тогда отец объявил, что завтра после уроков Валентину первым делом нужно красиво подстричься. А Клавдии Моисеевне велел отутюжить его костюмчик и белую рубаху. Послезавтра Валентин должен отправиться  на “Мосфильм”.
Парикмахер, приводя в порядок голову Валентина, ворчал:
- Запустил ты прическу. И машинкой не возьмешь. Тебя, парень, обкорнать надо наголо… Что молчишь-то?
Валентин сопел, но разговора не поддерживал. Когда пришел домой, все сказали хорошо. А вот отец, хотя и одобрил, все же выразил сомнение:
- Понравится ли прическа им?
И он как в воду смотрел. Когда Валентина разряженного, наутюженного, красиво подстриженного и тщательно причесанного привели к Елене Ивановне – она так и ахнула:
- Господи, что же ты наделал? Где твоя голова? Она нам нужна была такой, какой была…
Куда-то побежала, вернулась с теми двумя, что были с ней в школе. Они зашли и долго молчали. Затем сели, закурили. Один изрек:
- Да это все. Вот как бывает. Мы сами виноваты, что так получилось – не предупредили. Ждать, пока он отрастет – нет времени.
Все согласились. Валентин был подавлен – его артистическая карьера рухнула, не начавшись. Расстались они по-доброму. На прощание Валентину подарили какой-то альбом с фотографиями артистов.
Домой Валентин вернулся в слезах. Никому ничего не рассказывал. Дождавшись
52

отца, выложил ему все, как было. Отец, Валентину показалось, что даже обрадовался развязке:
- Вот и прекрасно. Надо окончить школу, а потом распоряжаться своей судьбой. Артист – хорошо, но инженер – еще лучше. Словом не горюй, все, что ни делается – к лучшему.
К счастью, следующий день был выходной, идти в школу не надо. Отец оставил свои занятия, и семья отправилась в зоопарк, который был рядом с академическим общежитием. Валентин сравнивал каждого очередного зверя со школьным завучем – он очень уж на него обозлился! Ведь это он подтолкнул к тому, чтобы обстричься. Конечно, досада была детской, мальчишеской. Потом все перегорело и улеглось. Вечером отец посоветовал:
- Если ребята будут донимать, скажи им, что не сошлись характерами, и ты отказался от предложения. Позже, когда учебный год закончился, расскажешь, как все случилось. Будет честно и благородно.
Так Валентин и поступил. Действительно, вопросов почти не было. Но в душе Валентина осталась горечь. Позже он видел этот фильм – “Гаврош”. Не помня фамилии мальчика, игравшего роль Гавроша, но исполнил он ее прекрасно.
В общем, артиста из Валентина не вышло. А кино он очень любил. И не только кино – искусство вообще.


* * *

Иван Евменович закончил академию, а Валентин – пятый класс. И их семья уехала в Новороссийск, точнее в Абрау-Дюрсо. Сюда отец уже наведывался в конце четвертого курса – как говорил – для разведки. Дело в том, что именно тогда отец получил тему дипломной работы, которую нужно было не только защищать теоретически, но и воплотить материально. Ему следовало построить тепловую электростанцию для завода шампанских вин в Абрау-Дюрсо.
В первой поездке Иван Евменович собирал все необходимые данные для диплома, во второй – договорился уже на местности с подрядной организацией о проведении строительных работ, уточнил смету. В третью – проверил окончательную готовность к строительству на лето 1936-го года. Кстати, на четвертом курсе Иван Евменович получил премию как “ударник учебы”. Такая тогда была категория, и на Новый, 1936-ой год, семье Варенниковых принесли большую продовольственную посылку с деликатесами и вином. Все пришли в восторг не от того, что было в посылке, а от самого факта: отец отмечен!
Государственные экзамены Иван Евменович сдал в апреле-мае без троек. Что касается дипломной работы, то защитил он ее еще в начале года. И вот в третий раз он отправился к месту строительства, чтобы поставить все точки над “i”. Однако пока диплома не получил.
По действующим тогда правилам студентам, проходившим подготовительный курс, разрешали на равных с другими получать дипломы после их успешной защиты или же (если они сами желали) после завершения строительства объекта, сдав его государственной комиссии “под ключ”. Все на добровольных началах. Иван Евменович выбрал второй путь.
В Абрау-Дюрсо Иван Евменович уехал первым, а семья должна была подъехать
позже. Через две недели семье пришла телеграмма: он их ждет! До Новороссийска семья
добралась поездом. Иван Евменович встречал их на вокзале.
И вот перед ними, наконец, сказочный Абрау-Дюрсо! Оказывается, он имеет
давнюю историю. Некогда он являлся опорной базой по производству вин высокого
53

класса, принадлежавший их императорским величествам. Говорят, впервые подвалы появились при Екатерине Второй. А вообще это чудесное, живописное место. Богатые леса, кизиловые рощи. Внизу, как в чаше, лазурное озеро, которое по красоте не уступало озеру Рице. Правда, озеро Абрау-Дюрсо несколько меньше, но значительно красивее. Возможно, оно когда-то соединялось с морем, ведь среди рыб встречаются не только бычки, но и морской окунь с огромной красной пастью. За свою долгую жизнь немало повидал Валентин озер в стране и за рубежом, но такой красоты не встречал.


* * *

Жизнь в поселке, хоть он и был небольшим, бурлила вовсю. “Виновата” была, разумеется, стройка, задавшая местному ритму динамизм. Домик, в котором жила семья Ивана Евменовича, стоял неподалеку от озера. К берегу спускалась крутая тропа-лестница. Валентин быстро обзавелся друзьями своего возраста. Во дворе, где жила семья, шла работа по производству различных снастей для лова рыбы и раков.
Особенно увлекательным и интересным был процесс отлова раков. Все происходило с наступлением темноты, когда на небе появлялись крупные бриллиантовые звезды. Рыбаки разжигали у самого берега костры и забрасывали, точнее, опускали в воду сети, натянутые на обручи, в центре которой прикреплялась приманка – жареные на костре мясные обрезки. Раков было множество, рыбаки не только варили их с укропом на всю рыбацкую команду, наедаясь вдоволь, но каждый еще уносил домой пару ведер.
В августе прибавилась новая забота – начался перелет перепелок, который длился две недели. Местом их базирования были виноградники, но вечерами они слетались на костры. Ловцы подбирали только тех из перепелов, которые получали какие-нибудь увечья. Короче, были обречены. Впрочем, сачки для ловли все же сделали.
И были походы на море. Запасаясь едой, выходили рано утром. В лесу к своим запасам добавляли орехи, кизил, грибы.
Весь день барахтались в воде, заплывая далеко от берега. Вечером возвращались домой, довольные совершенными “подвигами”. Иногда, заигравшись, забывали о времени, и тогда приходилось топать в темноте. Разжигали костер и, взяв подходящую головешку - для храбрости подбадривая себя, шли к поселку. Частенько на эту тропу выходили шакалы, одним словом, их завывания наводили страх, а огня они боялись.
Росли дети крепкими, самостоятельными. Никто над ними не трясся.
Однажды в выходной день Иван Евменович, заблаговременно договорившись, повел свое семейство в винные подвалы. Они впечатляли. Огромные, тоннельного типа сооружения с гигантскими чанами, бочками и тысячами бутылок шампанского, рислинга, каберне. Родитель с увлечением рассказывал о производстве вина – от поступления виноградных кистей до дегустации. Но на Валентина наибольшее впечатление произвели тоннели, своей таинственностью. Что-то в них было загадочное и даже в то время страшное…
Потом вся семья пошла на стройку отца. После только что увиденного в винных подвалах, его детище произвело на семью нулевое впечатление. Видимо, они не могли скрыть разочарования. Отец это почувствовал и начал разъяснять: есть, дескать, в строительстве такие процессы, которые, как при создании вина, нельзя ускорять… Однако
Валентину почему-то стало скучно. Охранявший стройплощадку дед подошел к отцу и сказал, чтобы не водил детей к котловану. Казалось, сторож больше отвечал за меры безопасности, чем за сохранность имущества. Но не было здесь ни одного случая, чтобы кто-то посягал на народное добро.
Завершая рассказ о скором рождении электростанции, отец очень серьезно и
54

убедительно сказал, что она придаст новые силы не только винному заводу, но и всему поселку. Это, пожалуй, единственное, что произвело на Валентина впечатление.
Наступило 1-ое сентября, и Валентин пошел в шестой класс. Школа в поселке была одна – семилетка. Ребята постарше ездили в новороссийский интернат.
Учеба шла нормально. Физкультуру и военное дело в школе преподавал Тихон, сын бухгалтера с винзавода. Год назад он окончил среднюю школу и одновременно в Новороссийске приобрел специальность метеоролога. Теперь учительствовал и по совместительству работал на местной метеостанции. Хорошо физически развитый, проявлял большой интерес к военному делу, вся грудь у парня была в “оборонных” значках, дети смотрели на него, как на икону, ловили каждое его слово и подражали во всем.
Однажды в поселке была встреча с кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Народу – тьма. Выходной день. Погода хорошая. Лозунги, транспаранты, музыка. Школьники стояли отдельной группой. На митинге выступал кандидат в депутаты. Тихон сказал детям, что по окончании митинга хочет к нему подойти со “своими” вопросами. Дети, конечно, заинтересовались. О чем речь? Оказалось, хочет попросить, чтобы тот посодействовал с призывом в армию. У Тихона было плохое зрение, он носил очки, и его в военкомате даже не брали на учет, отчего парень очень страдал. Он пытался, дескать, в армии есть такие должности, на которые и с его зрением можно назначить. Кажется, он и писарем был согласен стать, лишь бы попасть в армию.
Тихон действительно подошел к кандидату в депутаты. Тот что-то записал, пообещал разобраться, но ни в осенний, ни в весенний призыв беднягу в армию не взяли. Парень снова строчил письма – теперь уже депутату. Ребята сочувствовали Тихону – так они называли его между собой, а на занятиях – “товарищ военрук”. Он любил это.
Кстати, тот митинг оставил в семье Варенниковых след. Вечером к ним домой пришел директор винзавода. Уединившись с отцом, они о чем-то долго разговаривали. Значительно позже Валентину об этом разговоре сообщил отец. Директор говорил, что после митинга он звонил в Новороссийск начальству, а оно, мол, высказало недовольство: “Почему на митинге не выступил Варенников?”. Отец на это ответил:
- Кто бы меня не заставлял, я не буду представлять человека, если не знаю его.
Вот так: твердо и однозначно.
В Абрау-Дюрсо время пролетело очень быстро. Наконец, строительство электростанции подошло к концу. Надо сказать, она впечатляла. Здание небольшое, но очень высокое, по тогдашним временам – ультрасовременное, с громадными вытянутыми вверх окнами. Валентину было приятно, что это дело рук его отца. Государственная комиссия приняла станцию без замечаний. Здесь же выпускнику Варенникову вручили долгожданный диплом об окончании Промышленной академии имени Сталина.
Было торжественно в заводском клубе, затем небольшое застолье. А через день председатель Государственной комиссии и представитель академии объявили отцу: отпуск ему лучше всего провести в Абрау-Дюрсо, а через месяц решится вопрос о его назначении. Родителя, как ожидалось, должны были пригласить в Москву. Семья радовалась такой перспективе, особенно Валентин, поскольку уже заручился согласием отца весь месяц ходить с членами семьи на море и в лес. А где-то в глубине души было тоскливо – ведь скоро придется расстаться с Абрау-Дюрсо, который Валентин успел уже полюбить.
А потом в жизнь семьи Варенниковых вошло нечто страшное и непонятное. Не прошло и недели после торжественного открытия, как к ним ночью пришли четверо, один был в милицейской форме. Показали Ивану Евменовичу какой-то документ, тот молча оделся, собрал в авоську мыло, зубную щетку, еще кое-что. Валентину и Клавдии
Моисеевне сказал, что скоро вернется. И ушел с ночными посетителями. За ним вышли
55

Валентин и Клавдия Моисеевна, которая плакала. Через некоторое время они услышали заведенный двигатель, потом увидели машину – “воронок”.
Иван Евменович отсутствовал около трех месяцев. Страшная, необычная и непонятная обстановка сложилась тогда вокруг семьи Варенниковых. Никто к ним не приходил, вроде бы Варенниковых и не существовало. Исключением был директор завода, но и тот появлялся обычно поздно вечером и на очень короткое время. После одного из таких визитов Клавдия Моисеевна сказала, что он принес деньги. А еще сообщила: приезжала какая-то группа специалистов, осматривала электростанцию, которая к этому времени вовсю работала. Ничего не сказав, группа вернулась.
Конечно, деньги не были лишними, но если учесть, что Валентин приносил домой рыбу и грибы, а их огород давал разную зелень, то можно было продержаться. Однако вечно продолжаться так не могло. Самое главное – моральный гнет. Ведь поселок знал о беде Варенниковых, “позорной” беде.
Даже друзья Валентина не появлялись в его доме и на их берегу озера. Если иногда Валентин и видел их на озере, то далеко от обжитого вместе пляжа. Черные дни тянулись медленно. Валентину было невероятно тяжело. При встрече со сверстниками делал вид, что не замечал, не подходил к ним. Понял, что это их устраивало. Наверное, им родители строго-настрого приказали, чтобы не встречались с сыном “врага народа”.
Особенно делалось горько, когда Клавдия Моисеевна, причитая, плакала:
- Ну, почему я такая несчастная? За что мне такое наказание?
Вместе с ней ревела и сестренка. Валентин даже не пытался успокаивать мачеху, но его раздражали ее слова. Она почему-то считала несчастной именно себя, а не всю их семью, в первую очередь – отца. Беда-то свалилась на всех – одна на всех.
Но Валентин хорошо запомнил прощальные отцовские слова: все это, мол, недоразумение, он вернется. И с этой уверенностью он жил!
Отец, как внезапно исчез, так же внезапно и появился. Среди дня, на легковой машине. Его сопровождал мужчина в военной форме, но без знаков различия. Валентин был свидетелем того, как отец предлагал зайти ему в дом, но он отказался, сказав, что сейчас близким отца не до гостей, а вот через два-три дня – зайдет. Они любезно попрощались, и машина уехала.
Радостям семьи не было конца! Леночка как забралась на руки к отцу, так до вечера и не сходила. Потом приехал Иван Кузьмич – директор завода. Клавдия Моисеевна в его присутствии сказала, что это единственный человек, который навещал их семью и помогал ей материально. Отец тепло благодарил Кузьмича, заметив, что не сомневался в его благородстве.
Что касается объяснений случившегося, то они для того времени были “липовые”: произошла досадная “неприятность”, которая возникла на основе анонимных писем. А спас отца Микоян. Мало того, Анастас Иванович рекомендовал вернуть его в пищевую промышленность – с учетом имевшегося теперь высшего образования. Одновременно отца ориентировали, что возможно, его назначат на самостоятельную работу здесь, в Красноярском крае. Услышанное потрясло Валентина. Но он, как все, радовался благополучной развязке.
Через два дня приехал уже знакомый военный. Родитель с ним встретился, как с родным, тот привез хорошую весть – телеграмму из Москвы о назначении отца. Вскоре подошел Иван Кузьмич. Стали уточнять план ближайших действий…





56


* * *

Как всегда, первым провожали отца – он должен был устраиваться, а затем вызвать семью. Иван Кузьмич обязался помочь семье собраться и отправить ее “вторым эшелоном”. Распрощались. Теперь уже без слез. А Леночка все торочила отцу, чтобы “он не заблудился” (так он объяснил ей свое трехмесячное отсутствие).
Через много лет Иван Евменович приоткрыл некоторые подробности: когда “его” стройка завершилась, в Новороссийск, Краснодар и Москву стали поступать анонимные письма о том, что фундаменты под дизели станции сделаны ненадежно, а главный виновник он – отец Валентина. Естественно, реакция НКВД была однозначной, тем более что “сигналы” поступали сразу в несколько инстанций.
Сидел Иван Евменович в камере предварительного заключения в Новороссийске. Он ухитрился переслать записку своему приятелю Куцину на станцию Крымская. Просьба была одна – сообщить Микояну, что арестован по недоразумению. Микоян, как и Куцин, сделал все, и даже больше… А передавались письма “проторенным” тогда путем – через заключенных, которых должны были освободить или перевести в другое место.
Через месяц отца вызвали снова – и с ним беседовал уже не следователь, а представитель крайкома партии. В разговоре был задан вопрос: знает ли он лично товарища Микояна? Конечно, родитель дал утвердительный ответ. Тогда представитель крайкома сказал, что Анастас Иванович предлагает ему вернуться в пищевую промышленность. Если это предложение принимается, то состоится назначение в Армавир. Отец согласился.


* * *

В начале августа 1937-го года семья Варенниковых получила от Ивана Евменовича сообщение: в Армавире все готово, он их ждет. Сборы оказались недолгими. Фактически семья уже давно сидела на чемоданах. Проводы были сердечными и даже слегка торжественными. Пришло много соседей. Прощание было теплым - остающиеся в Абрау-Дюрсо просили уезжающих их не забывать. Народ в Абрау-Дюрсо был добрым, сплоченным – просто одна семья, готовая отдать и сделать для других все, чего те не попросят. Правда, оставалась еще некая тень, недосказанность – видно, страх перед чем-то невидимым давал о себе знать. Как бы желая загладить все плохое, люди к семейству Варенниковых буквально льнули, а уж друзья Валентина – тем более.
Иван Кузьмич выделил грузовик и сопровождающего, с которым семья доехала до Новороссийска. Он помог им сесть на поезд. И вот вагон дернулся и пошел, все убыстряя ход. Станция уплыла куда-то, как и прежняя жизнь семьи Варенниковых. Ехала семья с хорошим настроением в общем вагоне. Народу было немного, все с узлами, чемоданами, тюками – видно, многие в ту пору переезжали. В подавляющем большинстве попутчики были внимательными, обходительными. То и дело кто-то угощал семью Варенниковых своей снедью, особенно прелюбопытную Леночку, проявляющую ко всему большой интерес и быстро вступавшую в контакты. Как и предполагалось, семья утром была уже в Армавире. На перроне они увидели отца, он улыбался.
Линейка (двуколка) их уже ждала. Они тут же ее “оккупировали”. Возница – круглолицый, с окладистой бородой – спросил:
- Товарищ директор, можно ехать?
- Давай, двигай домой.

57

Валентин посмотрел на отца, он ему подмигнул, и линейка тронулась в путь.
Видно, они маршрут заранее оговорили с таким расчетом, чтобы семья имела возможность познакомиться с городом, где предстояло жить…
Армавир в основном был одноэтажным, редко попадались дома в два-три этажа. В центре имелись и повыше, в основном административные здания. Ближе к окраинам располагались различные предприятия, мастерские, лишь Армавирский литейный завод оказался недалеко от центра. Дома были кирпичные, добротные, и только изредка попадались мазанки. Мостовые вымощены булыжником, и лишь центральная часть города покрыта асфальтом. Многие же улицы на окраине оставались грунтовыми. Валентина поразило, что все тротуары выложены кирпичом. Никогда прежде он не видел ничего подобного. Пешеходам не был страшен ни дождь, ни снег. Очевидно, испокон века мощность кирпичного завода позволяла городским властям проявлять столь трогательную заботу о своих согражданах.
Дом Варенниковых находился на улице Осипенко. В 100-150 метрах – река Кубань. Дом хотя и одноэтажный, но крепкий, высокий. Прямо на улицу выходило крыльцо одной из квартир, а вход в две другие – со двора, в том числе и Варенниковых. В глубине огромного двора стоял небольшой кирпичный дом. Там жил главный инженер завода. Нашлось место и для огорода. Здесь же росло несколько фруктовых деревьев.
Квартира Варенниковых состояла из трех проходных комнат с большой верандой: был еще крошечный полуподвал с окном, где Клавдия Моисеевна хранила овощи и соленья. Там же Валентин впоследствии устроил свою небольшую мастерскую. Новая
обитель всем понравилась. Отцу восторги семьи были приятны. Квартиру поделили так:  первая комната – кухня и столовая; вторая, поменьше – Валентину, третья – спальня родителей и Леночки. Квартиру по соседству занимала семья бывшего директора завода (его объявили “врагом народа” и арестовали). В другой, с входом с улицы, жил бывший хозяин этого дома. Впрочем, хозяина-то как раз и не было – куда-то исчез. А вот семья осталась. Отношения со всеми семьи Варенниковых сложились нормальные. Правда, несколько настороженно встретила семья бывшего директора – его жены и двоих детей, весьма слабых здоровьем. Мальчик был на два года моложе Валентина, а его сестра и того меньше. Вид у них всегда был испуганный. Никогда не принимали они участия в общих играх, отсиживались на крылечке. Отец сказал Валентину, чтобы тот оставил их в покое:
- Ты им не надоедай, у них горе, - сказал отец.
Иногда вечером Клавдия Моисеевна, захватив большую сумку с продуктами, заходила к ним, но подолгу там не задерживалась. Возвратившись, всегда о чем-то тихо разговаривала с отцом. Однажды мачеха Валентина проговорилась, что отнесла им деньги. Вот как это получилось. Каждый день Валентин ходил с бидончиком на соседнюю улицу за молоком. И в этот раз, как обычно, попросил у мачехи денег. А в ответ услышал:
- Денег сегодня нет, я все отдала Тоблуковским. Попроси у молочницы в долг, после получки отца рассчитаемся.
Кстати, о молочнице. У нее были сыновья приблизительно возраста Валентина. Сбегав разок на Кубань, они быстро сдружились.
“Климат” в соседних дворах с домом Варенниковых для Валентина тоже оказался подходящим. Рядом жила большая семья Рудичей. Один из сыновей – Владимир – был значительно старше Валентина – уже окончил школу, отслужил в армии, точнее, на флоте, а теперь работал слесарем на Армавирском литейном заводе. Все завод называли коротко – Армалит. Одновременно Владимир заочно учился в институте. Он и натолкнул Валентина на мысль соорудить свою мастерскую.
Правда, для нее у Валентина практически все было. Небольшой верстак, тиски, строительно-режущие по дереву и металлу инструменты. Но Володя сумел главное – вдохнуть в Валентина дух творчества. Валентин стал проводить опыты по физике и химии
58

– руководил ими Владимир Рудич. Мастерил различные макеты, в том числе и действующие – вектор поиска определял Рудич.
По соседству проживала армянская семья: отец, сын Тигран и дочь Ася. Домишко у них был небольшой, и все они под стать ему, тоже были небольшого роста. Здесь, в этом доме, жила беда. Ася, уже взрослый человек, ничего (буквально ничего) не могла делать сама, даже есть. Бывало, с утра станет у забора Варенниковых, так весь день и простоит, не проронив ни одного слова, пока брат не придет с работы. Сначала это угнетало семью Варенниковых, но со временем к ней привыкли. Фактически девушка была на руках Тиграна, поскольку их отец помногу дней вообще отсутствовал. Говорили, будто где-то работал экспедитором. А Тигран служил на железной дороге. Он был отлично развит физически. Ежедневно, утро и вечер, а по выходным и весь день, проводил с гирями. Валентин восхищался – настоящий Геркулес, только в миниатюре. С ним Валентин тоже стал хорошим приятелем. Тигран чувствовал это, был признателен семье Варенниковых за деликатность в отношении сестры. Этому человеку Валентин обязан любовью к спорту. Всего за какой-то год Валентин совершенно преобразился – окреп, подрос и вскоре “играл” двумя двухпудовками лучше самого Тиграна. Одно Валентина огорчало: его старший друг никогда не ходил на Кубань. Пришлось для купания завести другую компанию – сыновья молочницы и еще один паренек. Все они учились в другой школе.
В то время река представлялась Валентину живым существом. Мог часами смотреть на ее течение, и ему казалось, что оно, словно человек, имеет свой образ, свой характер. Она была то коварной и капризной, то спокойной и величественной, но всегда –
неповторимой и все-таки быстрой.
В районе Армавира река льнула к городу, была агрессивной – бурлила, нападала на кручи, старалась размыть их и разрушить. Правый берег очень высокий, пляжам негде приткнуться. Зато левый – настоящая равнина. Здесь, в основном вблизи моста, располагалась часть города столичного типа. Дальше шли поля, бахчи, сады. Детей, естественно, больше всего интересовала бахча – она простиралась вдоль берега, ниже по течению. Не арбузы соблазняли детей, их было полно в каждом доме, детям важен был сам процесс их “добычи”: ведь бахча охранялась дедом, который к началу созревания арбузов занимал удобную “диспозицию” – в центре “своих земель”, в шалаше, и жил там круглые сутки, пока не заканчивалась уборка.
Дед вооружался дробовиком – из него после наступления темноты он всегда постреливал в небо. Стрельба была больше для храбрости, но иногда палил и днем. Все знали, что в его “пушке” крупная соль вместо дроби. Схлопотать такой “заряд” – тоже радости мало. Но именно риск завораживал детей, и они разрабатывали целые операции по умыканию арбузов.
В конце концов, был принят “на вооружение” такой “генплан”. Один из четверых оставался на берегу – следить за сторожем. Если дед выйдет из шалаша и станет расхаживать по плантации, “наблюдатель” начинает играть на “сопелке” – так называли флейту из камыша. И если нет ветра, то ее было далеко слышно. Остальные поднимались вдоль берега вверх по течению метров на 500-600, каждый запасался большой веткой или кустом. Потом с интервалом в одну-две минуты входили в воду, прикрывая голову листвой ветки – и на левый берег. Обычно до цели добирались благополучно. Поскольку река постоянно что-то несла – доски, кусты, ветки, маскировка детей срабатывала.
Один из троих (уже на противоположном берегу) следил за шалашом, и в случае опасности должен был подать свистком сигнал. Двое приблизились на бахчу, отыскивая подходящий арбуз, иногда два, загружали в авоську и по-пластунски отползали к берегу. “Операцию” проводили по всем правилам военного искусства, потому никаких столкновений у них с дедом не было. Хотя он иногда и выходил из шалаша, когда дети находились на бахче. “Фокус” был еще в том, что дети для своих набегов выбирали самое
59

лучшее время – середину дня, солнцепек. Все прятались в тень, а они “работали”. По завершении “набега” начинался пир. Ребята были в восторге. Каждый взахлеб делился впечатлениями, конечно, изрядно фантазируя при этом.
Иногда дети шли на Кубань просто позагорать, побарахтаться в теплой воде, где-нибудь в заводи. Но любили и опасные трюки.
Через Кубань был построен рядом со старым, но выше по течению, новый деревянный мост. Старый разобрали, а сваи при малой воде спилили. Летом вода поднималась выше свай – она была мутная, иногда даже казалась похожей на кисель. Приглядишься – над бывшими сваями закручивается водяной вихрь. Жуть! А дети выходили на середину моста, там наибольшая глубина и прыгали с перил вниз головой в эту пучину. “Сверхзадача” – не разбиться о сваю и даже не поцарапаться. Зрителей у детей было много. Не ясно, кто был автором этой затеи, но она довольно глупая, настолько была опасна. Однако нравилась всем мальчишкам. Никто не думал об опасности. Тем более, взрослые наблюдали за детьми, однако не пресекали детские проделки. Наоборот, улюлюкали, подзадоривали, давали оценку каждому. Видно, казацкая удаль брала верх. Потом, правда, кто-то “стукнул” родителям, и детям строго-настрого было приказано об этих играх забыть.
Но уже на следующий год дети нашли на берегу большую заводь с трехметровой глубиной. Это было везение. Они “обработали” глинисты обрыв – сделали ступеньки, большую площадку в нише. Получилось отлично. Хоть и далековато от дома, зато здесь все-таки здорово и красиво! Пришлось налаживать “дипломатические” отношения с
местными мальчишками – как-никак Варенников и его друзья “вторглись” на чужую территорию. Хорошо, что среди местных мальчишек оказались двое из школы, в которую ходил Варенников. Один из них – Леня Дубин.
Леня учился уже в десятом классе, а Варенников только в восьмом. Судьба их, между прочим, сведет через многие годы в Заполярье, где они будут вместе служить. А в то время он помог Варенникову достичь взаимопонимания с ребятами и без кулаков. Валентин Варенников был членом редколлегии школьной газеты, а Леня – ее главным редактором. Вот он своим ребятам и представил Валентина своим лучшим другом, помощником. А у мальчишек как? Твой друг – наш друг. Вот все и наладилось.


* * *

Школа, в которой учился Валентин, находилась в трех кварталах от дома, ближе к центру. Здание двухэтажное, из добротного красного кирпича, хотя и не очень большое, но классы просторные, светлые. Перед школой поросшая низкой травой огромная площадь. В центре ее заброшенная церковь, все двери закрытые амбарными замками, никто не знал, что внутри. Перемены дети, конечно, проводили на этой площади…
Со школой Валентин познакомился буквально на третий день после приезда их семьи в Армавир. Он отправился туда вместе с отцом, хотя до занятий оставался еще почти месяц.
Директора школы Макагонова они застали в его кабинете, там оказался завуч и будущий Валентина классный руководитель и преподаватель математики Анна Ивановна. Валентин тотчас решил, что это к удаче: в Москве у него тоже был классный руководитель Анна Ивановна, только другая.
Чувствовалось – директор польщен приходом отца, не последнего человека в городе. Директор рассказал Варенниковым о школе, кстати, сообщил, что хотя она и носит номер шесть, но по всем показателям – первая. Ее выпускники обычно без всяких репетиторов поступали в вузы, в том числе Москвы и Ленинграда. Затем они втроем
60

зашли к завучу. “Изучив” табель успеваемости Валентина за шестой школы Абрау-Дюрсо, завуч определил Валентина в седьмой “А” класс и пожелал непременно стать отличником.
Побывали Варенниковы и в учительской. Директор представил Валентина. От окна отделилась небольшая женская фигура и двинулась к Варенниковым. Валентин сделал несколько шагов навстречу. Анна Ивановна обняла Валентина за плечи, сказала, что пополнению рада, потом сообщила: седьмой класс собирается 31-го августа в 10 часов утра, будет решать организационные вопросы.
Преподаватели с любопытством рассматривали отца Валентина. Он был крупный мужчина с решительным выражением лица, держался свободно в любых обстоятельствах. Знакомство со школой закончилось.
И вот наступил день встречи с классом. Подавляющее большинство пришло задолго до установленного срока. Все нарядные, наглаженные. Естественно, Валентин повязал пионерский галстук. В Абрау-Дюрсо тоже носили пионерские галстуки. Валентин к этому привык. Ему это нравилось.
Когда появилась Анна Ивановна, дети дружно встали и поздоровались. Она объявила:
- Вот мы опять все вместе. К нам прибыли еще трое…
И назвала среди них Варенникова. Пожелала, чтобы прибывшие подружились и помогали друг другу. Напомнила о школьных правилах, дневниках, домашних заданиях, общественной работе, о приобретении учебников и тетрадей. Напоминание это было для тех, кто еще не успел это сделать. Все шло хорошо, пока не начались выборы старосты.
Многие назвали Колю Голубенко. Это был рослый, крепкий парень, видно, пользовался авторитетом. Но Коля вдруг, заартачившись, категорически отказался, чем всем, а особенно Анне Ивановне, испортил настроение. Тогда она быстро сориентировалась:
- Ребята, Коля не может, мы должны пойти ему навстречу. Я предлагаю старостой Нону Мотельскую. Нона, как ты смотришь на это?
Та сразу согласилась. Потом поставила условие – помощником у нее будет Виталий Расторгуев. Все рассмеялись. Виталий не возражал. Напряжение было снято.
Классного руководителя Анну Ивановну ребята за глаза называли Аннушкой или за маленький рост – Дюймовочкой. Она относилась ко всем ровно, любимчиков у нее не было. Умела слушать, не перебивая, и обычно незаметно подталкивала ученика к нужному решению. Перед тем как поставить оценку за ответ, долго думала. Когда подводила итоги за каждую четверть, дети были очень довольны: ее оценки были справедливы.
Четыре года она вела класс – и ни одного крупного конфликта за все время! Это был замечательный педагог, к каждому она сумела подобрать “ключик”… Однако особой теплоты и душевной близости ребят с ней не было и все из-за ее предмета, который она вела – из-за математики.
Другое дело – Дина Георгиевна, преподаватель русского языка и литературы, кстати, единственная учительница, кого дети не “наградили псевдонимом”. С ней у них установился душевный контакт. Своими рассказами она всех буквально завораживала. Дина Георгиевна вела уроки сидя, возможно, потому, что была довольно высокого роста. Глядя на всех своими большими карими, чуть утомленными глазами, медленно и плавно жестикулируя, она читала стихи, величественно поправляя при этом свои волосы. Объясняя урок, могла вдруг встать, перейти к противоположной стене, сесть за парту и продолжать свой рассказ. А дети, зачарованные, поворачивались в ее сторону, словно подсолнухи – за солнцем, и жадно ловили каждое слово.
Она могла говорить весь урок об одном поэте, об одном произведении, даже об одном герое. А когда звенел звонок, как бы очнувшись, произносила:
- Вот как мы хорошо поговорили…
61

А говорила только она.
Благодаря Дине Георгиевне дети полюбили Пушкина и Байрона, Лермонтова и Гете, Есенина и Шиллера… И естественно, Некрасова, Тургенева, обоих Толстых, Гюго, Горького, Маяковского.
Физике детей учил Михаил Иванович, дети его называли коротко: Михель. Молодой педагог, третий год после института, стройный, чернявый, немного рассеянный. Был он по уши влюблен в рыжую десятиклассницу Зиночку, а она – в него. Об этом знала вся школа. Михель, рассказывали ребята, Зиночку к доске никогда не вызывал, но в дневнике у нее всегда стояли одни пятерки. Он вел урок живо, терпеть не мог тугодумов и все время поглядывал на часы, видно, ждал звонка с еще большим нетерпением, чем школьники. В школе его любили, а он любил только Зиночку, рыжую как пламя. Физику дети знали хорошо.
Михель все же женился на Зиночке, но позже, когда та уже училась в Ростове в институте.
Химичка, Александра Петровна, или как ее звали дети, Петря, была пунктуальным, рассудительным человеком. Она говорила детям:
- Конечно, не все из вас станут химиками, но предмет надо знать хорошо, поскольку ни литература, ни математика не могут обойтись без Н О.
Шутка шуткой, но свой предмет она любила как никто, и это, несомненно, передавалось детям.
Ясное дело, немало места в школьной программе занимала история. Бурная,
кипучая жизнь требовала осмысления прошлого страны. “Историчку”, Нину Петровну, дети называли “Вторая Петря”. Она всегда появлялась с картами, схемами и непременно с указкой. Когда начинала урок, казалось, вот-вот скажет:
- Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Она посвящала детей в подробности жизни знаменитостей, рассказывала о слабых и сильных сторонах исторических деятелей. Дети обычно сидели с открытыми ртами.
Уроки немецкого языка вела Лидия Карповна, немка по национальности. Она была родом из Одесской области. Эти поселения немцев относятся к временам Екатерины Второй. Что характерно, что немецкие деревни были аккуратные, имели добротные кирпичные домики под черепицей, хорошие подворья. В этой области во время Великой Отечественной войны немцы большинство украинских и русских деревень уничтожили, а немецкие не тронули. Дома немцев остались целехонькими.
Лидия Карповна и ее муж окончили в Одессе пединститут и были направлены в Армавир. Муж работал в одной из школ завучем, она в школе № 3. Суховатая, немного сутулая, с крючковатым носом, неизменно в темном или темно-сером платье. Немецкие слова выговаривала четко, громко, а когда переходила на русский – шла сплошная скороговорка. Входя в класс, тотчас говорила:
- Гутен таг, гутен таг, гутен таг.
Лидия Карповна была замечательным педагогом и глубоким человеком, но все, что творилось тогда в Германии, Валентин связывал со всеми немцами. Поэтому немецкий язык ему был “просто ненавистен”. Естественно, он не учил его. Как, впрочем, и некоторые другие ребята. Когда к Валентину обращалась Лидия Карповна по-немецки, он отвечал:
- Нихт ферштейн.
А далее изъяснялся уже по-русски.
Негативное отношение к немецкому языку способствовало и появлению в доме Варенниковых “Коричневой книги”. В ней рассказывалось, как фашисты шли к власти. Как загнали в подполье коммунистов и социал-демократов. Как организовали поджог рейхстага… Лидию Карповну явно обижало плевое отношение к немецкому языку.
62

Нередко, оставаясь наедине, она “обрабатывала” своих учеников, в том числе и Валентина Варенникова. Как она хотела, чтобы ребята поняли простые истины: знание иностранного языка повышает культуру человека, раскрывает перед ним новые возможности. Нельзя ненависть к фашизму переносить на язык, потому что язык Гете и Шиллера – не язык нацистов.
Лидия Карповна была абсолютно права, но тогда ее слова многие из учеников не хотели воспринимать.
Можно восхищаться самоотверженностью не только Лидии Карповны, но и других учителей. Они делали все, чтобы ребята учились осознанно, понимая, для чего это нужно. Школа сеяла в души детей зерна патриотизма, ответственности перед Родиной и народом. Это отнюдь не напыщенные фразы – именно так и было, и когда пришел грозный час испытаний, поколение Валентина, воспитанное советской школой, выдержало свой экзамен с самой высокой оценкой, явив миру массовый героизм на фронте и в тылу.


* * *

Из школьников, пожалуй, одним из самых популярных слыл Леня Дубин. Это был авторитет не только для ребят, но и педагогов. Как-никак редактор школьной газеты! Конечно, учителя под огонь критики не попадали, а похвала им перепадала. В школе было заведено так: от каждого 7-10 классов в редколлегию поначалу входили по одному-два
человека, потом люди менялись. Варенников был стенгазетчиком “первого призыва”, то есть попал на ответственный пост члена редколлегии еще семиклассником. Он сразу же предложил организовать раздел юмора. Дубин поддержал, и Варенникову поручалось “тянуть” этот участок работы.
Газету дети делали живую без формализма. Помогал Варенникову Борис Щитов, который здорово рисовал. Особенно нарядной газета бывала по праздникам.
Закончился учебный год. Леня Дубин – уже выпускник – собирался поступать в Московский институт стали. Математику, физику и химию он знал блестяще. Однако Леонид на всякий случай подготовил и “мосты” для отступления – директор школы и “Михель” обещали, в случае неудачи, взять его лаборантом в физический кабинет.
Перед отъездом Леня собрал редколлегию, чтобы попрощаться. А потом – ни с того, ни с сего – брякнул:
- Если вместо меня станет главредактором Валентин… как на ваш взгляд, справится? С директором я уже договорился.
Все загалдели, что, мол, правильно, и тут же проголосовали.
Когда Валентин остался с Леонидом вдвоем, Валентин ему сказал:
- Что ж ты делаешь, мог бы хотя бы сказать заранее, посоветоваться.
- Я советовался, - ответил тот. - Все единодушно одобрили. И комсомольский секретарь – тоже. А с тобой, зачем советоваться? Знаю, будешь против… Кому охота этот хомут нести? Но я три года нес, а теперь ты понесешь.
Вот так Варенников “принял эстафету”, или, говоря Ленькиным языком, “хомут”.
Провожать Дубина пришло много ребят. Это растрогало его родителей. Мать даже заплакала, но сам Леня был в приподнятом настроении. Много говорил о своем будущем институте, его значении. Кто-то пошутил:
- Если не поступишь, мы утопим тебя в Кубани, так что лучше не возвращайся.
От этих слов Валентину почему-то стало неуютно, да и остальные замолчали. Обстановку, как всегда, разрядил Леня. Как ни в чем ни бывало, продолжал “рекламировать” институт, называл фамилии крупных ученых, окончивших его, заметил даже, что о престижности вуза можно судить по собственной многотиражной газете
63

“Сталь”. Ребята рассмеялись:
- Ага, вот ты что надумал – пробраться в институт через нашу газету!
Снова поднялся галдеж.
Вдруг все стихло. Леня сказал кому-то:
- Большое спасибо, что вы пришли.
Валентин обернулся и увидел “Михеля” с его Зиночкой. Она, оказывается, приехала на каникулы. У обоих счастливые улыбки. Леня, Зиночка и “Михель” были приятелями. Между прочим, Ленька тоже на Зиночку заглядывался.
Наконец, дежурный ударил в станционный колокол, извещая об отправке поезда. Все засуетились, начали прощаться, целоваться. Родители Лени подошли к ступенькам вагона, обняли сына. Мать плакала, отец давал последние наставления. И вот поезд тронулся, увозя Валентинового друга. У Валентина на душе стало немного грустно.
То был 1938-ой год. Много позже, когда Варенников служил с Дубиным в Заполярье, они часто вспоминали это время. Проводы – тоже. И тогда Варенников узнал, что кто-то из его родственников по линии матери был арестован. Она, разумеется, боялась, что это отразится на сыне при поступлении в институт, наверное, потому и провожала его со слезами. А может, просто грустила из-за разлуки. Мать есть мать… Леня, хотя и обещал, но никому, даже родителям долго не писал. Лишь в середине августа “отбил” сразу две телеграммы: одну домой, другую в школу:
- Ура! Я зачислен! Студент Дубин.
Дети эту телеграмму поместили в своей газете – в первом номере после начала
нового учебного года. Кроме Лени из того выпуска в институты и техникумы поступили все, кроме одной девочки, да и то потому, что она попала в больницу.


* * *

В восьмом классе Варенников почувствовал себя увереннее, крепче. Все систематизировалось – и учеба, и работа в газете, и занятия спортом. Обычно после уроков он задерживался в школе на час-полтора: выполнив письменные домашние задания, оставлял тетрадки в парте – знал, что ими пользуются некоторые ребята.
Но, конечно, после отъезда Леонида львиную долю времени у Валентина, Леонидового преемника на посту главреда, отнимала стенгазета.
Валентину хотелось, чтобы в редакции побольше было одноклассников. Его стараниями в редколлегию вошли Борис Щитов, художник, и Зоя Дорошкова, хорошо владевшая словом. К тому же она никогда не отказывалась от заданий. Их газета, бесспорно, имела свое “лицо”. Первую колонку занимала передовая статья общеполитического содержания. Ее часто писал кто-нибудь из преподавателей. Две другие колонки рассказывали о жизни школы, здесь редколлегия “заверстывала” живые репортажи из классов. На четвертой колонке был юмор. Со временем, сохраняя “юморную” направленность, колонка газеты стала “Малой школьной энциклопедией”. Редколлегия брала различные статьи и умышленно утрировала их, подгоняя под представления некоторых своих товарищей. Словом, в газете высмеивали свои собственные пороки. “Малая школьная энциклопедия” не сразу, не вдруг, но стала необычно популярной. Даже учителя останавливались перед газетой, чтобы посмеяться.
По-прежнему Варенников увлекался спортом. Занятия с Тиграном были расписаны по комплексам – для него и для Валентина. Разница была в том, что у Валентина отсутствовала штанга, он ее не любил, а Тигран ею как раз увлекался. Штангу смастерили сами. После занятий вставали под душ, который соорудили у себя во дворе – для общего пользования.
64

С каждым месяцем и годом Валентин чувствовал, как наливаются мышцы, как здоровеет его тело. С какой благодарностью он будет позже, на фронте, вспоминать своего дворового тренера, его самодельные снаряды и суровую требовательность к подопечным! Ведь за всю войну Варенников ни разу не болел, если не считать ранений да малярию в начале лета 1943-го года на Северном Донце.
Что касается работы в мастерской, то после нескольких ссор с мачехой Клавдией Моисеевной (она потребовала выбросить серную и соляную кислоту, боялась отравления) Валентин сдался и решил полностью переключиться на кораблестроение. Да и Владимир Рудич советовал и даже вооружил его необходимой литературой.
Для начала Валентин решил смастерить самодвижущийся катер из металла, на что угробил массу времени. Увы, первый блин вышел комом, макет оказался тяжелым. Раз уж из металла не получилось, пришлось корпус вырезать из дерева. Ничего, для макета и дерево сошло. Он на устойчивость испытывал макет в созданных искусственных волнах. Экзамен корпус выдержал. Пора приступать к монтажу двигателя. Здесь ему помогал Володя.
Странно, но все получилось буквально с первого захода. Модель действовала. Все принципиально было правильно, а вот внешний вид модели, увы, оказался неудачный. Все-таки требовался металлический корпус.
Володя пообещал сделать ему металлический корпус, если Валентин даст ему глиняную формочку. На Армалите он вначале отлил чугунные поделки, а потом уже из тонкой жести выдавил корпус. Вообще, к Варенниковой просьбе он отнесся
исключительно серьезно. Написал своему другу, который служил с ним в одном подразделении в Кронштадте, а теперь работал лаборантом и одновременно учился в Ленинградском кораблестроительном институте. Тот сообщил, что при их лаборатории создан постоянно действующий совет, решающий сразу две проблемы: разбирают рационализаторские предложения, приходящие в адрес института, и поддерживают связи со школами, проявляющими интерес к кораблестроению. И самое интересное – шефом лаборатории, где работал друг Володи, был академик А.Н. Крылов. Правда, Варенникову это имя ничего не говорило, зато приятель сразу загорелся.
- Мы должны подготовить модель и написать небольшой реферат для лаборатории, - решил он, - пусть в Ленинграде рассмотрят твою работу. И потом это прямой путь в институт, а для тебя это весьма важно – сколько остается до окончания школы?
- Всего ничего – два с половиной года, - ответил Валентин.
Настроение Володи тотчас передавалось не лишенному амбиций “вьюноше”, каким тогда был Валентин. Словом, они наметили конкретный план действий.
Валентин рассказал отцу. Тот повстречался с Володей, после чего их затею не только отец одобрил, но сказал даже, что готов помочь в изготовлении модели. Валентин был на седьмом небе! Но скоро только сказка сказывается. Не все получилось, как хотелось! Трижды переделывали корпус, несколько раз меняли способ крепления котла, неоднократно – корму. Требовалось сообразовывать выхлопы паров через трубки с положением руля, которому полагалось быть ниже и не подвергаться влиянию выхлопов. Короче, закончили модель лишь осенью, а это был уже девятый класс!
Затянулось дело и с рефератом. Отцу не нравилось, что они ограничились описанием технической стороны, не затрагивая вопросов предназначения боевого катера. Только в конце года все, наконец, отправили и стали ждать.
День 15-го февраля 1939-го года для Валентина был замечателен дважды. Ему исполнилось 16 лет, и он получил паспорт. И в тот же день отправил в Ленинград посылку со своим детищем. А уже весной следующего года получил из Ленинградского кораблестроительного института не только ответ, но и грамоту. Варенников награждался за создание действующего макета боевого корабля. Одновременно Володе пришло письмо
65

от его ленинградского друга, в котором сообщалось, что работу его ученика рассмотрели, она ничего необычного не несет, но дабы поддержать Варенникова решили наградить его грамотой в надежде, что это станет для парня стимулом.
Конечно, стимул! Настоящее событие! Все Валентина поздравляли. Он был безмерно рад. Счастлив. Впереди открывались захватывающие перспективы!


* * *

Варенникову нравился город Армавир. Аккуратный, чистый, зеленый. И люди вокруг были добрыми, внимательными. Не было нищих, беспризорных детей, бездомных стариков, безработных. Жители забыли невзгоды гражданской войны, разруху и все связанные с ними слова начинающегося страшной приставкой “без (бес)”. И преступности не было. Проституции – тем более. И других “прелестей” капитализма.
Конечно, их армавирская жизнь была далека от идеальной, оставались материальные и бытовые проблемы, Варенниковы жили скромно, без роскоши, но в целом все-таки хорошо.
Армавир в те годы считался театральным городом. Популярным был местный театр – даром что провинция. Аншлаги случались не только на премьерах. Не оставались без внимания и несколько клубов, два кинотеатра, музей, библиотеки. Большой городской парк в выходные дни по вечерам был переполнен. Музыка, мороженое, ситро… Но никаких ограблений, убийств. Дети бродили до поздней ночи по самым темным аллеям, не боясь бандитских нападений, и родители с легкой душой отпускали их, не опасаясь за их жизнь.
Армавир – городок провинциальный, был тих и спокоен. Варенников ходил в школу, работал в своей мастерской, в беседах отводил душу с отцом. Но уже стояла у порога Вторая мировая война, горела уже Европа. Все чаще и отец говорил об этом. Да разве только он? И по радио – о войне, и в газетах – о ней.
Ребята часами рассуждали и спорили – будет ли война в России или нет.
Но вот она пришла. С ее началом отношения Валентина с отцом изменились коренным образом. Они, правда, всегда были очень добрыми, по-родственному близкими, теплыми, хотя его отца нельзя было отнести к сентиментальным людям. В его характере было много страсти, много категоричности, но обязательности – тоже много. В свободные часы, а они выпадали редко, его отец любил вспоминать прошлое: переоценивал события, строил планы, заглядывал вперед, активно втягивал окружающих в эти разговоры. А вот рассуждений, касавшихся настоящего, не одобрял. И он достаточно деликатно учил Валентина: целесообразно анализировать, оценивать дела и события с позиций  сегодняшнего дня.
Тогда Валентин не задумывался, почему отец вел себя так. Валентин не мог предположить, что отец был обеспокоен общей обстановкой, созданной в стране во второй половине тридцатых годов органами НКВД. Злые люди, карьеристы и откровенные враги, желая кого-либо опорочить, строчили клеветнические доносы, а они уже становились основанием для ареста. Его отец знал об этом по себе. Нельзя давать повода. Даже малейшего. Поэтому лучше избегать разговоров о происходящем сегодня.
Когда пришла война, отец, судя по всему, изменил своему правилу: рассуждал, высказывал свое мнение. Конечно, его отец был настоящим патриотом, он и мысли не допускал о поражении и был уверен в победе. Отцовское суждение о положении на фронте никогда не были сиюминутной реакцией на события. Он по крупицам собирал факты, привлекал объективные выкладки с красноречивыми цифрами, анализировал весь материал, а Валентин потом только удивлялся! До чего точен и убедителен его анализ и
66

аргументирован его прогноз.
Слушая отца, Валентин понимал, какие силы привели Гитлера к власти, на кого он опирался, благодаря чему удалось подорвать влияние Тельмана и его партии – весьма серьезной силы в тридцатые годы, и почему так легко “легла” под фюрера Европа.
Валентин не спрашивал, но чувствовал – обо всем этом отец говорил не только с ним, но и у себя на заводе… Он с признательностью потом вспоминал те долгие серьезные беседы “на равных”. Видно, отец понимал, что в ближайшее время сына призовут и тот попадет в действующую армию. Отец готовил его к этому. От крупных государственных проблем он вдруг переходил к взаимоотношениям в солдатской среде, в “военной семье”, как он говорил, к предстоящим боям, выполнению боевых задач, “самосохранению”. Особое внимание уделял взаимовыручке, поддержке товарища, когда тот в беде. Он говорил:
- Нет ничего выше, чем спасение товарища в бою и выполнение боевой задачи.
Валентин знал, что в его сердце навсегда осталась благодарность к тем, кто спас ему жизнь, оказав медицинскую помощь при ранении.


* * *

Прошло полтора месяца войны. 5-го августа вчерашних школьников, в том числе и Валентина Варенникова, привели к военной присяге. Было это в Армавирском
горвоенкомате. Не было никакого “торжественного момента” – чего не было, того не было. А вот напряженность присутствовала – враг уже топтал нашу землю, убивал наших людей. В такое время довелось присягать…
В этот же день вывезли за город, к месту строительства железнодорожной ветки. Здесь призывников встретили прорабы. Один из них, Степан Степаныч, быстро сориентировал отряд. Призывники должны были построить 200 метров железнодорожного полотна – это “их” часть. Он познакомил призывников с предстоящей работой, распорядком дня, объяснил, где брать рабочий инвентарь, разбил их на бригады. Призванные таскали на носилках песчано-гравийную смесь с платформ, укладывали шпалы, накатывали рельсы, закрепляя их “костылями”. Рельсы подавали на платформы и призванные с торца стаскивали их волоком, по-бурлацки, доставляли на места.
Работа была тяжелая. Вставали в пять утра, в шесть выходили из дома, а еще два часа  требовалось, чтобы добраться до нужного места. Ровно через двадцать дней задание было выполнено. Призывникам выдали по пятьдесят рублей. То были первые трудовые деньги Валентина. Честно сказать, по поводу выплаты денег многие недоумевали. Ведь война! А раз так, то призывники должны были делать все без денег.
Потом был небольшой митинг. Руководители поблагодарили призывников за труд, сказали, что каждый уже внес свой вклад в разгром врага. Выступил офицер из горвоенкомата – через три дня призывникам необходимо явиться в горвоенкомат. Все поняли: призывают на войну. Раз присягу дали, значит, уже бойцы.
Прибыв домой, Валентин вручил родителям деньги и был несказанно горд: дескать, уже зарабатываю. Отец, конечно, поздравил труженика, а после ужина Валентин объявил: на утро 28-го августа назначен сбор в военкомате. Очевидно, будут отправлять. Все притихли, потом сразу засуетились. Отец начал перечислять, что надо с собой взять. Мачеха забеспокоилась – куда все необходимое сложить? В чемоданчик или рюкзак? Еще было время на сборы…



67


* * *

Ребята сбегали в военкомат, уточнили сроки прибытия: теперь они должны прибыть 29-го августа в 10 утра… С вещами. На окраину Армавира. Там будет ждать горвоенком.
Собирались в поле: на окраине города стоял указатель со стрелкой: “Пункт сбора и регистрации”. А там, на поле, разместилось несколько столов с табличками по алфавиту.
Где-то тоскливо играла гармонь. Призывники нашли нужный стол, зарегистрировались. Валентину показали, где собирается третья рота. Там были почти все с его школы – и Борис Щитов, и Виталий Расторгуев… Ждали Николая Голубенко и Виталия Тройпо, но они не появлялись. Они призваны были позже, и их судьба сложилась иначе. Тройпо был лейтенантом, командиром взвода, после тяжелого ранения демобилизовался. Голубенко стал фельдшером, старшим лейтенантом.
Третьей ротой призывников командовал лейтенант. Очевидно, из военкомата. Могучий, с квадратным лицом и широченными плечами. Он говорил мало, отрывисто. Вид имел озабоченный. Рядом крутился какой-то паренек – оказалось, из числа призывников, был у него ординарцем-посыльным. Звали паренька Олегом. Потом он стал любимцем ребят, поскольку приносил и мне только письма, но и новости.
Ротный назначил из призывников себе заместителя, командиров взводов, их заместителей, командиров отделений. Валентина назначили командиром третьего отделения первого взвода. Присвоили ему первое воинское звание: и в петлицах у него появились треугольники…
День призыва – навсегда в памяти призывников. Это как бы стоп-кадр из числа самых первых военных лет, может, самый первый. Вот родители и сестренка, бледные, испуганные, даже тогдашнее чувство Валентина поражало “давлением неизвестности”, ему хотелось быстрее разорвать “гнетущую тянучку”, отправиться по назначению. Всем будет легче! Его отец все повторял, чтобы на станциях бросал письма домой, пусть самые короткие: жив-здоров, нахожусь там-то. Обещал. Леночка, сестра, постоянно поправляла рюкзак “Ворошиловский стрелок”, поглядывала по сторонам – как реагируют на это окружающие? Ей шел десятый год.
Подали команду “строиться”. Все родители плакали. Совсем стало тяжело. Наконец, рота вышла на дорогу, тронулась в путь. Валентин оглянулся – его родители, как и все, махали руками. Валентин снял кепку и тоже замахал. Стало как-то легче. Больше он их не видел до конца войны.
Шли, изредка поглядывая на небо, чистое, ни облачка. Солнце в зените, а колонна как на ладони, в самый раз для удара авиации. Изредка колонну обгоняли грузовые машины: навстречу шли повозки – они каждый раз сворачивали, останавливались, люди провожали бойцов взглядом. Некоторые снимали картузы и крестились. Крестили и шедших в колонне.
В населенных пунктах привалов не делали. От них, наоборот, требовали идти в повышенном темпе. Жителей почти не видели. Одни малолетние детишки. В последнем переходе колонну догнала линейка с Клавдией Моисеевной и еще одной женщиной – как выяснилось, той женщины сын тоже шел в колонне. Мачеха, соскочив с линейки, подхватила сумку и бросилась к Валентину.
- Ты же забыл кружку! – крикнула.
Валентину было неловко: что ребята подумают? А она втиснула в руки сумку, поцеловала, заплакала… И осталась у обочины.
Когда добрались до полустанка, где ожидал эшелон, солнце уже садилось. Проводники бойцов распределили по вагонам. Через час все разместились. Эшелон
68

медленно двинулся в путь. Впереди – неизвестность. Валентин раскрыл рюкзак, который был при нем. В нем, кроме кружки и солдатской фляги с вишневым соком, были пирожки. Целая гора. Лейтенант с ординарцем, Борис, Виталий и Валентин устроились вокруг рюкзака, с удовольствием уминая домашнюю еду.
В темноте их поезд проскочил Невинномысскую, остановились на полустанке. Стояли очень долго. Оказалось, по пути движения поезда бомбили станцию. Теперь изучалась возможность движения поезда. Руководители эшелона дозвонились в Армавир. Стало известно, что уже и Армавир бомбили и обстреливали немцы.
Эшелон двинулся далеко за полночь. Валентин устроился поудобнее. Рюкзак под голову – вот и вся постель. Почему-то он вспомнил о Суворове, его неприхотливости на войне. Колеса ритмично постукивали на стыках рельс, убаюкивали. Из его головы не выходила школа, дом… Проснулся – поезд стоит. Уже утро. Но солнце нет взошло. Лежал долго, пока не услышал какой-то незнакомый гул. Кто-то в вагоне крикнул:
- Самолеты!
Лейтенант скомандовал:
- Спокойно, всем оставаться на местах.
Над эшелоном с оглушающим грохотом промчались самолеты. Тотчас по вагонам пронеслось:
- Воздух! Всем покинуть эшелон…
Не успели бойцы выскочить, как самолеты появились вновь: шли гуськом, один за другим, обстреливая поезд из пулеметов. Как только крылатые хищники скрылись, прогремел взрыв – рядом с серединой эшелона. Через две-три минуты фашисты появились снова – три самолета. Теперь они летели развернутым фронтом. Строчили пулеметы.
Рядом с бойцами – рукой подать! – пролетел один из стервятников. Валентину он показался огромным со свастиками на крыльях.
Прошло еще минут двадцать-тридцать, затем команда:
- Отбой!
Она эхом прокатилась по полю, а вслед распоряжение:
- “Всем занять свои места, эшелон отправляется”.
Бойцы ринулись к вагонам, семафор давно поднял свою “руку”.
Это было лишь началом Валентиновых мытарств. Через две недели у руководства эшелона кончились продукты, пришлось перейти на подножный корм. Останавливались в поле, набирали колосьев неубранной пшеницы, выбирали зерна и ели. Если стояли подолгу, варили зерна в котелках, кружках, железных банках. Все были чумазые, одни зубы блестели, как у негров. Но духом не падали. Позже выяснилось: начальник эшелона боялся останавливаться на крупных станциях, а как раз там были продукты!
Ночью на какой-то станции загрузились под завязку: хлеб, сухари, консервы, даже сахар. И сразу поднялось настроение.
Бойцы начали теребить лейтенанта, чтобы он побольше добывал данных о фронте, о доме, а главное – куда едем? Порадовали события под Ельней, где контрударом опрокинули фашистские войска и заставили их отступить. Увы, последующие новости были безрадостными.
Наконец, прибыли на конечный пункт. Это – Свердловск. Был октябрь, порошил снежок. Лейтенант куда-то все бегал. И вот пришел с каким-то командиром, а тот, как картинка: чистенький, подтянутый, сапоги блестят. Бойцы притихли, лейтенант улыбался до ушей. “Новенький” объявил:
- Товарищи, вы прибыли в город Свердловск, где разместилось эвакуированное с Украины Черкасское пехотное училище. Вы в нем будете учиться. Станете командирами Красной Армии.
И лейтенант добавил:
69

- Я же говорил, говорил, что будете учиться. Видите, как все отлично.
Бойцы делились между собой первыми впечатлениями от новостей. Все были рады… Потом их привели на территорию училища. Красивые здания. Все культурно, опрятно. Очевидно, до этого здесь располагалась образцовая часть. Когда при ярком свете новобранцы глянули друг на друга, им стало не по себе. Правильно поступили командиры, распорядившись, чтобы бойцов со станции вели через город в темное время. Он был пустынный в темное время. Иначе люди могли подумать, что те – зеки. Впрочем, тогда Валентин не имел еще понятия о внешнем виде заключенных. Привезенные в Свердловск были еще в своей домашней одежде. Их быстро – партиями, через каждые тридцать минут – перемыли в бане училища: остригли, выдали чистое белье, обмундирование, даже шинели и шапки. И все добротное – курсантское. Затем построили и отправили в столовую. Столовая светлая, просторная, чистая. Ели макароны с тушенкой, пили чай с сахаром и хлебом. Королевская еда, королевская столовая.
Что интересно – прибывшие курсанты теперь поначалу не могли узнать друг друга. Все пострижены под “нулевку”, одинаково одеты… Ходили, натыкаясь друг на друга. Хохотали. Крепкие, налитые молодостью, которая так и выплескивала наружу! Кто-то раздал им подворотнички и передал распоряжение старшины: сейчас же пришить.
Разошлись к своим койкам. Спали на белоснежных простынях, как дома. В казарме уютно, тепло. И разговаривали почему-то тихо. Утром начали подниматься еще до семи часов. Одевались, умывались, перешивали подворотнички, чистили сапоги. Потом появились отцы-командиры: стояли группкой, изучающе смотрели на них. Первое знакомство, так сказать. Говорят, от него много зависит.
После завтрака старшина построил курсантов. Докладывал старшему лейтенанту
Захарову, это был их ротный. Он принял рапорт, дал команду “вольно” и представил командиров взводов. Взводным Валентина был назначен лейтенант Архипов.
Первый день – ознакомительный и вообще для адаптации. Валентину этот день запомнился четко. Когда командиры взводов побеседовали с каждым, Захаров снова построил взвод и сказал:
- Я знаю, вы военную присягу приняли, но мы ее здесь продублируем. И каждый распишется в списке, что присяга принята. Я сейчас зачитаю ее текст, а вы повторяйте за мной… Ясно?
Все получилось, как нельзя лучше. Оказывается, ротный знал текст присяги наизусть. Он громко произносил каждое слово, отлично расставляя акценты, ударения, чем произвел глубокое впечатление. Все было совсем не так, как в Армавире, в военкомате, где каждый читал присягу вслух отдельно. Здесь воздействие содержания присяги на сознание было значительно выше.
После окончания принятия присяги старшина повел курсантов по городку – знакомить с объектами.
Черкасское военное пехотное училище было создано в Черкассах – удивительном, неповторимом городке. При слове “Черкассы” в памяти явственно возникает “Днепр широкий”, который “ревет и стонет” в непогоду, вздымая горы волн, или плавно, величаво струит свои воды в ясные дни. Всплывает в памяти и певучая “украинская мова”, стихи одного из любимых с детства поэтов – бунтаря Тараса Шевченко, чей прах покоится, как он и завещал, на кургане, над рекой могучей – в городе Каневе на высоком холме, ныне называемом Тарасовой горою. Да и сама черкасская земля, как и город Черкассы, сказочное место гордых свободолюбивых людей.
Военное пехотное училище создавалось и размещалось в Черкассах. Так случилось, что из этого города в начале войны это училище эвакуировалось в Свердловск. В этом училище и довелось постигать азы военной науки Варенникову Валентину Ивановичу.
В Черкассах училище находилось на окраине города. База у него была небогатая,
70

но очень удобная – рядом с казармой, в лесопарковой зоне размещались замечательные летние лагеря, и таким образом, сразу снималось много проблем. Позже на этих “казарменных фондах” размещалась 18-ая механизированная дивизия, куда Варенников попал в январе 1950-го года, вернувшись из Группы Советских войск в Германии.
Еще до войны училище успело сделать несколько выпусков, а потом война… Училище буквально в считанные дни сумело собраться, эвакуироваться и развернуться  в Свердловске. Тогда люди, военные и гражданские, собравшись в один кулак, действовали четко, организованно, делали невозможное возможным. Когда Варенников в октябре прибыл в училище, в нем был уже капитально налажен учебный процесс. В этом была немалая заслуга его начальника – подполковника Сабердзякова. Начальник училища редко присутствовал на занятиях курсантов, однако каждый раз выезжал на занятия в поле на коне в сопровождении ординарцев. Командир батальона – подполковник Ким тоже нечасто бывал на занятиях курсантов. Если бывал, то также верхом. Зато ротный Захаров бывал на занятиях курсантов почти ежедневно. Кроме занятий, он постоянно проводил разного рода мероприятия. Учебный процесс был под опекой взводных, у Варенникова – взводного лейтенанта Архипова.
Взводный и ротный командиры в училище оказали огромное влияние на Варенникова. Он, как и другие курсанты, верил в них, глубоко уважал, да просто молился на них. Это были его кумиры. Слушая их, старался не пропускать ни единого слова (даже сказанного между прочим), ни единого жеста. Старался им подражать во всем. Попадая в переплеты, он бесконечно спрашивал себя: что в этом случае сделал бы его командир? Правильно ли он поступает? Именно этим командирам он обязан своим начальным становлением, знаниями. Это был тот крепкий фундамент, на котором можно было
строить все, что потом состоялось с годами и в первую очередь – самостоятельность.
В училище занятия по тактике проводились на горе Уктус – она находилась в четырех километрах от училища. Выдвигались туда курсанты, как правило, марш-броском. Всего полчаса – и они в районе занятий. Лейтенант Архипов, взводный, тоже пробегавший с ними это расстояние, как ни в чем ни бывало, вводил в обстановку – где и какой “противник”, какие действия предпринимает. Затем говорил “о своих”: какие перед “своими” войсками стояли задачи, в чем конкретная цель отделения, взвода или роты (в зависимости от роли, в которой выступали). Но самое интересное – пробежав с курсантами эти километры, командир – “как огурчик”. И он дает команду:
- Заправиться! – поскольку курсанты все, как говорится, “в мыле”. Ведь выкладка в сорок километров, что-то значит. Тяжко! Особенно с непривычки.
Но командир делал вид, что курсанты смотрятся нормально. Конечно, это подкупало. Однако отдельные курсанты ворчали, это Дымерец. Родом он был из Одессы, а призывался в Армавире. То у него одышка, то в боку колет, то разотрет ногу. Впрочем, через полчаса приходил в норму, жалобы его исчезали, хотя и потом на занятия и с занятий – только бегом. Теперь все стали “как огурчики”. Но главное, готовы были пробежать еще столько же. Особенно поражала выносливость старшего лейтенанта Захарова. Он “возникал” в казарме за полчаса до подъема. Объявлял тревогу, поднимал роту в полную боевую готовность с выдачей комплекта боеприпасов, учебных гранат. Затем курсанты совершали марш-бросок вначале на пять, потом на десять километров. Вместе с курсантами во главе роты бежал ротный. И еще насвистывал любимую мелодию из “Цыганского барона”. Курсанты таращились на него: как может человек бежать и одновременно насвистывать? В цирке таких виртуозов не увидишь. После пробежки рота валилась с ног, а он идет к турнику и “выкидывает” такое, что все как завороженные – смотрят и не дышат. Каждый наверняка думал: “Ведь я и сотой доли не могу из того, что вижу!”. А он, разгадывая мысли курсантов, говорил:
- Вы со временем сможете все это выполнять, надо только работать над собой,
71

стараться.
И курсанты верили, кое-что получалось и у них. Легко стали переносить марш-броски.
Но командиры нагрузку постоянно увеличивали, и броски курсанты вскоре стали совершать в противогазах. Кое-кто стал “мудрить”: в дыхательный клапан противогаза вставляли спичку, чтобы он был постоянно открыт для вдоха-выдоха. Вдох фактически шел не через коробку противогаза, а напрямую. Некоторые вообще открывали клапан. Первый, кто попался на этом “подвиге” был все тот же Дымерец. Видимо, его засек ротный во время марш-броска, но сам разоблачать “хитреца” не стал, поручил это старшине роты Афонину.
И вот очередной марш-бросок…  Метров за триста до военного городка курсантов ожидал старшина. Когда рота с ним поравнялась, старший лейтенант Захаров дал команду:
- Стой, снять противогазы, - потом добавил: - Старшина Афонин, командуйте.
А сам Зазаров отправился в военный городок.
Старшина скомандовал:
- Противогазы к осмотру.
Затем объявил, что осмотр будет делать выборочно. Так вот: первым был курсант Дымерец. Оказывается, он вообще оторвал клапан. Что тут было!
Беднягу вывели из строя. Объявили роте, что это злостный нарушитель дисциплины. Сказал, что он нанес еще и материальный ущерб. А главное – обманывает своих командиров, товарищей… Дымерец стоял белый и мертвый. Курсанты сильно переживали за него. Весь день прошел под впечатлением случившегося, развязка
наступила вечером – после ужина. В роту пришел Захаров. Был вызван Дымерец. Его подвели к “Военной присяге” – текст ее в рамке, под стеклом – был на самом видном месте. Все притихли. Ротный, делая вид, что все происходящее касается только их двоих, конечно же, рассчитывал на общее внимание. А у курсантов, конечно, ушки на макушке. Между тем, произошел такой диалог:
- Курсант Дымерец, вы принимали Военную присягу? – спросил ротный.
- Так точно, принимал, - ответил тот.
- Вы расписывались под этой клятвой нашему народу?
- Так точно.
- Вы понимаете слова, которые произносили в тот торжественный и очень ответственный для вас момент?
- Так точно.
- Теперь зачитаем всю присягу, разберем каждое предложение.
Курсанты не дышали. Дымерец вынул носовой платок и вытер лицо. Почему-то все время поправлял на гимнастерке затянутый до предела ремень.
- Читайте, продолжал ротный.
- Я, гражданин Советского Союза Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь… - Дымерец читал полный текст.
Ротный остановил его:
- Вы чувствуете глубину этих слов? Торжественно клянетесь перед лицом своих товарищей и всего нашего советского народа. Курсант Дымерец, вы чувствуете? Продолжайте, послушаем, в чем вы клянетесь.
Дымерец продолжал:
- Клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную, государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников…
72

- Разве ваши действия, курсант Дымерец, - перебил его ротный, - соответствуют этим высоким словам? Вы же поступили бесчестно! Вся рота бежала в противогазах, приобретая необходимый навык, а вы всех обманули и фактически бежали без противогаза – маска была надета, но клапана не было. Этот поступок говорит о вашем моральном облике. Вы проявили недисциплинированность, не выполнили приказ командира – бежать в противогазе. Даже такой приказ не можете выполнить! А как будете выполнять приказы в бою? Это же значительно тяжелее – сейчас война.
Дымерец молчал.
Ротный попросил:
- Продолжайте читать.
Дымерец продолжал читать.
Дальше ротный молчал столько, сколько требовалось, чтобы Дымерец и вся рота “прониклись”. Потом добавил:
- Зачитайте заключительную часть Военной присяги.
Тот читал медленно. Казалось, иссякли все силы.
Дымерец читал:
- Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня настигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся.
Чтение закончено.
В казарме гробовая тишина. Ротный молчал. Дымерец – тоже. Курсанты все от сопереживания  взмокли. И дрожащим, едва слышным голосом Дымерец сказал:
- Я виноват, очень виноват, вы меня простите, товарищ старший лейтенант.
Что-то в нем заклокотало. Наверное, плакал. После небольшой паузы ротный
сказал:
- Я учитываю ваше раскаянье, курсант Дымерец. Считаю, вы поступили необдуманно, а сейчас правильно оценили свой поступок… Надеюсь, ничего подобного не повторится. Хочу верить, что вы станете примерным курсантом. Инцидент исчерпан. Понятно?
Дымерец закивал головой. Ротный пошел к выходу. Несколько человек подошли к “пострадальцу”. Подбадривали его тихо, неуверенно. Все было понятно, что ротный “растер” парня, даже не объявляя ему взыскания (если бы объявил, наверное, было бы легче). Выстрел в десятку – так подумал Варенников о том, что наблюдала рота.
Не было в роте равнодушных к этому событию. Подавляющее большинство, уже обсуждая, высказывалось в пользу ротного. А те, кто отмалчивался, уверен, сами что-то предпринимали подобное с противогазом и сейчас благодарили Бога, что не оказались на месте того парня.


* * *

…В училище часто говорили об обороне Ленинграда, Москвы, Брестской крепости. А после контрнаступления под Москвою батальон, в котором учился Валентин Варенников, собрали в клубе. Выступил подполковник Ким. Он сказал, что в битве под Москвою полностью развеян миф о непобедимости гитлеровского вермахта, что немецкие фашисты обломали зубы об СССР и были вынуждены отказаться от блицкрига – молниеносной войны. С радостью слушали курсанты о том, что наконец-то начался период оптимизма агрессору. Сталинские слова “будет и на нашей улице праздник”, конечно, действовали окрыляющее. Курсанты уже поговаривали: пока будем учиться, фашистов разобьют, и все они окажутся обделенными – на них войны не хватит. Впрочем, эти опасения испарились к лету 1941-го года – немцы нанесли по нашим воскам удар на
73

Южном стратегическом направлении. И снова тревога за судьбу Родины, будущее сжимало сердца. Курсанты осаждали лейтенанта Архипова вопросами: что, как, почему, когда? А он сам переживал.
Наверное, чтобы успокоить курсантов, говорил, что это последние потуги Гитлера. Только курсанты, вчерашние мальчишки, не заблуждались – в немцах еще чувствовалась сила. Горечью поражения Красной Армии обжигало их души.
Занятия в училище шли ритмично, без потрясений, но напряженно. Месяца через два-три курсанты привыкли к настоящему распорядку и не испытывали усталости, к тому же питание было хорошее.
Большинство ребят взвода Валентина, да и роты учились на пятерки и четверки. У них появились виртуозы артиллерийской стрельбы с закрытых огневых позиций. Имелись мастера быстрой оценки обстановки, управления подразделениями: у многих была блестящая физическая подготовка… И все это лишь за десять месяцев учебы. Правда, очень напряженной учебы. Плюс отличный подбор офицеров – без преувеличения их труд внес свой вклад в разгром врага.
Несмотря на военное время. Жизнь в училище была интересной и разнообразной. У курсантов была своя художественная самодеятельность – успевали и здесь. Состоялся ее смотр. От взвода участвовали двое: друг Варенникова Борис Щитов, он пел, а Николай Головко аккомпанировал ему. Взвод за них, конечно, здорово переживал. И вот на сцену вынесли стул, на нем угнездился с баяном верзила Головко. Борис Щитов стоял рядом. У него был не сильный, но очень приятный баритон, он исполнял старинные русские романсы, и репертуар его был довольно богат.
В предвкушении приятных минут зал замер. Борис объявил:
Сейчас я спою романс “Гори, гори моя звезда”.
Боря кивнул Николаю, тот потянул меха… Курсанты сразу почувствовали неладное: музыкант выводил что-то похожее, но ноты брал не те. Боря все-таки запел – красиво, ровно. Но чем дальше, тем тяжелее было слушать: Борис пел свое, а Николай – тянул другое, совершенно непонятное. Щитов, однако, не сдавался, пел, очевидно, в надежде… Разве кто-то знал, на что надеялся Щитов? В зале начались смешки, потом громко хохотнули. И вот развязка - Борис протянул:
- “Умру ли я, и над могилою…”
Затем остановился, повернулся к Головко, который тоже умолк и говорит:
- Твою… дивизию, Коля, что ты играешь? Спятил? Продолжай сам! – и ушел.
Зал раскалялся от хохота и аплодисментов. Головко встал, забрал стул и пошел, пятясь задом и кланяясь, пока не упал. Зал умирал от хохота. Когда все кончилось, только и говорили об этом номере. Допытывались у Головко, что такое с ним приключилось. Он уверял, что и сам не понимает, что же с ним произошло. Видно, от чрезмерного волнения явно не “в ту степь” пошел. А Борис утверждал, что Головко умышленно сорвал номер, и дал ему затрещину, сильно рискуя, кстати сказать, если вспомнить о внушительных возможностях Николая. Но тот вместо адекватной реакции тихо произнес:
- Боря, прости, я действительно растерялся.
Старшина Афонин долго еще, приходя в казарму, говорил:
- Как вы тут, певчие птички? Армия – не эстрада: пахать надо.
Курсанты взвода молча сносили насмешки.


* * *

Случалось и Варенникову попадать в различные переделки. Через два месяца учебы курсантов понемногу начали отпускать в город. Давали увольнительную с расчетом
74

– за час до вечерней поверки должны быть на месте. Накануне Нового 1942-го года несколько курсантов решили, что надо кого-то откомандировать в город за покупками. Собственно, речь шла о конфетах. Сошлись на том, что с задачей справится сержант Варенников и курсант Довбия. Была заявлена просьба старшине о желании увольнения в город. Старшина доложил командиру взвода и командиру роты, было дано “добро”. И после тщательного инструктажа старшины оба (Варенников и Довбия) отправились в город.
Добирались почти два часа. Варенников обратил внимание, что в городе окна в домах были оклеены бумажными лентами – крест-накрест, однако с наступлением темноты улицы освещались, в домах тоже горел свет. Публика на улицах озабоченно суетилась, но выглядела вполне приличной. Очевидно, контрнаступление под Москвою подняло дух у людей – так подумалось тогда Валентину. Пока они бродили из магазина в магазин, их четыре раза захватывал военный патруль. И каждый раз дотошно проверял документы, задавал глупые, как им казалось, вопросы и, убедившись, что они не диверсанты, минут через десять-пятнадцать отпускали.
Времени оставалось в обрез, пришлось поторопиться. Варенников с Довбия искали самые дешевые конфеты – “подушечки” и медовые пряники. Наконец, взяли по шесть килограммов того и другого. Это приблизительно по двести граммов “на нос”, для чего пришлось преодолевать еще одно препятствие – в одни руки больше пятисот граммов не давали. Надо было становиться в очередь к разным продавцам или просить о такой услуге кого-то из покупателей.
Наконец, “отоварились”, отправились к трамваю. Пока ждали его, пока он плелся к их остановке, время вышло. А им еще от остановки – добрых полчаса. Сошли с трамвая, а
напротив – патруль, и направляется к курсантам. В голове мелькают все возможные варианты действий. А ноги уже бегут! Сами! Иначе – нельзя. Патруль точно потянет в комендатуру, а тогда – вообще, пиши-пропало. Короче, они рванули, и летели, как олени. И сразу к лесу, за которым училище. Патруль – за ними. Минуты через три они выскакивают на набитую тропу, она шла по лесу, но по диагонали. Уже виден, совсем рядом, КПП (контрольно-пропускной пункт), а это – спасение. Добавили скорости – стали отрываться от преследователей. Наконец, долгожданный двухметровый забор училища – перемахнули его, будто детский штакетник, а через минуту в казарме. На часах – без трех минут 22.00.
Сдали дневальному “увольнительные”. Появился дежурный по роте. Довбия ему так небрежно говорит:
- Учти, мы уже давно прибыли. Доложили старшине и дежурному по училищу.
Тот доложил старшине роты, отнес “увольнительные” дежурному по училищу. Теперь полный порядок.
Они раздали покупки – ребята были довольны.
До Нового года оставалось два дня. Но на следующий день при построении на обед вдруг появился командир роты. Старшина доложил:
- Рота построена!
Комроты прошелся вдоль развернутого строя, многозначительно посмотрел Варенникову в глаза, затем Довбию, и дал команду продолжать движение. После обеда Довбия прибежал и говорит:
- Он так посмотрел на меня, что затряслись колени.
Варенников ответил:
- Ты слишком мнительный.
На этом, казалось, все закончено.
Но накануне дня Красной Армии старшина говорит Варенникову, что он мог бы пойти в увольнение. Варенников отказался. Он подумал и добавил:
75

- Ротный предлагает увольнительную именно тебе.
Варенников объяснил, что ему идти некуда. Старшина повел плечами и ушел, а через неделю, уже после праздника:
- Знаешь, что сказал ротный? Передай Варенникову: он перед Новым годом поступил правильно.
Варенников понял, что старший лейтенант Захаров знает все подробности. Он также понимает, что если бы они связались с патрулем, то наверняка опоздали бы, да и бросили бы тень на училище.
Варенников был доволен, что командир роты оценил ситуацию так же, как и они. Конечно, нельзя было допустить, чтобы на роту легло пятно – курсанты опоздали из увольнения.
Как-то Варенников спросил Довбия:
- А ты что в город не ходишь?
- До окончания училища не пойду.
И Варенников, подумав, сказал ему:
- Я – тоже.
Даже в мелочах они старались не подвести коллектив, быть на высоте. Во взводе боролись с малейшим отступлением от норм, от писанных и неписанных правил. Советская молодежь ощущала свою высокую ответственность за всю страну. Так их воспитывали, такими они были. Отсюда общая подтянутость не только военных, а всего народа. Естественно, были и отклонения, но в целом – то, что надо.
Ближе к лету курсантский батальон построил себе полевой лагерь в расположении
военного городка, вдоль центральной магистрали. А она шла от КПП к главным зданиям училища. Переехали в полевой лагерь в конце апреля. В мае и июне жизнь там уже бурлила. Как-то после спортивных соревнований, где-то за час до обеда, курсанты обсуждали актуальные вопросы, что их ожидает? Когда выпуск? Куда направят? Вдруг кто-то говорит:
- Смотрите, наш ротный в окружении дамского букета.
Действительно, по широкой асфальтовой дорожке гулял ротный с тремя особами женского пола. День был теплый, они – нарядные, сияющие. Приблизившись и увидев, что курсанты их разглядывают, ротный внезапно громко говорит:
- Сержант Варенников!
Варенников вытянулся. Тот подал знак, чтобы, чтобы он подошел. Сорвавшись с места, как на стометровке, он перемахнул через канавы, пересек дорожную магистраль. Еще одна канава… Подошел строевым шагом и доложил:
- Прибыл.
Ротный доволен: вот, мол, какие у нас курсанты… Варенников чувствовал на себе взгляды, сам не сводил глаз с ротного и ждал дальнейших команд.
Позже, прокручивая этот эпизод в памяти, Варенников понял: ротный хотел показать, каких офицеров он готовит из мальчишек. Но как показать в полудомашней обстановке? Потому, видимо, и команд не подавал – хотел непринужденности, по сути, приглашал к беседе. Но ее не получилось. Не потому ли, что Варенников рявкнул:
- Товарищ старший лейтенант, по вашему приказанию сержант Варенников прибыл?
Сосны качнулись от  его “доклада”. Какой уж тут непринужденный разговор? Ротный спросил у женщин – может, у них есть к Варенникову вопросы? Ясно, в это время надо было повернуться в их сторону, хотя бы взгляд перевести. Так нет же! Сержант “ел глазами начальство”. У женщин вопросов, конечно, не было. Варенникова отпустили.
Захаров с дамами скрылся на КПП, а Варенникова окружили курсанты, был и старшина. Все спрашивали: кто они? О чем говорили? Варенников в ответ вякал что-то
76

очень невнятное. Больше всех Варенникова расстроил старшина:
- Эх, сержант, сержант! Как ты думаешь воевать, если даже с бабами не можешь справиться? Надо было сказать: “Товарищ старший лейтенант, разрешите проводить вас и ваших спутниц до калитки”. Уверен, Захаров только этого и ждал. А ты? Действовал неправильно, точнее бездействовал. Подвел роту, а ведь девчата хорошие.
Смеялись, галдели. И Дымерец тут как тут:
- Товарищ старшина, если бы я был там, то не подвел бы.
Старшина:
- Это уж точно, но ротный, видя, что ты без противогаза, решил тебя не приглашать.
Снова смеялись. А Варенников, вспоминая этот случай, всегда ругал себя за неуклюжесть. Но одновременно появлялись и другие мысли: “Ведь война же: как можно кроме нее о чем-то думать? Это нехорошо, даже цинично”. Но другой голос твердил: “При чем здесь война? Человек должен быть самим собой, быть культурным, обходительным, тем более с женщинами”.


* * *

В июне пришел день выпуска. Построили, объявили приказ об окончании Черкасского военного пехотного училища. И о присвоении звания лейтенанта. Внутри все пело. Казалось, вручен жезл командира для борьбы с врагом Отечества. Мало кто из
курсантов в те минуты думал о том, что все только начинается. А для некоторых вскоре и закончится.
Старшина объявил порядок получения и подгонки офицерского обмундирования. Это заняло два дня. Когда экипировались, все преобразились: обмундирование было хорошее, из темно-зеленого габардина. На ярких малиновых петличках красовались лейтенантские квадратики, их называли “кубарями”, офицерские ремни добротные – как любил говорить старшина – все чин чином. Смотрели друг на друга и радовались, но при встрече с лейтенантом Архиповым чувствовали себя неловко: он – лейтенант, они – лейтенанты. Но он учитель, а они ученики. К тому же разница в возрасте. Им восемнадцать-девятнадцать, а ему двадцать восемь.
И вот наступил исторический для всех курсантов день. Батальон построили на плацу, и командиры торжественно вручили – повзводно – удостоверение личности. Выступил комбат. Говорил коротко, но ярко, цитировал речь Сталина.
Через день начали отправлять на фронт – группу за группой. На третий день Валентин Варенников вместе с Борисом Щитовым стали беспокоиться. Их фамилий не было в списках. В чем дело? Они – к старшине. Тот говорит, что все объяснить может один ротный. Едва тот появился, они тотчас задали свой вопрос. Но ротный заявил: от него ничего не зависит, все распределены, и они в том числе. На этой неделе все люди разъедутся. Верно, к концу недели курсантский лагерь опустел. Несколько человек во взводе, в котором учился Варенников, и среди них заместитель командира взвода Абрамов, Щитов, Довбия и Варенников не получили назначения.
Лишь утром в воскресенье зачитали приказ: одиннадцать выпускников училища (в том числе семеро из роты Захарова) отправлены не на пересыльный фронтовой пункт, а в воинскую часть города Горького. И снова все ринулись к ротному. Тот начал объяснять: это, мол, делают без его ведома. Потом проговорился:
- Скажите спасибо, что хоть так решили, а ведь вначале кое-кого хотели оставить в училище, - и посмотрел на Варенникова.
Валентин обозлился, но смолчал. Впрочем, расстались по-доброму.
77

Когда других провожали, не было подступающего к сердцу ощущения разлуки. А вот коснулось Варенникова – и до боли жалко расставаться с училищем. Гнездо опустело: птенцы разлетелись, а война в разгаре.
В Горьком разыскали свою часть – первую гвардейскую запасную стрелковую бригаду. Гвардейская? Это приятно. А вот то, что запасная – убивало. Фронт был им нужен!
Казармы бригады располагались на окраине города. Бригада готовила маршевые роты, имела школу по подготовке младших командиров. Варенникова назначили взводным в минометную батарею. У взвода была трехмесячная программа подготовки. Взводные сами составляли недельные расписания, утверждали его у командира батальона капитана Мельникова. Сами буквально по всем предметам проводили занятия.
Хорошо то, что с Варенниковым был и Боря Щитов. Его определили в соседнее учебное подразделение, но жили они в одной комнате общежития. Друг друга поддерживали, подбадривали. Поставили цель – сделать все, чтобы отправили на фронт. Как? Пренебрегать нынешними обязанностями? Наоборот, максимально стараться и одновременно “штурмовать” командира части своими рапортами.
С капитаном Мельниковым все сложилось нормально. И он, видя отношение Варенникова к делу, всячески поддерживал его стремление попасть на фронт. Прошла неделя, другая. Послали первые рапорты. Нет ответа. Стали писать раз в десять дней – регулярно. Что на это скажут начальники? Одновременно требовали, чтобы принял командир части. К ним присоединился Довбия. На третий месяц – вызвал заместитель командира части, сказал, дескать, командование лучше знает, куда кого направлять, тем
более в военное время. Варенников и Щитов ему нагрубили (так сказать, “отметились” – ведь на войну просятся). Их встретили, но не наказали. Через неделю капитан Мельников сообщил: его вызывал командир части, интересовался, хорошо ли Варенников несет службу, как он. Мельников не возражал с его отправкой на фронт, все его ответы были положительными. Варенников искренне поблагодарил капитана.
После трех месяцев учебы был небольшой экзамен. Взвод Варенникова отчитался успешно. Подавляющее большинство учеников имели высокие оценки: стреляли не хуже офицеров, управляли огнем, знали материальную часть – все на высоте. Этому способствовало не только старание Варенникова, но и высокая общеобразовательная подготовка взвода.
В начале октября прошел слух – большую группу офицеров отправляют на фронт. Вместо них прибывают офицеры фронтовики из госпиталей – после излечения. Варенников попросил Мельникова “разведать” насчет него. Через пару дней он ему сказал:
- Кажется, добились своего. Включили в проект приказа для отправки на фронт.


* * *

Верно, 12-го октября 1942-го года Варенникова со Щитовым вызвали в штаб, дали обходные листы. А через день вручили предписание: явиться на пересылочный пункт. Узнали даже, куда направят: Сталинградский фронт!
В те дни все только и говорили о Сталинграде: “Я вам покажу, как надо воевать!” – так думалось Валентину. Наивно? Конечно. Логика у восемнадцатилетнего парня была упрощенной, но с другой стороны, и убедительной. Если каждый боец и командир Красной Армии убьет по одному оккупанту, то немецко-фашистские войска просто перестанут существовать… Во всяком случае, враг будет остановлен! Вот так – все было просто и ясно.
78

Позже, встретившись с реальной войной, а в зрелые годы много изучив и прочитав, он уже оценивал рассуждения той поры, как прекрасный юношеский порыв – не более. Может, так и должно быть? Может, это абсолютно естественно?
Добившись “справедливости”, наконец-то и Варенников отправился на фронт. Его распирало от гордости, хотелось кричать на каждом углу:
- Я еду в Сталинград, я еду защищать Сталинград!
Но было и другое чувство – чувство горечи. Почему допустили немцев до нашей великой Волги? Почему? Не мог он тогда всего понять… Тем более не мог, не то, что представить – даже знать всей суммы фактов. Но если бы они и были ему известны, особенно данные по производству вооружения – тем сложнее было бы объяснить прорыв врага к Сталинграду. Все-таки здесь, как выяснил он позже, имелись слабые места. И может быть связанные с нашей стратегической разведкой.
Не имея достоверных данных, не позволили Верховному командованию своевременно принимать необходимые решения. Были бы достоверные данные о возможных действиях противника, несомненно, можно было бы избежать харьковского поражения, что в свою очередь открыло путь немецко-фашистским войскам на Сталинград.

































79


Глава   вторая


* * *

Через месяц Любимова убрали. Дело Варенникова передали старшему следователю по особо важным делам Леканову. Смена произошла не потому, что Любимов справлялся или не справлялся с поставленной задачей, а потому что в борьбе за ведение “дела ГКЧП” российские правители стали преемниками общесоюзных ведомств. Ельцин, как средневековый палач, рубил все коммуникации и вообще все, что связывало РСФСР с СССР, с его президентом, Верховным Советом, правительством, с министерствами и  ведомствами. Рубил, а затем вытеснял и “выкуривал” союзные органы. Вот и прокуратура РСФСР, отобрав у Генеральной прокуратуры Советского Союза дело “о ГКЧП” присвоила себе (естественно, с помощью Ельцина) название “Генеральная прокуратура РСФСР”, которая со временем выбросила Генеральную прокуратуру СССР из всех занимаемых ею зданий и захватила их.
Новый следователь, уже от Генеральной прокуратуры РСФСР Леканов, внешне и по своему внутреннему содержанию коренным образом отличался от Любимова. Если последнего можно было отнести к разряду работяг, то Леканов был ярко выраженным вельможей с холеным лицом и руками, лет 40-50, уже с жирком, но еще подвижный. Носил слегка затемненные очки и старался держаться надменно, показывая всем своим видом, что все зависит только от него лично и только от него. Но самое главное – его коварство, нахально-циничное отношение к обвиняемым.
Это он, Леканов, используя сложность положения арестованных, физически измученных бессонными ночами следствия, морально подавленных Крючкова и Язова, обвинив их еще недозволенными хамскими приемами до краев без адвокатов, выдавил из каждого “признание” своей виновности, а из Язова еще плюс и покаяние перед Горбачевым и его семьей. Была сделана видеозапись “признания”, которая демонстрировалась для остальных обвиняемых (в частности, ее показывали и Варенникову). Для того чтобы и других склонить к “признаниям”. И это не все. На определенном этапе эти кассеты с видеозаписью были проданы германскому журналу “Штерн”, и немецкая общественность, а затем вся Европа “наслаждались” нашими событиями и одновременно удивлялись, как можно было огласить уже в начале то, к чему постороннего человека нельзя было и близко подпускать.
Возникает вопрос – Леканов и другие, кто защищал в этом пакостном деле – генпрокурор Степанков, заместитель генпрокурора Лисов и начальник следственной группы по делу ГКЧП - понесли ли какие-то наказания? Ведь здесь не только нарушена презумпция невиновности. Здесь явно выражено преступление. Увы, никто, конечно, никаких наказаний не понес. Степанков стал даже депутатом Государственной Думы – избиратели Пермской области оказали ему доверие: чудеса, да и только! Мало того, Степанков занимается еще и крупным бизнесом (торговлей двигателями), поэтому на депутатскую деятельность времени не остается, в связи с чем, в Думе он появляется очень редко – лишь для того, чтобы не забыли его лицо. Мандат депутата ему нужен, чтобы его не арестовали. А Лисов “дослужился” до заместителя руководителя администрации президента.




80


* * *

Итак, у Варенникова новый следователь – Леканов. Дня через три-четыре он зашел в следственную комнату и сказал, что дело Варенникова передается ему. Скоро он закончит работу с одним из подследственных и займется Варенниковым. Сразу
предупредил, что рассчитывает на чистосердечные признания – так, как это сделал его непосредственный начальник - министр обороны маршал Язов. И тут же сказал сопровождавшему его сотруднику, чтобы тот показал Варенникову видеозапись. Когда Варенников ему высказал свое отрицательное отношение к такому просмотру, он категорически возразил: “Нет, нет! Вы должны посмотреть. Это входит в наш общий план следственных действий”. Не зная тонкости юридических процедур следствия, Варенников, конечно, не стал возражать. Но его возмутила другая сторона дела (хотя он к этому имел десятое отношение). Леканов, разговаривая с ним, не обращал совершенно никакого внимания на Любимова. Будто его вообще нет в комнате. Одно только то, что Любимов был значительно старше Леканова и представлял Генпрокуратуру СССР, уже даже формально обязывало последнего вести себя деликатнее.
Увы, этого не произошло. Леканов еще несколько раз заходил и все напоминал Варенникову о том, чтобы он готовился к откровенному разговору. Желая определиться заранее, как будет построен допрос, Варенников спросил его об этом.
- А Вы как бы хотели? – задал встречный вопрос Леканов.
- Мне все равно, но хотелось бы знать заранее, как все будет выглядеть, с чего Вы начинаете.
- И все-таки, как бы Вы хотели? – настаивал Леканов.
- Думаю, что для меня, а также в интересах следствия можно было бы выслушать меня по всей картине событий. Если надо, то с моими выводами и оценками. А затем я мог бы ответить на все Ваши вопросы.
- Ну что же, так мы и сделаем. Лишь бы это все шло на пользу дела.
Ободренный таким решением Леканова, Варенников стал тщательно готовиться. Как-то он пришел и предупредил, что завтра начнет, и ушел. Любимов уже не появлялся. Они даже не попрощались, и Варенников о нем ничего не слышал. А на следующий день стражники повели Варенникова на допрос. Вскоре в следственную комнату зашел Леканов и сказал, что сегодня допрос тоже не получится, поскольку он не закончил работу с тем, с кем сейчас занимается. И как бы между прочим бросил: “Вы, конечно, не будете возражать, если мы сделаем видеозапись Вашего допроса? Современный вид следствия принят во всем цивилизованном мире”. Варенников ответил, что ему безразлично, поэтому возражений не имеет. “Вот и хорошо”, - обрадовался Леканов и тут же отдал необходимые распоряжения сопровождавшему его сотруднику. Затем поинтересовался:
- Как Вам понравились показания Язова? Вы посмотрели видеозапись?
- Да, я ознакомлен. Что касается моего отношения к тому, то я считаю рано делать какие-то даже предварительные оценки. И вообще, говорить на эту тему я не желаю.
- Это Ваше право.
Они условились встретиться на следующее утро, подтвердили прежнюю договоренность: сначала докладывает Варенников обо всех событиях, а затем отвечает на вопросы Леканова. Когда он спросил, сколько времени Леканов даст ему на его сообщение, тот ответил:
- Сколько надо – столько и докладывайте. Вопрос серьезный и я не намерен ограничивать Вас по времени.
Этим заявлением Леканов вообще подкупил Варенникова – наконец-то можно все высказать и дать свои оценки. Но радовался Варенников рано – это был очень коварный
81

шаг Леканова. Все пошло не как договаривались, а кавардаком. Во-первых, он не дал ему совершенно возможности изложить суть события. Во-вторых, во время допроса Леканов бесцеремонно, нагло и постоянно перебивал его, задавая вопросы совсем из другой области, то есть старался сбить его с толку. Несмотря на протесты Варенникова, он продолжал вести себя по-хамски. Конечно, учитывая его действия, можно было бы заявить протест. Но его “защитник” Беломестных покорно молчал, а у Варенникова все-
таки теплилась надежда, что наши советские следственные органы со всем вниманием  отнесутся к советскому офицеру и объективно разберутся во всей обстановке, которая предвещала стране смертельную опасность, о чем они писали в “Слове к народу”…


* * *

Наконец, началось предварительное следствие. Утром после тщательного и унизительного осмотра-обыска Варенникова привели на допрос. Несмотря на это, он прибыл в приподнятом (если это вообще допустимо в его положении) настроении и чувствовал себя уверенно. Адвокат Л. Беломестных все почему-то вздыхал: или плохо было со здоровьем, или чего-то боялся. Появился оператор – сотрудник Генпрокуратуры РСФСР с телекамерой, установил ее и растолковал Варенникову, где должен сидеть он, а где будет сидеть и задавать вопросы следователь.
Через некоторое время появился и Леканов. Если раньше он хотел все-таки показаться в привлекательном облике демократа, то сейчас выглядел хмурым. Бросил на ходу: “Здравствуйте”, прошел и сел на свое место. Вместе с ним зашел еще один сотрудник и, устроившись за соседним столом, приготовился писать. Оператор следователя доложил, что все готово. Леканов сказал: “Начали” (вроде какой-то спектакль) – и сразу накинулся на Варенникова. В буквальном смысле.
Перед Варенниковым был следователь-рвач. Таким позже оказался и Генеральный прокурор РСФСР Степанков и его заместитель Лисов (он же руководитель бригады следователей Генпрокуратуры по делу ГКЧП). Было ясно: сели руководители такие, что многие сотрудники будут им подражать.
Только накануне Варенников с Лекановым еще раз уточнили, как будет построен допрос (то есть Варенников сделает сообщение, а затем ему будут заданы вопросы). Вместо этого, приступая к делу, он начал с нотации в адрес Варенникова:
- Вы не совсем искренни! Изменилась ли Ваша позиция и то, что Вы можете сказать по существу предъявленного обвинения?
Следователь, еще фактически не начав допроса, уже обвинял Варенникова в неискренности! Варенников допускал, что Леканов мог опираться на показания, которые он давал следователю Любимову. Но в таком случае так и надо сказать, что показания, которые им сделаны при допросе Любимовым, были неискренними. По крайней мере, Варенников мог сориентироваться, о чем говорить. Но действовать так бесчестно, по-хамски… Это вызывало только презрение. Невольно Варенников вспомнил добрым словом следователя Любимова. Он хоть и делал “свое дело”, но с определенным тактом и приличием. Вполне естественно, что после такого вступления Леканова Варенников внутренне взбунтовался и одновременно максимально собрался для решительных действий. Сразу занял твердую позицию – не пресмыкаться, не давать повода для спекуляций. Поэтому и разговор у него был жестким. Сделав вид, что выпад Леканова его не касается, он не стал вступать с ним в полемику, а начал делать свое сообщение так, как планировал. И показания давал твердо, с напором. Следователь бесцеремонно его перебивал с одной обсуждаемой темы на другую, но Варенников твердо выдерживал порядок и последовательность своих показаний и настоятельно требовал не перебивать,
82

если следствие ставит своей целью выяснить истину.
Тогда Леканов забежал с другой стороны, попытался купить комплиментом. Например, таким:
- Должен заметить, что Вы не только дисциплинированный, как заявляете, но и инициативный человек и довольно активно инициативный. Об этом указывают Ваши шифротелеграммы из Киева, верно?
Варенников отвечал:
- Да. Когда речь идет об интересах народа. А мне доводилось встречаться с тяжелыми ситуациями, каких не видел никто ни из военных, ни из гражданских. И когда речь идет о жизни или смерти людей, когда на глазах убивают – а я это видел не только в годы Великой Отечественной войны или войнах в Афганистане, Анголе, Эфиопии, Сирии, а недавно и в Баку – для меня эти тяжелейшие воспоминания свежи, и я мог в шифротелеграммах написать еще более жестко, чем написано…
Примерно в таком эмоционально-смысловом ключе продолжалось все. Тексты вопросов тогда же фиксировались Варенниковым. Они были разные.
С Лекановым Варенников расстался так же неожиданно, как и с Любимовым. А затем следователи пошли косяком. Пока искали нового следователя, прошло немало времени, но его было достаточно, чтобы вспомнить и сделать пометки в своей тетради - очередной период жизни – участие в Великой Отечественной войне.


* * *

Варенникову с Борисом Щитовым разрешили ехать на фронт и, хотя, наконец, свершилось то, чего они добивались так долго и так страстно, на душе была тоска: под Москвой немцев громили, опыт побеждать уже есть и вдруг – прорыв и снова все доведено до катастрофы – враг вышел к Сталинграду. К Волге! Прорвался на полторы тысячи километров вглубь советской территории. Почему? Как это случилось?
Много у Валентина с Борисом возникало вопросов, а ответов на них не было. Даже приблизительных. Одни лишь предположения. Они думали, что недостаточные разведывательные сведения не позволяли своевременно сделать необходимые выводы. Плюс невыполнение отдельными командирами задач, которые перед ними ставились. Может быть, все это в комплексе и привело к тому тяжелому состоянию, в котором оказалась страна?  Словом, сплошное гадание.
В то время многие, да что там, вся страна, подобно двум юным лейтенантам, думала о судьбе Родины.


* * *

Отправились Варенников и Щитов на фронт одновременно с отправкой маршевых рот. Их погрузили на два речных парохода, предварительно сделав запас сухих пайков. Оба, Варенников и Щитов, расположились на верхней палубе. Плыли без остановок. В следующую ночь прибыли в Камышин, выгрузились. Место прибывших заняли раненые, и судно ушло вверх по течению.
В городе сразу бросились в глаза… шрамы войны: видно, бомбили его частенько. Вокруг много защитных батарей. На двух баржах с буксирами Варенникова и Щитова переправили из Камышина на левый берег, где уже стояли грузовики. Видно, такое случалось не первый раз – все было отлажено, и действительно четко, как часы… До

83

наступления рассвета прибыли в пункт назначения. Там, как заметил Варенников, сразу
все вслушивались в далекий гул орудийных раскатов: он то усиливался, то стихал. Варенников со Щитовым всматривались в солдатские лица – очень разные люди по возрасту, облику, национальности. Но была в этих лицах общая озабоченность и тревога – у тех, кто постарше, ее выдавали желваки. Бросалось в глаза, что все были молчаливыми, а если говорили, то вполголоса. Немолодой солдат, растягивая слова, сказал:
- Это бомбежка – утюжка знакома.
И затянулся цигаркой. Курил махорку и самосад. С наступлением темноты курили “в рукав”. Если кто-то нечаянно нарушал светомаскировку, немедленно окликнут, да еще бока намнут.
На протяжении всей поездки на машинах никто ни разу не закурил – их строго предупредили на сей счет. Ехали километров 150 около пяти часов в сплошной темноте. Как могли водители справиться с такой задачей – Варенников не мог понять. Правда, у машин сзади был постоянно включен стоп-сигнал: стекло максимально “пригашено” темной краской. На расстоянии 50-100 метров видно хорошо, а сверху вообще не видно. Разве если можно только залететь с хвоста колонны или самолетом пройти на бреющем полете…
Пока они ехали, грохот боя не прекращался – это была ночь на 15-ое октября. По мере приближения к Сталинграду артиллерийская канонада становилась все громче. Как известно, именно тогда немцы старались развить удар от захваченного ими тракторного завода. Делалось это в двух направлениях – на север, вдоль Волги, в сторону Спартановки и рынка, а также вдоль Волги на юг, в сторону завода “Баррикады”. Противник поставил цель – выйти 62-ой армии в тыл, отрезать ее от Волги, окружить и уничтожить.
По истечении нескольких дней Варенников со Щитовым уже ориентировались на слух, где разгорается бой. Исходя из этого, могли предполагать, и почти безошибочно, когда “волна” докатится до них.


* * *

Расположение частей 62-ой армии, куда они направлялись во второй половине октября 1942-го года, было следующим.
На самом правом фланге – в районе рынка и Спартановки – оборонялась группа полковника С. Горохова. Дальше на север, до основных сил Сталинградского фронта, стояли немцы – 14-ый танковый корпус 6-ой армии. Они прорвались к Волге еще в августе и капитально закрепились, то есть южнее находился тракторный завод, поселок и завод “Баррикады”, поселок и завод “Красный октябрь” – это северная часть города. Затем от Мамаева кургана “до Павлова” и мельницы на юг шла центральная часть города. Здесь оборонялись главные силы 62-ой армии. Хотя 14-го октября Гитлер приказал на всех фронтах перейти к обороне, но Сталинградского направления это не касалось. Это направление, наоборот, постоянно усиливали. 14-ое октября был один из тяжелейших дней – за сутки враг совершил более трех тысяч самолетовылетов. Зарево пожарищ, обрамлявшее город, было видно за десятки километров.
На рассвете 15-го Варенников и Щитов прибыли в пункт назначения – чуть севернее поселка Бурковский. Прибывших разводили группами. Варенникова со Щитовым направили в разные полки 138-ой стрелковой дивизии, расположенные по существу рядом, но все же им пришлось расстаться. Тут они распрощались, надеялись на скорую встречу, но свидеться так и не пришлось. Друг Варенникова и сокурсник Боря Щитов погиб еще на переправе. Об этом Варенников узнал значительно позже. Уже после Сталинграда. А тогда он все время думал о встрече, и Борис долго еще оставался для него
84

живым.
По прибытии в полк с Варенниковым на ходу поговорил начальник артиллерии, привел в батарею 120-миллиметровых минометов, представил командиру батареи и ушел. Тот долго Варенникова рассматривал, потом спросил:
- Воевал?
- Нет.
- Я тоже нет.
Вид у комбата был болезненный, бросалась в глаза желтизна на щеках. Комбат приказал ординарцу вызвать сержанта Агапова. Тот оказался полной противоположностью комбату – плотный, краснолицый, лет сорока-сорока пяти, сибиряк. Говорил медленно, весомо, ходил – не торопясь. Комбат сказал:
- Это твой командир взвода… Сейчас он познакомится с личным составом, материальной частью, посмотрит коней, запасы – особенно мины. Нас предупредили – получен боевой приказ. – Потом, обращаясь к Варенникову, добавил: - Ты, это самое (у него “это самое” повторялось почти в каждой фразе), приведи себя в полевой вид, а то, как на параде.
Варенников с Агаповым пришли во взвод, познакомились с бойцами. Был там еще один сержант – Серов Сергей, парень лет двадцати пяти из Арзамаса. Отслужил три года, уволился в запас, а потом был снова призван. Полтора года служил в запасной бригаде, в школе по подготовке сержантов. Сказал, что помнит Варенникова. Он был здесь всего несколько дней, но уже обосновался и чувствовал себя старожилом. Да! Оказалось на батарее из комсостава всего двое – комбат и командир взвода. Правда, сержанты сильные, самостоятельные. Старшина батареи тоже. Все прошли кадровую службу. Это радовало: нормальный психологический климат.
Осмотрев позиции, Варенников увидел добротные блиндажи, аккуратные ходы сообщения. Неподалеку, в овраге – ниши для лошадей, минометов, там же сложены боеприпасы. И везде следы бомбежек. Он поинтересовался, не было ли жертв. Сказали, что пока обошлось, но в полку погибшие есть. Светало, когда Варенников со старшиной и Агаповым пришли на вещевой склад полка. К тому времени там уже был список пополнения: Варенникову без разговоров выдали все полевое – с головы до ног. И тут начался массированный налет на город.
Казалось, немецким налетам не будет конца. Зенитки захлебывались, обстреливая их. С полевых аэродромов – на малых высотах – врывались в воздушную схватку советские истребители. Кто-то кого-то сбивал. Бойцы видели горящие самолеты, но нельзя было понять, чьи они. Варенников услышал голос:
- Вот как все обернулось… Разве думали, что дойдут до Волги?
Варенников обернулся и увидел, что говорил Агапов. Оставалось лишь успокоить подчиненного:
- Это временно. Мы их непременно разобьем.
Больше не знал, что говорить. А он ему снисходительно:
- Ясно, разобьем, сомнений нет. Но зачем же пускать так далеко? Ведь, гад, до Волги дошел!
Варенников молчал, потому как был с ним согласен, но требовалось что-то сказать. Тогда Агапов пришел Варенникову на помощь:
- Сталин издал приказ: “Ни шагу назад!”. Этот приказ читали несколько раз. И каждый раз полагали, что он был нужен в прошлом году. Тогда бы не боролись немцы с нами на Волге, а выясняли бы отношения на Эльбе.
Варенников согласился, спросил, кто он по специальности.
- Учитель я, учитель. Педтехникум окончил, учил детей. Жизнь заставила – стал агрономом, затем сел за трактор. А по натуре я учитель. Так и звали в деревне “учитель”.
85

А так я из Сибири, наши корни вокруг Абакана. Красивые места, сколько зверя, рыбы! Детишек у меня – пруд пруди – четверо, а вот у двух братьев по пять. У меня, правда, три девки и один Васелек… Такой же, как ты. Тебе сколько?
Кажется, Варенников покраснел:
- Скоро девятнадцать.
- Ну, вот, считай, тебе отец. Не обижайся! Ведь я по-доброму.
- А я и не обижаюсь.
Со временем у Варенникова с Агаповым все образовалось, в присутствии других он обращался к Варенникову по уставу – “товарищ лейтенант”, а когда оставались вдвоем, говорил:
- Сынок, как ты себя чувствуешь?
Варенников был ему благодарен за благородство и внимание.


* * *

Над Сталинградом постоянно стояло, упираясь в небо, громадное черное облако. А с людьми, кажется, ничего особенного не происходило. Все получили личное оружие, а комсостав, кроме нагана, еще и ППШ (пистолет-пулемет Шаталина) с двумя дисками. Поэтому все были заняты прежде всего оружием.
Агапов показал Варенникову набитый до отказа вещевой мешок.
- Что это? Шинель и обмундирование комсостава, в котором Вы прибыли. Жалко ведь бросать…
- Но как втиснули в один мешок все это?
- Дело мастера боится… Пусть в обозе лежит на всякий случай.
Что Варенникову оставалось? Он благодарил заботливого сержанта.
Утром 16-го стало известно: дивизию передали из 64-ой в 62-ую армию и ночью она должна переправиться на правый берег. Вскоре командиры – до ротного и батарейного включительно – отправились мелкими группами на рекогносцировку. Командир батареи вернулся только к вечеру. Объявил: первым к переправе будет двигаться соседний полк, он уже ночью вступит в бой на той стороне. Два других полка, в том числе и их, к рассвету должен быть неподалеку от переправы и окопаться в полный профиль.
С наступлением темноты полк двинулся в путь. Что в походе делает солдат? Или думу думает, или спит. Да, спит. Если, заснув, вышел из строя, или свалился, ребята тебя сразу “поправят”, подхватят. Возможно, кто-то решит, что автор здесь изрядно нафантазировал. Нет, это сущая правда. Другое дело, что прибегают ко сну на марше не всегда и не везде, к тому же не все одновременно спят. Ну, а в непосредственной близости от противника такое невозможно, исключено. К тому же наблюдателей за воздушным противником назначают специально. Те же функции выполняют головные, боковые походные дозоры, да и наблюдатели непосредственно в подразделениях. А боевая жизнь показала: без такого сна обойтись нельзя, хотя распоряжений на этот счет никто и никогда не отдавал. Во время похода можно быть в глубокой дреме, но организм все равно работает, зато сохраняются силы и бодрость.
Что касается дум, здесь – у каждого свое – родной дом, семья, дорогие сердцу люди, а еще – что ждет солдата? В думах и мечтах человек может расслабиться даже на войне. Ведь это снимает напряжение.
Полку было приказано совершить марш. На протяжении всего марша – ни обстрела, ни бомбежки. Неужто повезло? Правда, ночное небо бороздили самолеты неизвестной принадлежности. И все время где-то в районе Сталинграда ухало. Часа за три
86

до рассвета услышали интенсивный артиллерийский обстрел, потом ружейно-пулеметный огонь в районе завода “Баррикады”
- Наверное, противник засек советские войска на переправе, - вздохнул Филимон Агапов.
- Может, засекли, а может, здесь режим всегда такой… Да нет, огонь прицельный – на поражение. Немец не жалеет снарядов и патронов, если засек, - пояснил сержант.
Варенников согласился, страстно желая, чтобы полку, который уже вел бой, повезло. Однако по мере продвижения стрельба усиливалась. Налетела авиация. Все грохотало. Казалось, какие-то гигантские жернова перемалывают всех и вся. И вот – берег. Огонь пожарищ отражался в воде так, что, казалось, будто горит река.
Подразделения начали разводить по участкам, артиллерия заняла свою позицию. Сразу приступили к рытью окопов: сначала для личного состава, потом для материальной части и людей. Командир батареи сказал, что здесь низинка, а потом местность почти не просматривается с правого берега. Действительно, тут и земля была помягче, и сыростью тянуло.
Часа через два на артбатарею обрушился шквал артиллерийского огня противника. Все попадали в окопы. Варенников оказался рядом с Филимоном. Огонь продолжался минут пять, потом все стихло. Варенников предложил Филимону, что надо проверить, как личный состав, а он в ответ:
- Не торопитесь, погодите немножко.
- Что годить? Может, кто-то ранен. Где санинструктор?
- Он у старшины.
Варенников вылез из окопа, - окликнул сержанта Серова. Не успел тот выслушать приказ, как их накрыл новый шквал огня. Била дальнобойная крупнокалиберная артиллерия, била точно по нашим подразделениям. Снаряды разрывались с грохотом и треском, некоторые перелетали через головы – очевидно, предназначались штабу полка. Варенников упал в окоп. Филимон немножко помолчал, а потом спросил:
- Не зацепило? – и, не дожидаясь ответа, добавил: - Это ловушка. Немец специально делает большие паузы, чтобы мы вылезли из окопов зализывать раны. И в этот момент новый удар… понимаешь?
Один из снарядов угодил в бруствер – и находящиеся в окопе на некоторое время оглохли. Очухавшись, начали стряхивать с себя землю, не высовываясь. Через две-три минуты – новый, более мощный артиллерийский налет. Что тут скажешь? Варенников пришел к выводу: Филимон ясновидец. Снаряды ложились недалеко от батареи, но ее не накрывал. Расчеты полулежали, полусидели, смотрели в небо. Огонь опять прекратился. Филимон обронил:
- Вот и приняли боевое крещение. Поздравляю, что живы. Смотри, лейтенант, что-то горит в тылах. Теперь надо ждать авиацию.
Верно, в тылу виднелось небольшое зарево. Горела машина или цистерна с горючим. Вскоре подошел комбат. Варенников проверил уже “свое хозяйство” – жертв и потерь не было, но пропал один солдат. Кто-то сказал, что он между первым и вторым налетами побежал в тыл, мол, у него там свояк на складе. Варенников спросил у сержанта, отпускал ли он его. Тот отрицал, добавив, что солдат недисциплинированный, мог уйти без разрешения.
Комбат приказал отыскать солдата. Одновременно проинформировал: головной полк полностью перебрался на ту сторону, уже ведет бой, кажется, комдив тоже на правом берегу. И еще: в полку есть потери, в том числе в батарее 76-миллиметровых орудий – снаряд попал в зарядный ящик. Погибло двое, ранено пятеро, убиты две лошади, вышло из строя орудие. И опять комбат повторил: надо форсированно копать окопы – в полный профиль.
87

Проинструктировав людей, комбат отвел Варенникова в сторону:
- Ты как стреляешь?
- Из нагана или ППШ?
- С закрытой огневой позиции из минометов…
- Нормально! А чем вызван вопрос?
- Меня призвали из запаса, многие навыки утрачены… Может, будешь со мной на наблюдательном пункте? А на огневой позиции оставим сержанта Серова, он отлично справится. Наблюдательный пункт уже готов. Нам дали проводную связь – сейчас заканчивают ее оборудовать. Есть радиостанции, сильные аккумуляторные батареи. Да все в порядке! Соглашайся.
Не очень-то представляя, как будет осуществляться управление в бою, Варенников согласился, в надежде, что потом во всем разберется. Уже собирались отправиться, как вдруг послышались возгласы.
- Воздух, воздух!
Со стороны города приближались самолеты. Шквал зенитного огня заставил немецкие самолеты подняться выше, один начал дымить. Все от радости закричали, запрыгали. Варенникову тоже хотелось кричать, но он старался выглядеть солидным, бывалым, и потому сдерживал себя. Комбат тоже взглядом провожал подбитый бомбардировщик…
Вражеские самолеты бомбили из горизонтального полета, разворачивались, и уходили обратно. Бомбы были, очевидно, фугасного действия, поскольку взрывались очень глухо. Удары пришлись по переправам, островам и тылу. Потом появились советские истребители. Завалили еще одного немца, но вслед за этим над батареей пронесся горящий истребитель со звездочками. Комбат сказал:
- Наши храбрые, но беззащитные. Пойдем на НП.
Налет прекратился внезапно, как и начался. По мере приближения к берегу все шире раскрывалась панорама города. Варенников понял: Сталинград вытянут вдоль Волги. Когда они с комбатом подошли ближе – сжалось сердце – нормального города уже не было, остался один скелет, руины…
Пока они двигались к наблюдательному пункту, старались рассмотреть в бинокль городские кварталы, развалины. На них вдруг начали орать, чтобы не шли во весь рост. Неподалеку разорвался снаряд. Они попадали на землю, а затем перебежками помчались к кустам, которые находились в стороне от наблюдательного пункта. Так - то перебежками, то ползком - добрались до своего НП.
На НП находились два разведчика и два связиста. Они сделали небольшой блиндажик. Справа и слева на удалении нескольких сот метров расположились еще чьи-то наблюдательные пункты.
Связист доложил: несколько раз звонил начальник артиллерии полка. Комбат тут же перезвонил ему и получил нахлобучку, поскольку его длительное время не могут найти. Ему было велено навести на батарее порядок и в первую очередь все замаскировать. К вечеру надо переправляться на правый берег. Через час, добавил начальник артиллерии полка, он будет на командном пункте первой переправы. Комбат, глядя на Варенникова, ответил, что все будет исполнено. Он раскрыл карту, отыскал переправу номер один… В Сталинграде было практически невозможно найти что-то живое. Редко увидишь в бинокль перебегающего солдата. И вообще: такое впечатление, что стреляли камни. Комбат пошел к начальнику артиллерии полка.
Вернулся он только в середине дня. Вместе с ним пришел Филимон. Они принесли три полных котелка каши с тушенкой и буханку хлеба. Все обрадовались “горячему явлению”. Когда поели, командир батареи сказал: “С наступлением темноты переправляемся на ту сторону вместе с первым батальоном – он справа. Вслед за ними
88

пойдет группа управления командира полка, его наблюдательный пункт, исключая начальника артиллерии. Со вторым батальоном переправится батарея 76-миллиметровых орудий…”. Комбат договорился, что с наступлением темноты на НП подгонят паром с буксиром – на него должны погрузить все хозяйство. Переправиться должны раньше других. А на той стороне надобно закопать всю материальную часть, перевести в боевое положение минометы, определить основное направление стрельбы – строго на восток. И, конечно, отрыть для личного состава окопы. Радиостанцию включить на прием…
Выслушав начальство, Варенников попытался представить себе ситуацию. И не смог! Слишком много разных заданий – семь рук каждому требуется. Поглядев на комбата, предложил:
- Может, не надо суетиться всем вместе? Кому-то следует заниматься батареей, а кому-то управлять огнем. Управление огнем я мог бы с отделением управления взять на себя…
Комбат просиял…
- Именно так и сделаем.


* * *

4-го октября Сталин дал приказ: каждый дом города превратить в крепость, и все были полны решимости выполнить его. Вдохновлял и его же, сталинский приказ: “Ни шагу назад!” – о нем в дивизии говорили ежедневно, и все, от солдата до комдива были преисполнены одним желанием – не пропустить врага! Зная, где проходит передний край, батарея нанесла удар по вражеским позициям и с “надежным запасом”, чтобы не накрыть своих (батарее разрешили это сделать в течение одной минуты). Залпы пришлись на паузу и в немецком обстреле, и в действиях авиации. Варенников с комбатом пожали друг другу руки, им хотелось даже обняться. А минут через пять звонок. Командиру был задан вопрос:
- Кто стрелял?
- Мы стреляли по поселку завода “Баррикады”, - в телефонной трубке прозвучало: “Видно, и очень удачно, вот если бы всегда так”. – Комбат: - Так и будет.
Телефон зазвонил снова. На этот раз сержант Серов с огневой позиции жаловался:
- Тут приезжал какой-то начальник, кричал, что если будем стрелять, он подорвет наши минометы…
Комбат спросил:
- А ты его не послал?
Серов ответил:
- Нет, не стал связываться.
Когда пал тракторный завод и немцы 15-го октября вышли к реке, наши бойцы как будто озверели. Именно тогда Варенников по-настоящему начал курить. Филимон его все наставлял:
- Ты, сынок, сильно не затягивайся, этого даже злостному курильщику делать не надо - втяни и выпусти. Это то, что надо. И нервы поостынут, и равновесие в душе восстановится.
Он был прав. Когда напряжение достигало, кажется, предела, когда долго не ешь, затянулся и сразу легче.
Варенников отыскал командира первого мотострелкового батальона, представился:
- По приказу комполка прибыл в Ваше распоряжение от батареи 120-миллиметровых минометов.
Усадив его, комбат подробно рассказал, как они будут действовать на переправе, и
89

о том, к чему должны быть готовы. Он прямо сказал:
- Противник, конечно, засек наши действия и постарается сорвать переправу на правый берег. Все будет! Удары артиллерии, бомбежки, атаки танками и пехотой. Надо готовиться, чтобы с ходу – в бой. Все должны быть хорошо вооружены, иметь в достатке патроны, гранаты. Каждому надо взять как можно больше, сколько унесет. Вероятно, будут рукопашные схватки.
Предположение комбата оправдалось.
В ночь с 16-ое на 17-ое октября на правый берег Волги, в район завода “Баррикады” переправился главный полк. Вместе с ним передовой командный пункт дивизии. А в ночь на 18-ое октября – основные силы дивизии, в том числе и 650-ый стрелковый полк, в котором служил Варенников (командир полка майор Печенюк). Первый батальон, в котором действовала батарея Варенникова, переправлялся на нескольких катерах. Вода была уже студеная – один боец сорвался и упал в реку: пока его вытаскивали, многие вымокли. Левый берег периодически обстреливался. Катера без ходовых огней двинулись в ночную тьму, а тут – немецкие самолеты. Прожекторы шарили по небу, зенитки, перебивая друг друга, ухали. Немцы сбрасывали бомбы в основном по левому берегу, над ним висели осветители, “поставленные” немецкими летчиками. Наши зенитки и пулеметы трассирующими очередями стремились сбить их, но это было сложно. Зенитчикам казалось, что они, как на ладони.
Внутри все напряглось до предела. Вдруг мощный взрыв у соседнего катера – он шел левее, чуть ниже по реке. Когда водяной столб упал, находящиеся в лодке бойцы увидели развороченную корму, беспорядочную беготню бойцов по палубе. Одни ослепительные бомбы гасли или сбивались, появлялись другие. Картина потрясающая – город в ночном зареве пожарищ стоял, ощетинившись своими руинами. Река, отражая городское зарево, превратилась в горящую кровавую массу. То, что двигалось по реке, бурлящей от взрывов, сохранялось лишь чудом. Многие, очень многие заканчивали свой путь в этой огромной пучине…
Небо, словно дно огромного перевернутого котла, дышало жаром. Под ним тяжело дышать, тяжело двигаться, оно давило, как пресс. На катере, где плыл Варенников, ранило троих, остальные в порядке, но сам катер получил большую пробоину по правому борту на уровне ватерлинии – эту дыру все время заделывали, вычерпывая из трюма воду. Филимон, как и все, не курил, но дышал тяжело, с хрипом – может, от большого напряжения. Варенников и Филимон, как и все остальные, стояли впритык друг к другу. И если в такую массу попал бы снаряд… Тяжело представить, что было бы. А главное – оказать помощь невозможно.
Наконец, берег. Пришвартовались к подобию причала. Бойцы быстро высыпали на дощатое покрытие, устремились к круче. Видно, каждому казалось: чем дальше от берега, тем менее опасно, а ведь фактически они приближались к врагу.
Оказалось, на берегу их ожидали! Они тут же пошли вглубь позиции. Вместе с комбатом бежал человек в плащ-накидке. Он все время торочил, что был заместителем командира полка. Раскрыв карту под плащ-накидкой, он стал растолковывать комбату, какой район тот должен занять. Над картой тускло подсвечивал фонарик. Сюда стали сходиться командиры рот, но вдруг – уже который раз! – артобстрел, бомбежка. Укрылись в развалинах. Бомбы падали близко. Парадокс: оставалось искать спасение в сближении с противником, точнее – в непосредственном соприкосновении с ним.
Пыль и грохот от взрывов падающих стен, густой дым – все было так, будто наступил конец света. Это можно было сравнить с Помпеем.
Вскоре бомбежка утихла, но артобстрел продолжался. Командир батальона накоротке поставил задачи ротным, потом по просьбе Варенникова нанес на его карту передний край, показал место, где будет его НП. Батальон стал быстро пробираться по
90

развалинам вперед. По радио Варенников проверил надежность связи с огневой позицией батареи, указал место НП батареи, основное направление стрельбы, определил время готовности огня.
Наконец, добрались до НП командира батальона. Там был и комроты действующего впереди полка. В его роте после вчерашних боев осталось всего семнадцать человек. Он сказал, что как только батальон займет свое место, остатки роты он отведет…
Едва роты двинулись на свои участки, как в это время противник перешел в атаку. Трудно предположить, что он знал о смене наших войск, а вот то, что выдвигалось подкрепление, ему было ясно: наблюдал.
Комбат разрывался, подавая команду – выдвинуться вперед, чего невозможно было сделать: немцы поливали все вокруг свинцом из автоматов, перебирались через развалины, шли во весь рост. Метрах в пятистах от нашего переднего края стреляли два немецких танка и штурмовые орудия (разобрать в темноте, сколько их, было трудно). Варенников ”подтянул” огонь своей батареи к атакующей цепи, еще ближе, ближе. “Работала” также наша рота 82-миллиметровых минометов. Варенников перенес огонь, попадание снаряда сверху – это то, что надо.
Вражеские цепи приближались. Немцы несли большие потери, но не ложились на землю, шли и шли на советские ряды, хотя батальон вел шквальный огонь. Комбат продолжал “разрываться”, подбадривая роты, потом дал команду:
- Приготовиться к контратаке! Я с управлением – тоже!
Филимон был рядом с Варенниковым. Он проверил автоматы, сказал, что все в порядке. Все собрались словно для прыжка. Это было небывалое испытание. Командиры видели, как отдельные фигурки бойцов впереди действующей роты стали отходить перебежками. Некоторые из них падали и не двигались. Гибли! Внутри все сжималось.
Комбат, выстрелив вверх из двух ракетниц, крикнул:
- В атаку, вперед! – и связисты на радиостанции продублировали команду. Бойцы быстро побежали вперед. Почему-то каждый сутулился. Противник открыл огонь по нашей жидкой цепочке из пулеметов и автоматов. Но роты уже поднялись. На правом фланге раздалось “ура!”. И вот уже по рядам покатилось это короткое, волшебное, вдохновляющее слово…
Рядом тоже бойцы орали “ура!”, подбадривая себя и других. Это длилось недолго, но тогда и миг казался долгим, как вечность. Первым в батальоне упал начальник штаба батальона, бежавший немного левее Варенникова. Сначала он приостановился, а потом упал на спину, широко разбросав руки, будто хотел оттолкнуться от земли. К нему бросился ординарец. А остальные до хрипоты кричали “ура!”, и бежали, бежали, бежали.
Потом открыли беспорядочный огонь. Через несколько мгновений немцы залегли, не войдя в соприкосновение с нашими бойцами, и открыли огонь. Бойцы батальона залегли тоже.
Комбату разбили автомат, его ранило в левое плечо. Он стоял на корточках за обломком стены и кричал:
- Ложись! Стрелять прицельно!
Варенников понимал, дальше не продвинуться, но чувство удовлетворения все же было: наши остановили врага! Вряд ли от стрельбы Варенникова был бы результат, когда шли в контратаку, но позже, когда залегли, он снял двух фрицев, это факт. Да, впервые в жизни он убил человека.
Нет, слово “убил” несовместимо с тем, что происходило. На нашу страну напал враг, чтобы уничтожить миллионы соотечественников, остальных – поработить. Значит, если не мы – их, то они – нас. Вот и весь сказ. Убивать фашистов – это долг перед народом и Отечеством.
Комбат по радио приказал окопаться, постоянно вести прицельный огонь.
91

Командир полка утвердил его решение закрепиться на достигнутом рубеже. Но место батальона было очень плохое: следовало выдвинуться вперед или отойти. Посоветовавшись с командиром батальона, он отдал ротным распоряжение – оборудовать наблюдательные пункты так, чтобы просматривался боевой порядок своих подразделений, передний край и ближайшие позиции противника. Дальше – личному составу зарыться как можно глубже и постоянно быть готовым к отражению атак немцев. Потом переключился на тыл, “крестил” на чем свет стоит… За что? До сих пор не принесли в роты горячей пищи. А потом подмигнул Варенникову:
- Это я для профилактики. Скоро рассвет, а они чешутся.
Еще он сказал Варенникову, что его батарея выполняет задачи уверенно. Не только мастерски ведет огонь, но вместе с батальоном ходит в контратаки. Вообще-то он так говорил, кажется, по одной причине – чтобы больше старались.


* * *

Варенников проверил возможности батареи огнем. Мины ложились туда, куда положено. Огонь противника то усиливался, то угасал. Наблюдатели перебежками и ползком добирались до своего НП. А вот когда стали подводить итоги, пришла пора печали… Только погибших в батальоне – сорок два человека, среди них четыре офицера. Погибли командир левофланговой роты, начальник штаба батальона и его ординарец – хотел помочь своему командиру, но рядом разорвалась мина, и его раскромсало.
Раненых было почти в два раза больше, но многие не считали себя таковыми, например, командир батальона: касательное осколочное ранение, а он ограничился перевязкой, сделанной ординарцем.
Филимону посекло плащ-накидку, осколком легко ранило в бедро. Он водкой обработал свою рану, мастерски ее забинтовал, в общем, сам себя привел в порядок, сказал, что не хочет отправляться в тыл. Видно, пример комбата повлиял. Но возможно, и без этого примера он остался бы в строю.
А ведь бои для них только начинались – было о чем задуматься. Командир батальона, долго молчавший, вдруг сказал:
- Если так будем воевать, нас хватит только на несколько часов… Сейчас в атаки ходить нельзя. Надо зубами держаться за этот рубеж. Зубами! И не рисковать людьми! Зарыться, поставить противопехотные мины и бить их, бить беспощадно…
Варенникову понравилось сказанное комбатом. Его авторитет, кажется, еще больше вырос, когда он провозгласил:
- А вот и наша каша!
Командир хозвзвода принес с двумя бойцами термосы. Все повеселели.
Еда заняла минут 10-15. Водку не пили, комбат сложил фляги в вещевой мешок, где уже было несколько буханок хлеба, и объявил:
- Это “НЗ”.
Затем, поблагодарив за обед, начал названивать “вниз” и “вверх” – в роты и командиру полка. Первым еще раз напомнив, что надо хорошо окопаться, так построить систему огня, чтобы все подступы просматривались. А командиру полка доложил о потерях, напомнил, что целесообразно забросить побольше боеприпасов, и просил прислать саперов для постановки мин на всем фронте батальона. Еще просил прислать радиостанцию - одну их имевшихся двух разбили.
Потом предупредил Варенникова, чтобы следил за обстановкой и открывал огонь при малейшей опасности, и отправился в роты.
Ночь кончилась, небо немного просветлело. Варенников обстоятельно поговорил с
92

командиром батареи: доложил обстановку, посетовал, что “огневики” (расчеты) медленно выполняют команды, когда идет корректировка огня. Но похвалил их за меткость. Попросил с первой оказией передать запасные аккумуляторы для радиостанции. Еще сказал, что с рассветом немцы обязательно возобновят атаки.
И тут он неожиданно подумал о себе. Как же он остался жив? Нет, страха не чувствовал. Это презренное чувство приходило к нему ни один раз.


* * *

В октябре и до середины ноября немцы фактически каждый день (иногда и по нескольку раз) атаковали. Но их массированные атаки с танками закончились навсегда.
Короткая передышка, потом снова гул орудийных выстрелов, пулеметных очередей, огненные всполохи, дым, гарь…
В окоп КНП прыгнули три человека, а еще шесть побежали куда-то левее, в сторону переднего края. Вернулись только командир батальона с ординарцем, а с ним лейтенант, ставший начальником штаба батальона. Комбат сказал:
- Новый начштаба, знакомьтесь.
Познакомились. А тут как раз по батальону – мощный артналет противника. Одновременно враг “сыпал” бомбы по огневым позициям на берегу.
Зуммер телефонного аппарата – словно комариный писк. Как расслышать его в грохоте? Комбат расслышал. Командир полка предупреждал о возможной атаке сразу после артналета и бомбежки. Он приказал немедленно сосредоточить огонь минометов по передовым подразделениям врага. Варенников стоял рядом – все слышали, но комбат повторил сказанное командиром – для всех присутствующих.
Варенников связался с командиром батареи, доложил о полученной задаче. Он сказал: немецкая авиация уходит, появились наши самолеты – они готовы вести огонь батареи. Варенников начал пристреливать репер. Было очень сложно – видимость почти нулевая, сплошной дым, но все-таки свой разрыв “ухватил”, подал команду, чтобы дали батарейную очередь. Оказалось нормально. И вот дождались! Немцы выскочили из укрытий, пошли в атаку. Наши открывают ураганный огонь, одни фашисты падают, но другие продолжают движение, стреляя на ходу. Потом выползли их танки, это были именно танки, а не самоходки. Их отлично видно – бьют по нашим огневым точкам… Не имея эффективных средств борьбы с ними, артиллеристы ослепляли их дымовыми минами.
Созданное конструктором Дегтяревым противотанковое ружье – ПТР – только в сентябре 1942-го года пошло в серийное производство. В полку, в котором служил Варенников, их еще не было.
Немецкие танки и пехота двигались вперед. Наш огонь достиг апогея. Командир батальона убеждал комполка нанести по атакующим огневой удар артиллерийским дивизионом. Тот обещал сделать это. Тем временем минометная батарея успела перестроиться, и пред немцами возник заградительный огонь дымовыми минами. Погода тихая, ни ветерка, лишь легкое дуновение в сторону противника. Трудный для немцев момент! Они стали шарахаться из стороны в сторону, залегать. Через мгновение по радио команда:
- Приготовить гранаты! – и после еще: - Гранатами огонь! Ура! Из окопов не выходить. - Комбат кричал по радио для всех одновременно. – Огонь, огонь! Бейте гадов! Ура! В контратаку не переходить!
Атаку отбили. Все торжествовали. Комполка похвалил комбата за “ура” в окопе.
Сказал, что полк устоял на своем рубеже.
93

Варенников вдруг почувствовал: холодновато! Когда шел бой, не обращал на это внимание. А только напряжение спало, организм вошел в обычный ритм и выдал нормальные сигналы. Почему-то подумалось, что у порога уже вторая военная зима, а конца войны не видно. На душе было тоскливо от таких мыслей, но это чувство перекрывалось другим, что обломали немцу зубы, хотя на него и работает вся Европа. Варенникову, лейтенанту, как и любому солдату, видно далеко не все, но сталинское “Враг будет разбит, победа будет за нами!” – это не миф, а реальность, которую творили фронт и тыл, солдаты и командиры – все, в том числе и в окопах Сталинграда. Именно там реальность нашей грядущей победы становилась осязаемой.


* * *

Все 79 дней и ночей, выпавшие на долю Варенникова здесь, в Сталинграде, были, несомненно, тяжелейшим испытанием. Не зная, что такое ад, он был уверен: даже учитывая, что там черти варят всех в котле со смолой, эти бои были тяжелее. Когда атака отбита, можно немного порассуждать, погрызть сухарь, закурить. Есть возможность пополнить боеприпасы, пообщаться с товарищем. Можно даже “попутешествовать” из окопа в окоп, но глаза и уши все время в напряжении…
Всю вторую половину октября – с момента ввода в бой дивизии, в которой служил Варенников, и до первых дней ноября – были в сплошном пекле. Передний край постоянно “дышал”: то противник наши войска потеснит, то, неся потери убитыми и ранеными, наши войска отбивали свои прежние позиции. Но 11-го ноября вражеский удар был такой мощи, что левофланговый полк отошел, истекая кровью. Немцы прорвались к Волге.
А было это так. 7-го ноября – в день 25-ой годовщины Великого Октября – фашисты решили преподать нашим воскам урок. Сначала обрушили огонь своей артиллерии. Потом – нескончаемые налеты авиации. 9-го ноября, правда, было несколько полегче, но уже на другой день массированные налеты авиации повторились. Наши войска не молчали, но самолеты немцев “висели” над нашими войсками, не давая поднять голову. Только 10-го ноября увидели два сбитых немецких бомбардировщика на той стороне Волги. 11-ого еще один подбили над городом. Он задымил, сбросил бомбы, снижаясь, потянул к аэродрому. Ту бы нашим зенитчикам ударить, но где они? Истребителей тоже не видно… Это пугало: неужели выдохлись? И немцы прорвались.
Дивизия пыталась ликвидировать прорыв немцев к Волге, но успеха не имела. Да, произошла трагедия. Гитлеровцам удалось сосредоточить на узком участке очень крупный “костяк” и буквально продавить им наши войска, захватив небольшой участок берега. Держались они там намертво. А дивизию, в которой служил Варенников, севернее по реке отрезали от группы полковника Горохова. Проще говоря, отсекли от главных сил 62-ой армии. Дивизия фактически оказалась на острове. Позже дивизию называли островом Людникова – по фамилии командира дивизии.
Варенников все думал о Борисе Щитове: как он там? А его давно не было в живых. Шел снег, чувствовалось, что Волга скоро “остановится”. А дивизия – на острове. Ей нужны боеприпасы, продовольствие. Ясно, обо всем позаботятся вышестоящие командиры, не дадут пропасть. А еще позаботятся, чтобы обязательно соединились с главными силами армии.
Тем более что в сентябре, и особенно в октябре и ноябре, Ставка ВГК интенсивно готовила грандиозную операцию по окружению и уничтожению Сталинградской группировки немцев. Выход к Волге, пожалуй, последнее, на что был способен
противник.
94

Наше контрнаступление готовилось в ходе оборонительной операции.
После прорыва 11-го ноября немцев к Волге в батальон зачастили – обычно по ночам – из штаба полка. Проверяли, как идет “инженерное оборудование позиций”. А фактически вся “инженерия” батальона заключалась в складывании из обломков бетона или кирпичей окопов, ячеек для стрельбы, ходов сообщения между ними в тыл, установке на танкоопасных направлениях мин. Приходили несколько раз командир полка и начальник артиллерии. Предупреждали: противник может возобновить активные действия, надо быть готовым к отражению атаки.


* * *

18-го ноября на КНП батальона опять появился начальник артиллерии. Объявил, что Варенников назначен командиром батареи (заболевший комбат отправлен в госпиталь). Скрупулезно уточнил огневые задачи на 19-ое и 20-ое ноября – речь шла о подавлении батарей противника. Это удивило, даже насторожило. Раньше никогда не ставили задач на подавление батарей противника. В разговоре активно участвовал командир батальона. Он прямо сказал:
- Почему ставится задача только на завтра и послезавтра? Что кончается война? А вдруг уже сегодня объявятся новые цели, и потребуется их уничтожить?
И комбат почему-то улыбнулся и уклончиво добавил:
- Конечно, сегодня вы решаете огневые задачи, но завтра и послезавтра – особенно важно.
Сказал так, пожал им руки, похлопал Варенникова по плечу, еще раз хихикнул и быстро пошел по ходу сообщения. Озадаченные на КНП гадали – что за игры?
Через час позвонил командир полка: сказал, что требуется повышенная бдительность. Комбат стал названивать ротным. У тех обычные вопросы:
- Ожидается атака? Когда? Ночью или на рассвете?
В разговоре с одним говорливым ротным комбат выругался, посоветовал сходить к немцам и спросить, а потом рассказать ему. И добавил пару крепких слов.
Среди ночи опять звонок комполка: обстановка? Доложили. Тревога достигла апогея. В чем дело?
Было холодно. В блиндажах установлены буржуйки, тусклым огнем тлеют тряпичные фитили в гильзах от зенитных снарядов. Варенников с Филимоном вскипятили чай в котелке. Пока пили его, дремота совсем прошла. Филимон начал философствовать на житейские темы.
В 7 часов 19-го ноября позвонил начальник артиллерии полка старший лейтенант Струлев и назвал три цели – по ним батарея должна в 7.40 открыть огонь. Поочередно, пять минут по каждой. Затем пауза в десять минут и еще раз такой же заход по всем трем целям. Варенников сказал, что задача ясна, отдал необходимые распоряжения. И пошел к комбату. Тот сообщил: говорил с “батей” (так звали комдива Людникова), он велел ждать важных сообщений.
Оказывается, Людников находился на КНП полка. Звонил во все батальоны. А до того был в соседнем полку…
Варенников доложил комбату о приказе начальника артиллерии, что, по его мнению, обрадовало его, поскольку он сказал:
- Видно, должно произойти что-то важное.
Развязка не заставила себя долго ждать: 19-го ноября 1942-го года в 7.30 небо над Волгой внезапно содрогнулось от могучих залпов нашей артиллерии – начался второй
этап Сталинградской битвы. Перешли в контрнаступление одновременно войска Юго-
95

Западного и Донского фронтов. Ими командовали соответственно генералы Н.Ф. Ватутин и К.К. Рокоссовский. А 20-го ноября подключился еще один фронт – Сталинградский, им командовал генерал А.И. Еременко. Членом Военного совета этого фронта был Н.С. Хрущев, а начальником штаба – генерал И.С. Варенников, с которым судьба В.И. Варенникова в какой-то степени свяжет, хотя это был не его отец, как некоторые считали, а однофамилец. Встречался Валентин Иванович с однофамильцем в 1965-1967-ых годах, будучи слушателем Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил.
Еще было важно то, что на Сталинградском направлении находились генералы А.М. Василевский и Г.К. Жуков, о чем моментально стало известно всему личному составу. Это военным людям говорило о многом. Народ привык видеть в них олицетворение спасительных шагов Ставки. Вот и на этот раз, узнав об их прибытии, все поняли: грядут большие дела
Основной удар контрнаступления был предпринят по самым слабым участкам в группировке: по итальянским и румынским войскам, которые находились на флангах. Разбив их, можно было выйти в тыл вражеской группировки.
Время контрнаступления – вторая половина ноября – было выбрано оптимально. К этому времени были созданы стратегические резервы.
Окружение немецко-фашистских войск под Сталинградом было осуществлено фактически при равенстве сил. И в короткие сроки.


* * *

Утром 20-го ноября, вопреки прогнозам, в полосе Сталинградского фронта был туман. Проведение артподготовки и переход в контрнаступление здесь проходили по мере его рассеивания: 51-ая армия начала действовать в 8.30, через два часа ее поддержала
57-ая и 64-ая. 62-ая армия вела сковывающие действия.
И уже 23-го ноября Юго-Западный и Сталинградский фронты замкнули кольцо окружения в районе населенных пунктов Советский и Калач. В котел попали основные силы полевой и 4-ой танковой армий немцев: всего 22 дивизии и 160 отдельных частей – бригад, полков.
Ставка ВГК – согласно разработанному проекту – форсировала наступление Юго-Западного и левого крыла Воронежского фронтов, создавая надежную защиту внешнего кольца окружения. А Донскому и Сталинградскому фронтам приказано: быстро ликвидировать группировку. Кольцо максимально сужается. К концу декабря немцев отбросили от окруженной группировки на 200-250 километров. Они побежали на Ростов.
Утром 10-го января после артиллерийского и авиационного наступления наши войска приступили к ликвидации противника, попавшего в окружение.
Ликвидацией группировки руководил представитель Ставки ВГК маршал артиллерии Н.Н. Воронов. Он же был “автором” огневого вала.
25-го января 21-ая армия ворвалась в Сталинград с запада, а 62-ая, нанося удар с востока, соединилась с ней на Мамаевом кургане. Группировку расчленили на две части – северную и южную.
31-го января Паульс вместе с южной группировкой капитулировал, сдался в плен, а через два дня капитулировала и северная группировка.
Командующий войсками Донского фронта генерал Рокоссовский и представитель Ставки ВГК маршал артиллерии Воронов доложили Сталину о завершении величайшей из битв, известных истории.


96


* * *

Когда 19-го ноября началась артподготовка, тотчас позвонил начальник артиллерии полка:
- Ну, как? Слышишь?
- Да, здорово!
- Теперь фрицам хана в Сталинграде, да и вообще…
Варенникова разрывало любопытство:
- Мы-то что должны делать?
- Твоя задача через пять минут открыть огонь по цели, которую я тебе дал. Затем – по второй, по третьей, после чего весь этот круг повторить.
Варенников переспросил:
- Наступать-то мы будем?
- Будем, будем, только не сейчас. Сейчас открывай огонь.
Проверил готовность батареи. Все нормально. “Новенький”, так они называли лейтенант, которого перевели из минометной роты, спросил:
- А что дальше будет?
- Громить будем захватчиков. А сейчас приготовиться к стрельбе.
И началось…
С наступлением темноты командир батальона отправился на НП комполка. Только он ушел, раздался звонок:
- Где комбат?
Начштаба батальона ответил:
- Отправился в роты.
Приказ – немедленно разыскать, комполка ждет! Филимон, конечно, тут как тут со своей философией:
- Думаю, пришло время всех фрицев зарывать живьем. В прошлом году копали могилы, а сейчас зарывать, чтоб духа их проклятого не было.
Над ним стали подтрунивать:
- А рядовых за что? Ему приказали – он идет, не пойдет – шлепнут.
Но Филимон не сдавался:
- Да ты глянь на рыло фрица! Волчья пасть! Что он оставил после себя в Белоруссии? Ни детей, ни женщин, ни стариков – никого не щадил. Таких нужно выжигать каленым железом! Вот и пришло время. Как они с нашими, так и мы обязаны с ними. Иначе нам не простят…
Таким разъяренным Филимон еще не был.
Комбат вернулся через час и весь светился от радостных мыслей. Подробно рассказал о переходе в контрнаступление Юго-Западного и Донского фронтов. Нависая над вражеской группировкой, они нанесли удар с севера на юг и юго-запад – прорыв осуществился успешно. Этому способствовало мощное артиллерийское и авиационное наступление. Хорошо поработали танковые и механизированные корпуса – они развили успех. Прекрасно было организовано их взаимодействие с пехотой. Передовые части, не ввязываясь в бои за населенные пункты, где противник оказывал сопротивление, обтекали их, устремляясь в глубину. Но – оставляли заслоны из резервов вторых эшелонов.
Все слушали комбата с открытыми ртами, не перебивали, боялись что-то пропустить. У всех внутри пело, играло. Ординарец комбата раздал кружки, стуча флягой (дрожала рука – волновался), разлил водку. Варенников понял – еще на обратном пути командир ему сказал:
- Придем, нальешь всем по чарке.
97

Комбат заговорил, в его голосе были слезы:
- Дорогие мои! Пришло время, когда мы можем раздавить гада, приползшего на нашу священную землю. Никакой пощады! Очистим Родину от захватчиков! За нашу победу!
Все сдвинули кружки.
Затем комбат отправился в роты, а Варенников по телефону рассказывал о новостях “новичку” – пусть передаст личному составу. Однако того, как и всех, интересовало, будут ли они, их дивизия, их полк участвовать в наступлении. Варенников ответил ему словами комбата:
- Мы должны сковывать противника, чтобы не маневрировал. А потом будем уничтожать… Все!
Варенникову самому было страшно обидно, что выпала такая роль – ох, как хотелось наступать… Успокаивало одно: война еще не кончилась, многое впереди, но ощущение, что “их обошли”, конечно, присутствовало.


* * *

Уже 20-го ноября войска фронта перешли в наступление, нанеся (без 62-ой армии) удар в направлении Калача. Утром Варенников слышал ниже по реке канонаду, его батарея тоже участвовала в огневой подготовке, но в наступление не переходили. Каждые два-три часа получали информацию о ходе боевых действий – это подбадривало.
21-го ноября узнали: танкисты прорвались и двигались к разъезду Советский. Два последующих дня прошли в тревоге и ожидании. Противник за это время трижды атаковал 138-ую дивизию. И трижды его отбивали. Были и потери. Погиб в батарее Варенникова разведчик – голубоглазый волжанин из Саратова, звали его Василек: размозжило голову осколком. Погибли два связиста – снаряд попал в окоп. Те, кто был за поворотом, в траншее, отделались испугом и ушибами, а оказавшиеся в зоне разрыва – войну закончили. Филимон тоже получил ушиб левой руки – второй раз пострадал. Ушиб пришелся от локтя до кисти. Он стонал от боли. Усадили его поудобнее у печурки…
Вечером 23-го ноября пришло сообщение: в районе Калача и поселка Советский войска Сталинградского и Юго-Западного фронтов соединились. Гитлеровская группировка в районе Сталинграда - окружена. В дивизии знали: немец, если попал в окружение, будет вырываться на запад или северо-запад, в крайнем случае – на юго-запад, но не на восток к Волге. Он уже хлебнул этой водицы. А раз так, реальны два варианта: либо враг бьется до конца, либо, оставив небольшое прикрытие, но, обязательно имитируя свою активность, главные силы выведет, чтобы провести операцию по деблокированию. Поэтому надо постоянно наступать, точнее, создавать такую видимость, поскольку потери у нас большие, а пополнения не предвидится. Нельзя дать врагу вырваться.
Именно в таком режиме закончился ноябрь, прошел декабрь – бои шли. Враг “активничал”, значит, главные силы не снял. Активизировались фашистские снайперы…


* * *

В двадцатых числах ноября на КНП батальона появился командир дивизии, вместе с ним – комполка и еще трое. Он вообще частенько бывал на передовой. Комдив, рассказывая об обстановке, отметил, что противник старается прорвать внешнее кольцо окружения, чтобы соединиться с Паульсом. Велел смотреть в оба. Комбат заверил “батю”:

98

все будет в порядке. Потом добавил:
- Товарищ полковник, зачем Вы ходите по переднему краю? Здесь за каждым камнем снайпер. Тем более – в белом полушубке…
Людников улыбнулся:
- Полушубок под цвет снега, он даже маскирует…
Затем, глядя на Варенникова, добавил:
- Я тебя еще раз поздравляю с назначением на батарею. Если хочешь, можешь написать отцу письмецо, адъютант передаст фельдъегерской связью.
Варенников подрастерялся. Никак не мог понять, почему комдив предложил написать письмо отцу. Очень странно. Почему именно ему предложил? Варенников поблагодарил, сказал, что сделает это в следующий раз.
Если бы Людников ничего не говорил, а просто пришел, посидел, помолчал и ушел – это тоже было великим делом. Душа солдатская теплеет, чувствуя внимание.
Его мысли прервал комбат:
- Ты, что, гусь?
- В каком смысле?
Про себя Варенников подумал, что он, может, лишь сейчас рассмотрел, что тот длинный и худой, особенно шея…
- Ты сыночек, что ли?
- Какой сыночек, чей сыночек?
- Именно тебе комдив предложил написать письмо. Никогда такого не было.
- Да я сам опешил. Ничего не могу понять…
- Ладно, подкрути усы кверху! Внимание персональное.
На этом, казалось, эпизод закончился. Что же касается усов, то они уже пробились, но закручивать было нечего.
Дня через два комбат, вернувшись от комполка, прищурил и без того хитрые глаза:
- Ты чего темнишь-то? Ведь сыночек же ты…
- Какой сыночек?
Комбат вытаращил глаза:
- Пресвятая Богородица, первый раз вижу такого выродка – от своего родного отца отказывается, да еще на фронте. Я знаю все. Отец твой – начальник штаба Сталинградского фронта генерал-лейтенант Варенников Иван Семенович. Мне сейчас комполка сказал… А ты Валентин Иванович Варенников. Что молчишь?
Валентин Варенников опешил, не мог сообразить, что к чему. О генерале Варенникове слышал впервые. О командарме Чуйкове – знал. О командующем фронтом Еременко – знал, не говоря уже о Жукове и Василевском…
Придя в себя, Варенников выпалил:
- Так он хотя и Иван, но Семенович, а мой отец Иван Евменович. И он не военный. Генерал, очевидно, наш однофамилец.
Теперь уже комбат опешил.
- Ну, и Тепа! А там (показал пальцем вверх) все думают, что ты сыночек. И удивляются, что в таком пекле, да еще не подаешь отцу никаких сигналов…
Они расхохотались…


* * *

Немцев в районе Сталинграда окружили, а тех, кто пытался прорваться, уничтожали. В батальоне на КНП сидели и гадали, уйдут фашисты или будут удерживать занимаемые позиции, пока их всех не перебьют. Хотелось это знать: для этого
99

требовались достоверные данные об их намерениях. Значит, нужен “язык”. И добыть его
должен Варенников с напарником. Филимон для этой роли не подходил – тучный, да и рука у него болела. А вот разведчик Чижов в самый раз: небольшой, юркий, сообразительный. Когда Варенников “созрел” для этого, решил поделиться замыслом с Филимоном…
Разговор сразу стал напряженным. Филимон откровенно сказал:
- На войне каждый должен заниматься своим делом. Если кому-то из нас взбредет какая-то фантазия, и он начнет ее выполнять, то будет полный хаос. Инициатива? Да, необходима, но только – когда улучшает положение, создает перспективу. А в этом случае – никакой пользы. Только вред – убьют немцы тебя и Чижова, закопаем вас обоих, напишем: “Погибли смертью храбрых”. А фактически? По собственной дури. Кому нужен этот “язык”? Что знает немецкий солдат? Да ничего, кроме того, что он будет делать сегодня. И это источник  информации? Смех один… “Гитлер капут” он тебе скажет. Если пойдешь с этой идеей к комбату, то я иду следом – полностью тебя развенчаю. Если тот тоже спятил, то звоню начальнику артиллерии.
Варенникова это разозлило. Но выхода из сложившейся ситуации он не видел. К разговору больше не возвращался. Хитрый сибиряк! Все поливал свою руку водкой из фляги и приговаривал:
- Сразу двух зайцев убиваю – руку лечу, и наслаждение от запаха получаю. Сюда бы еще селедочку.


* * *

Закончился декабрь. Пришел 1943-ий год. Выпили бойцы по чарке. Слышно было, как немцы в своих окопах о чем-то галдели. Иногда с их стороны слышна была музыка губной гармошки.
Вскоре пошли толки, что начнутся боевые действия, в том числе и в 62-ой армии по рассечению окруженной группировки. В ночь с 5-го на 6-ое января Варенникова ранило – произошло это случайно. Вылез он с ординарцем из окопа и вдвоем они направились на КП полка к начальнику артиллерии. Варенников сделал несколько шагов, а потом услышал над головой звук летящих снарядов – значит, все нормально. Он обернулся к солдату, тот замешкался, а в это время еще серия снарядов… Сильно стегануло в грудь, упал навзничь, глаза, рот, нос – все забило кирпичной пылью. Сильно болела грудь, тошнило, и он не смог подняться. Ординарец волоком затянул его в ход сообщения. Вырвало, изо рта пошла кровь. Прибежал Филимон, что-то бормотал…
Примерно в это время ранило и командира батальона старшего лейтенанта Топоркова.
Филимон сделал из бинта и ваты большую салфетку, наложил ее Варенникову на грудь, а через грудь и шею стянул все бинтом, чтобы она не спадала. Сказал, что крови мало, не опасно. Но внутри Варенникова все клокотало и булькало. Варенникова на плащ-накидке вынесли из траншеи, укрепив, полулежа, на волокуше – и дальше потащили по снеговой дорожке. Филимон накинул на него еще и полушубок.
Потом он оказался в палатке, стало тепло. Здесь он размяк, его протерли спиртом, но внутри продолжало клокотать. Мужчина в белом халате – видно, врач – обработал его рану. Он долго копался, а затем вынул небольшой осколок, показал раненому и, завернув его в бинт, сунул в руку Варенникова:
- Это твой трофей, береги!
Тут же ушел, но вскоре вернулся с другим врачом, они помяли ему правую сторону груди и все спрашивали:
100

- Больно?
Конечно, больно. Зачем спрашивают?


* * *

Через два часа Варенников уже летел на санитарном самолете. Ему сунули какие-то бумаги. Это был медсанбатовский лист с описанием медицинской помощи и направление в госпиталь. Третий документ – продовольственный аттестат.
Приземлились на полевом аэродроме – впрочем, какой там аэродром? Снеговая утрамбованная полоса да три палатки. Поодаль несколько самолетов с красными крестами. Варенников вышел с помощью санитаров, сплюнув на снег сгусток крови. Потом явилась женщина в военной форме с тремя кубиками. Варенников подумал: ишь ты, начальница надо мною, старший лейтенант. Она распорядилась, чтобы следовали за ней. Варенников и другие раненые, прибывшие с ним, кто своим ходом, а кто на носилках, отправились следом за ней. Шли недолго, станция была рядом, а там обычный пассажирский поезд, приспособленный для перевозки раненых. Посмотрели его документы, определили Варенникову место в вагоне.
Было тепло. Варенников уселся у окна по проходу, ожидая отправки. Стояли весь день. Ему дважды приносили резиновую грелку, совершенно холодную, заталкивали ее под гимнастерку, на рану.
Заставляли что-то пить. Голова кружилась. Все время клонило ко сну. Вечером поезд, наконец, тронулся – к утру прибыли в Балашов. Варенников попал в госпиталь, находящийся рядом с вокзалом. Все палаты и коридоры были забиты ранеными, они лежали даже на полу – хорошо, были матрасы. Варенникова завели в переполненную большую комнату. Койки стояли справа и слева, а одна прямо в проходе. На нее и указали Варенникову. Сестра принесла белье, халат, какие-то дикие тапочки – сказала, чтобы переоделся. Оставшиеся при нем документы, завернув в носовой платок, положил под подушку – тумбочек здесь не полагалось. Улегся и сразу уснул.
Сколько проспал – Варенникову неизвестно, но проснулся от легких толчков. На кровати сидел пожилой мужчина в халате:
- Как Вы себя чувствуете?
- Прилично.
Он глазами показал на подушку – наволочка была измазана кровью.
- Выйти сами сможете?
Варенников ответил утвердительно.
- Тогда пошли.
Вначале они отправились пройти рентген. В операционной все тот же врач долго мял Варенникову грудь, кряхтел, спрашивал, как и в медсанбате, где болит. Когда сняли бинты, кроме приклеенного тампона, у него вокруг раны сплошной синяк. Протерли еще раз живот, грудь, руки, плечи. Опять чистили рану, сделали новую повязку с мазью “Вишневского”. Доктор сказал:
- Пока большой опасности не вижу. Придется несколько дней спать полусидя. Не курить, резких движений не делать, говорить только при необходимости – и тихо. На перевязку приходить ежедневно. Через три, четыре дня картина будет ясна. Три раза в день пить таблетки, которые я выписал.
В палате встретили как родного. Засыпали вопросами. С помощью сестры объяснил – говорить не разрешается, могу только слушать. Еще объяснил, что со Сталинградского фронта. К нему подсел человек с культей вместо левой руки:
- А я – с Донского. Видишь, отвоевался, думаю, зря они мне руку отмахнули. Надо
101

было бороться за нее. Так легче – тяпнули, и все. А теперь, что я за работник? Конечно,
сопротивлялся. Доктор говорил, что тогда помру. Потом надышался чего-то, уснул, а они орудовали. Очнулся: думал, все, все обошлось, казалось, и пальцами пошевелил, а глянул – руку по локоть слизало. Так-то… Вот место у тебя плохое, невезучее… При мне отсюда двоих ногами вперед… Плохая примета.
Варенников молчал, но сказанное, конечно, подействовало. Может, сменить место? А вечером к нему подошел фельдшер, спросил:
- Тебе что, место не нравится?
- С чего Вы взяли?
- Со мной говорили двое из вашей палаты – почему, мол, новенькому лейтенанту могильное место дали? Это ему не нравится.
В начале января взбудоражила новость: Сталинградский фронт проводит ликвидацию окруженной в городе группировки. Лучшего лекарства быть не могло! Раненые громко обсуждали ситуацию, делали прогнозы. На перевязке доктор сказал:
- И у тебя получше стало… Наверное, чешется… Но ты не чеши – потерпи.
И Варенников терпел.
Через пару дней был разговор с фельдшером, он же старшина:
- Боялись, у тебя внутри начнутся процессы, но все обошлось – с тебя магарыч.
- Магарыч будет, если организуете завтра отправку в часть. Микстуру я уже не пью, а таблеток я у сестры попрошу на недельку, она принесет.
Варенников пил кальций, принимал таблетки стрептоцида – удивительное было лечение.
- В часть отправить невозможно… Тебе туда сейчас не добраться. Может быть, в Аркадак поехать? Это реальный вариант. Там пополняется дивизия, выведена из Сталинграда после больших потерь. У меня там, на пересыльном пункте, кореш из Горького, капитан, я напишу ему…
И тоже приемлемый вариант. Согласился на Аркадак. На следующий день в дверях палаты появился старшина, махнул рукой Варенникову. Когда тот подошел, он возбужденно, точно заговорщик, говорит:
- Порядок. Забери свои пожитки и приходи ко мне. Соседям скажи, что перевели в другую палату…
Так и сделали. Пришел – тот сияет:
- Говорил о твоем состоянии с хирургом. Дней через десять можно выписать.
Старшина дал Варенникову потрепанный вещмешок с котелком и немного продуктов, рассказал, как добраться до Аркадака. Вывел через знаменитый ход во двор, затем на улицу. Они распрощались, как родственники, он сказал:
- Ну, бывай… Пиши. Магарыч за тобой.
Варенников отправился к станции, как и советовал старшина. Отсюда все расходилось и разъезжалось: повозки, сани, ходоки, грузовые машины. Надо не зевать! Познакомился с бородатым мужичком на санях. Оказалось, едет в Аркадак, поджидает напарника, который пошел на станционный склад. Спросил, возьмет ли его.
- Вот подойдет второй, поговорим…
Заговорили о войне. Вскоре подошел напарник – такой же заросший, лет сорока, может, чуть старше. Познакомились. Первый Варенникова представил, дескать, из госпиталя, просит подвезти до Аркадака. Тот сказал:
- Из госпиталя – так из госпиталя. Заваливайся в сани, а я пока сбегаю за мешком.
Глядя ему вслед, Варенников думал: отъели рожи, сидят в тылу, да еще какими-то махинациями с зерном занимаются. Почему не на фронте? Конечно, можно проверить, откуда зерно… Но тогда срывается Аркадак. Пока рассуждал, мужик вернулся,
отправились в путь. Его новые знакомые сидели рядом, курили, понукивая лошадей, о
102

чем-то негромко говорили. Чтобы Варенников не замерз, бросили ему тулуп, вторым прикрыли себе ноги. Они были в полушубках – мороз не проймет. Часа через три оказались в какой-то крохотной деревушке. Остановились у первой избы. Все зашли в большой дом, разделись, сели за стол. Один из его бородачей достал из сумки каравай ржаного хлеба, сало, бутылку самогона. Чувствовалось, они здесь не первый раз. Варенников сказал, что не будет пить – ему нельзя. Мужики переглянулись, потом разделили его долю между собой. Выпили, крякнули, взялись за сало. А Варенникову сказали:
- Ешь сало – оно от всех болезней…
Зачем останавливались, не доехав до Аркадака? Бородач деловито разъяснил: ночью ехать опасно – волки могут напасть, а сейчас переночуем, отдохнем, лошадей покормим… Варенников спал плохо, все думал, что его ждет.
В Аркадак приехали во второй половине дня. Его спутники любезно довезли Варенникова до комендатуры. Пожелали остаться на войне живым.
Все верно! Комендантом был тот самый капитан, о котором говорил фельдшер. Когда Варенников представился, он ознакомился с его документами и письмом фельдшера. Разговорились:
- Как там Федя? – спросил он. – Мы с ним свояки, женаты на сестрах.
Варенников рассказал, что знал. Капитана это вполне удовлетворило. Он подтвердил: действительно, в Аркадаке размещалась Сталинградская дивизия. Она получала здесь пополнение, ее командиром был полковник Дубянский, а до него командовал генерал Глазков, погибший на подступах к Сталинграду. О Глазкове тогда много говорили.
Около месяца назад дивизия убыла в Воронежскую область. Действовала в составе Юго-Западного фронта. Надо ее догонять. Он растолковал на схеме, которую начертил на листе, как туда добраться. Договорились, что Варенников переночует в комендатуре, а утром отправится в путь. Остаток дня он бродил по городу, думая о своем: очень тосковал о родителях, родном Армавире – в последнее время в его душе главное место занял Филимон – очень добрый, порядочный человек. Варенников многим был ему обязан.
А сейчас получается, что вроде изменил, да не только ему – всем “своим”. Вместо того чтобы вернуться к себе в 138-ую дивизию, отправляется в другую. Правда, она Гвардейская. Но, может, махнуть обратно? А что мне скажет капитан, выписавший направление в 35-ую дивизию? Нет, не стоит сожалеть о сделанном. Но в будущем следует всегда продумывать каждый шаг.


* * *

19-го января Варенников добрался в 35-ую Гвардейскую стрелковую дивизию. Штаб располагался в Бондаревке. Кадровики спросили – один ли он прибыл, и, особенно не задерживаясь, переговорили с кем-то по телефону. Затем сказали, что пока он будет в их распоряжении, но работать в оперативном отделении у капитана Посунько. Его отвели к этому хмурому человеку. Тот окинул его небрежным взглядом и спросил:
- Ты откуда взялся?
Варенников подробно рассказал о службе.
- Как у тебя с верховой ездой?
Варенников ответил, что не только знаком, но и любит лошадей. Тогда он добавил, что будет пока в фельдъегерской связи, развозить документы в части. Вначале Варенникову это не понравилось (точнее, такая неопределенность), но по прошествии
некоторого времени привык.
103

В конце января наступило резкое потепление. Дороги развезло так, что тяжелая техника, да и автомобили с боеприпасами продвигались с трудом, а впоследствии стали отставать. Обувка Варенникова совершенно вышла из строя. От госпитальных валенок остались одни голенища. Что-то надо было делать. Он обратился к начальнику хозяйственного отделения дивизии. Тот удивленно посмотрел на него и выругал, почему не обратился к нему раньше. Пошли к нему в обоз. Он спросил – не желает ли тот немецкие сапоги (в Старобельске на складе захватили), или, может, подойдут ботинки с обмотками союзников? Особого желания носить обмотки у Варенникова не было, все-таки лейтенант. А немецкие сапоги были нежелательны принципиально. Хотя кое-кто в них уже щеголял. Когда Варенникову показали добротные, светло-коричневые ботинки с толстой подошвой, то он сразу согласился. Конечно, обмотки особого авторитета не придавали, но ноги в новых байковых портянках были уже как в раю. В целом он просматривался. Но ребята все-таки подшучивали:
- С твоими усами и обмотками ты больше смахиваешь на врангелевского офицера в Крыму. - Варенников отмалчивался, и шутки прекратились.


* * *

Между тем, боевые события развивались все больше и больше. Командир дивизии полковник И.Я. Кулагин приказал 100-му Гвардейскому стрелковому полку совместно с частями 195-ой стрелковой дивизии овладеть населенным пунктом Красный Лиман. Уже чувствовалось, что наши командиры и бойцы имеют отличный опыт организации и ведения боя. Естественно, сказывалась и общая обстановка, сложившаяся на фронтах после Сталинграда – с этой битвы стратегическая инициатива перешла в наши руки.
К утру 31-го января Красный Лиман был взят. Наши части, не останавливаясь, продолжали продвижение на запад.
10-го февраля дивизия овладела городом Лозовая, командир дивизии в то время получил генеральское звание.
Не успело остыть оружие, как уже 17-го февраля дивизия получила приказ овладеть Павлоградом, а 18-го февраля получает задачу наступать на Синельниково и Новомосковск. Таким образом, Днепр был уже рядом. Однако в этот раз дивизии не суждено было выйти к могучей реке.
Наше командование, увлеченное преследованием отходящего противника, не уделило должного внимания своевременной подаче передовым частям боеприпасов, горючего и продовольствия, а также фактически были израсходованы все резервы войска. Едва смогли выдержать нанесенные одновременно два удара немцев: один из района Краснограда, второй из района Красноармейска - стали отходить. Часть войск попала в окружение, в том числе и дивизия, в которой служил Варенников
В этой обстановке генерал Кулагин, потерявший связь с командиром корпуса и выше, принимает единственно правильное решение – прикрываясь от наседающего противника специальными отрядами, собрал дивизию в один кулак и ударом на северо-восток прорывается к соседу справа, о котором хоть и скудные, но были сведения. Генерал лично возглавляет передовой отряд – 100-ый Гвардейский стрелковый полк, усилив его танками и артиллерией. Всем была доведена задача. На каждую колонну был назначен старший. В ночь на 20-ое февраля дивизия начала выходить из окружения. Варенникову было суждено действовать в составе передового отряда: доставив распоряжение командиру 100-го Гвардейского стрелкового полка, он в нем так и остался.
Полк основными силами (а их осталось мало) разместился десантом на танках
16-ой танковой бригады Героя Советского Союза Н.М. Филлипенко. Первая ночная атака
104

(полк действовал в ночное время, днем старались отсиживаться в лесопосадках) была предпринята у большого поселка Кочерыжки. В темноте роты скрытно подошли к селу полудугой, и перебили весь немецкий гарнизон. Затем, не останавливаясь, двинулись на поселок Петровский и далее на Сергеевку и Надеждовку.


* * *

В полковой батарее 120-миллиметровых минометов не хватало офицеров. Варенников рассчитывал, что его все-таки направят в этот полк. Так и вышло, и даже без его просьб. Очевидно, “постарался” начальник артиллерии полка старший лейтенант Г.К. Паскин. Человек он был молодой, года на три старше Варенникова, но почему-то носил усы и бородку. Возможно, для солидности. По внешнему виду смахивал на Плеханова. Но ни до него, ни после, в том числе в послевоенный период, Варенников не встречал военного с бородкой. Паскин отличался высокой подготовкой (окончил Ленинградское военное артиллерийское училище), организованностью и исключительностью. Не в обиду будет сказано офицерам других специальностей, настоящие артиллеристы, независимо от того, что они заканчивали, обладали именно такими качествами.
Дивизия размещалась во втором эшелоне корпуса в районе Александровки, Савинцев, Барановки. Штаб и подразделения управления 100-го Гвардейского стрелкового полка стояли в Савинцах, а полковая батарея 120-миллиметровых минометов – в маленькой деревушки Крючки. Вместе с батареей находился и начальник артиллерии полка Паскин. Варенников подозревал, что это было сделано специально, так как с комсоставом батареи было неладно: командира не было, а исполняющий обязанности лейтенант Скиперский был со странностями – взвинченный, крикливый, необщительный, нуждами личного состава не занимался. Второй же офицер – младший лейтенант Килин чем-то тяжело болел и вечно куда-то ездил на процедуры, хотя внешне был похож на здоровяка. Поэтому Паскин сам устроился в расположении батареи, чтобы приглядывать за ней, да еще постарался, чтобы командовать батареей прислали Варенникова.
Начало апреля стало для Варенникова двойным праздником. Во-первых, после двух с лишним месяцев его неопределенного положения он, наконец, получил постоянную “прописку”, то есть должность в полку, с которым уже крепко породнился в боях. Паскин как-то спросил его:
- Ты не жалеешь, что попал в наш полк?
Варенников ответил:
- Наоборот. Да я и привык к ребятам.
Во-вторых, в это время в дивизии был получен Указ Президиума Верховного Совета СССР от 31-го марта 1943-го года о награждении дивизии орденом Красного Знамени еще за бои на Среднем Дону. Это событие в дивизии превратилось в торжество. Бойцов дивизии ожидал праздничный обед. Тут, кстати сказать, как только дивизию вывели во второй эшелон, снабжение дивизии прекратилось фактически полностью. Продуктов питания не было вообще. Дивизия находилась на подножном корме, использовали все и вся, чтобы мобилизовать местные ресурсы.
Тяжело было и с обмундированием. Только в июне все вообще нормализовалось. Бойцы стали получать консервы, разные крупы. Появилось и обмундирование. Варенникову выдали кирзовые сапоги – просто загляденье, как лакированные, и совершенно новенькую шинель, хотя и стояло лето. Первое, что он сделал – нарисовал на петлицах лейтенантские кубики. Потом пожалел, так как через два месяца получили сообщение о введении офицерских званий и, естественно, наган.

105


* * *

В конце июня дивизия получила приказ сменить части действующей впереди на Северном Донце 20-ой Гвардейской стрелковой дивизии. 100-ый Гвардейский стрелковый полк принял участок Красная Гусаровка, Жуковка. Это было накануне событий на Курской дуге. Задача дивизии в целом, и в том числе 100-го Гвардейского стрелкового полка, состояла в том, чтобы не дать противнику снимать войска с ее участка в целях группировки в районе Курска.
Учитывая, что глубина плацдарма была небольшая (во всяком случае, на участке 100-го Гвардейского стрелкового полка от 1,5 до 2-х километров), огневые позиции батареи расположились на восточном берегу Северного Донца – неподалеку от поселка Ольховатка. А наблюдательный пункт – на плацдарме на огромном кургане, который в свою очередь, сам находился на возвышенном месте. Поэтому видимость с НП была прекрасная: вправо и влево на 3-5, а прямо до 6-7 километров. Это был уникальный наблюдательный пункт. Даже с учетом того, что вокруг был густой лес, этот курган возвышался над местностью, как айсберг в океане. Казалось бы, обладая такими возможностями, курган мог бы стать предметом особых интересов командира полка, или хотя бы командира батальона, который оборонял это направление. Однако в связи с тем, что НП был в двухстах метрах от первой  траншеи и в трехстах метрах от передового края противника, да к тому же кургану немец уделял исключительное внимание и постоянно “гвоздил” его тяжелой артиллерией, никто из начальников претензий на него не имел. Благодаря тому, что НП артиллеристов был построен на скатах кургана, обращенных в тыл наших войск, артиллеристы чувствовали себя в нем прекрасно. Блиндаж для укрытия был построен в четыре наката (бревна толщиной 30-40 сантиметров). Отрытый в полный профиль, а также перекрытый бревнами окоп, с оборудованными щелями для наблюдения во все стороны, с классическими ходами сообщения от места наблюдения к блиндажу и от блиндажа до самой реки – это почти 1,5 километра, их которых большая их часть - перекрыты. Кроме того, через каждые 50-70 метров – выходы в сторону и наружу. Это был действительно уникальный наблюдательный пункт.
Предшественник Варенникова, тоже командир батареи 120-миллиметорвых минометов 20-ой Гвардейской стрелковой дивизии передал ему все пристреленные реперы (ориентиры), подробно рассказал о режиме жизни противника, показал основные цели – огневые точки, штабы, склады, огневые позиции артиллерии, узлы дорог, просто участки дорог, которыми часто пользуется противник. Оказалось, что между передними краями – нашим и противника – было около 100 метров, но местами они сближались до 70 и даже 60 метров. Так что ловкий и сильный солдат мог добросить ручную гранату. Перед передними краями были минные поля с той и другой стороны, наверное, в несколько слоев, плюс проволочные заграждения. И везде развешаны различные банки и прочие гремящие предметы, задев которые сразу обнаруживаешь себя. Пред их курганом было не две, а три траншеи: вторая в ста метрах от первой и третья – в 100 метрах от второй, то есть у самого подножия кургана. Далее она шла вправо и влево, сливаясь с общей второй траншеей нашей обороны. Третья траншея обороны была проложена за курганом – в 500-600 метрах. Была и еще одна траншея – практически вся вдоль правого берега Северного Донца. Здесь располагались в основном тылы батальонов. Наблюдательные пункты командиров батальонов и передовой наблюдательный пункт командира полка находились приблизительно на уровне наблюдательного пункта Варенникова. Но основной НП командира полка был на левом берегу реки на возвышенном месте и позволял наблюдать на многих участках наш, а кое-где и передний край противника.
Боевая жизнь в обороне была организована так, что с наступлением темноты и до
106

рассвета большая часть средств ставилась на боевое дежурство. Как бы оборона ни была подготовлена – бдительность должна быть на высоком уровне. Кстати, почти каждый раз, когда опускались сумерки, у немцев в окопах начинали играть на губных гармошках. Иногда можно было услышать русскую речь (вероятно, на этом направлении действовали власовцы) и даже женские голоса, песни. Периодически немцы подтаскивали громкоговорящие средства и проводили, так сказать, агитацию на чистом русском языке. Рассчитывали на разложение наших солдат. Предлагали приходить к ним – у них есть водка, хорошая закуска и девчата. Естественно, это вызывало однозначную реакцию – по “веселым” участкам наносился ружейно-пулеметный и минометно-артиллерийский огневой удар. Если противник пытался “огрызаться”, то его давили капитально. Однако при этом сильно расходовались боеприпасы, что делать воспрещалось. Определялся строгий лимит на каждый день. Артиллеристы, как правило, несколько дней накапливали снаряды, а затем обрушивались на особо важные цели: колонну грузовых автомобилей, или бронетранспортеров, районы штабов или излишне разгулявшихся вояк на переднем крае. Однако малейшее сосредоточение войск, и тем более наличие в них танков, считалось исключительной опасностью. В этом случае лимит расхода боеприпасов нарушался. Скопление войск противника в тактической глубине обнаруживалось не столько визуально с наших НП, сколько нашей разведывательной авиацией (район имел много лесных массивов, что позволяло укрываться от наземной разведки). Кроме того, войска получали данные через разведывательное отделение дивизии.
Интенсивно обстреливая различные объекты противника, наши войск получали “ответ” его тяжелой артиллерией. И в первую очередь противник наносил удар по кургану, где был НП артиллерии. В этом случае все укрывались в своем гарантированном блиндаже не в три, а в четыре наката и только посмеивались, даже тогда, когда фриц все-таки попадал в курган. Попасть в курган было очень трудно, но когда ему это удавалось, а он бил фугасными снарядами 152 или 175-миллиметрового калибра, то все вокруг содрогалось. Снаряд входил в грунт, разрывался, выворачивая землю и делая огромную воронку. В блиндаже сыпались стены, в лампе из гильзы колыхалось пламя.
Конечно, каждый раз, когда фашистам удавалось попасть в цель, стрелявшие злорадствовали, но это им даром не сходило. На полковом участке фронта все отлично знали этот самоотверженный НП и как могли его оберегали и защищали. В том числе и артиллеристы дивизионного артполка (который в июле был преобразован из 65-го обычного в 118-ый Гвардейский).
С начала обстрела Варенников докладывал Паскину, он – начальнику артиллерии дивизии полковнику И.И. Лукьянову, и тот отдавал приказ – подавить стреляющую батарею. А искать ее было не надо – звуковая разведка артполка сразу засекала батарею. И немедленно выдавала координаты всем, кого это касалось. Лукьянов отбирал наиболее выгодные в тот момент средства (батареи) и давал команду на открытие огня. Причем стрелял залпом и сразу на поражение. Через некоторое время повторялся еще один или несколько огневых налетов.
В целом же, хоть и была дивизия в обороне, но жизнь была сложной. Особенно, когда проводили разведку боем, а это было дважды за полтора месяца, когда требовались достоверные сведения о противостоящем противнике: произошла замена или нет. Естественно, при этом неслись большие потери. А, учитывая, что любая оборона всегда имеет больше ограничений, чем наступающие войска, то и с пополнением было сложнее.
Что касается Варенникова, то кроме боевых забот на его плечи свалилась еще одна неприятность: он заболел малярией. Это тяжелая, изнуряющая болезнь. И хоть он принимал огромные дозы хинина, малярия выбила из него все – обмундирование висело на его плечах как на вешалке. Хорошо хоть малярийные приступы не совпадали со
временем, когда приходилось управлять огнем, вести бой. Удивительное дело: на
107

протяжении всей войны от Сталинграда до Берлина он ничем не болел, хотя зимой и летом был только в поле, а вот здесь подхватил малярию.


* * *

Оборона на Северном Донце – это, конечно, не бои в Сталинграде. Но напряжение тоже большое. За весь оборонительный период не было такого дня, чтобы не появлялась “рама” – так называли немецкий разведывательный самолет “Фокке-Вульф”. По своей конфигурации самолет напоминал оконную раму (двойной фюзеляж). Этот разведчик сослужил немцам отличную службу: он не только выдавал координаты всего, что видел на земле – естественно, все это обстреливалось, но и прекрасно корректировал огонь. При этом “рама” поднималась на достаточную высоту и оказывалась неуязвимой для зенитного огня. В связи с этим основные перемещения войск, смена позиций, подвоз боеприпасов, другого имущества проводились, как правило, ночью.
Но больше всего обижало то, что такого рода бои “наверху” недооценивали: Совинформбюро по радио передавало, что на фронте (называли направление Северного Донца) идут бои местного значения. И все. Иногда вообще ничего не говорили. А в это время у них шла сильная схватка, проводилась разведка боем, а то и на каком-то участке отражалась атака противника, немецкая авиация бомбила наплавной мост через Северный Донец, или происходило еще какое-то событие. Для обороняющейся стороны это было существенно, а в масштабах страны – так, песчинка. Тогда же хотелось, чтобы о них говорили ежедневно.
Особенно напряженные бои шли на протяжении всего июля месяца. В это время (с 5-го по 23-е июля) шло оборонительное сражение на Курской дуге. Задача дивизии не допустить снятие противником своих войск и отправке их под Курск была выполнена. Следовательно, если не прямое, то косвенное отношение Варенников к Курской битве тоже имел.


* * *

Как только контрнаступление под Курском приобрело стабильно наступательный характер, 35-ую Гвардейскую стрелковую дивизию снимают с обороны и, перебросив в район Изюма, уже 16-го августа вводят в бой. Дивизия подоспела как раз к прорыву обороны противника, которую наши войска “прогрызали” с 13-го августа.
35-ая Гвардейская стрелковая дивизия, развернувшись, нанесла удар в направлении высоты 200,56 Сухая Каменка, урочище Долгенькое.
При выдвижении и развертывании для ввода в сражение непрерывно с горизонтального полета на большой высоте “хейнкеля” сыпали и сыпали бомбы только на дивизию. При этом мощность бомб от 300 до 500 килограммов. Бойцам все-таки удавалось вырывать хоть примитивные окопы. Они становились спасением, правда, не для всех. Тяжело был ранен в соседнем с Варенниковым окопе начальник артиллерии полка старший лейтенант Г.К. Паскин. В целом и полк, и дивизия понесли большие потери. Поэтому, постепенно втягиваясь в бои, дивизия не могла обрушить мощный удар на врага.
Перед дивизией была 15-ая пехотная дивизия немцев. Она упорно сопротивлялась, проводя на различных участках контратаки. 100-ый Гвардейский стрелковый полк, в котором служил Варенников, наступал из района Сухая Каменка на Вилкино. Оборону
приходилось буквально прогрызать. А перед Вилкино вообще застряли. Учитывая

108

безвыходное положение, заместитель командира полка капитан Н.А. Терентьев создал штурмовую группу, основу которой составляла рота автоматчиков, обошел село с юга и, стремительно атакуя противника с фланга и тыла, ворвался в село. Поднялся переполох. Этим воспользовались наши передовые подразделения и решительной атакой выбили противника. Однако он и не думал отходить. Наоборот, подтянул резервы, постоянно переходил в контратаку. Полк и дивизия продолжали нести большие потери.
Месяц август – знаковый для Варенникова. Жизнь почти ежедневно в августе выдавала какой-нибудь “сюрприз” с положительным или отрицательным знаком.
Мучительно тяжело осуществлялся прорыв обороны противника. Порой было непонятно – кто наступает, а кто обороняется. Контратаки следовали одна за другой, а управление подразделениями были крайне сложными из-за отсутствия командира и заместителя командира полка (они погибли). Тем более что штаб полка во время массированных бомбежек приотстал и влиять капитально на обстановку не мог.
Единственное, что выручало, так это твердое управление внутри каждого батальона и надежная связь минометной батареи со всеми командирами батальонов, а также наличие большого количества боеприпасов на огневой позиции. Поэтому, прекрасно расположив батарею в небольшом овраге приблизительно в центре полка и заняв отличный наблюдательный пункт, с которого просматривался практически весь боевой порядок полка, Варенников мог по заявке каждого из комбатов своевременно и надежно наносить поражение контратакующим немцам, перенося огонь с одного фланга на другой или ведя его перед центром боевого порядка. Это было действительно надежным боевым прикрытием наших стрелковых подразделений. Учитывая, что, по каким-то неведомым для Варенникова причинам, поддерживающего артиллерийского дивизиона от артполка дивизии в полку не было, то главную роль в подавлении противника и нанесении поражения его контратакующим цепям наносила батарея 12-миллиметровых минометов плюс минометные роты батальонов и один взвод 76-миллиметровых орудий (эта батарея понесла большие потери). За день было отражено девять крупных хорошо организованных контратак, подавлен огонь артиллерийской батареи противника, уничтожено много огневых точек и дзотов.


* * *

За умелые действия в руководстве батареей в этой сложной обстановке командир 26-го Гвардейского корпуса генерал П.А. Фирсов наградил Варенникова орденом Отечественной войны II степени. Это была первая награда Варенникова.
В это же время случилось и другое событие: были введены погоны для всех военнослужащих. Старшина принес Варенникову погоны, но сказал, что звездочек нет, их надо рисовать. Однако разведчик взялся их сделать из алюминия, точнее из алюминиевой ложки. Пришлось ему намучиться, пока вырезал шесть звездочек – по три на каждый погон, так как к этому Варенников уже получил звание старшего лейтенанта.
В это весьма противоречивое, очень сложное время и в до предела накаленной обстановке, командиром 100-го Гвардейского стрелкового полка был назначен полковник М.И. Шапошников. Это был умный, очень внимательный и глубокий человек. Каждое его распоряжение было продуманным, никогда не отменялось, а только корректировалось, если того требовала оперативно-тактическая обстановка. Особенно бросался в глаза (на фоне других) его метод управления – ни одно распоряжение, независимо от накала обстановки, не отдавалось с надрывом. Наоборот, чем сложнее была ситуация, тем спокойнее становился комполка. Однако действовал всегда твердо и решительно. И еще
одна замечательная его черта – исключительная внимательность.
109

Один из батальонов полка попал в крайне тяжелую ситуацию – перекрестным огнем противник полностью простреливал местность, где залегли подразделения. Единственный выход – это зарыться, возможно, глубже в землю. Но ведь надо наступать! Командир батальона по радио прямо открытым текстом дает Варенникову координаты трех дзотов, которые не дают поднять головы. Два из них перед фронтом батальона – Варенников подавил сразу. Но с третьим, самым опасным, ситуация складывалась крайне тяжелая – наша пехота подползла к нему буквально на 100-120 метров, и дальше, ни шагу. Пришлось пристреливать не классическим способом (брать в “вилку”), поскольку можно было ударить по своим, а постепенно, с дальних рубежей на территории противника подтягивать разрывы к блиндажу, как бы с тыла. Наконец, ему удалось сделать это. Однако возникла другая опасность. По законам баллистики и тактико-техническим данным системы и боеприпасов, мина могла значительно отклониться, плюс некачественный или сырой заряд – и беда неизбежна: разорвавшись в боевых порядках своих войск, мина унесла бы жизни многих наших бойцов и морально-боевой дух оставшихся в живых.
Что может быть хуже, когда свои стреляют по своим? И все-таки надо было рисковать и стрелять. Другого выхода не было – противник хоть и не применял артиллерию и минометы по нашей пехоте по той же причине непосредственного соприкосновения, но пулеметным огнем продолжал выбивать личный состав. И Варенников пошел на риск. Сосредоточив огонь всей батареи на этом опасном дзоте, “подтянул” разрывы каждого миномета, дал залп фугасными минами. Лишь одна мина отклонилась и взорвалась на нейтральной полосе, не причинив нашим войскам ущерба (взрыв фугасного снаряда или мины любого калибра для открытой пехоты не имеют особой опасности). Эффект был исключительный. Варенников дал команду еще три залпа. Дзот заглох, а пехота с криками “ура” бросилась вперед. А потом, ведя впереди пехоты в 300-400 метрах неподвижный заградительный огонь то на одном направлении действия одного батальона, то, перенося этот огонь на другие направления, обеспечил продвижение пехоты и к всеобщему удивлению сделал доброе дело. Один из его разведчиков, когда фактически “узел” был уже развязан, сказал:
- Товарищ старший лейтенант, скажу честно, мы очень боялись и очень переживали, не дышали, ожидая результата. Только сейчас наступило облегчение.
Командир 1-го батальона, который наступал в центре, как раз на опасный дзот, вызвал Варенникова по радио и поблагодарил в его лице всех минометчиков. А через несколько минут звонит командир полка полковник М.И. Шапошников:
- Товарищ Варенников, это была блестящая стрельба. Я благодарю Вас и весь личный состав батареи с выполнением боевой задачи на высоком уровне. Спасибо вам.
Конечно, услышать такие слова от командира полка на войне, да еще в горячие минуты боя – это выше всякой награды. Улучив момент, Варенников по телефону передал старшему на батарее слова командира полка и поручил довести их до каждого расчета отдельно, а выдастся пауза – построить батарею и объявить благодарность полковника Шапошникова личному составу, после чего Варенников объявил благодарность тем, кто был с ним на НП. А вслед за этим послал одного разведчика и одного связиста с двумя катушками кабеля вперед, указав им точку – куда выдвинуться и где обосновать новый НП. Это место было приблизительно в центре наступления полка ближе к линии цепи наступающей пехоты.


* * *

Вскоре, совершенно неожиданно для самого Варенникова, он был назначен, по
110

представлению командира полка, начальником артиллерии 100-го Гвардейского стрелкового полка. С этого момента он почувствовал высокую ответственность. Ведь теперь ему непосредственно подчинялись три полковые артиллерийские батареи, то есть шесть 120-миллиметровых миномета, четыре 76-миллиметровых орудия и четыре 45-миллиметровых противотанковых орудия, а также три минометные роты, входящие в состав трех батальонов (по одной в каждой) и имеющих в своем составе по девять 82-миллиметровых миномета, то есть всего 27 единиц 82-миллиметровых минометов. В полку же была 41 единица ствола. Кстати, в артиллерийском полку дивизии – 36 стволов. Это вызывало некоторые, хоть и товарищеские, но шутки: “У вас в артполку 36 стволов, но вам положены командир полка – полковник, заместитель командира полка и три командира дивизиона – подполковники, а у нас 41 ствол и на все хозяйство – только один подполковник, который сейчас всего лишь старший лейтенант. И справляется”.
Но все это были шутки, в действительности же ответственность лежала большая. Особенно по управлению огнем и, в первую очередь, в момент прорывов, когда учитывали все до единого ствола, в том числе и 82-миллиметровые минометы. В момент наступления самый сложный раздел деятельности – это управление огнем и перемещением батареи. Хотя постоянное обеспечение боеприпасами, имуществом, продовольствием тоже было очень важным. Требовало внимания своевременное проведение ремонта или обеспечение запасными частями. И, что особенно важно – постоянная подача пополнения. Артиллерийские и минометные расчеты должны быть всегда укомплектованы. Если где-то будет не хватать хоть одного бойца – расчет уже не сможет выполнить свои огневые задачи с положенной для него эффективностью. Поэтому с начальником штаба полка капитаном Г.И. Васькиным у них была вечная тяжба.
Естественно, для всех батарей надо было добывать разведывательные данные о противнике. Варенников обязан был систематизировать данные стрелковых батальонов, полковых батарей, сообщения артиллерийского полка его артдивизиона, если он действовал вместе с ними, и, наконец, сообщения начальников разведки полка и дивизии (а последний имел сведения еще и от нашей авиации, а также от партизан). Исходя из этого, должен был отобрать наиболее опасные цели и назначить средства для их подавления или уничтожения. У начальника артиллерии в непосредственном управлении было всего семь человек: адъютант старший (как начальник штаба) офицер, два разведчика-вычислителя, два телефониста и два радиста. То есть не густо. Плюс, правда, еще ординарец, который постоянно выполнял функции и посыльного, и разведчика, и связиста, и вычислителя, и хозяйственника, и коновода. А главная его забота, чтобы всегда – и днем и ночью, зимой и летом – были в достатке ржаные сухари, фляга с крепким чаем и сахар. Поэтому он еще должен был быть “доставалой-вышибалой”, в том смысле, что у тыловиков вытягивать, что надо, и промышлять на полевых кухнях. А раз так, то у него еще должен был быть дипломатический дар
Вообще до этого назначения ординарец Варенникова был все время командиром – командир отделения, командир взвода, командир батареи. А теперь никакой не командир, а начальник, которому не надо было даже лично стрелять. Но, приняв должность и организовав необходимую систему нашего ратного труда, он, конечно, не упускал возможности пострелять. Эта страсть стала его уже внутренней потребностью.
Получив назначение и передав командование батареей лейтенанту Шевчуку, Варенников отправился на КП полка и представился командиру. Усадив его, проанализировав пройденный путь, особенно прорыв обороны противника под Изюмом,
как логическое продолжение Курской битвы, полковник Шапошников подробно нарисовал возможные предстоящие задачи и рассказал, как он представляет их выполнение. Подчеркнул роль и место во всем этом артиллерии их полка. Сказал в заключение, что впереди у них, конечно, будет Лозовая, через которую дивизия ходила не
111

один раз.
Внимательно слушая его, Варенников одновременно невольно оценивал командир полка. Это, конечно, был умный, мудрый человек, способный свободно и очень точно оценивать обстановку. На фоне общей оперативной ситуации он умело показывал место полка и выполняемые им задачи, а также роль, задачи и способ их выполнения тем подразделениям, которым он посвятил свою речь. Варенников слушал Шапошникова и рассматривал его уставшее немолодое лицо, слегка прищуренные, в морщинках, глаза, седеющие виски, темную шевелюру. Этот человек буквально за несколько дней приобрел в полку всеобщее уважение, высокий авторитет. Глядя на него, он невольно думал о его судьбе. До этого полковник М.И. Шапошников был начальником штаба корпуса, но, в связи с якобы допущенными какими-то ошибками в управлении войсками, был снят с занимаемой должности и направлен командовать полком. Варенникову не было известно, когда, где и чем он командовал раньше, но то, что полковник прекрасно руководил
100-ым Гвардейским стрелковым полком, видели все. Мало того, трудно даже было представить, что такой человек мог допустить просчет, который требовал бы снятия его с должности. Нет, скорее это проявленная каким-то крупным начальником горячность, решение, принятое опрометчиво. Возможно, полковник Шапошников в разговоре со старшим по званию допустил строптивость и несогласие с тем, что предлагал начальник. Ведь во все времена встречались такие личности, которые, занимая высокий пост и используя свое положение, не терпели малейших возражений, считая, что их личные высказывания – непоколебимая истина в последней инстанции. История с Шапошниковым, может быть, из этой области. Наблюдая в последующем за его разговором по телефону или радио с командиром дивизии Кулагиным и даже с комкором Фирсовым, Варенников убеждался, что у него твердый характер, заискивать перед кем-либо он не станет. Печально, конечно, что, прокомандовав полком продолжительное время, Шапошников погиб. Любого нашего солдата и офицера жалко, если он пострадал или, тем более, сложил свою голову, но вдвойне жаль тех, кто погиб, самоотверженно выполняя свой долг.


* * *

В начале сентября дивизия получила пополнение и, как предвидел командир полка, развила наступление на Лозовую. Это крупнейший железнодорожный узел, который фактически обеспечивал связь между промышленными центрами – Харьковским и Донбасским. Естественно, немецко-фашистское командование уделяло этому объекту большое внимание. Кроме того, в Лозовой, занимавшей выгодное стратегическое положение, и в прилегающих к ней районах размещалось большое количество штабов, узлов связи, арсеналов, различных складов – особенно с боеприпасами и продовольствием. На железнодорожном узле чуть ли не все пути занимал в огромном количестве подвижный состав, обеспечивающий все воинские перевозки на юге. Кстати, именно Лозовая, как и некоторые другие населенные пункты, была тем центром, где немцы вначале сосредотачивали все награбленное на оккупированной территории, а затем вывозили в Германию. Особенно много отсюда было вывезено продовольствия. Все это обязывало командование гитлеровской армии удержать Лозовую любой ценой. В то же время командование Юго-Западного фронта выполняло требования ВГК и замысел
Ставки в этой операции, тоже сосредотачивало внимание на этом оперативно-стратегическом направлении. С захватом Лозовой лишали Гитлера не только одного из источников продовольственного снабжения, а также возможности маневрировать силами и средствами вдоль фронта, но и обеспечивали перспективу стремительного выхода к
112

Днепру в районе Днепропетровска и Дежнева.
Подавляя противника артиллерией и авиацией, не ввязываясь в затяжные бои там, где немцы подготовили узлы сопротивления, а, обходя их, 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия стремительно развивала наступление на Лозовую с темпом 20-25 километров в сутки.
16-го сентября дивизия ворвалась на западную и юго-западную окраину Лозовой. Стремясь окружить и уничтожить противника в городе, командир дивизии отдал приказ 100-му Гвардейскому мотострелковому полку стремительно выйти на западную окраину Лозовой и не допустить отхода врага на запад. Опрокидывая все на своем пути, полк устремился к намеченной цели. Немцы, боясь попасть в окружение, бросили все, и начали спасаться бегством, не желая попасть в кольцо окружения. К утру 17-го сентября в городе не было ни одного гитлеровца, кроме пленных.
19-го сентября дивизия с боями форсировала реку Самару (есть такая речушка на Украине) перерезала магистраль Новомосковск - Павлоград и 22-го сентября дивизия вышла к левому берегу Днепра. Это была победа! Тем более войска вышли компактно, сохраняя силы и потенциал для дальнейших действий, для броска через эту могучую преграду.


* * *

22-го сентября войска Юго-Западного фронта, в том числе и 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия вышли к Днепру южнее Днепропетровска.
Командование приняло решение – немедленно приступить к подготовке форсирования. Все войска тут же рассредоточились по окрестным селам, рощам, посадкам. Была поставлена задача каждому подразделению срочно делать какие-либо “плавсредства” – плоты из досок, бревен, металлических бочек из-под горючего, опрометчиво брошенных немцами в исправном состоянии. Плоты, конечно, были тихоходные, на веслах, но артиллерийские орудия, боеприпасы, другие запасы, личный состав могли брать в значительных количествах. Кто-то подал мысль поискать рыбацкие лодки, и тут же вверх и вниз по течению были направлены взвод конной разведки от
100-го Гвардейского стрелкового полка и несколько групп всадников от полковой артиллерии.
В районе дислокации дивизии был установлен жесточайший режим – никому на берег не показываться, нигде не маячить. В случае появления разведывательного самолета гитлеровцев все работы и занятия немедленно прекращать и маскироваться. И все же, несмотря на трудности, подготовка к форсированию шла быстро, работа кипела. Никого подгонять не приходилось, среди бойцов царил подъем. Разведывательные средства дивизии и полков были скрытно выдвинуты на берег и замаскированы. Они должны были визуальным наблюдением установить режим жизни и боевой деятельности противника на правом берегу, его систему огня и инженерных заграждений, приблизительную численность на переднем крае и в ближайшей глубине. Кроме того, разведке предстояло установить наиболее благоприятные – для захвата нашим десантом – участки обрывистого правого берега. В целом разведка с этой задачей справилась. Было установлено, что противник в полосе наступления дивизии (в том числе с учетом сноса нашей “флотилии” течением) имеет незначительные силы. Да это и естественно: он не предполагал, что наше командование может “додуматься” форсировать реку на самом широком участке, к тому же совершенно не имея для этого табельных средств. А то, что их наши войска не имели, противник, конечно, знал из достоверных донесений: и авиационной и агентурной разведки, которые оставались в наших краях. Обычно на войне так и делается: отступая,
113

оставляют скрытые разведывательные пункты со средствами связи. Вот они и информировали немецкое командование. Исходя из разведданных, немцы сосредотачивали основные усилия на особо опасных, на их взгляд, направлениях.
27-го сентября 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия заняла исходный район для форсирования. 100-ый Гвардейский стрелковый полк сосредоточился в районе села Марьевка. С наступлением темноты полк стал похож на муравейник – все двигаются, все что-то несут, все озабочены. Но важно, что все знали, что нести, куда нести и в какое время. Каждый вытаскивал на свой участок берега плоты, лодки, в общем, мало-мальски переправочные средства – все, что могло плавать, спускал их на воду и закреплял, чтобы не унесло течением, хотя у берега оно и было слабым. Затем все это загружалось боеприпасами, различным имуществом, продовольствием. А артиллеристы закатывали 45-миллиметровые противотанковые и 76-миллиметровые орудия и, закрепляя их, проверяли, как держит плот. Надо отдать должное саперам полка – это они постарались и в основном обеспечили артиллеристов плотами разной величины, и эти плоты были наиболее устойчивыми и надежными. А самое главное – оснащены мощными гребными веслами и огромным кормовым веслом – рулем. Помахивая в воде этим рулем, как рыба хвостом, плот развивал приличную скорость движения – на уровне пешехода.
Каждый боец и командир знал свои задачи. Они многократно были доведены до всех, разложены “по полочкам” на местности. Подразделения были разбиты на волны или линии, и каждый знал, откуда, какой волной он форсирует реку, когда его плот или лодка на той стороне должны причалить. Порядок действий на вражеском берегу, порядок применения оружия на воде и на суше, соблюдение мер безопасности и маскировки – все было зазубрено наизусть. И, несомненно, гарантировано было подготовлено все, что связано с артиллерийской поддержкой форсирующих подразделений. 120-миллиметровая батарея оставалась на левом берегу, но командир батареи с взводом управления форсировал реку с первой волной. Там же шла и вся 45-миллиметровая батарея. Со второй волной – форсировала 76-миллиметровая батарея. Поддерживающий 100-ый Гвардейский стрелковый полк дивизион артиллерийского полка развернулся на левом берегу, а командир со средствами управления форсировал реку вместе с ними – с командиром полка и его группой, в которую входил и Варенников.
Одновременно эту операцию проделали командир артиллерийского истребительно-противотанкового полка, который был придан 100-му полку на период боев за Днепр. Огневые позиции полка (пять артиллерийских батарей) были расположены вдоль опушки рощи, которая шла вдоль берега в 200-300 метрах от воды. Полк в основном должен был бить прямой наводкой по видимым огневым позициям врага. Но при необходимости мог вести огонь и по целям, которые находились в глубине и видны только с наблюдательного пункта, расположенного на правом берегу Днепра.
Успех этой операции зависел еще от двух обстоятельств. Во-первых, от умелых действий на быстрине, то есть на участке самого быстрого течения реки, которая была до 200-300 метров, около 10-15 процентов всей ширины реки. На этом участке лодки и особенно плоты могли быть отброшены далеко вниз по течению. Поэтому тут надо было не только, как следует поработать веслами, но и суметь изловчиться и поставить плот (лодку) по отношению к оси течения под таким углом, чтобы само течение подталкивало их к правому берегу.
Второе условие заключалось в том, что надо было изготовить плоты на все подразделение, которые по плану должны были переправляться именно на плотах.
Другими словами, плоты были фактически разового пользования. Достигнув противоположного берега, они оставались там для других нужд. Из них делали причалы, блиндажи, дзоты и т.п.  Все негодное для строительства шло на дрова.
Связь для управления войсками на первых порах, естественно, планировалась по
114

радио. Но одновременно с первой волной войск связисты протягивали на правый берег сразу несколько “ниток” провода. Разумеется, на все случаи деятельности были разбиты и таблицы сигналов.


* * *

Первым получил команду вперед передовой отряд полка, который возглавил лейтенант Н.В. Кокоулин. Два десятка лодок для автоматчиков и несколько легких плотов для минометчиков быстро, но бесшумно заскользили по воде. Все облегченно вздохнули: началось! Минут через семь двинулась вперед первая волна – роты первого эшелона первого и второго стрелковых батальонов широким фронтом. Здесь же батарея 45-миллиметровых орудий. За ней вторая волна роты второго эшелона батальонов, минометные роты, полковая артиллерия, боеприпасы первой необходимости. Затем шла третья волна – батальоны второго эшелона полка и т.д.
Когда передовой отряд полка достиг середины реки, то есть попал на быстрину, неожиданно взметнулся вверх луч мощного немецкого прожектора. Вначале он замер, но т4ут же опустился на воду и начал шарить по поверхности Днепра. С юго-востока дул небольшой ветерок – он помогал нашим войскам в преодолении реки, и в то же время доносил различные шумы с реки до противника – но это было не в интересах наших войск. Очевидно, передовой отряд, попав в полосу быстрого течения, начал усиленно работать веслами. Видимо, плеск воды был услышан на правом берегу, поэтому ожил прожектор, который вначале побежал по всем ближайшим участкам реки, а затем стал обшаривать ее метр за метром – детально и внимательно. Как и следовало ожидать, его луч выхватил из тьмы одну из лодок. И сразу ударило три крупнокалиберных пулемета. Даже Варенникову, находившемуся на своем плоту на значительном расстоянии от этой лодки, стало неуютно.
Командир полка майор Н.М. Полищук, поняв, что замысел скрытно перейти на правый берег сорван, дал команду артиллерии открыть огонь по всем разведанным целям и, в первую очередь, на переднем крае. И тут наша артиллерия дала фашистам “прикурить”, обрушив на них всю мощь батарей. Над Днепром все грохотало, гремело, раскалывало на части темное небо, бурлила и вспенивалась вода… Через одну, две минуты прожектор полностью “ослепил” и больше не появлялся, а пулеметы захлебнулись и заглохли. Тогда противник стал интенсивно освещать ракетами зеркало реки и открыл артиллерийский огонь. Конечно, прицельно вести ему огонь было сложно, однако залпы противника уже достигали своих целей, тем более что “заговорила” тяжелая дальнобойная артиллерия. У наших войск появились потери. В первой волне форсирующих снарядами было разбито две лодки, разворочена половина плота. Солдаты беспомощно барахтались в воде. Очередная, вторая волна форсирующих выхватила их из воды. Но всех подобрать не удалось, не смогли взять на буксир и поврежденный плот. Медленно вращаясь вокруг своей оси, он, груженный ящиками с боеприпасами, уходил вниз по течению.
Но вот в зону огня вошла и волна, в которой находилось плавсредство, на котором находился Варенников. Снаряды рвались повсюду и беспрерывно, гейзерами взметались вверх водяные столбы. Все вокруг кипело и гремело – взрывы на воде почему-то издавали мощный звук, который усиливало многократное эхо. Пройдя быстрину, вдруг ахнули: у корма Варенникова плота рулевого весла, как и не бывало, а два солдата – рулевой и еще
один свалились в воду, и больше не появлялись… Кто-то стонал. Майор Полищук закричал:
- Спокойно! Навались на весла!
115

Все стали с весельными рядом, изо всех сил помогая грести. Разорвался
очередной снаряд, и плот вошел в поднятый столб воды. Их окатило гигантским “душем”. Если хотя бы на одну, две секунды они продвигались быстрее, то снаряд разорвался бы, конечно, на плоту.
Берег был уже совсем близко. Там творилось что-то невообразимое: несколько групп бойцов, преодолев кручу и вскарабкавшись наверх, втянулись в бой, чтобы удержать клочки захваченной земли. Конечно, это были солдаты передового отряда. Их командир, лейтенант Кокоулин, проявив личную храбрость и мужество своими действиями, увлекая вперед бойцов, захватил малюсенький участок на высоком берегу, что явилось основой всего плацдарма.
На самом правом фланге – на очень узком прибрежном пляже – шла рукопашная схватка. Беспорядочная стрельба и разрывы ручных гранат, тяжелое уханье батарей – все слилось в сплошной гул и вой.
Командир полка приказал Варенникову организовать максимально интенсивный огонь артиллерии  полка, а также приданной и поддерживающей артиллерией, а сам, уточнив, где находится командир 1-го стрелкового батальона старший лейтенант Иванов, бросился к нему. Командиры-артиллеристы остались с Варенниковым. Чтобы ввести в бой артиллерию, в том числе и полковую 120-миллиметровую минометную батарею и управлять огнем со своего временного наблюдательного пункта, устроенного у вытащенного на берег плота, Варенников запросил по рации – где располагается 45-миллиметровая батарея. Оказалось, два орудия на лямках уже затаскивали по небольшим овражкам вверх, в захваченную первую траншею противника. Небо постоянно озарялось множеством осветительных ракет, и Варенников видел их. Его разведчики, которые всегда были с ним рядом, все время стреляли из автоматов.
Варенников встретился с командиром батареи лейтенантом Шелудько, как родные братья, на миг обнялись – и за дело. Варенников обрадовался, что два орудия были почти наверху. Шелудько хотел затянуть еще два – на другие участки, но Варенников сказал, что нет смысла рисковать еще и в других местах, так как здесь уже проторенные дорожки. Надо всем навалиться и поднять орудия наверх.
- Лезу наверх и жду тебя с орудиями именно здесь, - сказал Варенников комбату и стал карабкаться по круче.
Это взбодрило людей, прибавило энергии. Его группа – разведчики, связисты и старший адъютант (начальник штаба) тоже быстро двинулись вслед за ним. А на верхотуре – как на семи ветрах – все и всех продувает и простреливает – справа налево, слева направо и с фронта, хотя передовые подразделения и были уже впереди, метрах в 100-150. Варенников броском ринулся вперед, но все-таки одного радиста потеряли – Николая Цымбала. Он был замечательный воин и прекрасный человек. Когда была минута затишья, он всегда красиво играл на гитаре.
Все попрыгали в траншею, пересчитали людей – одного нет. Оказалось Цымбала. Варенников послал двух разведчиков ползком обратно – разыскивать его. Минут через
15-20 они волоком притащил его тело с буквально разорванным лицом. Его можно было узнать лишь по длинной статной фигуре и медали “За Отвагу”.
За это время два орудия уже включились в бой, еще два подняли наверху. Варенников связался с командиром батареи 76-миллиметровых орудий, чтобы ориентировать его – где лучше поднимать орудия, а сам пошел по следу Шелудько.
Небо начинало светать. Приближался рассвет, а вместе с ним начались и контратаки противника. Отыскав командира полка, Варенников доложил ему обстановку о полковой артиллерии. С ним находились командир приданного артиллерийского полка и
командир дивизиона  артполка дивизии. Огонь орудий и минометов сосредоточили
на селе Войсковом, которое начал штурмовать 1-ый стрелковый батальон. Командир
116

батальона старший лейтенант Иванов сам пошел в атаку в центре с одной ротой. С другой
ротой справа село атаковал начальник штаба батальона старший лейтенант Литвинчук. Слева, с третьей ротой, противника обходил и атаковал заместитель командира батальона по политчасти лейтенант Минаев.
С восходом солнца наши подразделения захватили часть села. Затем командир полка подтянул резерв и организовал сильный огневой налет по позициям немцев, атакой выбил их полностью из населенного пункта. К утру полк закрепился всеми силами в первых двух траншеях противника, и овладел большим селом Войсковое, по названию которого и обозначался в последующем во всех официальных документах взятый плацдарм.
Немецкое командование понимало, какую опасность для них представлял этот плацдарм, который немцы приобрели в борьбе с нашими войсками на Букринском плацдарме, они уже в первый день ввели в бой 237-ую пехотную дивизию с целью отбросить советскую дивизию в Днепр. С утра до обеда контратаки шли одна за другой, как в Сталинграде. Первые удары противника увенчались для него успехом – приблизительно к 14 часам он захватил два участка на переднем крае. Затем сделал двухчасовую паузу, которую заполнил массированными бомбоштурмовыми действиями авиации. При этом она наносила удары, действуя вдоль правого берега, чтобы не зацепить войска. А по левому берегу, то есть по штабам дивизионной и приданной артиллерии, по тылам авиация обрушивала бомбовые удары с горизонтального полета. Надо отдать должное немцам – они оперативно отреагировали на действия наших войск, видно, понимая, что Букринский плацдарм им уже не ликвидировать, поэтому они решили больше не позволять нашим войскам занимать позиции еще где-либо, в том числе в районе Днепропетровска.
Временно прекратив активные действия, противник решил, очевидно, провести перегруппировку, чтобы не дать противнику спокойно готовить последующие удары. Наши войска тоже усиливали огневые налеты – особенно по артиллерийским батареям противника, по скоплениям его живой силы. Одновременно, хоть и под огнем, нашими войсками был проделан маневр: подтащили к наиболее опасным участкам орудия для стрельбы прямой наводкой, отрыли для них и для пехоты окопы, провели частично минирование перед передним краем, усилили передовые подразделения личным составом, доставили боеприпасы и продовольствие, в том числе и воду для питья. Что касается воды, то был на исходе сентябрь, но дни стояли жаркие, даже знойные, как в июне. Плюс накал схваток с противником. Бойцов мучила жажда, питьевой воды требовалось много, а хоть Днепр рядом – до воды рукой подать, во второй половине дня воды во флягах уже не было. Спускаться же кому-либо к воде запрещалось. Вообще, днем идти или ползти в тыл нельзя. Эта вынужденная и временная мера была принята командиром полка правильно. Движение назад могло действовать отрицательно на слабонервных. Поэтому на первые трое суток войска капитально запасались водой в термосах только ночью.
Вторая половина дня до самой ночи тоже проходила в контратаках, однако существенных результатов противник не достиг. И противник, и наши войска несли большие потери. Павших ночью хоронили здесь же, в траншеях: выбивали ниши, завертывали тела в плащ-палатки и предавали их земле. Перед расставанием прощались, давали клятву отомстить. Два-три человека записывали адрес родственников погибшего, чтобы сообщить им о последних днях солдата.
На следующее утро противник обрушился на наши войска с новой силой – он ввел в бой свежие силы – подразделения 46-ой пехотной дивизии. Появились танки. После массированных огневых ударов артиллерии и бомбоштурмовых налетов авиации
противник перешел в контратаку по всему фронту. И на одном участке ему удалось ценой
больших потерь прорвать оборону нашего 100-го Гвардейского стрелкового полка, хотя у
117

него были подбиты два танка.
Обстановка крайне осложнилась. Было ясно: чтобы расширить прорыв, а затем сматывать нашу оборону, немцы на этом участке введут резервы. Здесь наши войска сосредоточили все имевшиеся силы артиллерии (печально, но факт: наша авиация не появлялась, очевидно, все было брошено на Киевское направление). Командир полка майор Полищук в короткие сроки собрал для атаки всех – саперов, связистов, санинструкторов, даже раненых, но способных стрелять и двигаться. Все – солдаты и офицеры во главе с командиром полка – были как один монолитный кулак. Все понимали – от нашей атаки зависела судьба дальнейших событий – или они закрепятся на плацдарме, или их всех перебьют. Конечно, это особый случай, когда только такой поступок мог спасти и изменить ситуацию. Все проверили оружие, взяли по три-четыре гранаты, флягу с чаем и два медицинских пакета.
После огневого налета взлетела красная ракета, и покатилось громкое: “За Родину, за Сталина – в атаку, вперед! Ура-а-а! Ура-а-а!”. Стреляя на ходу, точнее на бегу, бойцы неслись по колдобинам, не чувствуя земли. Сколько это продолжалось – трудно сказать. Но, соединившись со 2-ым батальоном (противник прорвался на стыке между батальонами), уже все, в том числе фланги батальонов, устремились вперед и захватили траншею, где в первый день проходил передний край. Противник вызвал авиацию и бросился в контратаку. Командир поднял в атаку и своих бойцов. Во встречном бою майор И.М. Полищук погиб. Но полк далеко отбросил немцев, захватив промежуточную позицию. Потом быстро подошел 3-ий стрелковый батальон и закрепился на достигнутом рубеже, загнав немцев в балку. Были подтянуты остатки 45-миллиметровой противотанковой батареи (два ее орудия были разбиты) и батарею 76-миллиметровых орудий (одно было повреждено, его пришлось оставить). Саперы под огнем устанавливали противопехотные и противотанковые мины - как могли, пытаясь облегчить их ратный труд: дымовыми снарядами и минами ставили довольно плотную завесу, а они под прикрытием “работали”. После этой атаки противник, хотя еще и контратаковал, но уже робко.
На фронте как бывало? Погибает командир, что ж, старший по званию берет на себя его функции. Так и теперь – вместо убитого майора Ивана Михайловича Полищука командование полком взял на себя заместитель по политической части майор М.Л. Величай, который все это время бывал вместе со всеми на КНП. Этот офицер довольно успешно справлялся со своими обязанностями и пользовался среди личного состава большим авторитетом.
30-го сентября, составляя донесение командиру дивизии о проведенных боях (а обстановка уже начала стабилизироваться), М.Л. Величай сидел за столом в одном из домов села Войсковое. Здесь же неподалеку был полковой КНП. Внезапно артиллерия противника произвела на этой окраине сильный огневой налет. Один снаряд влетел в хату, где находился Величай, и Михаила Лукича не стало.
Так одна за другой оборвалась жизнь двух майоров, двух воинов-патриотов, двух замечательных офицеров, которые не щадили себя во имя интересов народа, во имя победы. Оба были удостоены высшей награды – звания Героя Советского Союза (посмертно). Их имена навечно вписаны в историю.
Вскоре в полк прибыл новый командир полка – майор Н.П. Хазов. Он сразу стал командовать так, будто уже не первый год. Чувствовалось, что на фронте он далеко не новичок, в боях уже побывал, о чем говорили ордена на груди.
Последние сентябрьские дни были омрачены скорбью – тяжело хоронить товарищей, горько с ними прощаться. Но когда 30-го сентября в полк на плацдарм переправился дивизионный 118-ый Гвардейский артиллерийский полк, а вслед за этим в воздухе появились наши истребители – душа запела! Теперь их не собьет никакая сила. До
118

2-го октября наступающие войска существенно улучшили свои позиции: капитально
окопались, создали систему огня и готовы были принять на себя любой удар. В это же время поступает приказ командира корпуса о передаче полосы обороны их дивизии другой, но этого же корпуса – 57-ой Гвардейской стрелковой дивизии. Однако противник внезапно перешел в контратаку и бросил на дивизию, в которой служил Варенников, большое количество танков. При массированной поддержке своей артиллерии и авиации фашисты провели еще одну мощную, но уже последнюю попытку отбросить наши войска в Днепр. Понеся потери, он, наконец, отказался от своей затеи. Тем не менее, дивизии удалось передать свою полосу только 5-го октября. Одновременно была получена задача - принять полосу обороны 25-ой Гвардейской стрелковой дивизии.
Замысел командования был Варенникову не ясен, с какой целью их дивизия сдавала свою полосу 57-ой дивизии и тут же принимала полосу обороны у 25-ой дивизии? Он думал, что все это можно было сделать более оперативно, грамотно и с большей пользой. Полосу 25-ой дивизии, если уже ее надо было высвободить, следовало сразу передать 57-ой дивизии. Но, вероятно, здесь причиной стала явная бестолковщина. Видно, какие-то веские основания были для такого сложного маневра. Хотя уровень боевых качеств 57-ой дивизии был приблизительно одинаковый.
Приняв новую полосу, дивизия встретилась с более грозным противником – с его 9-ой танковой дивизией, на вооружении которой были новейшие танки “Тигр” и штурмовые артиллерийские установки “Фердинанд”. Наконец, в полосе дивизии действовал полностью укомплектованный 943-ий отдельный охранный батальон.
Если в прежней полосе дивизии противник отказался, на взгляд Варенникова, активных действий, то здесь – наоборот, все говорило, что он может нанести удар в любое время. В связи с этим командир дивизии Кулагин переправляет на плацдарм свой второй эшелон – 102-ой Гвардейский стрелковый полк, штаб дивизии в полном составе и основную часть тылов. Одновременно ставит вопрос о срочном усилении дивизии, в первую очередь противотанковыми артиллерийскими средствами. Проводятся меры по инженерному оборудованию обороны.
Действительно, скоро дивизии были приданы 543-ий истребительно-противотанковый артиллерийский полк, 870-ый легкий артиллерийский полк и 55-ый армейский инженерно-саперный батальон. С помощью этих частей и плюс частей дивизии (они пополнились) -  была создана система огня и инженерных заграждений. Поэтому дивизия была готова отразить любой удар, в том числе и танковый.
Утром 21-го октября противник перешел в контратаку. Наконец-то вздохнули все. Уже заждались – когда же немцы решатся. И вот свершилось. Бой сразу принял ожесточенный характер. Внезапно появились немецкие самолеты, которые наносили удары по полку и соседу слева. Но бомбы ложились в основном на берегу. Соседи сбили один самолет, и он рухнул в Днепр. На позициях полка это вызвало всеобщее ликование. Однако вслед за этим артиллерия противника открыла ураганный огонь по переднему краю и по всем объектам вплоть до береговой черты. Одновременно наносился удар и по нашей дальнобойной артиллерии на левом берегу. Огонь был такой сильный, что пришлось мобилизовать всю артиллерию на левом берегу. Огонь был такой мощи, что пришлось мобилизовать все возможное на контрмеры, и тут наши батареи дали немцам достойный ответ.
Наконец, появились “Тигры”, а вслед за ними в 100-150 метрах “Фердинанды” вместе с пехотой. Танки вели огонь с ходу, самоходки – с коротких остановок. Главный удар противник наносил по 100-му Гвардейскому стрелковому полку.
Наша противотанковая артиллерия открыла огонь по танкам, а с закрытых позиций
– по самоходкам, с целью отсечь от них пехоту немцев. Артиллеристы-противотанкисты были в отчаянии: прямое попадание в башню и в любую броню танка не имело никакого
119

эффекта – все снаряды рикошетировали в сторону или вверх.
А в это время четыре гитлеровских танка шли напролом в центре и несколько впереди всего фронта атаки. Вот они, наконец, вошли на минное поле. Было видно, как взрывались противотанковые мины, но ни на одну противотанковую “Тигры” не напоролись. Однако справа и слева от них уже горело по одному бронированному чудовищу. Затем еще один танк подорвался и развернулся бортом. Вот тут наши артиллеристы отвели душу. Да и стало понятно: бортовая броня – не лобовая, при попадании танки горят как “миленькие”. Что ж, влепили им по несколько бронебойно зажигательных – и танки действительно задымили, экипаж, однако, не показался.
Между тем, первые четыре танка все-таки прорвались на передний край, но здесь-то их встретили как нужно – расстреляли в упор. Один задымил и встал, три загорелись сразу. Что интересно, два танка горели как факел. В открытые люки выпрыгивали танкисты, но тут же находили свою смерть. Вдруг один “Тигр” взорвался с такой силой, что заглушил все остальные взрывы и всю стрельбу. Башня танка, перевернувшись в воздухе, улетела метров на 40-50 и упала рядом с огневой позицией противотанкового орудия наших войск, как бы в награду за ратный труд артиллеристов.
Танки и самоходки противника остановились, пехота группами начала отходить. Артиллеристы усилили огонь. Задымил еще один танк. Затем все они стали пятиться назад, одновременно ведя огонь на ходу. “Фердинанды” тоже непрерывным огнем прикрывали этот отход.
Итак, сильная контратака на новом направлении была успешно отражена, немцам не помогло и массированное применение танков. До самой ночи ждали новых атак, однако они не последовали ни в этот, ни на другой день. Противник убедился, что это уже бесполезно.


* * *

23-го октября дивизия, в которой служил Варенников, как и другие соединения, находящиеся теперь уже на большом плацдарме, получила задачу – прорвать оборону противника и развить наступление на запад. Что и было сделано. Во взаимодействии справа – с 57-ой Гвардейской, и слева – 74-ой Гвардейской дивизиями прорвала оборону немцев и уже к исходу 26-го октября овладела крупным районным центром Соленое. Вслед за этим была сходу форсирована река со странным названием Сухая Сура, после чего в полосе дивизии была введена армейская подвижная группа под командованием полковника М.Г. Вайнруба. Река хоть и называлась Сухая, однако оказалась довольно трудным препятствием. Возможно, в жаркое лето в ней действительно почти не бывает воды, но сейчас осень вступила в полные права, и дождь лил ежедневно. Даже небольшие речушки превращались в мощные потоки. Балки наполнялись водой. Все грунтовые дороги раскисли. А по бездорожью вообще действительно невозможно проехать. Все это, конечно, накладывало отпечаток на наступление дивизии. Надо было преодолевать огневое сопротивление противника, вести с ним бой и в то же время преодолевать препятствия, которые чинила природа. Перешагнув Сухую Суру, дивизия затем форсировала Мокрую Суру.
В районе села Староширочистого дивизия по приказу командира корпуса была остановлена для приведения себя в порядок и получения пополнения. Полосу наступления передали соседнему соединению. А уже через два дня, то есть с 4-го ноября, дивизия сменила 57-ую Гвардейскую и вновь была введена в бой. Перед ней была
уже знакомая по предыдущим боям 45-ая пехотная дивизия немцев. Она не только стремилась отразить наши попытки перейти в наступление, но сама активно проводила на
120

различных участках контратаки.
Поскольку у командира дивизии Кулагина не было четких и ясных данных ни о нынешнем составе противодействующих частей противника, ни о системе обороны, ни о замысле его действий на ближайшее время, он отдает приказ полкам об усилении всех видов разведки и одновременно засылает в тыл 46-ой пехотной дивизии немцев две группы разведчиков. Однако они не вернулись, видимо, сами попали в засаду. Тогда Кулагин принимает решение послать еще одну группу – действовать вслепую, ничего не зная о противнике, было бессмысленно. На этот раз группу возглавил старшина А.С. Петрукевич. Сибиряк, с твердым решительным характером, и в то же время выдержанный и осторожный, что особенно важно для разведчика. Он уже не один раз выполнял специальные задания командира дивизии. Вот и сейчас, инструктируя его, Кулагин сказал:
- Все надежды на вашу группу.


* * *

Двое суток разведчики Петрукевича изучали противника с переднего края. Вечером на третий день опустился густой туман, а ближе к ночи пошел холодный дождь. Дул порывистый ветер. Редко постреливали. Саперы мастерски, в короткие сроки, разминировали проход и доложили, что до колючей проволоки противника путь свободен. Группа двинулась вперед. Петрукевич шел первым, медленно, но уверенно показывая путь остальным. Казалось, все идет нормально, но вдруг один из разведчиков проваливается в хорошо замаскированную яму. Сразу на переднем крае противника взвыла сирена. По этому месту начали бить пулеметы. Но сирена взвыла и замолкла. Разведчик, провалившийся в яму, понимает, что из нее идет сигнализация, поэтому лежал, не шевелясь. Вслед за сиреной умолкли пулеметы. Петрукевич ползком вернулся к этому разведчику, нащупал провода, которые шли из ямы, перерезал их и только после этого помог разведчику выбраться наверх. Группа двинулась дальше. Уже слабо просматривались контуры переднего края противника – самого главного препятствия разведчиков. Но сильный дождь загнал немцев в укрытие. Поэтому они, немного понаблюдав за обстановкой, уже в 10-15 метрах от траншеи ничего не могли видеть. Дальше уже действуя в полный рост, но очень осторожно, двинулись влево к посадке, где и замаскировались. Отсюда была тускло видно железнодорожная станция. Туман еще мешал, но электрическое освещение плюс паровозные гудки и лязг вагонов позволили правильно ориентироваться. Было также видно, как от станции по дорогам в разные направления уходили машины. Те, что шли к фронту, были с притушенными фарами.
С наступлением рассвета открылась отличная панорама. Естественно, разведчики все, что обнаружили, нанесли на карту. В течение всего светлого времени они смогли определить режим жизни и движение через железнодорожную станцию и по дорогам. Таким образом, представление уже было достаточным. Ночью двинулись обратно. Было решено по возможности прихватить языка.
Как говорят, “на ловца и зверь бежит”. Так и у Петрукевича. Пересекая дорогу, которая шла к фронту, разведчики услышали шум работающего двигателя автомобиля. Притаились в кювете. Когда машина подошла ближе, Петрукевич выскочил из укрытия, загородил путь и, направив автомат в ветровое стекло, крикнул: “Хальт!” Машина остановилась. Разведчики – тут как тут. Вытащили из машины офицера и солдата, заткнули им рты, связали сзади руки. А в машине, забрав портфель с документами, подвесили гранаты, которые должны взорваться при открытии дверцы.
Обратно шли тем же путем, ступали след в след. Немцам популярно объяснили, что они должны сделать то же самое, иначе погибнут. В общем, ребята вернулись без потерь.
121

Пленный штабной офицер и солдат-шофер дали ценные сведения, которые
подтверждались документами в портфеле. Кстати, было точно установлено, что перед дивизией находились 42-ой, 72-ой и 97-ой пехотные полки и 114-ый артиллерийский полк 46-ой пехотной дивизии. Сама она хорошо укомплектована и расположена на хорошо оборудованном рубеже. Стык с соседом справа с 525-ым пехотным полком 387-ой пехотной дивизии находится в районе села Гегеловка. За этот подвиг вся разведывательная группа была представлена к правительственной награде.
А на рассвете следующего дня на участке 100-го Гвардейского стрелкового полка противник силой пехотного батальона с 12-ю танками внезапно перешел в контратаку, причем без артиллерийской подготовки. Однако наша полковая артиллерия была на чеку – тут же обрушила свой огонь на пехоту и танки противника. Но они уже успели подойти буквально на 100 метров к нашему переднему краю. И все же пять машин загорелись. Командир полка принимает решение перейти в контратаку, во встречном бою добить атакующих немцев и на их плечах ворваться в оборону противника. Маневр был проведен блестяще и неожиданно для противника. Когда овладели второй траншеей, командир полка ввел в бой второй эшелон и уже через два часа бойцы были на железнодорожной станции.
Ведя тяжелые бои в течение ноября и декабря, дивизия, как вся армия и 3-ий Украинский фронт, медленно продвигались на юго-запад. В одном из боев опять потеряли командира полка. И к ним пришел из госпиталя, после ранения – на эту должность майор А.М. Воинков, с которым Варенников дошел до Берлина. Кстати, уже в первые дни, как он принял полк, противник атакой с фланга вышел на их командно-наблюдательный пункт. Воинков попал в такое положение, что мог бы погибнуть, как и все вместе с ним – все-таки против них батальон пехоты и шесть “Фердинандов”. Спас положение командир полковой роты автоматчиков старший лейтенант И.Н. Поцелуев. Атакуя противника тоже во фланг и тыл, его автоматчики подожгли два “Фердинанда”, перебили несколько десятков немцев, а остальных обратили в бегство.


* * *

Новый, 1944-ый год, полк, в котором служил Варенников, встретил в районе большого села Александрополя. В полевых условиях, по-фронтовому, провозгласили тост за окончание войны в наступающем сорок четвертом, выпили за нашу грядущую победу и поклялись сделать все, чтобы приблизить этот день.
В изнурительных боях в течение декабря и января дивизия вместе со своей 8-ой Гвардейской армией прошла значительный путь, преодолев ряд преград, в том числе реку Бозавлук. Постоянно шел дождь со снегом, бойцы промокали до нитки. Притом принизывающий до костей ветер леденил так, что шинели стояли колом. Но на эти детали никто не обращал внимания. Во-первых, за два с лишним года войны ко всему привыкли. Во-вторых, и это самое главное – шли на запад, а это значит – пядь за пядью освобождали русскую землю.


* * *

С началом Нового года 8-ая Гвардейская армия готовилась к наступлению на
крупнейшую в этом районе узловую железнодорожную станцию Апостолово. Через нее проходило также много шоссейных дорог. Этот город был связывающим звеном между

122

Криворожской и Никопольской группировками противника. Поэтому сама операция 3-го
Украинского фронта именовалась Никопольско-Криворожской.
Здесь, в Апостолово, располагались огромные арсеналы с вооружением, различные склады, в первую очередь с боеприпасами, военным имуществом и продовольствием. Неудивительно, что в планах противника роль узлу отводилась исключительная. В связи с этим, по мере нарастания угрозы, немецкое командование стало дополнительно к находящимся здесь в обороне силам перебрасывать сюда 46-ую и 123-ю пехотные дивизии. На этом же направлении немцы держали 16-ую моторизованную, 9-ую танковую дивизии и 506-ой отдельный полковой батальон. Все эти части противника имели задачу не просто удержать Апостолово, но и не допустить окружение немецкой группировки советскими войсками.
Еще дл выхода на Апостолово было видно, что в Никополе сосредотачивается крупная группировка немцев. Командир Н.И. Чуйков в январе перебросил на правый фланг армии весь 4-ый Гвардейский стрелковый корпус. В том числе и 35-ую Гвардейскую стрелковую дивизию. Ей была поставлена задача: во взаимодействии со      
152-ой стрелковой дивизией (сосед справа) совместно с 11-ой танковой бригадой, а также с 10-ым и 991-ым самоходно-артиллерийскими полками нанести удар в общем направлении на Апостолово, прорвать оборону противника и овладеть городом и узловой станцией Апостолово. Для успешного решения этой задачи усиливалась: 454-ым артиллерийским полком, 527-ым, 528-ым и 529-ым минометными полками, а также 29-ым и 45-ым отдельными дивизионами Гвардейских минометов (“Катюша”).


* * *

31-го января в 9.00 часов утра, несмотря на то, что шел дождь со снегом, наши войска после мошной огневой подготовки по переднему краю противника и ближайшей его глубине перешли в наступление. Начало огневого налета было обозначено залпами двух дивизионов “Катюш”. По расчету предполагалось, что двадцатиминутный огневой налет был вполне достаточным, чтобы подавить особо опасные цели, а пехоте и танкам приблизиться к переднему краю противника на безопасное от разрыва наших снарядов расстояние. Однако трудные условия передвижения по вспаханному и раскисшему полю не позволили это сделать. Поэтому артиллерийскую подготовку по переднему краю противника продлили еще на пять минут.
В это же время наша бомбардировочная авиация с горизонтального полета бомбила объекты противника в ближайшей глубине. К сожалению, штурмовики из-за непогоды не смогли принять участия в начале наступления.
Все опасались, что могут увидеть в этом месиве наши танки?
Бездорожье не дало возможности полностью обеспечить новую атаку артиллерийской поддержкой. Много орудий никак не удавалось протащить через грязь и переправить через балки и овраги, до краев наполненные талой водой. Нужно было делать опять остановку для того, чтобы переместить прежде всю артиллерию. Именно “переместить”. Слово “перевезти” здесь никак не подходит… Все вязло в совершенно разбухшей от избытка влаги земле… Боеприпасы доставлялись вручную, в заплечных ящиках, на повозках. А все это требовало времени.
Некоторые опасения не сбылись. Танки, не торопясь, на второй передаче, и не маневрируя, чтобы не “закопаться”, двигались вперед, ведя огонь из орудий и пулеметов. Жаль, конечно, что противнику удалось все-таки подбить две “тридцатьчетверки”, но
экипажам удалось выскочить, хотя среди них и были раненые. Передний край был
атакован и вот захвачена первая траншея, а за ней и вторая. Полк, в котором служил
123

Варенников, втянулся в уличные бои.
Во что бы то ни стало надо захватить город и особенно станцию, где находились основные склады, в том числе продовольственные. Поскольку коммуникации войск растянулись, то снабжение осуществлялось с перебоями.
Но прежде чем решить задачи с Апостолово, надо было еще “разобраться” со станцией Ток. В условиях распутицы и фактически отсутствия грунтовых дорог, поскольку все они раскисли, железнодорожные узлы имели значительное значение. С помощью железных дорог противник не только имел возможность маневрирования войсками и материальными средствами, но и вел боевые действия прямо с железной дороги. Так было и на станции Ток.
Тогда, чтобы оказать своим войскам в районе Апостолово помощь, и понимая грозящую опасность, немецкое командование направило 4-го февраля из района Никополя на станцию Ток бронепоезд – несколько бронированных вагонов с установками и пулеметами. Вместе с бронепоездом прибыли части 3-ей горнострелковой дивизии немцев.
Все происходило прямо на глазах артиллеристов. Поэтому Варенников дал командирам батарей 45-миллиметровых и 76-миллиметровых орудий задание разбить паровоз и последний вагон бронепоезда. Что и было сделано в считанные минуты. Противник не смог даже сориентироваться – что же произошло? Младший лейтенант Ф.И. Морковский выкатил на прямую наводку два 45-миллиметровых орудия и первыми выстрелами вывел из строя паровоз. Батарея 76-миллиметровых орудий добила его, а затем перенесла огонь на хвостовой вагон, из которого, как горох, посыпались фрицы. Но вагон артиллеристы разбили капитально – одной стороной он даже осел в землю. Таким образом, цель вроде бы была достигнута. Но одновременно, не желая того, артиллеристы сделали удобное укрытие для противника, и как раз перед собой. Немцы, разумеется, воспользовались им, тем более что огневой реакции со стороны наших войск уже не было – боеприпасы почти кончились, а подвезти их из-за бездорожья не успели.
Получив эту вынужденную передышку, немцы 8-го февраля перебросили на станцию Ток еще два железнодорожных эшелона с войсками. На следующее утро противник силой до полка с танками перешел в контратаку. Используя все оставшиеся боеприпасы, подпустив его как можно ближе, артиллеристы нанесли ему максимальное поражение. Однако противник вводит свежие силы и 100-ый полк, вместе с соседом слева, вынужден обойти и закрепиться на рубеже рощи. Противник продолжал перебрасывать свои войска из района Никополя, стремясь уйти от окружения, и ввел еще одну – 9-ую пехотную дивизию. Как это ни печально, полк, в котором служил Варенников, вынужден был отойти.
Лишь 12-го февраля была подана первая партия боеприпасов. Было принято решение – лишить противника железной дороги и тем самым отрезать каналы подачи всего необходимого.
После короткой подготовки дивизия, в которой служил Варенников, первой атакой потеснила противника, отбросив его за железную дорогу. Теперь немцы остались без боеприпасов. Прикрываясь специальными подразделениями, они отошли на запад. Наши войска продолжали наступать.
В боях за станцию Ток был ранен И.Н. Поцелуев. Но уйти в госпиталь отказался, остался в строю. А уже через несколько дней его ожидали боевые схватки на высоте могилы Нечаева.
Противник хоть и откатывался, но огрызался, как раненый зверь, постоянно проводя контратаки танками. Пехота его находилась на броне и оттуда “поливала” все из
пулеметов и автоматов. Иногда танкам удавалось прорваться на ближайшие позиции советских войск. Противник делал все, чтобы задержать продвижение советских войск,
124

цепляясь за любой мало-мальски выгодный для ведения боя рубеж. Все населенные
пункты превращал в опорные пункты, выставляя вперед свои танки и штурмовые орудия.
Важной и характерной особенностью боев того периода в полосе наступления войск 3-го Украинского фронта были специальные боевые действия по овладению огромными курганами. Это были скифские могильники, где некогда эти древние племена хоронили свою знать. Курганы достигали 10-12 и более метров и, размещаясь на ровной местности и открывая с верхней точки видимость вокруг до самого горизонта, являлись прекрасным местом для командно-наблюдательных пунктов.
“Специалистом”, так сказать, по захвату таких курганов в полку был командир роты автоматчиков старший лейтенант И.Н. Поцелуев. Это был прекрасный воин – командир и замечательный товарищ. Его действия всегда отличались смелостью, решительностью и дерзостью. Ему подражали все без исключения солдаты, сержанты и офицеры роты. Они выполняли любую специальную боевую задачу только “на пять” и все этим восхищались. При этом всегда говорили:
- Так мы же поцелуевцы!
Мол, чему тут удивляться и восхищаться – другого у поцелуевцев и быть не может. Кроме сильной воли и решительности, Иван Николаевич, конечно, располагал и богатым боевым опытом, который он приобрел еще на озере Хасан, где служил в пограничных войсках и отличился в боях с японцами.
О Поцелуеве в дивизии ходили легенды. Его фамилию всегда можно было найти в дивизионной или армейской газете.


* * *

В полосе наступления дивизии был огромной высоты курган – могила Нечаева. Эту высоту было видно километров за десять. Естественно, далеко на подступах к ней и на непосредственно прилегающей местности немцы организовали мощную оборону, сделали необходимые инженерные сооружения и выделили для этого необходимые силы. Конечно, можно было бы эту высоту вообще не трогать, обойдя ее далеко слева и справа. Но дело в том, что этот маневр был бы у противника, как на ладони, и наши войска могли понести большие потери – противник мог бы избирательно выбивать необходимое и важное (например, пункты управления) – ведь он все видит. Естественно, для командования овладеть такой высотой было крайне важно.
В лоб брать высоту – большие потери. Командир дивизии решил заслать в тыл противнику группу автоматчиков во главе с Поцелуевым: она должна была проникнуть на высоту, перебить там гарнизон и дать сигнал для общей атаки. Поцелуев приступил к выполнению задачи.
Но легко сказать: “Проникнуть в тыл противника”. А как это сделать, если всюду сплошные траншеи и везде немцы? Однако у Поцелуева были удивительные качества – чутье и особый нюх на немцев. Он безошибочно мог найти самые слабые и самые сильные стороны противника и действовать соответственно. Мало того, он прекрасно ориентировался ночью – в любую погоду и фактически в кромешной тьме. Просто удивительно!
Получив от командира дивизии лично задачу и согласовав все с командиром полка (порядок действий, сигналы, связь, огневая поддержка), Поцелуев отобрал в свою группу самых крепких и опытных бойцов, выдвинулся с ними на передний край и все оставшееся светлое время посвятил изучению противника. С наступлением темноты подвел итог,
объявил план действий, проверил готовность каждого и ночью, отправившись на задание, растворился в темноте.
125

Он перешел передний край на участке соседа слева, где у противника не было
сплошной обороны. Перешел, значительно углубился в позиции противника и лишь тогда начал выходить на тыловую часть кургана. Около получаса разведчики лежали перед курганом, изучая режим жизни гарнизона, а затем прыгнули в траншею – и быстро начали подниматься вверх по склону. Свернув в одну из ветвей хода сообщения, вышли к блиндажу. После короткой потасовки двух немецких солдат оглушили, офицера связали, заткнув рот кляпом, и положили в угол. В блиндаже телефонов не было. Значит, большого значения он не имел. Здесь и решили базироваться. Ровно в три часа ночи сообщили по радио командиру полка – Воинкову, что находятся на высоте в укрытии (в блиндаже) и вызывают огонь всей артиллерии на себя – как и было установлено. Артиллерийский полк дивизии, артиллерия полков, ожидавшие эту команду, обрушили всю свою огневую мощь на курган. От разрыва артиллерийских снарядов казалось, что весь курган ходуном ходит.
Немцы с перепугу – видно, посчитали, что начался ночной штурм – открыли беспорядочную стрельбу изо всех видов оружия. Ровно через пять минут, как и планировалось, наша артиллерия прекратила огонь, и группа Поцелуева выскочила из блиндажа и начала “снимать” очередями все пулеметные точки, которые обнаруживали себя стрельбой. На кургане среди немцев началась паника. Поцелуев дал вверх три зеленые ракеты - сигнал для атаки 100-го полка. Проведя короткий огневой налет по переднему краю перед курганом, и перенося огонь в глубину и на фланг, полк перешел в атаку. На высоте шла рукопашная схватка. Все-таки количество противника на высоте было недооценено – их было в несколько раз больше, чем предполагалось. Но все уже было предрешено – батальон старшего лейтенанта Иванова уже был на высоте и добивал тех, кто еще оказывал сопротивление.
Однако были и наши потери. Среди них И.Н. Поцелуев. В одной из схваток немец выстрелил ему в упор в лицо. Пуля прошла ниже глаза и вылетела через шею. Когда ему оказывали первую помощь, бездыханное тело Ивана Николаевича было залито кровью. Положив на плащ-палатку, его унесли вниз, где уже были врачи. Поцелуева отправили в тыл, но надежды на спасение не было никакой. Поэтому к чувству радости примешивалась печаль. На фронте это обычное дело: победа и траур идут рядом.
Командир дивизии представил И.Н. Поцелуева к присвоению звания Героя Советского Союза. И когда месяца через три стало известно, что Героя ему присвоили, то все посчитали, что получил он Героя посмертно. А потом оказалось – жив, курилка. Хотя восстановление здоровья после таких ранений шло тяжело.


* * *

Январь-февраль 1944-го года наши войска день за днем били врага, отбрасывая его на юго-запад. Командующий 8-ой Гвардейской армией генерал В.И. Чуйков разместил свой КНП на высоте могилы Нечаева. Конечно, он знал, какой ценой эта высота досталась нашим войскам.
27-го февраля дивизия наступала на крупный населенный пункт Широкое (на реке Ингульце есть еще Широкий между Днепром и рекой Мокрая Сура). 16-ая моторизированная дивизия противника при поддержке 450-го артиллерийского полка сопротивлялась жестоко, отчаянно. Первые атаки дивизии не принесли успеха. Комдив Кулагин внес изменения в свое решение, произвел перегруппировку и, обойдя город одним полком с севера, вторым – с юга, третьим – с фронта, нанес сокрушительный удар.
К середине дня 29-го февраля город был взят. В этот же день 100-ый полк форсировал реку Ингулец и захватил плацдарм на западном ее берегу.

126

На этом и завершилась Никопольско-Криворожская операция войск 3-го
Украинского фронта. В итоге наши войска разгромили крупную группировку противника. Особенно тяжелые потери понесла 6-ая немецкая армия (как известно, вся армия Паульса была полностью разгромлена под Сталинградом, а эта 6-ая армия была создана вновь по приказу Гитлера). 12 дивизий этой армии, в том числе три танковых и одна моторизованная, понесли такие потери, что немецкое командование вынуждено было создать из них боевые группы. Четыре дивизии полностью утратили все свое тяжелое оружие, автотранспорт и значительную часть личного состава.


* * *

До 3-го марта дивизия Кулагина вела бои по расширению плацдарма на реке Ингулец, а уже 6-го марта началась Березничовато-Сингеревская наступательная операция фронта – фактически без паузы после Никопольско-Криворожской операции. Эта важная черта -  в ходе одной операции готовилась последующая с учетом прогноза результатов первой. Осуществить все это – от разведки и планирования операции и до материально-технического ее обеспечения – было крайне сложно. Не говоря уже о пополнении войск личным составом. Да и природно-климатические условия по-прежнему не баловали, но и войска, и командный состав Вооруженных Сил располагал таким потенциалом, что проведение  последующих операций без оперативных пауз стало уже делом обычным.
В первый же день наступления армии оборона противника была прорвана, и в ту брешь была введена конно-механизированная группа генерала И.А. Плиева. Перед войсками была поставлена задача - овладеть городом Новый Буг и тем самым создать условия для окружения крупной группировки противника в районе Березничоватая и Сингеревка.
Тем временем, 10-го марта, дивизия Кулагина получила задачу перегруппироваться вправо и наступать на Ново-Очаков. При этом 100-ый Гвардейский стрелковый полк получил задание овладеть большим селом – Христофоровкой. Завязался тяжелый бой. Располагая уже достаточным количеством боеприпасов, Варенников начал уничтожать наиболее опасные огневые точки противника. Но далеко продвинуться полку не удалось. На подступах к селу в километре от Христофоровки полк залег и окопался, так как противник нещадно поливал местность огнем из пулеметов, обстреливал артиллерийскими минометами. Высокие бодылья подсолнухов, оставшиеся с прошлого года на поле, где окопались бойцы, не позволяли увидеть хоть что-нибудь, кроме крыш высоких домов и ветряной мельницы. Противник же устроил свои наблюдательные пункты на чердаках, конечно, просматривал все наши боевые порядки. Маневр полка был полностью скован. Но село надо брать – здесь у противника имелись не только большие запасы военного имущества, но было и другое не менее важное обстоятельство: положение  этого населенного пункта – командное. Не овладев Христофоровкой, невозможно было действовать дальше. Что делать?
Оценив обстановку и обдумав замысел дальнейших действий, Варенников подошел к командиру полка. Он как всегда был с ним в одном окопе.
- Что-то надо предпринимать. Лежать нет смысла. Немец выбивает наших людей.
- Я вот тоже думаю, что надо делать. Но действовать можно, когда будут подавлены огневые точки, - закончил Воинков и вопросительно посмотрел на Варенникова.
- Верно! Но их не видно – вот беда. Только общее направление знаем, откуда бьет
пулемет или орудие. И все. Этого мало.
- Как же быть? – опять вопрошает Алексей Михайлович.
127

По глазам его было видно, что он хочет, чтобы Варенников предложил
решительный шаг. И он предложил.
- На противоположной стороне села есть балка, которая выходит к нашему правому флангу и упирается в озерцо. Думаю, что балка сейчас очень мокрая, если вообще не наполнена водой. Вполне понятно, что немцы отсюда опасности не ждут. Поэтому предлагаю…
И далее он рассказал свой план возможных действий. Их суть сводилась к тому, что подразделения полка (то есть на занимаемом рубеже) проявляют огневую активность, но не поднимаются. И это должно продолжаться два часа. За это время Варенников с ротой автоматчиков, разведчиками полка и небольшой группой саперов отползают в тыл до первой складки местности, за которой противник уже не ведет наблюдение. Затем перемещаются в сторону балки. Независимо от того, в каком она состоянии – они обязаны выйти в тыл противника. В период выдвижения в исходное положение для атаки огонь, особенно артиллерийский, максимально усиливается (Варенников дает к этому сигнал). Но огонь – только прицельный. Когда Варенников занимает исходное положение для атаки – дает сигнал о прекращении артиллерийского и минометного огня. Вся пехота, не выскакивая из окопов, дружно и долго кричит “Ура!” и одновременно ведет огонь вверх (чтобы не перебить своих наступающих из тыла). Отряд Варенникова бросается в атаку: разведчики атакуют важную оконечность села, автоматчики – центр и северную оконечность. Как только Варенников врывается в село, дает две зеленые ракеты и по радио сигнал: “В атаку!”. Значит, можно атаковать, желательно, чтобы в это время один батальон сделал маневр и обошел село с юга и юго-запада, чтобы противник не смог удрать на Одессу.
Воинков выслушал Варенникова внимательно. По ходу доклада задавал вопросы. Затем уточнил отдельные моменты и в целом план одобрил. Вместе с начальником штаба полка капитаном Васькиным, который оказался на КНП, Варенников тут же стал быстро формировать ударный отряд, укомплектовывать его всем необходимым, готовил свою группу, непосредственно действующую с ним, и одновременно ставил задачи своей артиллерии.
Когда все было организовано, начались действия по плану. Приблизительно через два часа они отползли в тыл и приблизились к балке. Как и предполагалось, она была заполнена водой. Пришлось идти по колена в воде, потому что левый склон балки, примыкающий к селу, был вскопан под огороды и практически оказался непроходимым. А дно балки было с крепким дерном, потому, хотя вода и поднималась высоко, но идти можно было уверенно. Да и безопаснее в отношении мин – противник их в воде не ставил. Из балки просматривались только некоторые крыши хат, да и то за деревьями, и хотя они были без листьев,  видимость была плохой.
Выдвинувшись в назначенное время, Варенников уточнил задачу разведчикам и направил их к южной окраине. О готовности должны были доложить по радио. Автоматчиков разбил на две группы: одна под руководством командира старшего лейтенанта Б. Скорбина атаковала северную часть села, а вторая с Варенниковым – центральную часть и мельницу. Как только разведчики доложили о готовности, Варенников дал по радио сигнал о прекращении артиллерийского и минометного огня. Это было выполнено и все сразу же услышали наше родное “Ура” по ту сторону села. Поднялась неимоверная стрельба. Все, что было в селе, стреляло в сторону полка. Варенников скомандовал:
- В атаку, вперед!
Они быстро без выстрелов влетели в село и начали автоматными очередями
“снимать” всех, кто стрелял. Немцы забегали по селу с криками:
- Рус, рус!
128

Варенников дал две зеленые ракеты и по радио:
- Мы в селе.
Через 20 минут они встретились со 2-ым батальоном, который атаковал с фронта, 1-ый батальон атаковал северную часть села и соединился с автоматчиками. А 3-ий батальон несколько запоздал с выходом на южную окраину, в результате чего из села выскочили около десятка бронетранспортеров, два штурмовых орудия и несколько крытых грузовых машин, а разведчики смогли поразить только две из них. В машинах оказались солдаты, которые, отстреливаясь, убежали в посадку и скрылись.
Приблизительно через час все было кончено. Во дворах и на дорогах валялось около 60-70 убитых солдат противника. Еще столько было найдено в хатах ранеными. И около ста было взято в плен, в том числе несколько офицеров. Кроме того, было подорвано четыре орудия и около десяти пулеметов.
В качестве трофеев взяли 6 хороших исправных орудий, но самое главное – четыре склада с боеприпасами, в том числе для этих орудий. В условиях нехватки боеприпасов это было хорошим подспорьем. Кроме того, полку досталось от немцев около двадцати лошадей и много повозок. А поскольку полковой обоз и транспорт батарей были полупустыми, все захваченное, разумеется, было использовано по-хозяйски.
За этот бой Варенников был награжден орденом Красного Знамени.
Увы, и в этот раз не обошлось без потерь. Полк не досчитался нескольких человек убитыми и ранеными. Был тяжело ранен командир роты автоматчиков Б.М. Скорбин. Ранение оказалось настолько тяжелым, что он больше после излечения в госпитале в полк не вернулся. Скорбин по своему характеру во многом напоминал Поцелуева.
Разобравшись с обстановкой и уточнив у командира дивизии задачу, командир полка развернул полк и он форсированно двинулся вперед, преследуя отходящего противника.


* * *

Маневр значительными силами на юг означал, что командование наших войск было решительно настроено окружить крупную группировку противника в районе Березничоватой и Сингеревки. И в этой операции немалая роль отводилась дивизии Кулагина. Командарм В.И. Чуйков в своей книге “Гвардейцы Сталинграда идут на запад” пишет: “ В Березничовато-Сингеревской операции 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия с другими соединениями армии являлась тем молотом, под ударами которого вражеские войска откатывались на этом участке фронта в южном и юго-западном направлениях”.
На завершающей стадии операции командующий армией возложил на дивизию особо важную задачу – прикрыть левый фланг 4-го Гвардейского стрелкового корпуса и одновременно – блокировать все дороги, которые идут из Николаева на север, не допустить прорыва противника на запад.
Немецкое командование, конечно, понимало, что их ожидает. Поэтому оно срочно перебросило в район Малеевки и Ново-Сергеевки три пехотные дивизии – 17-ую, 125-ую и 302-ую. Их задача состояла в том, чтобы прорваться на запад и создать для других дивизий возможность прохождения через этот коридор. 12-го марта они обрушились на 35-ую Гвардейскую. Сражение было жестоким, но гвардейцы устояли. И исключительную роль в это схватке сыграл 23-ий танковый корпус, который отражал атаки в боевых порядках дивизии.
Немцы не ожидали такого исхода. Они срочно сделали перегруппировку. В район
Ново-Сергеевки перебросили пять дивизий: 3-ю горнострелковую, 97-ую, 79-ую, 258-ую пехотные и 24-ую танковую. Против дивизии Кулагина дополнительно перебрасывают
129

306-ую пехотную дивизию. И в районах Ново-Севастополя, Татьяновки и Краснополья
немецкое командование сосредоточило 294-ую, 304-ую и 307-ую пехотные дивизии. Для немцев реально возникла опасность окружения.
Вопрос стоял или – или! Высшее руководство противника готовилось к смертельной схватке.
14-го марта 1944-го года в два часа ночи двинулись невиданные доселе массы гитлеровских войск сплошной лавиной, как сель, хлынули на боевые порядки 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии и ее соседей. Ведя огонь на ходу, и не обращая внимания на потери, немцы двинулись вперед, как маньяки, топча своих же упавших замертво или раненых.
Наше командование имело полные данные о скоплении немецких войск и о возможных их действиях. Поэтому все части получили необходимую информацию и приказ не допустить прорыва. И, однако, наша бомбардировочная авиация показалась только пару раз, но удары были мало впечатляющие. Фронтовая авиация из-за погодных условий и раскисших “аэродромов” отстала (ее взлетно-посадочные полосы – грунтовые). Но стрелковые части успели сделать глубоко эшелонированную оборону, создать эффективную систему огня всех видов, а также инженерных заграждений, особенно противопехотных минных полей.
И, тем не менее, сплошная масса немецких солдат и офицеров катилась на советские войска, невзирая ни на что. А наши артиллеристы все орудия поставили именно на прямую наводку. Задействовали еще и шесть трофейных пушек, для которых прямо у окопов выложили сотни снарядов, и каждый ствол немцы вынуждены были обтекать наши позиции, однако они упорно двигались вперед.
Побоище было неслыханное. Противник нес колоссальные потери. Только отдельным его группам удалось прорваться, да и то лишь потому, что сплошного фронта не было. Ночью сложно было что-то разглядеть, а с рассветом открылась тяжелейшая картина.
За два дня боев в полосе действий 8-ой Гвардейской армии было уничтожено 25 тысяч солдат и офицеров противника и около 10 тысяч было взято в плен.
Под ударами советских войск 6-ая немецкая армия фактически развалилась. На Правобережной Украине это было второе ее захоронение. Лишь крохи от нее успели выскользнуть на запад, а вместе с ним и командование армии, символизируя миру отнюдь не ее славу и силу.
18-го марта 1944-го года наши войска вышли к Южному Бугу и к Николаеву. На этом закончилась Березничовато-Сингеревская операция. Оперативно проведя перегруппировку и пополнив войсковые запасы, 3-ий Украинский фронт буквально через неделю начал Одесскую операцию.


* * *

Командир соседнего 101-го Гвардейского стрелкового полка подполковник П.И. Смирнов ночью послал свою разведку в район села Татарка (в полосе наступления дивизии Кулагина) с целью оседлать дорогу и не дать возможности противнику безнаказанно уводить свои войска на запад. Дивизия, выйдя на выгодный рубеж, готовилась к решительному броску. Пред дивизией на некоторых участках стояли небольшие группы противника, которые слегка огрызались, но могли быть немедленно раздавлены по первой же команде. Однако дивизия пока не двигалась – пополняла тылы, пополняла боевые подразделения (особенно первого эшелона) всем необходимым.
Чтобы не попасть впросак, командир полка Воинков принял решение построить
130

глубоко эшелонированный боевой порядок. Перед полком поставили задачу – прочно
удерживать занимаемый рубеж и быть в полной готовности перейти в наступление. Систему огня построили так, чтобы она могла обеспечить отражение удара противника и переход наших войск в наступление. Полк, естественно, как и все, ждал команду – вперед.
По центру участка полка из района Татарки проходила к полку на север дорога. Естественно, справа и слева от нее были наши боевые порядки, а орудия поставлены на прямую наводку.
7-го апреля все было готово к продолжению наступления, тем более что уже успешно форсировали Хиджибейский лиман. Командир полка дважды при Варенникове доложил по радио комдиву, что полк к действиям готов, но оба раза Кулагин ответил:
- Хорошо! Ждите сигнала!
Как выяснилось позже, авиация, действовавшая в полосе 3-го Украинского фронта, полностью была брошена на поддержку конно-механизированной группы генерала И.А. Плиева. А она выходила далеко западнее Одессы и должна была нанести удар по городу с запада, взаимодействуя с 8-ой Гвардейской армией, которая наступала на Одессу с северо-запада и севера. Очевидно, командование фронтом, желая все-таки что-то прихлопнуть в Одессе, не хотело наступлением с востока и севера лишь выдавить немцев и румын из города.
Пока эти крупные задачи решались верхами, низы продолжали жить своей жизнью. В один из дней, приблизительно в 10 часов утра, по переднему краю волною прокатился раз, потом еще и еще крик:
- Немцы, танки!
И это ударило в каждого, как молнией. Полковой КНП находился сразу за второй траншеей 1-го стрелкового батальона. Командовал батальоном вместо старшего лейтенанта Иванова, который был ранен, старший лейтенант Линев. Он скомандовал:
- К бою, приготовиться к отражению атаки.
Ничего не видя с НП, Варенников сказал командиру полка, что выдвинется на передний край (это 200-250 метров), который повыше и “заглянет” к противнику. Тем более что здесь стояли орудия на прямой наводке. Получив от командира полка “добро”, Варенников помчался к 76-миллиметровому орудию, которое стояло прямо на переднем крае у дороги, замаскированное кустарником. А командир полка по телефону выяснял у Линева, что происходит.
Добежав до орудия, Варенников прыгнул в окоп и спросил у расчета:
- Где танки?
Командир орудия ответил:
- Вроде шли танки, но я не видел.
Варенников напер на него:
- Так кто начал кричать: “Танки”?
Прибежал командир артиллерийского взвода:
- Докладываю. В пехоте по цепи стали передавать: “Танки! Немцы!”. А затем пришла команда: “К бою!”.
Верно, - ответил Варенников, - но кто из вас видел танки?
- Товарищ старший лейтенант, - продолжал командир взвода. – Я видел, как в нашу сторону вдалеке по дороге вроде двигался танк. Но местность всхолмленная, поэтому дорога то повышается, то опускается, и разглядеть было трудно.
Вдруг рядом в траншее бойцы опять стали кричать:
- Танки!
Варенников приподнялся во весь рост и посмотрел поверх орудийного щитка –
точно танк! Видна была одна башня, причем башня угловатая, смахивает на “Тигра”.
Варенников моментально к панораме (орудийному прицелу) и одновременно дал команду:
131

- Коммулятивный, зарядить!
Это он дал команду зарядить орудия коммулятивным снарядом. Эта новинка
только что появилась в полковой артиллерии. И эти снаряды были предназначены для борьбы со всеми танками противника, так как пробивали любую броню того времени, и надо было только попасть.
Варенников смотрел в панораму и ничего не видел, поскольку она значительно ниже. Он опять посмотрел поверх орудия – видно, как верхушка башни колышется. Взял бинокль – точно! Мало того, за первой башней видна вторая, обе двигались, покачиваясь. А там, может быть, и третья. Варенников дал по радио команду артиллеристам:
- Приготовиться к отражению атаки танков, - предупредив, что открывать огонь только по его команде.
Пока он давал распоряжение и переговаривал с командиром полка, танки вместе с дорогой исчезли в последнем понижении. Вот сейчас головной танк должен появиться на последнем взгорке.
Варенников приказал расчету приготовиться к бою и припал к панораме. Расстояние до пригорка небольшое – метров 700-750. В том, что он попадет в танк, сомнения не было. Но он опасался другого – танки противника могли за последним укрытием свернуть с дороги и начать выстраиваться в боевую линию, принимая боевой порядок для атаки.
Время тянулось медленно. Напряжение достигло предела. Орудие заряжено и наведено на ту часть дороги, где она переходит на обратные скаты. Осталось только нажать на спуск и раздастся выстрел, но цели нет… Вдруг кто-то рядом громким шепотом:
- Идет!
Варенников еще раз быстро глянул поверх орудия: точно идет! Опять он припал к панораме. Что-то в прицеле колыхнулось и видимые прежде машины опустились. Ждет. Наконец, медленно покачиваясь, начинает вырастать башня. Он быстро соображает: “В башню бить – рискованно! Да и надо ли подбивать головной танк прямо на высоте? Нет, надо дать перевалить на эту сторону хотя бы трем-четырем танкам. Затем огонь!”.
Пока он рассуждал, башня уже вылезла. Среди расчета слышалось перешептывание:
- Надо стрелять. Уже пора!
Но что за наваждение? Это же не башня! Варенников оторвался от панорамы, еще раз посмотрел поверх орудия. Точно, это не танк. Взял бинокль: да это кабина грузовика. Кабина с тупым крылом, как у машин, в которых двигатель не был выдвинут вперед.
Вдруг у кого-то не выдержали нервы, тишину взорвала пулеметная очередь. Варенников заорал во всю силу:
- Не стрелять! Передать по цепи – не стрелять!
Переговорив с Линевым, чтобы батальон захватил обе машины, Варенников связался с командиром полка и кратко доложил обстановку.
Две группы солдат по пять-семь человек справа и слева от дороги цепью бросились к машинам. На дороге, на переднем крае, во весь рост встал наш офицер и руками подавал знаки машинам остановиться. Варенников схватил автомат, и с двумя артиллеристами тоже бросился к машинам. Метрах в ста от переднего края оба автомобиля остановились. И невероятно, из кабины выпрыгивают наши солдаты. Оказывается, это были разведчики соседнего 101-го Гвардейского стрелкового полка, которых командир полка послал в Татарку, чтобы те захватили “языка” и перекрыли дорогу к Татарке на запад и удержали бы ее до подхода наших.
Повыпрыгивали из машин, улыбаются:
- Мы из Татарки.
132

- Оно и видно… - кто-то крепко выругался. Наши солдаты гудели.
- Вас наши же могли перебить! – сердито разъяснял им Варенников возмущение солдат. – Ведь если нельзя было передать по радио о ваших действиях, то поставили бы на машине высокий белый флаг – и все напряжение было бы снято.
Варенников забрался в кабину головной машины, и они поехали к его командиру полка. Тот поинтересовался обстановкой. Разведчики доложили, что они налетели на село ночью. Большинство немцев удрало на машинах на запад к Днестру, небольшая часть – обратно в Одессу, но одного унтер-офицера захватили – сидит в машине. 17 разведчиков с командиром взвода разведки находятся на западной стороне Татарки.
Воинков связался с командиром полка Смирновым, сообщил, что у него его разведчики на двух машинах, он сейчас их пришлет. А в конце:
- С тебя причитается – чуть было их не перебил.
Тот, видно, извинился, отблагодарил, но, как Варенников понял позже, у разведчиков вышла из строя радиостанция (разбило осколком), поэтому послали две машины с донесением и “языком”, но все толком не продумали.
Майор Воинков отослал машины к Смирнову, связался с комдивом и доложил, что пока не поздно, им надо перейти в наступление и выйти хотя бы на рубеж Татарки. Через полчаса поступила команда:
- Вперед!
Одесситы фактически ждали своего освобождения с первого дня оккупации. Они не сидели, сложа руки, боролись, как могли. С подходом Красной Армии их давление на немецко-румынские части усилилось.
А наши войска, преодолевая сопротивление противника, продвигались к своей цели. 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия 9-го апреля 1944-го года овладела поселком Дальник, а в два часа ночи 10-го апреля наши наступавшие войска ворвались в город Одессу. Не обошлось и без уличных боев. Но, выполняя требования командира В.И. Чуйкова сохранить город, наши войска вели стрельбу только в исключительных случаях, выборочно и по конкретной цели, подавить которую другим путем не представлялось возможным.
100-ый Гвардейский стрелковый полк наступал на Одессу со стороны поселка Застево. Уже к полудню 10-го апреля выполнил свою боевую задачу и сосредоточился на улицах в районе Малая Фонтанка. Естественно, народ ликовал, и воины были рады, что выполнили свой долг. А вечером объявили приказ Верховного Главнокомандующего об овладении важным хозяйственно-политическим центром, областным городом Украины.
В боях за овладение Одессой отличились войска генерал-полковника Чуйкова…
Приказ Верховного имел колоссальное влияние на морально боевой дух воинов.


* * *

Утром 11-го апреля 1944-го года дивизия получила приказ выступить из Одессы на запад.
Уже в середине дня наши передовые подразделения завязали бои в районах поселка Гроссе-Либентаев (в Одесской области было много немецких поселений). Затем на пути дивизии были населенные пункты Богатырка, Роксоляны, а 14-го апреля дивизия вышла к Днестру. Совместно с 35-ой Гвардейской стрелковой дивизией вышли на восточный берег Днестра все основные силы 8-ой Гвардейской армии. На этом Одесская наступательная операция и закончилась.
75-ая стрелковая дивизия армии тоже вышла к Днестру и сходу форсировала его в
районе поселка Паланка, имея небольшое количество табельных переправочных средств.
133

Стояла середина апреля – время самых высоких внешних вод и плюс период интенсивных
осадков. Это, к сожалению, не учитывалось. Неся большие потери, дивизия окончательно выдохлась, и ее надо было срочно менять. Однако командир Чуйков, понимая, что 74-ая стрелковая дивизия уже на последнем дыхании и желая все-таки сохранить престиж армии, укрепляясь на плацдарме в районе Паланки, принимает решение – заменить 74-ую дивизию более сильной 35-ой Гвардейской. В ночь на 17-ое апреля дивизия переправилась на другой берег. 100-ый Гвардейский стрелковый полк получил участок обороны восточнее Паланки.
Весь день 17-го апреля командование полка разбиралось в обстановке и поняло, что попали в капкан. Впереди и сзади – сплошная вода, проглядываются лишь многочисленные кустарники и деревья. Впереди, до материковой части берега, а он был высокий и доминировал над местностью, километра два, и до основного русла Днестра – приблизительно столько же. Дивизия “сидела” на узкой, но длинной (около15-20 километров) полосе земли, где располагалось все “хозяйство”. Рыть окопы было нельзя – сразу выступает вода. Поэтому наносили бревна, пилили деревья, там, где никто не “сидел”, срезали дерн и несли к себе – нужны были окопы, а точнее, теперь укрытия от огня противника. Надо было спасаться, кто как может. Учитывая, что сооружения торчали над землей, как хорошие мишени, срочно нужно было принимать меры маскировки: пересаживать многие кусты, делая из них сплошную линию – маску, в которой было сложнее отыскать тот или иной окоп. Но артиллерия и минометы противника “гвоздили” постоянно, что приводило к неоправданным потерям.
Конечно, надо было не сменять 74-ую дивизию, а вывести ее ночью и бросить этот, так называемый плацдарм. Он не имел никакой ценности. Наоборот, был братской могилой для тех, кто его удерживал. Понимая, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, командир дивизии срочно готовит дивизию к решающему бою за захват высокого берега, где сидит противник. Артиллеристы постоянно обстреливали противника дымовыми 120-миллиметровыми минами с целью ослепить его и не позволить наблюдать за действиями наших войск. К ним подключился артиллерийский полк дивизии, который тоже обстреливал противника дымовыми снарядами. Немцы и румыны явно нервничали и вели беспорядочный обстрел боевых порядков дивизии и переправы. Но и этот огонь наносил существенный урон.
Командир дивизии Кулагин в рамках полученного приказа решил захватить передний край противника и лишить его высокого берега, а, следовательно, и возможности просматривать всю глубину, выбивая важнейшие объекты. К тому же с захватом материковой части берега наши войска видели бы перспективу. Атаку предусматривалось провести ночью. Без артиллерийской подготовки тихо сблизиться с противником до 200-300 метров, а затем, уже исходя из обстановки, дать короткий огневой налет по переднему краю, чтобы подавить пулеметные огневые точки и орудия прямой наводки и затем перенести огонь артиллерии на батареи противника, или атаковать вообще без шума. Но во всех случаях методически обстреливать передний край дымовыми снарядами. Тем самым “приучить” его к такому режиму и одновременно ослепить.
Дивизия практически была готова к наступлению, как вдруг 23-го апреля пошел сильный дождь со снегом. С юга подул штурмовой ветер, который нагнал морскую волну в лиман, а потом погнал ее воду вверх по течению. Уровень волны резко поднялся, и теперь уже скрылась узкая полоска земли. Все оказались в воде. Несмотря на это, в таких условиях продолжались вести боевые действия. Но двигаться вперед было уже бессмысленно – впереди ожидали глубины в человеческий рост.


134


* * *

Разум все-таки возобладал над престижем в желании использовать это направление для удара. 27-го апреля последовал приказ командующего 8-ой Гвардейской армией – покинуть плацдарм и сосредоточиться на левом берегу Днестра. Прикрываясь огневыми налетами нашей артиллерии, в ночь на 28-ое апреля дивизия была уже на левом берегу. В этот же день был получен приказ совершить марш и выйти вверх по Днестру в районе плацдарма, который удерживала 5-ая Ударная армия фронта на правом берегу Днестра – в районе Шерпены. Марши совершались ночью, чтобы противник не смог разгадать, где Ставка ВГК сосредотачивает усилия.
Ночь с 30-го апреля на 1-ое мая застала полк на марше. Вдруг пошел холодный ливневый дождь, он смешался со снегом, а затем повалил только один снег. Температура резко понизилась. Поднялся ураганный ветер. Такие фортели природы были крайней неожиданностью. Да и, как оказывается, для апреля здесь это вообще небывалое явление.
Ненастная ночь. Ледяной ветер. Промокшая до нитки пехота топает в поле. Солдаты были одеты уже в летнюю форму одежды. Испытание не легче, чем в бою. Многие не выдерживали и это. И надо же! – даже не болели. Правда, несколько человек кое-что себе подморозили, но не страшно. За четыре ночи полк прошел сто двадцать километров! Выйдя на шерпеновский плацдарм, приняв полосу обороны 9-ой стрелковой дивизии, которая в числе первых форсировала Днестр и уже почти три недели вела непрерывные бои по расширению плацдарма.
Район обороны дивизии: высота 164,5, село Спея. Тыльной линией был западный берег Днестра. Разбираясь в обстановке, с удивлением отметили, что у противника была отнюдь не оборонительная группировка. Только в полосе дивизии он имел 320-ую и
920-ую пехотные дивизии и хорошо знакомую по предыдущим боям 13-ую танковую дивизию.
Но и это было еще не все! Как стало известно позже (уже после событий), в последующие три дня противник подтянул в полосу 8-ой Гвардейской армии дополнительно четыре пехотных и одну танковую дивизии. Наконец, в своей ближайшей глубине немецкое командование имело в резерве три танковых и одну моторизованную дивизию.
Это был один из редких случаев 1944-го года, когда наша разведка “проспала” сосредоточение такой мощной группировки противника. Не надо быть военным специалистом, чтобы понять, что такая сила (превосходство в 4-5 раз над нашими войсками) предназначалась для решительных действий по ликвидации плацдарма наших войск. Но для этого надо было знать, что такая сила сосредоточена. Однако командование этим не располагало. Почему? Только не потому, что наша разведка утратила свое мастерство. Это результат общей самонадеянности и недооценки возможностей противника. Вот поэтому разведка “проспала”.
Работа по подтягиванию резервов, материальных средств и т.д. для создания и обеспечения ударной группировки на этом плацдарме была в полном разгаре. Наступление  готовилось на двадцатые числа. Видно, где-то была утечка (это в основном могло произойти только по причине недостаточно скрытого маневра войск), что и стало достоянием немецкого командования. Да и, если бы в мае здесь даже и не сосредотачивались бы войска, можно было бы и без этого сделать вывод, что огромный по своим размерам плацдарм, способный вместить несколько армий, нужен, разумеется, но для обороны.
Немцы, прогнозируя события, понимали, что только мощный упреждающий удар со 100-процентной гарантией может спасти их от неминуемого разгрома на этом
135

направлении. Скрытно, с большим старанием и присущей им педантичностью, они создают “кулак”, внезапно для всех наносят удар и достигают своей цели. Точнее, достигают срыва нашего наступления на несколько месяцев, однако полностью ликвидировать плацдарм немцы не смогли.


* * *

8-ая Гвардейская армия продолжала сосредотачиваться на плацдарме. 35-ая
Гвардейская стрелковая дивизия в основном сменила 93-ю стрелковую, за исключением левофлангового 51-го стрелкового полка, который должен был быть сменен 102-ым Гвардейским стрелковым полком 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии.
Ночью 10-го мая 1944-го года в 2 часа 30 минут противник внезапно открыл ураганный артиллерийский и минометный огонь по нашему переднему краю и важнейшим объектам на плацдарме. Было понятно, что за ним последует атака, о чем командир полка предупредил по телефону все батальоны, а Варенников – все батареи, а также 140-ой минометный полк, входящий в состав дивизионной артиллерийской группы и поддерживающий полк, как и 1-ый дивизион 118-го Гвардейского артиллерийского полка дивизии. Командир полка Воинков доложил командиру дивизии мнение о том, что противник, безусловно, перейдет в атаку, чтобы ликвидировать плацдарм. Комдив согласился.
Ровно через сорок минут немцы начали психическую атаку. Небо к этому времени уже стояло голубым, но солнце еще не поднялось. Погода стояла ясная. С атакой противника появилась авиация, которая свои бомбоштурмовые удары сосредоточила на советской артиллерии и танках, на переправе и прилегающих объектах.
Атакующую пехоту немцев поддерживала большая масса танков и штурмующие орудия, в основном “Фердинанды”. Советские войска открыли из всех средств сильный огонь. Противник нес потери, но шел напролом. Главный удар приходился на 39-ую и
47-ую Гвардейские дивизии, а также на 100-ый Гвардейский полк 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии, который примыкал своим правым флангом к 47-ой.
Между правым флангом 100-го полка и левым флангом 47-ой дивизии проходила довольно широкая балка. Ею мог воспользоваться противник – балка выводила далеко в тыл наших войск. В связи с этим по согласованию с командиром полка, Варенников сосредоточил основанные усилия артиллерии – полковой и поддерживающей – именно здесь, тем более что перед передним краем бойцы последние две ночи устанавливали противотанковые и противопехотные минные поля. А батарею 45-миллиметровых противотанковых орудий и батарею 70-миллиметровых полковых орудий поставил на прямую наводку на склонах этой балки.
Предположения оправдались – в нее в предбоевом порядке устремились более тридцати танков и несколько сот пехотинцев. За ними двигались бронетранспортеры. Как только большая часть танков втянулась в балку, Варенников дал команду открыть огонь. Как и договорились, первые выстрелы были по головным и хвостовым танкам. Словно по команде, они загорелись, как факел. Открылись люки, стали из них выпрыгивать танкисты, но их уже поджидали наши пулеметчики. Пехота уже металась. Еще “живые” танки неуклюже старались выползти на склон балки, но их тут же добивали.
Всего тридцать минут длилась схватка. Противник потерял убитыми более 200 человек, 16 танков, 2 бронетранспортера горели. Перед остальным фронтом полка атака была отбита, и подразделения чувствовали себя уверенно. Однако на самом левом фланге дивизии обстановка была сложной – 102-ой Гвардейский полк не успел сменить 51-ый полк 93-ей Гвардейской дивизии и противник значительно потеснил его. Но
136

развернувшийся в затылке 102-ой полк обеспечил отход 51-го полка и достойно встретил немцев, которые вынуждены были запрятаться. В целом итог для нас был приличный.
Трагически развернулись события у соседа справа – 47-ой Гвардейской стрелковой дивизии и далее в полосе обороны 39-ой Гвардейской дивизии. Когда шел бой в балке (а точнее, за балку) на правом фланге, Варенникову некогда было разбираться, что творится у соседа – надо было успевать управлять огнем своих средств. Немцам было нанесено поражение, и после этого невольно привлекла внимание непрекращающаяся канонада у соседей справа.
Передний край подразделений дивизии на плацдарме проходил значительно ниже позиций немцев. И когда они пошли в атаку, сползая вниз к нашему переднему краю, то все это выглядело, как в кино: масса танков, пехоты, штурмовых орудий и бронетранспортеров – невзирая на разрывы наших снарядов и потери – двигались только вперед. Гитлеровцы уложили сотни своих солдат на переднем крае 47-ой дивизии и не пошли дальше. А по всему полю, где они прошли, факелами горели десятки танков.
В полосах обороны 47-ой и 39-ой дивизий размещалась, занимая огневые позиции, тяжелая артиллерия РВГК (резерв Верховного Главного командования) калибра 152 и 203-миллиметровых гаубиц. Они оказались здесь в связи с предстоящим наступлением, а теперь обстановка сложилась так, что им пришлось в дуэльной стрельбе прямой наводкой сражаться один на один с танками противника. И это все было у наших войск как на ладони. Танки шли в несколько линий, стреляя на ходу – за последней линией – масса пехоты. Орудия, на которые шли танки, стреляли в упор фугасными и бронебойными снарядами. От динамического удара такого снаряда (весом от 50 до 100 килограммов) проламывалась лобовая броня, и затем внутри этот снаряд разрывался, уничтожая все, срывая башню танка и отшвыривая ее на значительное расстояние. Но и наши орудия при прямом попадании противника разлетались на части. Некоторые танки старались обойти артиллеристов слева и справа. Варенников, глядел на эту борьбу с удрученным видом, и в тоже время не мог найти выхода – чем помочь. Вдруг ему телефонист кричит, что его вызывает командир. Варенников берет трубку:
- У соседа справа на левом фланге прорываются танки. Нам отсюда из-за складки не видно, а тебе – тем более. Надо помочь огнем и колесами.
Варенников бросился на батарею 45-миллиметровых орудий. С помощью стрельцов быстро покатили их по диагонали через балку назад и вправо. Легко было спускаться вниз, просто было идти по ровному дну долины и тяжеловато, хоть и с лямками – когда поднимались на той стороне. Выкатили первое орудие, и тут же танки – в 250-300 метрах бортами к ним. Стреляя, они двигались прямо, не маневрируя. По команде Варенникова развернули орудие, выстрел – есть попадание! И сошки орудия сами зарылись и закрепились после первого выстрела. Вытащили остальные орудия. А первое орудие уже подбило еще один танк. Тут “заговорили” и другие орудия. Огнем батареи было сожжено семь танков. Семь танков только в одной схватке. Остальные остановились, но два пошли прямо на батарею и тремя выстрелами разнесли одно орудие в пух и прах. Остальные орудия быстро, не сводя даже станины, спустили вниз и откатили еще дальше по балке к кустам и приготовились к очередной стрельбе. Но, видно, атака в целом захлебнулась. По району, где шли танки, уже наносились бомбоштурмовые удары авиации противника.
Следовательно, немцы должны были отойти, чтобы собраться с новыми силами. На 100-ый полк обрушилась авиация. Появилась наша авиация. Начались жаркие бои не только на земле, но и в воздухе.
В обед и перед наступлением темноты противник провел еще две атаки, но безуспешно. Он пытался выйти в район балки и, очевидно, на буксире вытащить часть подбитых танков. Однако наша батарея 76-миллиметровых орудий, подбив еще один танк
137

на этом направлении, совсем отбила у немцев желание предпринимать какие-то меры.
Ночь прошла относительно спокойно, но в постоянной перестрелке, маневрировании силами и средствами, уточнении задач, организации системы огня и инженерного оборудования обороны, установке минных полей и других противотанковых и противопехотных заграждений, в организации взаимодействия у себя внутри полка и с соседями, а также надежного управления (особенно основных и запасных пунктов управления и установке связи). Наконец, предпринято было все, чтобы убитых и раненых отправить на левый берег, а в подразделения максимально завезти боеприпасы и продовольствие.
Конечно, за всю ночь никто даже не вздремнул, не говоря уже о хотя бы непродолжительном сне. Но все было готово, и это действовало на моральный дух благотворно, хотя беспокойство за фланги – правый 100-го полка и левый дивизии – не проходило. Особенно беспокоил правый фланг – противник значительно потеснил 47-ую Гвардейскую стрелковую дивизию и к вечеру занял Пугачевку.
11-го мая в 5 часов утра после массированных ударов авиации и артиллерии немцы вновь пошли в атаку. Танки, штурмовые орудия и огромная масса пехоты обрушились на соединения и части нашей армии. На этот раз противник особенно сосредоточил свои удары против соседа справа – 47-ой Гвардейской стрелковой дивизии. Очевидно, потому, что вчера, 10-го мая, он имел здесь успех и сейчас решил его развить. Это ему удалось – к середине дня он полностью охватывал правый фланг и уже начал выходить в тыл дивизии. Однако танки противника напоролись на огневые позиции нашего 118-го Гвардейского артиллерийского полка. Артиллеристы сражались до последнего снаряда. Было уничтожено несколько десятков немецких танков и самоходок. Но и полк потерял больше половины свой материальной части и одну треть личного состава. Геройски сражаясь, погиб командир артиллерийского полка полковник А.И. Логинов. Оставшаяся без единого снаряда материальная часть была вывезена к берегу.
Надо отметить, что из-за постоянной бомбежки переправы нашей службы обеспечения не в состоянии были своевременно подавать боеприпасы. А того, что было завезено за ночь, хватало только до середины дня.


* * *

Но два обстоятельства несколько снизили опасность окружения дивизии Кулагина. Во-первых, на правый фланг выдвинулся с хорошим запасом боеприпасов 37-ой отдельный истребительно-противотанковый дивизион – он добил острие вклиненных танков противника, начатое артполком дивизии. И, во-вторых, появились, наконец, наши “Илы”. Они утюжили пехоту и танки противника до тех пор, пока те не “успокоились”. Что касается 100-го полка, то у него в отличие от других, было еще одно преимущество – значительное количество боеприпасов (их заполучили у 93-го стрелковой дивизии, которую сменили). Поэтому снарядов не жалели и наша оборона для немцев была довольно ощутимой проблемой.
И все-таки противник на участке 47-ой дивизии прорвался на Шерпены и вышел в тыл дивизии Кулагина. Чтобы избежать полного окружения, командир дивизии дает команду отойти и занять рубеж в районе леса юго-восточнее села Спея. Ведя огонь всем оставшимся орудием и минометами, артиллеристы максимально выкладывались, чтобы прикрыть маневр пехоты.
Понимая безвыходность положения, командир корпуса вечером 11-го мая отдает приказ дивизии переправиться на левый берег реки, и к утру 12-го мая сосредоточиться в районе села Бутор. Что и было сделано.
138

Бои за удержание плацдарма продолжались еще некоторое время, но уже без результата для 100-го полка. Противник не смог полностью ликвидировать плацдарм, но площадь его уменьшил более чем в два раза, и тем самым сорвал план нашего командования провести наступательную операцию в направлении Кишинева и Яссы в мае месяце. Эта операция была отнесена на август.
Что касается 100-го полка, то, выдвинувшись в район села Бутор, он фактически размещался в поле. Получив пополнение, новую материальную часть – орудия и минометы, пополнил свои запасы. А главное – интенсивно занимались боевой подготовкой, особенно стрельбами. Первое время все, конечно, переживали в связи с этой фактически трагической для полка развязкой на плацдарме. Конечно, противнику нанесен колоссальный ущерб. И если бы это было в наступлении или хотя бы в условиях удержания плацдарма, то многие были бы отмечены наградами. Одних только танков сколько подбили! А в дивизии закончилось все тем, что руководство вынудили (получается так) принять решение об оставлении дивизией плацдарма. Печально, но факт. А за это не поощряют, хотя солдаты проявили героизм.
Вначале даже не смотрели друг другу в глаза. Но по истечении времени горечь этих переживаний стала уходить в процессе учебы и повседневной работы.


* * *

6-го июня дивизия Кулагина сосредоточилась в районе Ново-Бессарабки. Здесь были выстроены все боевые порядки. Приехал командарм В.И. Чуйков. Он выступил перед личным составом и рассказал подробно о боевом пути дивизии, начиная от Сталинграда. Очевидно, это делалось для того, чтобы поднять моральный дух. Затем Чуйков зачитал указы президиума Верховного Совета СССР о награждении дивизии за высокие успехи в боях по освобождению Правобережной Украины орденом Суворова II степени и за освобождение города Одессы – орденом Богдана Хмельницкого II степени. Теперь дивизия именовалась: 35-ая Гвардейская Лозовская Краснознаменная орденов Суворова и Богдана Хмельницкого стрелковая дивизия.
Это вселило в сердца солдат и офицеров гордость за их ратный труд. И хотя это событие с награждением не соответствовало напряженным боям на плацдарме, все-таки это было очень важно и необходимо. Награды дивизии подняли моральный дух всех офицеров и солдат. В.И. Чуйков сказал, что он уверен в том, что дивизия и в грядущих боях прославит свои боевые знамена. А комдив И.А. Кулагин от имени личного состава дивизии дал клятву, что воины не посрамят свое боевое трижды орденоносное Красное знамя.
Через десять дней дивизия выдвигалась в район железнодорожной станции Мигалово и Веселый Кут. Ее перебрасывали в составе армии в полку действия войск 1-го Белорусского фронта, о чем Варенников узнал только тогда, когда уже прибыли на место назначения.
Начались новые страницы боевой биографии 35-ой стрелковой дивизии.


* * *

После следователя Леканова, спустя некоторое время следователи пошли косяком: Савельев, Стоумов, Королев, Рощин, Козаков… Наибольшее время из них Варенникову уделяли Стоумов, Рощин и особенно Королев. Стоумов руководил обыском квартиры и

139

кабинета, а также изъятием правительственных наград.
Вот как звучит постановление об изъятии правительственных наград.
“У обвиняемого Варенникова В.И. имеется ряд правительственных наград. В целях обеспечения приговора, руководствуясь статьей 167-ой УПК РСФСР
Постановили:
Произвести выемку принадлежащих Варенникову В.И. орденов и медалей
17-го августа 1991-го года (тогда еще и событий не было)
Лисов”.
И далее идет обоснование:
“Проведено с соблюдением статей 169-ой, 170-ой, 171-ой УПК РСФСР”.
Фактически же перечисленные статьи ничего общего и никакого отношения к изъятию правительственных наград совершенно не имели. Там сказано, что должны быть изъяты предметы и документы, имеющие отношение к делу. Ордена же и медали никакого отношения к делу не имели. Этот беспредел Лисова был рассчитан на подавление личности арестованного.
Если обратить внимание на дату, поставленную Лисовым под протоколом, то здесь попахивает идиотизмом. А ведь Лисов стал заместителем руководителя администрации президента Российской Федерации. Дико, но факт.
Следователи Стоунов и Рощин шли по тому же пути – то есть допрашивали в рамках 17-го, 18-го, 19-го, 20-го и 21-го августа 1991-го года, и по тем же событиям, что и Любимов с Лекановым.


* * *

Между тем, общественность страны восприняла арест членов и сочувствующих ГКЧП именно как незаконный. Множество писем и телеграмм в адрес президента, Верховного Совета, Генеральной Прокуратуры РСФСР – яркое тому доказательство. Писали заметки частные лица и официальные организации, ученые и рабочие, деятели культуры и крестьяне, врачи и педагоги, военные и юристы, помещенные в 1991-ом году в
“Юридической газете” под названием “Мнение независимых экспертов”.
При рассмотрении представления Генерального прокурора СССР о даче согласия на привлечение к уголовной ответственности и арест народных депутатов СССР Бакланова, Варенникова, Стародубцева, Шенина были допущены грубейшие нарушения Закона “О статусе народного депутата СССР” от 31-го мая 1990-го года, а также регламента работы Президиума Верховного Совета СССР. Не были соблюдены права народных депутатов.
Во-первых, Генеральный прокурор СССР вошел с ходатайством в Президиум, не имея доказательств участия названных лиц в совершении преступления. Тем самым, была
грубо нарушена презумпция невиновности. В статье 35-ой Закона закреплено: Генеральный прокурор СССР перед предъявлением депутату обвинения, дачей санкций на арест вносит в Верховный Совет или его Президиум представление о получении согласия на выполнение названных действий. Это предполагает бесспорное установление вины депутата. Уголовное дело возбуждено 21-го августа, а на следующий день прокурор, не допросив Варенникова, Бакланова, Болдина, Шенина, Стародубцева, не располагая достаточными доказательствами их участия в преступлении, обратился в Верховный Совет с просьбой об их аресте.
Во-вторых, в Законе “О статусе народного депутата СССР” установлено, что в рассмотрении представления прокурора “… вправе участвовать народный депутат СССР,
в отношении которого внесено представление”. Ни одному из депутатов такое право не
140

было представлено, их лишили возможности дать на заседании Президиума свои
пояснения.
В-третьих, на заседания Президиума вопреки статье 106-ой Конституции СССР не затрагивался вопрос об имеющихся у прокурора доказательствах вины Бакланова, Болдина, Варенникова, Стародубцева, Шенина. Просматривается явная необъективная позиция председательствующего Нишанова, который предупредил рассмотрение вопроса своими суждениями, не основанными на фактах.
В нарушение регламента работы Президиума вопрос о даче согласия на привлечение к уголовной ответственности и арест депутатов на согласование не ставился. Члены Президиума не высказали своего мнения о возможности или невозможности согласиться с представлением Генерального прокурора. Более того, заявлен протест по поводу того, что ни одно решение по вынесенному на обсуждение вопросу не проголосовывалось.
В связи с этим постановление Президиума Верховного Совета СССР от 22-го августа 1991-го года о даче согласия на привлечение к уголовной ответственности и арест народных депутатов СССР Бакланова, Болдина, Варенникова, Стародубцева, Шенина противоречит статье 106-ой Конституции СССР Закона “О статусе народного депутата СССР” от 31-го мая 1990-го года. Данное постановление в силу своей неконституционности, грубого нарушения закона не давало право прокурору для привлечения к уголовной ответственности и ареста перечисленных народных депутатов СССР. В связи с отмеченными грубыми нарушениями законности подлежит немедленному прекращению.
Подписали В. Вишняков, Б. Хатгельдырев, В. Ковалев – доктор юридических наук, Б. Куркин – кандидат юридических наук.
Однако никто и не думал прекращать. Предварительное следствие тянулось полтора года.


* * *

Такая затяжка предварительного следствия была вызвана тем, что Генеральная прокуратура РСФСР, отвоевав у союзной Генпрокуратуры “дело ГКЧП”, никак не могла определиться с обвинением. И это понятно – ведь преступления никакого не было: его не совершали ни члены ГКЧП, ни те, кто их поддержал. Преступниками были те, кто развалил Советский Союз, в первую очередь, президенты Горбачев и Ельцин. Но продажные “стражи законности” в угоду этим преступникам, грубо обманывая народ, используя советские законы и другие законодательные акты типа УК РСФСР “стряпали” свои обвинения против тех, кто фактически защищал Советский Союз. Варенникову их предъявляли трижды.
Первое обвинение было предъявлено 2-го сентября 1991-го года. Вот его содержание:
“Постановление:
Заместитель Генерального прокурора РСФСР Лисов Е.К., рассмотрев материал уголовного дела № 18/624-9,
Установил:
По делу собраны достаточные доказательства (хотя их вообще не было), дающие основания для предъявления Варенникову В.И. обвинения в том, что он, будучи Главнокомандующим Сухопутными войсками Вооруженных Сил СССР в августе 1991-го года вступил в сговор с вице-президентом Янаевым, премьер-министром Павловым, первым заместителем председателя Совета обороны Баклановым, министром обороны
141

Язовым, председателем КГБ Крючковым, министром внутренних дел Пуго, секретарем
ЦК КПСС Шениным, руководителем аппарата президента СССР Болдиным и другими ответственными руководителями государственных органов с целью антиконституционного захвата ими власти в стране и замене законно избранных руководящих деятелей государства, а затем, осуществляя преступный замысел и умышленно действуя в ущерб государственной независимости, активно участвовал в подготовке и проведении государственного переворота, насильственного захвата и удержании указанными выше лицами власти в течение 19-21-го августа 1991-го года, в том числе незаконном принуждении президента СССР 18-го августа сего года к отказу от власти, его насильственном отстранении от исполнения конституционных обязанностей и изоляции на даче в Форосе Крымской АССР, образовании и работе антиконституционного комитета ГКЧП, принятии комитетом постановлений о введении в отдельных местностях чрезвычайного положения с привлечением для практического осуществления этого по его приказу командующих ряда военных округов, приведении в состояние повышенной боевой готовности войск, особенно на территории Украинской ССР и введением войсковых подразделений в городе Москве для активизации действий ГКЧП по ликвидации конституционных структур и отстранению от власти и руководства РСФСР, чем совершил особо опасное государственное преступление – измену Родине.
На основании изложенного, руководствуясь статьями 143-ой,144-ой УПК РСФСР
Постановил:
Привлечь Варенникова В.И. в качестве обвиняемого по настоящему делу, предъявив ему обвинение в совершении преступления, предусмотренного пунктом “а” статьи 64-ой УК РСФСР, о чем ему объявить.
Заместитель Генерального прокурора РСФСР государственный советник юстиции 3-го класса
Е.К. Лисов”.
Как говорят, в этих случаях, комментарии излишни. Но их нужно прокомментировать, поскольку все постановления, от начала и до конца – содержат циничную ложь.
В августе 1992-го года Варенникову, как и всем остальным, привлеченным по делу ГКЧП, было предъявлено второе обвинение. Это через год их пребывания  в тюрьме! А ведь и на Президиуме Верховного Совета Генпрокурор СССР Трубников, и при аресте, и при предъявлении первого и второго обвинений ответственные работники Генпрокуратуры РСФСР заявляли, будто собраны неопровержимые доказательства виновности. Что же это за доказательства, которым не верила сама прокуратура? А не верила потому, что это была ложь от начала до конца. Но возврата для прокуратуры не было: признать их невиновность – значит, признать свою ошибку и поражение, что означало крах не только руководства Генпрокуратуры, но и политического руководства. Этого допустить было нельзя – конституционный переворот вступал в стадию кульминации. И дело ГКЧП – контрреволюционный переворот – должно было служить опорой контрреволюции: прикрываясь, как ширмой, борьбой с ГКЧП, которая для обывателя означала якобы борьбу за сохранение социализма и Советской власти, на самом деле она, контрреволюция, устраняла последние преграды на пути к реставрации капитализма в стране.
Что характерно, сами реставраторы “кучкувались” двумя группировками: одна – вокруг Горбачева, вторая – вокруг Ельцина. Обе они выступали в роли марионеток, а кукловоды сидели в Вашингтоне. Горбачев и Ельцин, являя собой непревзойденную степень предательства и измены своему народу, лезли из кожи, дабы продемонстрировать свою преданность заокеанским хозяевам и холуйствовали перед ними, стараясь превзойти друг друга. Видимо, в той обстановке Бушу было сложно определиться – кому из них
142

отдать предпочтение. Поэтому первоначально поддерживались оба. Главное – чтобы не пришли в себя ошеломленные арестами руководства страны патриоты, чтобы не выступили против контрреволюционного переворота здоровые силы КПСС, Вооруженные Силы, КГБ и МВД.
К тому времени Горбачева за его “перестройку” ненавидела уже практически вся страна. Его поддерживали немногие и фактически только в Москве. Что же касается Ельцина, то он опирался на значительную поддержку. И не потому, что он яркая фигура, “талант”, мудрый человек или глубокий политик. Отнюдь. Поддержку ему оказывали “в пику” Горбачеву. Ведь многие не забыли публикации газет “Права” и “Республика” (Италия), которые в деталях описывали поездку Ельцина в США, его поведение, шокировавшее американцев. Это, конечно, был позор для всех соотечественников, позор для страны.


* * *

… Третье обвинение, которое было предъявлено по делу ГКЧП, снова содержало измену, но уже в форме заговора с целью захвата власти. Это обвинение было во много раз объемнее двух предыдущих и содержало множество различных эпизодов. Но все было притянуто за уши.
Появление третьего обвинения способствовало приобщение к общему делу по ГКЧП еще и закрытого уже к тому времени уголовного дела по факту столкновения военного патруля с гражданскими лицами в районе Смоленской площади в ночь на 21-ое августа 1991-го года. Сделано это было по инициативе некоторых товарищей из числа обвиняемых, что на взгляд Варенникова только осложнило дело. Тем более что уже к имеющимся 140 томам дела добавились еще 15.
Вообще, третье обвинение было не только ложным, но и зловещим. Степанков сделал вид, будто ему неизвестно второе обвинение (которое исключало измену Родине), и, разобравшись, дал заместителю Генерального прокурора Лисову указание пересмотреть второе обвинение, так как правовая оценка действий обвиняемых якобы дана неверно, допущена ошибка. Лисов и рад стараться: в третье обвинение он вложил всю свою гнилую продажную душу. К этому времени Степанков и Лисов уже издали и продали свою книгу “Кремлевский заговор”. Следствие еще шло, а материалы следствия уже знал весь мир через эту книгу.
Ну, а обвиняемые опять приступили к изучению нового обвинения и к обоснованию опровержений предъявленной им лжи.


* * *

Своим чередом шли и допросы. На них поднимались одни и те же вопросы, только их задавали уже другие следователи. Следствие затягивалось. Генеральная прокуратура делала вид, что заинтересована, как можно быстрее направить материалы в суд.
Конечно, для этого имелось много причин, но главная – то, что Генпрокуратуре, верно служившей режиму, необходимо было еще до суда убедить общественность не просто в виновности всех арестованных, но и в особой их опасности для народа. Поэтому и намеревались держать обвиняемых в тюрьме до тех пор, пока они не сломятся и еще до суда не начнут “каяться” и молить о пощаде, или пока в обществе не сформируется и не пустит корни новое общественное мнение о них и вместе с этим появятся и новые слои

143

населения – мелкая и средняя буржуазия, которая всегда будет настроена враждебно ко
всему советскому, разумеется, и к ГКЧП.
Была еще одна причина того, что их долго держали в тюрьме – это трусость Ельцина. Несомненно, он опасался, что, выйдя на свободу, они немедленно начнут создавать формирования для захвата власти и расправы с ним лично и его соратниками.
Тюремное время шло не бесследно. Варенников занимался своими мемуарами.
Пока допросы вел следователь Савельев, Варенников умудрился написать период его участия в окончании Великой Отечественной войны.


* * *

Наступило лето 1944-го года. Армия В.И. Чуйкова на ряде направлений вышла, а на других готовилась выйти на Государственную границу Союза Советских Социалистических республик.
Находясь в составе основной группировки войск фронта в соответствии с намеченными целями на 1944-ый год, 8-ая Гвардейская армия должна была нанести главный удар из района Ковеля в направлении Люблин, Домблин с задачей – совместно с 2-ой танковой армией разгромить противостоящего противника, с ходу форсировать реку Висла и захватить плацдарм на ее западном берегу в районе поселка Магнушев.
35-ая Гвардейская стрелковая дивизия в соответствии с полученной задачей должна была вначале действовать на открытом фланге армии, прикрывая ее главные силы, а с подходом к Висле должна была быть введена в сражение с задачей – форсировать реку, с ходу захватить плацдарм и совместно с другими соединениями армии создать благоприятные условия для последующих действий наших войск.
Переброска войск в район Ковеля производилась по железной дороге. 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия выгрузилась на станции Сарны и уже 21-го июня 1944-го года сосредоточилась в лесах восточнее Ковеля. Части дивизии в первые же дни зарылись в землю “с ушами”, чтобы никакая бомбежка не могла нанести ущерб. Была организована четкая система огня по отражению наземного и воздушного противника. Выставляли охранение. В течение оставшихся дней июня и в первые дни июля в дивизии, как и в других соединениях армии, шла интенсивная подготовка  к предстоящим боевым действиям. Принимали пополнение, подвозили боеприпасы, горючее, продовольствие, другое военное имущество. Проводились занятия по военной подготовке. Приблизительно за десять дней до начала наступления командир 4-го Гвардейского стрелкового корпуса генерал Глазунов собрал у себя вблизи штаба командный состав дивизий, бригад и всех полков. На огромном макете местности в течение шести часов шли занятия по организации взаимодействия частей корпуса при прорыве обороны противника.
Вместе  с командиром и начальником штаба полка был приглашен на эти занятия и Варенников, занимавший в то время должность начальника артиллерии 100-го Гвардейского стрелкового полка 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии. Дело в том, что для огневой подготовки прорыва обороны противника привлекались все без исключения артиллерийские и минометные стволы всего корпуса, в том числе и тех частей и подразделений, которые находились во вторых эшелонах и резерве. 35-ая дивизия в этот раз не была в числе непосредственно прорывающих оборону противника – она стояла во втором эшелоне и обязана была продвигаться за открытым флангом корпуса и армии, обеспечивая тем самым прикрытие от всевозможных ударов противника во фланг и тыл нашим войскам. Задача далеко не простая, тем более что из мобильных и быстродействующих средств, обеспечивающих информацию о противнике, кроме конной разведки и средств дивизии, у полка не было.
144

В то время на период огневой подготовки атаки все орудия и минометы 100-го
полка, как и других стрелковых полков, и тем более 118-го Гвардейского артиллерийского полка, привлекались по общему плану. Таким образом, на участке прорыва обороны противника достигалось 7-10 кратное превосходство артиллерии. Несомненно, это обеспечивало и подавление, и разрушение обороны противника. Каждой батарее были определены конкретные цели, которые она была обязана в строго назначенный период времени с четко отведенным расходом снарядов подавить или уничтожить. Учитывая, что с началом наступления вперед движется огромная масса войск, надо было следить за тем, чтобы наши батареи участвовали в огневой подготовке, не затерялись и не отстали бы от своего полка или батальона, которые должны были подойти.
После занятий на макете местности у комкора такие же занятия были проведены в дивизии и в полку. Плюс все было отработано также непосредственно на местности (в рамках возможного). Вместе со всеми, естественно, готовился к боевым действиям и Варенников: определил огневые позиции для каждой батареи, маршруты выдвижения к ним – места для НП, организовал связь и управление огнем в целом. Особо разбирали с каждым комбатом участки (рубежи) огней на местности, как в период огневой подготовки, так и в период поддержки (в нее включался также и огневой вал).
По ночам отрывали огневые позиции и наблюдательные пункты. Однако самолеты-разведчики “фоке-вульф” все-таки появлялись на большой высоте, но наши истребители не спали – не давали им зависать над передним краем наших войск, тут же отгоняли их прочь.
В ночь на 17-ое июля все заняли свои НП, а в следующую ночь – вышла на огневые позиции вся приданная и поддерживающая артиллерия. Утром 18-го июля 1944-го года
1-ый Белорусский фронт под командованием маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского нанес своим левым крылом мощнейший удар по противостоящему противнику. И, несмотря на хорошо подготовленную систему обороны и крупные силы, немецкие войска были буквально раздавлены.
35-ая дивизия двигалась в северо-западном направлении из района севернее Владимира-Волынского на Красностав и Люблин. Уже к исходу 20-го июня, то есть на третий день наступления, в обороне противника зияла брешь в 130 километров по фронту и 70 – в глубину.
Действуя во втором эшелоне корпуса, 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия двигалась на открытом левом фланге армии, прикрывая главные силы от возможных ударов противника. В условиях, когда впереди действуют соединения и части первого эшелона да плюс еще мощная 2-ая Гвардейская танковая армия, сметающая все на своем пути, настороженность и бдительность частей 35-ой дивизии, в том числе 100-го Гвардейского стрелкового полка, оказались предостаточными. Хотя формально все меры предосторожности как будто были выполнены, вперед был выслан взвод конной разведки полка. Полк двигался в походной колонне, имея в голове главных сил авангард в составе успешного батальона, справа и слева, по параллельным маршрутам двигались боковые походные заставы в составе усиленных стрелковых рот, в арьергарде, то есть в хвосте колонны, за тылами полка шел стрелковый батальон без роты. Артиллерия и приданный полку артиллерийский дивизион 118-го Гвардейского артиллерийского полка двигались ближе к голове главных сил.
Утром 23-го июля, совершая марш по заданному маршруту, полк вышел в лесной массив, который периодически разрывали большие поляны. Впереди в 3-5 километрах двигалась конная разведка. Между нею и авангардом на ровном удалении ехали верхом на конях начальник разведки полка капитан Валентин Сергеев и Варенников. Они спокойно беседовали в основном на тему второго фронта – в это время англо-американцы, наконец, решились-таки высадиться на севере Франции. В общем, ехали, абсолютно уверенные в
145

том, что разведчики в случае опасности немедленно дадут сигнал. Дорога, извиваясь,
вышла из леса на очередную, на этот раз очень большую, лесную поляну. Посередине поляны, справа налево, проходил овраг, через который был переброшен мост.
Ничего не подозревая, хотя и посматривая внимательно по сторонам, они проехали мост, продолжая беседу, как вдруг с противоположной опушки леса – впереди справа от них раздалась одна, а затем вторая длинная пулеметная очередь. Лошадь начальника разведки рванула и помчала галопом вперед. Ее всадник как-то неуклюже припал к луке седла. А конь Варенникова вздыбился свечой, сразу замертво рухнул на правый бок и, словно капканом, зажал его ногу. Напрягая все силы, стараясь вырваться, он одновременно увидел, что от опушки леса, откуда раздалась пулеметная очередь, отделились трое и бегут в его сторону. Варенников понял: это немцы. Естественно, это придало ему сил. Он, наконец, вырвавшись из одного плена, боялся попасть во второй, то есть к немцам, а они, несомненно, ставили перед собой цель захватить Варенникова. Тот скатился с моста в овраг. Овраг густо порос терновником, покрытым большими жгучими колючками. Первая его мысль: где пистолет? Хвать – кобура пуста. Сердце у него так и оборвалось. Он решил убегать по дну оврага.
Немцы бросились за ним в овраг, закричали:
- Рус, сдавайся!
Он уже слышал их топот и, казалось, что ощущает их дыхание. Это прибавило ему сил. Затем они начали беспорядочно стрелять из пистолетов, поскольку четко разглядеть фигуру Варенникова в кустах им не удавалось. Наконец, он почувствовал, что его преследователи начали отставать. Правда, они еще до моста пробежали около трехсот метров, но Варенникова догнать они не смогли. Подгоняла мысль, что он без оружия – пистолет, очевидно, выпал из кобуры, когда его конь вздыбился, или когда он упал на землю и суетился, выбираясь из-под мертвой туши. Кобуру пистолета на войне, как правило, не держали закрытой. Она была расстегнута, чтобы можно было быстро воспользоваться оружием.
Погоня постепенно стала утихать, топота ног за собой он уже не слышал. Он решил поубавить свою прыть и вдруг почувствовал адскую усталость. Варенников сел. Сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди. В горле пересохло, страшно болели десны и зубы. Руки и лицо расцарапаны в кровь, одежда разорвана в клочья – колючий терновник сделал свое дело: проучил его, но и защитил от верной смерти. Соленый пот, стекая со лба, падал в глубокие борозды царапин и разъедал ранки. Но это уже мелочи, главное – он жив, страшное – возможный плен – позади. Прислушался: скрип телег, голоса. Он спустился по оврагу ниже – слышит: русская речь! Быстро пошел на эти дорогие ему звуки. Вышел из оврага – и сразу перед ним открылась дорога, а по ней шел его полк. Увидев его, все, кто был поблизости, остановились. По колонне пронеслась команда:
- Стой!
Подъехал верхом командир 2-го стрелкового батальона и спрашивает:
- Что с тобой?
Варенников коротко рассказал о своем “приключении”. Ему подвели коня, и они вдвоем поскакали в голову колонны – к командиру полка. Варенников доложил о происшествии майору Воинкову. Не расспрашивая о подробностях, Алексей Михайлович дал команду авангардному батальону развернуться в цепь, а сам помчался к командиру этого батальона. Полк остановился. Минометы были приведены в боевое положение, 45-миллиметровая батарея действовала вместе с авангардом. Командир полка кинул Варенникову:
- Приведи себя в порядок.
Он разделся по пояс и хорошо вымылся. Солдат, сливая ему на руки воду,
146

уговаривал, чтобы он полностью разделся и окатил себя как следует. Вообще можно и
нужно было это сделать, тем более что из брюк торчали колени – голые и расцарапанные. Но, хотя соблазн был большой, он воздержался. Подошел полковой врач с санинструктором, обработали ему ранки – где прижгли, где смазали приятной и пахучей мазью, забинтовали кисти рук. При этом хихикали:
- Боя еще не было, а он уже раненый.
Варенникову, конечно, было не до смеха. Вскоре принесли обмундирование, он переоделся и отправился к командиру полка. А здесь уже была продумана целая операция. Оказывается, в лесу, куда выходила дорога после моста, находился господский двор. Этот обнесенный сплошным забором участок, на котором было несколько строений, в том числе как центральное здание – большой барский дом. В нем засели немцы. Видно, конная разведка не осмотрела господский двор, так как он стоял в стороне от дороги и не проявлял признаков. А, следовательно, Варенников с начальником разведки и попали в засаду.
Авангардный батальон обложил по периметру весь господский двор, а батарея 45-миллиметровых орудий “вентилировала” осколочными снарядами окна во всех зданиях. Им вторили пулеметы всех видов. Громкоговорящая установка полка, обращаясь к немцам, призывала выбросить белый флаг и сдаться. Однако в плен немцы не торопились, наоборот, постреливали. Подъехал начальник штаба полка майор Васькин, предложил командиру оставить действующий батальон на него для доведения боя до логической развязки, а полку двигаться вперед. При этом имелось в виду, что очередной батальон в колонне составит авангард полка, а тот, что задействован у господского двора, займет в свое время положение арьергарда. 45-миллиметровую батарею разделили пополам. Один взвод остался здесь, а другой отправился во вновь созданный авангард. Командир полка согласился с этим предложением, но наказал:
- Всех немцев, кто сдастся – брать в плен. Тех, кто не сдастся и, тем более, стреляет – уничтожить беспощадно!
Он также дал распоряжение, чтобы похоронная команда подобрала тело убитого начальника разведки. Его нашли, а коня почему-то не было. Возможно, немцы воспользовались им. Полк двинулся вперед, а начальник штаба полка майор Васькин с первым батальоном остался добивать противника в господском дворе. Впереди опять действовал взвод конной разведки. До этого бойцы взвода, услышав стрельбу, примчались к месту события и стали свидетелями всего того, что произошло. Командир полка А.И. Воинков дал им хорошую “накачку”:
- Вы что, позорите полк? Ведь личный состав перестанет в вас верить. Немцы у вас под носом, как мухи, а вам лень даже от них отмахнуться. Так вы сможете подставить весь полк, а с ним и дивизию. Тем более что мы действуем на открытом фланге.
- Да мы же, товарищ майор, думали…
- Что вы думали? Чем вы думали? Вам и думать-то не надо – тщательно только осматривать все объекты, которые попадаются на пути и поблизости: есть немцы – брать в плен, и ко мне. Кто сопротивляется – уничтожать. Все четко и ясно. Да по радио, как приказано, давать сигналы по установленной таблице. Если еще раз допустите такой ляп – всех отправлю в стрелковую роту и наберу других. - Подумав, добавил:
- Я никогда не прощу вам гибель нашего товарища – вашего начальника, начальника разведки полка.
Разное можно было сделать с разведчиками по всем правилам войны. Но командир знал, что для разведки перевод в пехоту – убийственен. Конечно, разведчики проявили халатность, не проверив господский двор. А немцы их пропустили и надеялись прихватить “языка”, чтобы, допросив его, ориентироваться в происходящем. Конечно, для каждого из конной разведки самой большой опасностью была не внезапная встреча с
147

сильным противником, а перевод в пехоту, как не оправдавшего надежды. Ведь каждый
раз, когда бойцы из конной разведки, отправляясь на задание, лихо гарцевали на своих лошадях и, обгоняя пешие строи полка, демонстрировали свою молодцеватость и способность выполнить любую задачу – все смотрели на них с завистью. Еще бы! Они на коне, а мы на своих двоих. Кое-кто из пехоты практически роптал:
- Подумаешь, полевая конница.
В то же время все отлично понимали, что “работа” разведчиков всегда сопряжена с большим риском.
Командир полка доложил по радио обстановку командиру дивизии, и полк тронулся в путь, обсуждая по дороге случившееся. На этот раз Варенников подробно рассказал, как все было, и добавил:
- Конечно, немцы допустили ошибку, когда все трое попрыгали в овраг, стараясь догнать меня. Хотя бы одному из них надо было бежать сверху, по краю оврага, там никаких препятствий не было, и задача по моему захвату была бы решена.
- Да, это для нас урок, - продолжал Алексей Михайлович. – Сейчас везде бродят разрозненные группы гитлеровцев. Наши танкисты рассекли части противника, а добивать их придется  нам.


* * *

29-го июля 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия после 400-километрового выдвижения на открытом фланге армии была введена в первый эшелон, и в тот же день вышла на правый берег Вислы и сразу получила задачу форсировать реку. Принимая все меры к сохранению скрытности подготовки, командир дивизии И.Я. Кулагин выдвинул непосредственно к берегу только охранение и разведку, жесточайше предупредив их о строгом соблюдении режима – не стрелять, огонь не разводить, только наблюдать и охранять, а в случае переправы противника на наш берег – захватывать его.
Одновременно главные силы готовились к броску. Готовились передовые отряды, табельные переправочные средства, делались расчеты на рейсы, изучалась река в целом и особенно участки форсирования. Важнейшей задачей было отыскать на противоположном берегу и в глубине обороны противника его огневые средства. В ночь с 30-го на 31-ое июля разведчики переправились на берег противника, уточнили отдельные элементы его обороны, начертание переднего края, расположение огневых средств и пунктов управления, приблизительную численность и, захватив “языка”, 31-го июля вернулись обратно. О результатах разведки подробно доложили командиру дивизии.
В связи с разведданными в планы – в огневые налеты артиллерии, места формирования  дивизии и т.д. – были внесены определенные коррективы. В оставшееся светлое время И.Я. Кулагин еще раз провел с командирами полков и передовых отрядов рекогносцировку и уточнил на местности все вопросы. В рекогносцировке принимали участие также командарм генерал-полковник В.И. Чуйков и командир 4-го Гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенант В.А. Глазунов. Последний представил передовым отрядам задачу захватить участок на левом берегу с целью обеспечения форсирования реки главными силами. Были тщательно разработаны вопросы, связанные с обеспечением действий передовых отрядов.
Наши войска очень беспокоило большое количество пулеметов и 22-миллиметровых автоматических пушек противника, установленных на переднем крае. Они очень эффективны в борьбе с десантом. Поэтому на каждую огневую точку такого типа назначалось по нескольку видов огневых средств орудий, минометов, даже противотанковых ружей, а также снайперов.
148

Утром 1-го августа 1944-го года 8-ая Гвардейская армия начала форсирование
Вислы между устьями речушки Пилица и Родостна, впадающих в Вислу. 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия построила боевой порядок в два эшелона (в первом
100-ый и 102-ой Гвардейские стрелковые полки,  во втором – 101-ый), в ночь накануне форсирования заняла исходное положение и еще до рассвета приступила к выполнению задачи.
Командир полка А.И. Воинков, понимая важность действий передового отряда, лично занялся его формированием и организацией подготовки. В основу отряда была взята 4-ая стрелковая рота старшего лейтенанта И.Ф. Котляра. В дополнение ей был придан взвод 82-миллиметровых минометов из 2-го батальона. Из этого и других батальонов были переведены еще полтора десятка солдат и сержантов, имевших опыт форсирования водных преград. Выделены основные и дублирующие средства связи. Командиром передового отряда был назначен капитан М.М. Кириченко – заместитель командира 2-го стрелкового батальона. Это был первоклассный офицер. Его отличали не только исключительная храбрость и бесстрашие, но и умелые, а если хотите, то и хитрые действия. Он, как и И.Н. Поцелуев, был хорошо известен в полку и дивизии, так как прошел с дивизией военный путь от Сталинграда.
Варенников с Кириченко встречались часто, не раз решали совместно поставленные задачи. И сейчас, когда его назначили командиром передового отряда, они облазили вдвоем весь берег, уточнили все вопросы по огневой поддержке действий передового отряда и вместе доложили командиру полка о готовности. К моменту рекогносцировки старших начальников у них фактически все было готово.
1-го августа в 5 часов утра по сигналу командира дивизии передовые отряды полков первого эшелона на “амфибиях” в моторных лодках рванули на левый берег речки. И, несмотря на то, что Варенников с Кириченко и командиром роты И.Ф. Котляром разобрали все на местности, все-таки их поджидал неприятный сюрприз. Одна группа лодок достигла середины речки, уперлась в отмель – узкий, длинный песчаный островок, разделявший реку на два неравных рукава. Кириченко скомандовал:
- Вперед!
Сам бросился на остров, быстро его преодолел и, идя по грудь в воде, стал преодолевать вторую часть реки. Все дружно двигались вместе с ним. Противник обнаружил десант и начал поливать его свинцом. Но ширина протоки было небольшая – до 40-50 метров, и эта часть отряда вскоре добралась до крутого левого берега и уже завязала рукопашную схватку с противником. Хуже пришлось второй части отряда. Она хоть и успела проскочить островок раньше, но сразу же попала под шквальный огонь крупнокалиберных пулеметов и автоматических 22-миллиметровых пушек. А вскоре подключилась и артиллерия противника. Две “амфибии” сразу пошли ко дну. Остальные с трудом добрались до берега. Наша артиллерия в основном прямой наводкой выбивала огневые точки противника. Когда первый отряд зацепился за левый берег, первый эшелон главных сил полка устремился на переправочных средствах на берег.
Тем временем, М.М. Кириченко, соединив свой отряд в единое целое, с криком “Ура!”, буквально проскочил первую и вторую траншею противника и, поливая немцев из автоматов и забрасывая ручными гранатами, устремился вперед. Уже к восьми часам утра он “оседлал” дорогу, которая шла в Ричивул. Это приблизительно в двух километрах от реки. Понимая, что наш первый эшелон за ним не успеет и поэтому в тыл передовому отряду может войти противник, Кириченко оставался в первой и второй траншее по стрелковому отделению с пулеметами с задачей – обеспечить тыл отряда и форсирование реки главными силами полка. В районе безымянного хутора отряд встретил упорное сопротивление врага. Мало того, при поддержке трех “Фердинандов” (САУ) немецкие автоматчики перешли в контратаку. По каким-то причинам Кириченко не смог вызвать ни
149

одну станцию нашего полка и, переключившись на дивизионную волну, попросил срочно
поддержать его огнем. И тогда 118-ый Гвардейский артиллерийский полк дивизии обрушился на контратакующего противника. Отряд к этому времени занял круговую оборону и окопался. Наши артиллеристы отлично накрыли “огоньком” противника и тем самым сняли угрозу с передового отряда.
Действия отряда были поддержаны 279-ым минометным полком “Катюша”. Ураганный огонь полка сметал все и создавал отряду Кириченко благоприятные условия.
Личному составу отряда была объявлена благодарность, а капитан М.М. Кириченко представлен к правительственной награде к званию Героя Советского Союза. Однако прошло время, и это высокое звание получает не М.М. Кириченко, а его командир батальона капитан Г.В. Бердников, а М.М. Кириченко был награжден орденом Ленина. Награда, конечно, большая, слов нет, но Михаилу было обидно. Тем более что Бердников фактически продвигался в затылок за передовым отрядом Кириченко. Но в штабе фронта чины, которые готовили реляции, подошли к делу формально. Вопрос стоял так: представить к званию Героя командиров батальонов, которые первые форсировали Вислу. Все получилось вроде правильно: в полку, где служил Варенников, первым форсировал реку 2-ой стрелковый батальон капитана Бердникова – вначале передовой отряд под командованием заместителя командира 2-го стрелкового батальона капитана Кириченко, а затем и весь батальон. И только через 46 лет, в 1990-ом году, Михаил Михайлович получил за форсирование реки Висла Героя Советского Союза.


* * *

В результате трехдневных боев 8-ая Гвардейская армия силами 35-ой и 57-ой Гвардейскими стрелковыми дивизиями захватила плацдарм – 20-километровый по фронту и 10-12-километровый в глубину. Поскольку противник все больше и больше наращивал усилия, и для удержания плацдарма создалась в полке реальная угроза, командир корпуса 5-го августа 1944-го года отдал приказ о переходе дивизии к обороне. При этом требовалось создать оборону, глубоко эшелонированную и всесторонне оборудованную в инженерном отношении. В связи с появлением у противника танковых дивизий (в том числе дивизии “Герман Генрих” на танках “Тигр”) предусматривалось действие в полосе 35-ой и 57-ой Гвардейских дивизий 187-го отдельного самоходно-артиллерийского полка в качестве подвижного противотанкового резерва.
Оборону пришлось создавать под ударами противника. Только за 6-7-ое августа было отражено 20 контратак.
Основной удар противника был направлен на участок 2-го батальона 100-го полка 35-ой дивизии. На узком участке фронта противник пытался прорвать оборону. Казалось, нет такой силы, которая могла бы остановить эту бронированную лавину. И когда до танков врага оставалось 300-400 метров, открыли огонь пушки 37-го истребительно-противотанкового дивизиона и уцелевшие пушки полковой артиллерии. Густой шлейф дыма потянулся за одним танком, ярким пламенем вспыхнул другой. Остановилось еще несколько подбитых машин…
Нещадно палило августовское солнце. Пыль, поднятая разрывами снарядов, авиабомб и гусеницами танков, перемешанная с пороховой гарью и дымом, неподвижно висела в воздухе, мешая вести прицельный огонь, затрудняла дыхание. Самоотверженно дрались гвардейцы 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии, поистине не на жизнь, а на смерть, проявляя массовый героизм, стойкость и выдержку. Заканчивалась первая декада боев… на захваченном войсками 8-ой Гвардейской армии Магнушевском плацдарме. Гитлеровцы предпринимали отчаянные усилия, чтобы столкнуть гвардейцев в Вислу. Но в
150

те страшные дни все понимали, что надо выстоять, во что бы то ни стало. По 10-12
контратак приходилось отбивать за день сильно поредевшим полкам 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии. В кровавой круговерти был потерян счет времени, силы были на исходе. Пополнение в батальоны не поступало. В строй стали саперы, связисты и солдаты из хозвзвода – все, кого можно было поставить в боевой порядок стрелковых подразделений.
Роковым для В.И. Варенникова был день 11-го августа 1944-го года. Накануне, то есть еще 10-го августа, уже к исходу дня, после практически непрерывной бомбежки, начиная с рассвета, а также непрерывных массированных огневых налетов артиллерии, противник перешел в атаку. Он атаковал пехотой и танками по всему фронту полка, сосредотачивая основные усилия на стыке с соседом – 47-ой Гвардейской стрелковой дивизией. Авиация противника постоянно бомбила боевые порядки дивизии. Солдаты изнемогали от  зноя, грохота, пыли, постоянных разрывов снарядов, мин и бомб, от непрерывных штурмующих ударов авиации. Несмотря на большие потери в пехоте, несмотря на многочисленные факелы горящих “Тигров” и “Фердинандов”, немцы вводили резервы и давили изо всех сил, стараясь все-таки столкнуть дивизию с плацдарма. Это была схватка не на жизнь, а на смерть.
Однако передний край дивизии продолжал “дышать” – в смысле: то продвигаться вперед, то отходить назад. И в итоге 10-го августа под натиском превосходящих сил противника дивизия вынуждена была оставить первую траншею почти на километровом фронте. Уже темнело. Что-то предпринимать по восстановлению было бесполезно. Поэтому командир полка принял решение: закрепиться, убрать убитых, оказать помощь раненым, пополнить боеприпасы, накормить и напоить личный состав, создать систему огня с учетом, что вторая траншея становится передним краем, а в “затылок” ей отрыть в двухстах метрах еще одну траншею и считать ее второй. Наконец, сосредоточив все резервы полка на левом фланге, с рассветом, после мощного огневого налета артиллерии нанести удар по флангу вклинившегося противника. К контратаке привлечь приданный полку дивизион САУ. Командир учитывал, что за 10-ое августа противник выбил два орудия и одно повредил. Естественно, предполагал, что чем дальше, тем натиск противника, и особенно его танков, будет становиться сильнее. Поэтому две пушечные батареи полка и приданный отдельный истребительно-противотанковый дивизион поставили полностью на прямую наводку против танков уже на новой второй траншее, между второй и третьей, и на последней, которая проходила на опушке леса. Таким образом, обеспечивалась и значительная глубина и возможность одновременного применения всех основных противотанковых средств.
Все шло нормально. Даже отрыли простенький окоп для передового наблюдательного пункта командира полка. Размещаясь между второй и третьей траншеями, он обеспечивал отличный обзор и в то же время был хорошо замаскирован кустарником. Неподалеку проходила дорога от фронта в тыл, кюветы которой тоже поросли кустарником. На пункте размещались командир полка майор А.М. Воинков, его адъютант лейтенант Н.И. Королев, два радиста и два телефониста, а также В.И. Варенников – начальник артиллерии полка со своей небольшой группой управления: два связиста (радист и телефонист) и ординарец – разведчик. Столь сокращенный состав определяли умышленно, чтобы не привлекать внимание противника. Это  был у них, так сказать, третий усеченный вариант. Второй вариант предполагал еще присутствие начальника разведки полка с группой разведчиков, третий же включал всех основных командиров, которые нужны командиру полка для ведения боя и управления подразделениями.


151


* * *

Ночь с 10-го на 11-ое августа прошла в подготовке организации боя, в том числе контратаки по флангу противника с целью уничтожения его на участке вклинения. Безмерно уставшие, но довольные выполненной работой, все еще до рассвета собрались на передовом наблюдательном пункте командира полка и, обменявшись мнениями и информацией о положении дел, начали позванивать по телефонам командира полка в батальоны, а Варенников – в свои батареи и приданную полку артиллерию. Кажется, было предусмотрено все. Однако, как говорят в народе, пришла беда – отворяй ворота.
Вот и у полка. Накануне, вечером 10-го августа, противник вытеснил полк из первой траншеи, а на рассвете, еще в утренних сумерках, ровно за час до огневой подготовки и проведения контратаки, противник наносит сильный массированный удар авиацией по второй и третьей траншеям и глубине позиций полка. При этом свои основные усилия сосредоточил именно по группировке, которая была предназначена для проведения контратаки на левом фланге. Через 15 минут после начала авиационного удара включилась артиллерия противника по нашим огневым точкам на переднем крае. Стало совсем светло, брызнули первые лучи солнца. Так уж устроен человек, что вместе с восходом поднимается и человеческое настроение. Но на этот раз солнце не было союзником человека. Наоборот, на восходе противник выдвинул на опушку своего леса армаду танков и САУ, которые вместе с артиллерией и авиацией мигом “распахали” все поле.
Видно, противник или предугадал возможные действия наших войск с контратакой, или, желая развить наметившийся накануне вечером успех, упредил наши войска, перехватил инициативу и буквально решил взорвать оборону дивизии. Но и наши войска не дремали. Как только танки появились на опушке леса и начали обстрел переднего края, наша артиллерия ответила огнем прямой наводки. Однако расстояние было большое (от позиций артиллерии до танков противника не менее километра). Поэтому “Тигра” и “Фердинанда” в лоб не прошибешь. И было хорошо видно, как бронебойный снаряд с красным трассером долетал к танку и, ударившись в броню, рикошетировал в сторону или вверх.
Видно, что противник был настроен весьма агрессивно. Некоторые наши подразделения начали отходить из первой траншеи под прикрытием огня артиллерии. Стало ясно, что при подаче пополнения в прошедшую ночь не следовало в подразделения первого эшелона полка давать молодых, необстрелянных ребят. Их надо было направить во второй эшелон, а батальоны первых линий пополнить уже опытными бойцами второго эшелона полка. Но теперь дело не поправить, можно только сожалеть о просчете. “Юнцы” дрогнули. Обычно это психологически действует на остальных. Остановить общее бегство было невозможно. Однако самым опасным было то, что, отступая, бойцы проскакивали вторую траншею и устремлялись к третьей на опушке леса. Правда, у орудий прямой наводки кое-кто “затормозил” – видать, их приободрил огонь артиллерии. Но, тем не менее, итоги были плачевными. На позициях остались только орудия прямой наводки и командование на своем наблюдательном пункте…
Однако шквальный огонь из всех видов оружия наносил противнику ощутимый ущерб. Неподвижный заградительный огонь артиллерийского полка дивизии и залпы “Катюш” приданного минометного полка по рубежу танков первой линии возымели действие – во всяком случае, пехота противника была отсечена.
Надо было срочно предпринимать меры по стабилизации обстановки.
К этому времени танки противника оторвались от опушки леса и часть их пошла в атаку. Остальные прикрывали их огнем с места. И сразу несколько машин вспыхнули, под
152

ними заклубился черный дым – наконец-то сработали артиллеристы. Варенников приободрился.
Несмотря на то, что поле было буквально взорвано и перепахано снарядами и бомбами, у Варенникова и у командира полка сохранялась проводная связь. Естественно, она была напряжена до предела нашими непрерывными командами. Командир полка отдал приказ начальнику штаба полка майору Васькину, чтобы он лично и все офицеры штаба немедленно вышли в третью траншею, вместе с личным составом второго эшелона полка остановили отступивших с переднего края и заставили их окопаться. От артиллеристов большего требовать уже было нельзя – Варенников их только подбадривал. Два танка, ведя огонь на ходу, приближались к наблюдательному пункту. Напряжение достигло максимальной отметки. Вдруг один танк, который несколько впереди “заерзал” – оказывается, у него слетела гусеница, и он развернулся бортом. В тот же миг артиллеристы влепили ему сразу два снаряда, видно, коммулятивных. Танк взорвался и загорелся. Он хорошо горел, от такого огня спастись невозможно.
Второй танк остановился, но тут же через несколько секунд стал пятиться назад, непосредственно ведя беспорядочный огонь из пушки и пулеметов. “Пожевал” он и наблюдательный пункт, на котором уже не было наблюдателей. Но это было уже не страшно, поскольку на поле горело несколько машин, да три-четыре были без гусениц, что оказало психологическое воздействие на другие экипажи. Танкисты, покинув свои машины, пригибаясь, бежали к “своему” лесу, то и дело падая.
Однако танки противника потеряли полтора десятка на линии нашей обороны и пятились обратно, а его пехота так в атаку и не пошла. Командир полка майор А.М. Воинков был раздосадован, что задуманный план не удалось осуществить. Он решил передислоцировать наблюдательный пункт в район третьей траншеи, а этот временно “законсервировать” и не снимать линии связи. Он послал вперед (в смысле назад) своих разведчиков, радиста и телефониста, чтобы они отыскали удобное место, сам же собирался прибежать туда минут через 10-15. Понятно, что в этой ситуации управлять надо было именно оттуда. Прежде всего, капитально подготовить и провести контратаку, позаботиться, чтобы полк поддержала авиация и танки, хотя они и сами понимали, что вся авиация, да и основная масса танковых частей и соединений были задействованы на варшавском направлении.


* * *

Что ж - теперь приходилось начинать все заново.
Порядок перехода на новый наблюдательный пункт определили следующим: первым перебежками, отрываясь от всех остальных, отрывается командир полка А.М. Воинков с адъютантом, затем через интервал в 20-30 секунд отправляются остальные его связисты, после чего перемещается Варенников со своей группой. Его ординарец-разведчик уже убыл, и их осталось трое. Случилось это так. В тот момент, когда был подбит танк, перед их наблюдательным пунктом почти в это же время прямым попаданием вдребезги было разбито одно из 45-миллиметровых орудий, разумеется, пострадал и расчет. Поскольку произошло это недалеко от наблюдательного пункта, Варенников направил туда ординарца-разведчика старшего сержанта В.И. Василенко – он захватил с собою санитарную сумку, чтобы оказать помощь раненым. Видно, артиллеристам пришлось несладко, потому он там и застрял. Будучи очень добросовестным и точным (учитель по образованию), Василенко, конечно, не мог вернуться, не приняв всех мер для спасения людей. Таким образом, как в известной песне “их осталось только трое”.
153

Как условились, первыми рванули с наблюдательного пункта А.М. Воинков и его адъютант Н.И. Королев. Оставшиеся на НП с тревогой следили, как же они, выписывая “зигзаги”, бежали, падали и вновь мчались к лесу. Когда эта пара была почти уже у цели, из окопа выпрыгнули оставшиеся связисты командира полка и помчались по тому же маршруту. Но вдруг, как раз в это время, появились немецкие бомбардировщики-штурмовики. Очевидно, недовольное результатом своей атаки, немецкое командование решило еще раз “обработать” оборону наших войск и вновь перейти в атаку. Судя по всему, от намерения “столкнуть” нас с плацдарма, немцы не отказались. Командир полка майор А.М. Воинков был прав, говоря, что противник допустил принципиальный просчет, когда перешел в танковую атаку: вместо того чтобы нанести один мощный удар всеми танками сразу, он оставил часть машин на опушке леса, чтобы они поддержали своих огнем, и это, конечно, ослабило первую атаку и ее эффективность. Так рассуждал командир полка и Варенников полностью был с ним согласен. Фактическая обстановка  для наших войск была неизвестна. Не исключено, что вторая часть танков и все САУ перейдут в наступление вместе с пехотой, а последняя, возможно, так и не организовалась для атаки, поскольку понесла большие потери от нашего артиллерийского огня, и особенно от ударов “Катюш”.
Итак, авиация противника начла свой штурм. Небо почернело от вражеских самолетов. Стало ясно, что немецкое командование решило парализовать весь плацдарм: они массированно наносили удар за ударом по нашему первому эшелону и одновременно бомбили объекты в глубине позиций, вплоть до переправы через Вислу. Стервятники шли волна за волной.
Между тем, связисты командира полка попали под бомбежку, еще и отстреливались каким-то орудием, скорее всего из танка. Пока им удавалось ускользать от поражения, остальные в окопе решили бежать тоже. Однако едва первый связист высунулся из окопа, как сразу же на бруствере разорвался снаряд. Солдат упал на дно окопа, Хорошо, что не ранило, но слегка контузило. Видно, противник засек этот окоп и постоянно следил за ним в прицел орудия. Стоило кому-то появиться – жди снаряда. Что делать? Выхода-то другого не было – надо пружиной вскочить и бежать в разные стороны – авось, кому-то и повезет. В этом случае оставалась какая-то надежда на спасение. А если задержаться, то первая же атака противника стала бы общей погибелью.
К счастью, телефонная связь еще работала. Варенников просил, чтобы открыли неподвижный заградительный огонь по опушке, откуда палили из пушек противника. Варенников знал, что такой огонь подготовлен и уже применялся не раз, поэтому рассчитывал, что он появится через несколько минут. Так и произошло: огонь появился, связист отключил телефон, и все приготовились к “броску”. Поскольку тяжелее всех было радисту – его рация весила изрядно! – ему определили бежать слева – кратчайшим путем к посадке, ведущей к лесу. Варенникову досталась середина, правый “фланг” – телефонисту. Все выскочили из окопа – и врассыпную. Каждый по своему направлению, чтобы распылить внимание противника. Однако в это же время позиции наших войск накрыла очередная волна авиации противника. Теперь на них обрушились еще и бомбовые удары вражеских самолетов. Как выяснилось позже, их счастьем было то, что немецкие летчики, бомбя передний край наших войск, бросали не осколочные, а фугасные бомбы. Очевидно, боялись поразить свои войска.
Таким образом, тройка: начальник артиллерии и два солдата попали в кромешный ад. Вой снарядов, грохот взрывающихся бомб, свист пуль – все смешалось в одну грозную тягучую какофонию. Черная земля, вывороченная при разрыве бомб, вздыбливалась вверх, летела в черное от дыма и самолетов небо и тут же падала на поле, по которому они бежали. Казалось, их пути к своим не будет конца. Наблюдавшие за ними командир полка и другие видели, как танк стрелял по бегущим. К сожалению, один из них погиб сразу –
154

это был телефонист. Варенников попал под разрывы бомбы, его ранило, тяжело контузило волной от броска в заросший кустарником дорожный кювет. А третьему, то есть радисту, который был в самом сложном положении, повезло: без единой царапины добрался до своих. Что это? Везение? Случайность? Это, конечно, судьба. Для всех троих она обернулась своей гранью. Варенников хоть пострадал, но остался жив. И, конечно, как радист, благодарен судьбе. А телефонист сложил голову. Причем трагически – его всего изрешетило осколками танкового снаряда.
Судя по рассказам товарищей Варенникова, дальше события разворачивались так. Командир полка отыскал ординарца Варенникова В.И. Василенко, который вместе с другими вытаскивал раненых артиллеристов к новому НП, и дал ему задание: живым или мертвым отыскать и доставить ему Варенникова. Выделил ему разведчика.
Однако Варенникова не только забросило в кювет, но еще и изрядно завалило землей. Василий Иванович Василенко, его спаситель, случайно отыскав бездыханное тело Варенникова (он был без сознания), вместе с разведчиком притащил его ночью на плащ-накидке. После небольших мытарств Варенникова доставили в медсанбат, где его осмотрели врачи и вместе с еще одним “тяжелым” отвезли на телеге в эвакопункт, где их без задержки загрузили в “кукурузник” – так называли универсальные самолетики-бакланы У-2 и отправили в армейский госпиталь, который располагался в польском городе Гарволине. Здесь Варенникова уже привели в чувство. Скверно было с левой ногой. Поэтому он лежал в госпитале почти месяц. Кости срослись, костная мозоль образовалась хорошая, а нога болела и была сильно отечная. В связи с этим его отправили в Люблин уже во фронтовой госпиталь.


* * *

Уже проходит третий месяц, а Варенников все в госпитале. Парафин, массаж и другие процедуры не давали эффекта. Все ему это надоело. Да и война вот-вот должна кончиться.
На утреннем обходе он попросил врачей выписать его в часть. Врач сказал, что он согласен с тем, что в последние дни никакой динамики нет, и добавил:
- Но Вы можете пройти врачебную комиссию, она даст ограничения.
- Мне не нужны такие ограничения.
- Тогда пишите расписку.
Пока врач осматривал других, Варенников написал и вручил ему ходатайство о направлении его в часть в связи с выздоровлением. Доктор скептически посмотрел на листок, повертел его в руках, видно хотел что-то по этому поводу сказать, потом выпалил:
- Хорошо, завтра отправим.
Варенников шел за нм и радостно благодарил. Врач у дверей остановился, пожал Варенникову руку, приветливо улыбнулся вместе с сестрами и пожелал успеха.


* * *

А через два дня Варенников на перекладных добирался до полка. Его не забыли, ждали, чем растрогали до глубины – ведь больше трех месяцев держали место за ним! Возможно, потому, что были в обороне, а сама оборона принимала позиционный стабильный характер. Но, в общем, ему повезло. Да и не только в этом. После того, как Воинков, наконец, кончил тискать Варенникова в объятиях, он вызвал других

155

заместителей командира полка (а должность Варенникова тоже значилась как заместитель командира полка) и сказал:
- Начальник штаба, читай!
Васькин развернул документ и торжественно зачитал о том, что Варенников награжден орденом Красного знамени. Это уже был второй подобный орден, а всего четыре. Николай Королев, адъютант командира полка разлил всем по кружкам капитально, от души, Воинков взял орден у начальника штаба, опустил его в кружку Варенникова и они все вместе выпили. Потом прикрепили орден на гимнастерку. Кто-то сказал:
- Одно Знамя – хорошо. А два – лучше.
Выпили по второй. Затем командир полка рассказал, как они воевали без Варенникова. Оказывается, уже в конце августа противник смирился с присутствием нашего плацдарма и больше никаких шагов к его взятию не предпринимал. А танки перебросил в Варшаву.
Фронтовики, конечно, знают цену возвращения после излечения в свою родную дивизию, а тем более в свой полк, и если этот полк прошел уже большую часть войны. Это же все равно, что после долгой разлуки вернуться в родную семью. Варенников, где не появится – всюду родные лица, улыбки и рукопожатия. А что касается артиллеристов, то у них вообще был праздник. Вся эта обстановка трогала Варенникова до глубины души, и он был искренне благодарен всем своим фронтовым друзьям за сердечную встречу.
Уже на второй день, приняв дела и должность, Варенников полностью окунулся в заботы войск к наступлению.


* * *

Шел четвертый год Великой Отечественной войны – самый тяжелый год войны за всю историю человечества, которая уже к декабрю 1944-го года унесла десятки миллионов жизней.
Соединения 8-ой Гвардейской армии, в которой служил Варенников, как и другие армии 1-го Белорусского фронта, на Магнушевском плацдарме капитально готовились к наступлению: были пополнены боеприпасы, продовольствие, личный состав. Каждый батальон в ближайшем тылу проводил суточные учения с боевой стрельбой. Артиллеристы и минометчики в свою очередь тоже “постреляли” по всем огневым задачам. Была осуществлена капитальная перегруппировка войск. 35-ая дивизия была поставлена на левый фланг армии, но входила в состав ударной группировки. Командир корпуса, а затем командир дивизии и командир полка провели с офицерами занятия на макете местности по взаимодействию при прорыве обороны и развитию наступления в глубину. День и ночь велась интенсивная разведка. В планы огневых ударов вносились последние коррективы.
Накануне наступления командующий армией генерал-полковник В.И. Чуйков объехал войска, проверяя их готовность, и одновременно вдохновляя личный состав на успешное решение боевых задач. Таково было правило, что крупные военачальники выезжали к линии фронта, и там в пешем порядке “лазили” везде, в том числе и по переднему краю.
Василий Иванович побывал и в 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии и 100-ом Гвардейском стрелковом полку. Вместе с ним были адъютант капитан Н. Касюк,
командующий артиллерией армии генерал-лейтенант Н. Пожарский, начальник
оперативного отдела армии генерал-майор М. Толканюк и начальник разведотдела армии
156

полковник Н. Руднев. Всего пять человек! Закончив обход переднего края, командир решил посмотреть роту второго эшелона 3-го батальона 100-го полка.
Начало смеркаться, а рота к тому времени находилась на значительном удалении – почти в километре от противника. Поэтому он, не таясь, вышел из траншеи и, идя по брустверу, сверху разговаривал с воинами, сидевшими в окопах. Командарм и сопровождающие его военачальники набросили на шинели плащ-палатки, поэтому знаков различия не было видно. И вот тут происходит курьез. Подходят все к очередному солдату – тот с озабоченным видом что-то ест, ни на кого не обращая внимания. Василий Иванович остановился прямо перед ним – никакой реакции. Тогда командарм начинает разговор:
- Солдат, ты что там делаешь?
- Не видишь?.. “Энзу” доедаю… - и далее прозвучало неделикатное слово.
- Что ты сказал? – громко зарычал Василий Иванович, хотя и слышал, что именно было сказано.
Солдат сидел в пол-оборота к начальникам. Подняв кверху голову, встретился с взглядом Василия Ивановича и, чувствуя, что это большой начальник, спокойно ответил:
- Я же тебе сказал: “Энзу” до-е-ды-ва-ю!
- Так тебе паек “НЗ” дали, чтобы в случае тяжелой обстановки, когда невозможно подвезти пищу, мог бы подкрепиться. И называется-то “НЗ” – неприкосновенный запас. А ты уже сейчас доедаешь. Что, плохо кормят? Где командир полка?
- Да зачем здесь командир полка? Я сам все расскажу. Ты что новенький, на фронте впервые?
- Ты что мне вопросы задаешь?
- А то, что все бывалые солдаты, получив “НЗ”, и зная приблизительно, когда в атаку, распределяют его и съедают, чтобы не дай Бог, не пропал. Ведь еще Суворов сказал: “Пуля – дура!”. Вот эта дура во время атаки брюхо распорет или вообще… И “энза” пропала. Есть-то некому. Вот для этого и поедают эту ”энзу” солдатики. Оно, глядишь, и сил прибавится, и добро на своем месте - не пропало. А если насчет кормежки, то она у нас отменная. Сегодня были макароны с тушенкой – пальчики оближешь. Да еще по полному котелку. Ну, а коли уж и попадем в беду, и старшина со своими термосами к нам не доползет, то как-нибудь перебьемся, перетерпим – не привыкать. Вот солдат съел свой запас, и у него образовался “нутряк”, который у него растет, пока сидит в обороне. Как у верблюда горб. И если еды нет – энергия идет оттуда. Но, глядишь, еще какую-нибудь трофею прихватишь. В бою всякое бывает. Правда, хлеб у фрицев никудышный. Какой-то эрзац, говорят. Из опилок, что ли? Но консервы ничего, можно… Так что не волнуйся, - закончил свою тираду солдат.
Все вокруг стояли и молча слушали солдата. Он уже поднялся, повернулся к командарму, поправил ремень, шапку и рассказывал степенно, покачивая своими здоровенными плечами. И вдруг ротный командир – как выстрелил:
- Это лучший пулеметчик роты, товарищ командующий. Со Сталинграда в полку. Имеет орден и две медали.
Василий Иванович потоптался, крякнул, сказал, чтобы хорошо готовились к бою, и пошел дальше. Он любил сталинградцев и прощал им все.
Наблюдая за этой сценой, Варенников невольно вспомнил своего сталинградского Филимона Агапова из-под Абакана. Такой же крепкий, неторопливый, говорил размеренно, назидательно, никакой начальник для него не гроза, но почтение ему оказывал. И по возрасту такой же. Вот на таких-то Россия и держится.



157


* * *

35-ая Гвардейская стрелковая дивизия получила задачу – совместно с 694-ым самоходным артиллерийским полком, 266-ым истребительно-противотанковым полком прорвать оборону противника на участке Леженце - Гловачув. Наступать в направлении местечка Едлинск - Радом. Наступление в глубину развивать совместно с армейской танковой группой.
14-го января 1945-го года в 8.30 грянула артиллерийская подготовка атаки на Магнушевском плацдарме. Через 25 минут ураганного огня батальоны первого эшелона 100-го и соседнего 101-го стрелкового полков перешли в атаку и без особого напряжения захватили первую траншею. Чувствуя, что в ближайшие дни наши войска могут перейти в наступление, противник оставил в первой траншее только прикрытие, а главные силы и тыл перенес во вторую и третью траншеи, в укрытие. Как только наши пошли в атаку, немцы, решив, что это общее наступление, вывели все силы из укрытий и заняли позицию для отражения удара.
Но наши командиры быстро сориентировались и придержали передовые подразделения в первой траншее противника, артиллерия же обрушилась на его вторую и третью траншеи. И пока она их полностью не распахала, пехота ждала сигнала. Затем под прикрытием двойного огневого вала возобновили атаку. С позиций военного специалиста – это были классические действия по управлению атакующими подразделениями и огнем артиллерии. Командующий артиллерией 8-ой Гвардейской армии генерал Н.М. Пожарский вообще вошел в историю военного искусства, как один из самых одаренных военачальников. И здесь, и в Берлинской операции, руководимая им артиллерия явила шедевр своих возможностей и способностей. Противник понес огромные потери.
Утром 15-го января после артиллерийской подготовки в бой был введен второй эшелон 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии 102-го Гвардейского стрелкового полка. Сопротивление немецких войск было окончательно сломлено, и к исходу дня вся тактическая зона обороны была полностью прорвана. Части дивизии начали преследование разрозненных групп, отходящих к Одеру.
Советские войска продвигались с невиданными темпами – по пятьдесят километров в сутки. Такое стремительное наступление ошеломило противника. Он совершенно ничего не мог предпринять, чтобы остановить этот накат, даже занять хорошо подготовленные в инженерном отношении и имеющиеся необходимые запасы и средства управления - рубежи на территории Польши. Такому быстрому продвижению 8-ой Гвардейской армии в целом способствовал и мощный удар 1-ой Гвардейской танковой армии. Она глубоко вклинилась в оборону противника. Кроме того, части 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии, в частности 100-ый Гвардейский стрелковый полк, широко использовал приданный ему самоходно-артиллерийский полк 76-миллиметровых орудий. Это маневренные, очень удобные для десантирования орудия. Фактически все боевые подразделения 100-го полка двигались десантом, крюком прицепив к самоходным орудиям повозки.


* * *

Наиболее организованное сопротивление дивизия встретила в районе города Оборники, который обороняла 258-ая пехотная дивизия противника. Город Оборники был крупным опорным пунктом, стоял на важном узле дорог, имел более 30 крупных складов

158

с военн6ым имуществом. Части дивизии ударом по городу с севера и юга обратили в бегство подразделения противника, и даже батальон СС, который контролировал их действия. Конечно, и наши войска понесли потери.
Был убит командир 102-го Гвардейского стрелкового полка 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии майор А.В. Петров, которому было присвоено звание Героя Советского Союза.
35-ая Гвардейская стрелковая дивизия вышла к реке Варта, и начала преследовать отходящего противника по правому ее берегу, продвигаясь на северо-запад. Вскоре командир корпуса генерал В.А. Глазунов приказал форсировать реку и во взаимодействии с 57-ой дивизией и 40-ой танковой бригадой наступать на Бирнбаум, что и было выполнено по всем правилам военной науки.


* * *

Утром 29-го января 35-ая дивизия, сломив сопротивление немецко-фашистских войск, вышла на широком фронте на польско-германскую границу на рубеже Альт-Герту, Фольварк, Биркен. Дивизия получила задачу наступать на Шверин. Этот город принадлежал уже Германии. Наступал грандиозный исторический факт уничтожения агрессора на его собственной территории.
30-го января части дивизии форсировали реку Одер и ворвались в Мезеритский укрепленный район противника, расположенный в междуречье рек Варты и Одера и прикрывавший кратчайший путь на Берлин. Встретив ожесточенное сопротивление, наши передовые подразделения вынуждены были перейти к обороне. Назначенный на должность командира дивизии на Висле вместо генерала А. Кулагина полковник Н.П. Григорьев, решил выехать на место и лично разобраться в обстановке.
Пренебрегая мерами предосторожности и “пролетев” на машине поворот, который был последней точкой, где еще можно двигаться на автомобиле, Григорьев попал в зону ружейно-пулеметного огня противника и был тяжело ранен в обе ноги. Это счастье, что его сопровождали три САУ-76 – они фактически спасли жизнь и раненому командиру дивизии, и всем остальным, кто был в его группе.
Дивизию принял заместитель командира дивизии полковник Г.Б. Смолин. Удивительный человек. У него с начала войны не было левой руки по локоть, он носил протез, мог бы не воевать, но настоял, чтобы его отправили на фронт. Когда он был в настроении, то шутил по поводу руки:
- Надо было бить правой, а я замахнулся левой, вот и результат. Всегда надо думать, голубчик.
В ночь на 4-ое февраля 1945-го года дивизия форсировала Одер и во взаимодействии с 57-ой Гвардейской стрелковой дивизией в течение трех суток вела тяжелые бои за город Ретвейн. Выбив противника и очистив город, дивизия продвигалась вдоль левого западного берега реки Одер, подошла к пригороду Киц и закрепилась здесь силами 102-го Гвардейского стрелкового полка. 101-ый Гвардейский стрелковый полк стал левее, и тоже южнее Кица, а 100-му Гвардейскому стрелковому полку приказано было обойти его с запада, перерезав дорогу, идущую на Берлин.
В течение двух с небольшим недель части дивизии с боями прошли 510 километров. Это же не танковая и не механизированная, а стрелковая дивизия – но такие темпы.



159


* * *

Пришло время расплаты! И 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия, как и другие войска, готовилась к этому необычному боевому ритуалу.
В слиянии рек Одера и Варты находился довольно большой остров, на котором обосновался старинный город – крепость Кюстрин. Крепость состояла из множества мощных фортов, оснащенных современными орудиями крупного калибра и другим вооружением. Огромные подземные казематы вмещали в себя большое количество боеприпасов, военного имущества, продовольствия и горючего. Крепость была подготовлена к длительной круговой обороне. Форты со всех сторон были прикрыты глубоким рвом, залитым водой, шириной 12 и глубиной 7 метров, да еще 15-метровым крепостным валом. Вдобавок на дамбе, которая окружала крепость, были расположены доты и дзоты, оснащенные артиллерийскими снарядами всех видов, как в укрепленных районах. Дамба прикрывала крепостные стены толщиной два и более метра, фактически они способны были выдержать удар фугасного или бетонобойного снаряда любого калибра.
С острова же по обе стороны крепости были переброшены мосты. На восточном правом берегу находилась канатная фабрика с огромной вытяжной трубой, где размещались немецкие разведчики-наблюдатели. Артиллеристы Варенникова пытались сбить эту трубу, но у них ничего не получилось.
А на другом западном берегу, начиная прямо от моста, находился населенный пункт Киц. Считалось, что он является пригородом Кюстрина.
Сам Кюстрин представлял интерес не столько как крепость на кратчайшем пути - всего в 7- километрах к Берлину, сколько как место, где родился Геббельс, об этом знала вся Германия. Поэтому падение Кюстрина, несомненно, имело бы морально-психологическое воздействие на немцев. Понимало это и германское командование. Вот почему только внутренний гарнизон крепости состоял из множества известных частей:
10-ый крепостной полк, сводные батальоны – “Вечер”, “Гимен”, “Готте”, “Хитай”, боевые группы – “Шульц”, “Шнандер”, далее – 40-ой отдельный саперный батальон, подразделения 303-ей пехотной дивизии, а также 39-ая и 58-ая отдельные артиллерийские дивизионы.
Кюстрин отнюдь не являлся ключом к Берлину. Ключом были Зееловские высоты. Однако, что касается крепости Кюстрин, конечно, ее можно было бы обойти, блокировать, и пусть гарнизон сидит себе здесь до посинения, пока не капитулирует. Но нельзя было сбрасывать со счетов одну довольно серьезную опасность: своими крепостными дальнобойными орудиями, он, конечно, мог принести немало бед. Тем более что в крепости имелись огромные запасы боеприпасов, о чем  командование фронтом располагало достоверными данными. Но можно было пойти и по другому пути – разбомбить все в пух и прах и превратить крепость в руины. Сделать это сверхтяжелыми девятитонными авиационными бомбами было совсем не трудно. Но этот вариант не подходил, так как этот город после войны должен отойти Польше, и если бы его разбомбили, то поляки вместо города получили бы только руины. Оставалось одно – брать Кюстрин штурмом. Ущерб если и будет, то незначительный.


* * *

Выше по течению реки, южнее Кюстрина, была построена мостовая переправа

160

через реку Одер. Мост был наплавной, но предмостные укрепления делались капитально. В их строительстве принимали участие и саперы, и артиллеристы 100-го Гвардейского стрелкового полка, чьи огневые позиции располагались неподалеку.
Во время строительства переправы за работой наблюдал Г.К. Жуков на другой стороне реки. А когда мост был готов, он проехал на “виллисе” на левый берег и похвалил офицеров за труд. Мост – великое дело для плацдарма. Понимая это, немецкое командование постоянно бросало на переправу самолеты–снаряды. Психологически противник этими самолетами-снарядами на войска в какой-то степени еще влиял. Но вместе с тем командование полком видело, что применение самолетов-снарядов – это уже конвульсии огромной военной машины: исчерпав все, немцы прибегали к последнему средству. Так утопающий хватается за соломинку.
Самолет-снаряд “ФАУ-1” являл удивительное зрелище и в то же время очень опасное средство. “ФАУ-1” имел около 700 килограммов взрывчатого вещества большой мощности. Правда, в мост попадали очень редко. Но взрыв и на удалении от моста был мощным и нагонял “шороху”.
Чтобы перебраться ближе к Кюстрину, решено было первоначально овладеть на западном противоположном берегу пригородом Киц. Эту задачу 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия решила с плацдарма во взаимодействии и совместно с соседом справа – с 82-ой стрелковой дивизией 5-ой Ударной армии. Предвидя, что в Кице придется вести бои, как в городе с крупными зданиями, создавали штурмовые группы и отряды, каждый из которых имел конкретный объект захвата.
В 100-ом Гвардейском стрелковом полку действиями штурмовых отрядов и групп лично руководил командир полка майор А.М. Воинков. Со своей группой управления он находился от них буквально в ста метрах. Наиболее активно действовал штурмовой отряд капитана А.В. Сохоматина. Внезапным стремительным броском, “поливая” перед собой фашистов из пулеметов и автоматов, сразу захватили несколько кирпичных зданий, расположенных вдоль магистрали Кюстрин - Берлин.
В цоколе одного из них разместили командно-наблюдательный пункт командира полка. Узкие длинные окна обеспечивали хоть и под углом, но прекрасный обзор, позволяющий полностью наблюдать действия наших штурмовых групп и отрядов, а также ответные меры противника. Командование полка особенно беспокоили два вкопанных по башню танка справа и слева от дороги. Они находились на возвышении. И все отлично просматривали и простреливали пушечным и пулеметным огнем. Выкатить 57-миллиметровые орудия (вместо 45-миллиметровых войска уже имели 57-миллиметровые противотанковые пушки, которые получили на Висле), и решили прямой наводкой обстрелять их. Но это равносильно самоубийству: танки немедленно бы “сняли” орудия, не позволив им даже развернуться.
В связи с этим было принято решение – штурмовыми группами просочиться с фланга, то есть со стороны реки, в “мертвое” пространство, которое образовывалось вблизи каждого танка и которое им не простреливалось. И если это удастся сделать, то, несомненно, цель будет достигнута: ребята забросают танки гранатами. Однако до этой зоны надо было преодолеть минные поля и сопротивление хорошо окопавшейся здесь пехоты. Ведя артиллерией массированный огонь по минным полям в расчете, чтобы разорвать их, а также по пехоте противника, были подтянуты штурмовые группы максимально ближе к рубежу, с которого уже можно было сделать бросок.
В итоге удалось все-таки одной штурмовой группой забросать одно бронированное чудовище противотанковыми гранатами и бутылками с горючей смесью. “Тигр”, который был с левой стороны дороги, уже пылал. Экипаж его, видно, погиб или выбрался через люк в днище. Минут через пять танк взорвался. Подобраться ко второму оказалось значительно сложнее. С гибелью танка противник открыл интенсивный огонь по нашим
161

позициям. Минут через тридцать прилетели “юнкера”, однако хорошо отбомбиться не смогли – шестерка наших истребителей разгромила их по всему небу, двух сбила.


* * *

Управляя действиями войск, большинство их начальников расположилось вокруг командира полка, обдумывая, как действовать дальше. У приборов наблюдения в соседней проходной комнате остались только разведчики. В комнате Варенникова окно было забито периной и пуховыми подушками, чтобы не залетел снаряд. Это была ошибка. Точнее, ошибка состояла в том, что перина была белой, а значит, очень заметной. В прицеле танка, тем более, просматривалась отлично, хотя окно и было узким. Вот немец и влепил сюда снаряд. Конечно, перина максимально самортизировала удар и вобрала в себя основные осколки, однако, все находившиеся в помещении, пострадали: командир полка А.М. Воинков был легко ранен осколком в левое плечо и контужен (он стоял левым боком к окну). Адъютант командира полка Н.И. Королев ранен в шею и спину мелкими осколками и контужен (он стоял спиной к окну). Заместитель командира полка по политической части майор В.А. Иванов сидел на ящике в стороне от всех в углу комнаты, писал донесения и отделался испугом. Варенникову опять не повезло, хотя и незначительно: несколько маленьких осколков кирпича влетели в лицо, его контузило (он стоял лицом к окну). Произошло это 9-го марта 1945-го года. Самое интересное, как потом рассказали прибежавшие в их комнату разведчики, так это то, что все, бездыханные, лежали на полу. И производили первое впечатление погибших. Но первым пришел в себя майор Иванов, и тут же общая ситуация стала меняться. А.М. Воинков никогда не держал около себя никаких медиков, считая, что это плохая примета. И Варенников придерживался той же позиции. Но поблизости всегда кто-то находился. Вот и сейчас прибежал санинструктор, быстро всех осмотрел и вместо того, чтобы с каждым разобраться, дал команду оттащить всех на волокушах к реке и далее в медсанбат дивизии.
Вероятно, он принял такое поспешное решение потому, что у Королева была в крови шея, а у Варенникова – лицо. Кровоточила и разбитая верхняя губа. Поскольку волокуш не было, раненых тащили на плащ-палатках по булыжникам мостовой. Видно, такая “транспортировка” и мертвого приведет в чувство. Вот и Варенникову уже после нескольких десятков метров вернулось сознание. Естественно, с каждым новым “броском” по мостовой Варенникова пронизывала адская боль, причем почему-то во всем теле, так что невольно вырывались стоны.
Солдаты-разведчики, таща Варенникова, после каждого его стона говорили:
- Потерпи, осталось немного.
Почему-то Варенников не мог подняться, хотя был в полном сознании. Так как его волокли головой вперед, то он мог в какой-то степени наблюдать, что делается сзади его, а фактически на переднем крае. Отчетливо видел, как оставшийся у дороги второй танк пускал по нашей группе короткие пулеметные очереди с трассирующими пулями. Сомнений не было – он засек их и не отстанет, пока не прибьет. Но там его пулемет не достанет. Варенников напряг все силы и заговорил:
- Братцы, вы лучше тащите по кювету. Там его пули уже не достанут нас.
- По кювету ползти нельзя, - отвечает разведчик, - там полно мин. Уже осталось немного, потерпи, скоро мы вообще сползем с дороги, а там уже будем в безопасности.
И все-таки почти у самого финиша у одного из двух спасителей Варенникова пуля распорола голень. И он дальше отправился вместе с ними уже в другом качестве. Их подхватили санитары, уложили на волокуши, как в люльки, и бегом к берегу. А потом уже
162

на “санитарке”-автомобиле привезли в медсанбат. Он располагался на восточном берегу Одера в населенном пункте Запциг. Там Варенников слышал А.М. Воинкова, который крыл всех, на чем свет стоит:
- Куда, черти, вы меня тащите? Я же здоров!
Но было видно, что сам он подняться не может, как и Варенников. Только Н. Королев помалкивал – лежал спокойно и был очень бледный.
Расположили их в одном немецком домике. В большой комнате лежало еще два офицера из соседнего полка. Обработали раны, сделали им какие-то уколы и они уснули. Уже на второй день Варенников вполне свободно перемещался. Воинков ходил, держась за спинки коек, а Королев мог только сидеть. Но со временем у них все нормализовалось, единственно, что Варенникова беспокоило, так это то, что корочки, образовавшиеся у него на руках, под правым глазом и на носу, долго не отслаивались. Ребята шутили:
- Вот так и будешь ходить всю жизнь с плямбами на морде. Скажи спасибо, что вообще нос не отхватили. Да и глаз целый остался.
Действительно, еще чуть-чуть – и Варенников бы был без глаза. Какая судьба! Плохо, когда человек вообще чего-то лишается. Но когда у него нет глаза – это, конечно, совсем особая утрата. Когда с человеком говоришь – обязательно смотришь ему в глаза и “читаешь” его мысли, видишь его внутренний мир. Глаза собеседника передают тебе его настроение. Но вот что странно: когда твой собеседник – с одним глазом, то невольно твой взгляд падает на протез глаза или на то место, где был глаз. При этом чувствуешь себя неловко, будто сам в чем-то повинен.
Один из хирургов медсанбата был без глаза, потерял его под Москвой. Протеза, однако, не носил, разбитую глазницу обычно прикрывал повязкой. Он же и занимался с ними. Интеллигентный, очень внимательный, не по врачебному боевой. Наверное, хирургам в большинстве случаев присущи эти черты – боевитость, решительность. Ведь приходится принимать решение резать, не резать, распороть или обойтись без этого. У этого хирурга эта черта была выражена особенно ярко. Однажды его спросили:
- Доктор, ты так здорово разбираешься в военном деле, что можно подумать, командовал ротой.
- Ротой – нет, а взводом полгола командовал под Москвой, пока немцы мне глаз не выбили. Я ополченец, окончил 1-ый Московский мединститут и год уже проработал, а когда война началась – добровольцем пошел на фронт. По ошибке направили санинструктором, но буквально через неделю командир батальона поставил меня на стрелковый взвод. И командовал. Получил младшего лейтенанта. А когда ранило, то уже в госпитале разобрались, что к чему, и мне сразу повесили шпалу капитана медицинской службы. С этим вот званием и добираюсь до конца войны.
Воинков поинтересовался, что, мол, так, со званием, да и с должностью тоже не порядок.
- Это все зависит от меня. Можно было оставаться в тылу или здесь тоже стать администратором. Но меня больше привлекает делать операции “свежераненым”, если можно так сказать. Именно здесь начинается борьба за жизнь. Я делаю любые операции, хотя нам это не рекомендуется. А я оперирую. Какие могут быть рекомендации, когда речь идет о жизни или смерти? Я мог бы со своим ранением остаться в тыловом госпитале, но это не для меня – я должен чувствовать бой. А глазницу не закрываю потому, что любая рана военного только украшает, как Потемкина, - засмеялся хирург, а потом продолжил: - Война закончится – конечно, я уволюсь. У меня так много планов, идей, над которыми, конечно, надо много работать, чтобы помочь человеку.
Все смотрели на него с большим уважением. В отличие от других медиков, включая начмеда дивизии подполковника Сорокина, который их посещал каждый день, этот капитан оказывал на всех значительно больше влияния, чем все остальные.
163


* * *

18-го марта Варенников и Воинков уже были в полку. Воинков настоял, чтобы их отправили к себе “домой”, так как готовилась решающая битва.
К великому огорчению Варенникова направили не в родной 100-ый Гвардейский стрелковый полк, а в соседний 101-ый Гвардейский стрелковый полк. Там убило командира полка полковника М.А. Коновалова. Это был всеобщий любимец дивизии. Его похоронили, как и еще 309 погибших бойцов 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии, на кладбище немецкого поселка Западный. Полк принял прибывший из тыла и еще не нюхавший пороха подполковник И.А. Андреев. У Варенникова с ним сразу сложились плохие отношения. Откровенно говоря, во всем был виновен Варенников. Все-таки командир полка – есть командир полка. Он отвечает за все и судьба людей в его руках. Задача офицеров состояла в том, чтобы помогать ему принимать целесообразные решения (тем более что он не обстрелян) и организовывать выполнение этих решений, в том числе всестороннее обеспечение боевых действий подразделений полка. К тому же его возраст был старше Варенникова в 2,5 раза – тоже обязывало всех относиться к нему уважительно. Но его педантичные распоряжения и сухой казенный разговор на любую тему, пренебрежительное отношение к заслуженным офицерам полка сразу воздвигли между ними стену. Его не восприняли и другие офицеры, в том числе начальник штаба полка, который в разговоре с Варенниковым как-то посетовал на то, что “старик” теряется в бою и по этой, на его взгляд, причине противник недавно потеснил полк своими контратаками. Лишь своевременная помощь соседнего 102-го полка 35-ой дивизии и частей 416-ой стрелковой дивизии помогли восстановить положение. Особо занимала такая фраза, сказанная начальником штаба полка:
- Я вижу, он как рыба, выброшенная на берег: воздух глотает, а никаких распоряжений не отдает. Решил командовать полком, так командуй.
Командир дивизии полковник Г.Б. Смолин на основании распоряжений комкора и командарма 22-го марта отдал приказ о наступлении дивизий с целью прорвать оборону противника в районе железнодорожной станции Кюстрин, взять железнодорожный мост на речушке, потом соединиться с частями 5-ой Ударной армии, наступавшими с севера. Действия были не особенно сложные, но требовали, как всегда, кропотливой организации, они были направлены на расширение плацдарма. Командир полка решил провести занятия на ящике с песком. Конечно, если бы время для этого было, то можно провести и эти занятия, но в той обстановке каждая минута была дорога, а он собрал командиров батальонов, заместителей командира полка, начальников служб полка и монотонным голосом начал читать им лекции. Через полчаса командир 1-го батальона, не выдержав, и говорит:
- Товарищ подполковник, мне задача понятна. Разрешите действовать?
Все тоже зашевелились. Андреев вскипел.
- Нацепляли орденов и думаете, что от того ума прибавилось? К бою нужно готовиться, а вы привыкли “нашармачка”, вот потому и большие потери.
Это было слишком. Тут же взорвался заместитель командира полка по политической части В.В. Уткин. Никак не называя командира полка, выпалил:
- Во-первых, ордена заслужили без Вас, и носят их так, как считают нужным. Во-вторых, у нас никто “нашармачка” не воюет – все готовятся, а если бы не готовились, то не были бы сегодня на Одере. В-третьих, это с Вашим приходом мы в первом же бою понесли большие потери. Конечно, с Коноваловым у нас в полку такого не было. Наконец, последнее: учитывая сжатые сроки на подготовку, предлагаю дать слово начальнику штаба полка. Он уточнит задачи, после чего можно офицеров отпустить организовывать
164

бой.
Видно, у Андреева в практике такого не было. Он никак не мог преодолеть охвативший его шок. А начальник штаба, используя замешательство и, не ожидая разрешения командира полка, сразу приступил к работе. Он спрашивал каждого командира и начальника, как они поняли свою задачу, как будут взаимодействовать с артиллерией, танками и соседями, а также с наступающими навстречу нам войсками 5-ой Ударной армии, уточнял некоторые вопросы и буквально через 20 минут доложил командиру полка:
- Товарищ подполковник, все готово. Все офицеры свои задачи и порядок взаимодействия знают. Разрешите им отправиться в свои подразделения?
- Разрешаю, - ответил командир полка. – Время огневой подготовки и начало атаки - отдельным распоряжением. Всем можно идти. Заместителю командира по политчасти и начальнику штаба полка остаться.
Все было ясно: будут объяснения. Но все были вроде довольны, что “новобранцам” преподнесен необходимый урок. Жаль только, что речь шла о человеке, занимающем высокий пост, да с седой головой. Поэтому хоть и были довольны, но внутренне переживали.
Варенников молча шел с заместителем начальника штаба майором Ф.И. Кауном.
- Да, плохо получилось… А ведь воевать-то вместе, - как бы в раздумье сказал Каун. – Какой-то он странный. Приказал переписать все наградные листы, составленные за форсирование Одера, и бои на плацдарме, уже подписанные Коноваловым. Сказал, что сам будет подписывать. Но ведь мы воевали, когда его еще не было! Сказал, что не все представленные заслуживают награждения.
Они продолжали идти. Варенников не хотел поддерживать этот разговор. Но понимал, что таких отношений не должно быть, тем более на войне.
К бою все было готово. После мощного короткого огневого налета подразделения 101-го и соседнего справа – 102-го Гвардейского стрелкового полка перешли в наступление. Противник, видно, не ожидал таких действий, побежал, стараясь выскользнуть из кольца окружения. Преследуя отходящих немцев, полки соединились с частями 32-го Гвардейского стрелкового корпуса 5-ой Ударной армии. В районе Ной-Блейм, Кубрюклен, Форштадт, безымянного острова на реке Одер и мукомольного завода попала в окружение значительная вражеская группировка. Началась операция по ее уничтожению. Как и предполагалось, противник, чей передний край проходил по дамбе, полностью использовал арсенал вооружений своей крепости. Это накладывало на всю обстановку тяжелый отпечаток. Стало ясно – в тылу нельзя было оставлять этот окруженный гарнизон.
Командир корпуса решил на главный остров, где располагался основной город, высадить десанты с востока и запада. Сделать это на лодках скрытно и внезапно, под интенсивным прикрытием дымовых завес.


* * *

27-го марта командир дивизии отдал приказ: 100-му Гвардейскому стрелковому полку провести десантирование, 101-му Гвардейскому стрелковому полку овладеть дамбой северо-восточнее Куна и огнем поддержать десант, 102-му Гвардейскому стрелковому полку поддерживать десант с юго-запада.
35-ая Гвардейская стрелковая дивизия действовала в тесном взаимодействии с
82-ой Гвардейской и 416-ой стрелковыми дивизиями. Но противник, контратакуя пехотой
и танками, решил ликвидировать захваченные на острове подразделениями 100-го
165

Гвардейского стрелкового полка плацдармы. Однако два других полка дивизии активно поддерживали действия подразделений на острове и не давали противнику выскользнуть по перемычкам через рукава Одера из окружения и уйти на запад.
30-го марта дивизия фактически силами штурмовых отрядов ликвидировала немецкий гарнизон в Кюстрине. Было уничтожено более тысячи человек и взято в плен 950 солдат и офицеров, захвачено большое количество техники, вооружения и боеприпасов. Таким образом, угроза, которая постоянно присутствовала на правом фланге 8-ой Гвардейской армии, была ликвидирована. Плацдарм на Одере для войск армии был расширен.
С окончанием боев за Кюстрин войска армии закончили проведение частных операций по созданию благоприятных условий войскам на западном (левом) берегу Одера, что, несомненно, положительно сказалось при подготовке и проведении Берлинской операции.


* * *

Немецкое командование сделало все, чтобы сосредоточить основные оставшиеся силы по защите Берлинского направления и столицы непосредственно. Гитлеровский Генеральный штаб не позволял распыления сил и поэтому не проводил каких-либо частных операций и вообще активных действий, в том числе на этом направлении. Главной его заботой было - сохраняя живую силу и технику для решающей схватки, всячески затруднять нашим войскам организованно подготовиться к наступлению.
Только против 35-ой дивизии противник выдвинул в первый эшелон усиленные артиллерией и танками две свежие, укомплектованные дивизии: 303-ю пехотную и 20-ую моторизованную. Но надо еще иметь в виду, что немецкие войска были буквально завалены боеприпасами, в том числе фаустпатронами, в чем можно убедиться, в полную ощущая огневые удары не себе. Захватывая позицию за позицией, наши войска в качестве трофеев уносили штабеля снарядов, мин, патронов и других боеприпасов, которые не вмещались в окопы и траншеи и были выложены прямо на грунт. Кстати, сами позиции были оборудованы отлично и в оперативно-тактическом, и в инженерном отношениях.
На рассвете 14-го апреля 1945-го года шквал огня обрушился на передний край противника. Проводилась разведка боем в составе усиленного стрелкового батальона от каждой дивизии первого эшелона. Была поставлена задача – уточнение переднего края, системы огня в обороне противника и определение слабых и сильных его сторон. Цель в основном была достигнута.
Полковая артиллерия и два дивизиона 76-миллиметровыми орудиями артиллерийского полка дивизии были на прямой наводке. Они выели огонь по хорошо разведанным и вновь обнаруженным целям. Минометные подразделения имели свои цели на переднем крае. С переходом от огневой подготовки к огневой поддержке (а это был настоящий огневой вал) артиллерийские орудия от стрельбы прямой наводкой переходили к стрельбе по целям на предельной дальности – кроме 57-миллиметровых орудий, которые сопровождали пехоту “огнем и колесами” (когда орудия перемещаются вслед за атакующими).
В течение двух дней передовыми отрядами удалось вклиниться в оборону противника, местами до пяти километров. Фактически оборона была уже нарушена. Противник понимал обеспеченность этой полосы и, делая ставку на Зееловские высоты, отводил наиболее мощные артиллерийские средства на этом рубеже. В ответ советское командование вновь организовало артиллерийскую подготовку.
Зная точно, во сколько начинается огневая подготовка, и многократно проверив
166

готовность к действиям, все командиры и начальники часа за два-три до ее начала уже были на ногах и все равно находили для себя какую-то работу, что-то еще недосказано, какие-то распоряжения еще не отданы, что-то надо еще допроверить.
Командиры и начальники все располагались на КНП командира полка подполковника Андреева. Рядом с ним был адъютант и заместитель командира полка по политчасти майор Уткин, радисты и телефонисты. Остальные толкались около группы управления Варенникова, в том числе начальник разведки полка с разведчиком и полковой инженер. В 4.55 майор Каун произнес негромко, но так, чтобы слышали все:
- Осталось пять минут.
И вздохнул Варенников. Внутренне напряжение поднялось до предела.
16-го апреля за два часа до рассвета, фактически еще в сплошной ночной тьме, вдруг в небе появился яркий луч прожектора и встал вертикально, как огромная хрустальная колонна, привлекая внимание и завораживая всех вокруг на многие десятки километров. Это был сигнал! Буквально через несколько секунд мир перевернулся. 140 прожекторов, установленных по всему фронту через 200-300 метров, осветили яркими (в 700 миллионов свечей каждый прожектор) лучами все поле боя, ослепляя у противника всех и все. И сразу же вокруг загрохотало. Началось артиллерийское наступление 1-го Белорусского фронта. Главным дирижером этого огромного артиллерийского оркестра был знаменитый военачальник командующий артиллерией Герой Советского Союза генерал-лейтенант Пожарский. На участках прорыва было 300 артиллерийских и минометных стволов на один километр фронта.
Через 25 минут огневой подготовки в небе снова появился вертикальный луч прожектора. Это был сигнал пехоте и танкам к атаке, а для артиллерии – переходу к огневому валу – для сопровождения пехоты и танков.
Танки и самоходно-артиллерийские установки двигались в боевой линии на высокой скорости и с включенными фарами, ведя огонь на ходу. Пехота быстрым шагом и перебежками старалась не отставать от танков и также периодически, на ходу, открывала огонь, встречая на своем пути сопротивление. Все двинулось к Зееловским высотам.
Артиллерия дивизии, полностью участвуя в артиллерийском наступлении, по мере продвижения войск первого эшелона корпуса вперед – это были 47-ая и 57-ая Гвардейские стрелковые дивизии – подключались к своим частям, которые передвигались в предбоевом порядке во втором эшелоне. Преодолев с боями 8-километровую полосу обороны противника, армия уперлась в Зееловские высоты, которые фактически составляли основу обороны противника.
Командарм генерал Чуйков, стремясь развить наметившийся в полосе 47-ой Гвардейской стрелковой дивизии успех, решил ввести в сражение 35-ую Гвардейскую стрелковую дивизию на правом фланге 4-го Гвардейского стрелкового корпуса. Одновременно на это место переместил 82-ую Гвардейскую стрелковую дивизию. Для прорыва обороны на Зееловских высотах в течение следующей ночи создается необходимая группировка войск и вновь готовится артиллерийское наступление, в том числе тридцатиминутная артиллерийская подготовка атаки. Данные по целям этой полосы были приобретены в течение наступления с плацдарма, плюс по данным аэрофотоснимков. Кстати, к концу войны это вообще приобрело масштабный характер – авиационные разведданные получали даже в стрелковом полку. Части 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии, используя результаты огневой подготовки артиллерии и удар 11-го танкового корпуса, с тяжелыми боями, но, прорвав оборону противника в районе с отметкой 58,9, вышли к реке Флис, которую к исходу дня форсировали на участке Альт–Розенталь - Гермсдорф. Это создало благоприятные условия для развития в полосе армии, что сыграло на этом этапе решающую роль. Важно отметить, что противник почти
непрерывно проводил контратаки, подбрасывая свежие резервы. В этих боях в 101-ом
167

полку погиб отличный офицер старший лейтенант Павел Шелудько, который командовал 57-ой батареей противотанковых пушек. Не один танк противника был на его счету. Среди артиллеристов, которых знал Варенников, это был самый храбрый и отважный офицер. Он всегда был на острие там, где было пекло. Еще только намечается на каком-то участке полка прорыв танков противника – он уже со своей батареей тут как тут. И как бы тяжело ни было, Павел всегда улыбался.
Осталось до Берлина всего несколько километров, а они похоронили Павлика. Так в конце войны они продолжали терять своих боевых товарищей. А они были для всех, как родные.


* * *

Операция продолжалась. 35-ую дивизию усилили двумя танковыми бригадами – 35-ой и 65-ой. И поставили задачу – завершить прорыв обороны противника на Зееловских высотах на всю глубину. Дивизия, напрягая все силы, справилась с этой задачей.
Важнейшим и решающим элементом в действиях командующего 1-го Белорусского фронта Г.К. Жукова было принятие им решения о вводе в сражение в середине дня 16-го апреля сразу всей танковой армии. Это был большой риск. На карту ставилась судьба операции. Дело в том, что после мощной артиллерийской подготовки войска первого эшелона первые два-три часа наступали успешно. Для большей наглядности о представлении существа и содержания огневой подготовки, которая длилась всего 30 минут, читатель может судить даже по одному факту: за это время было израсходовано 500 тысяч снарядов и мин, что составляет тысячу вагонов.
Итак, первоначально войска наступали более-менее успешно. Но чем дальше, тем сопротивление противника усиливалось. Опираясь на систему инженерного оборудования высшего класса и вводя все новые и новые резервы, он гасил темпы продвижения 1-го Белорусского фронта. А совершить крупный маневр вправо или влево от Зееловских высот было нельзя. Надо было протаранить оборону именно на Зееловских высотах и во что бы то ни стало сломить сопротивление немцев. Сделать это в прежнем построении было невозможно. Вот почему в сражение была брошена главная ударная сила фронта – танковая армада.
1-ая Гвардейская танковая армия генерала М.Е. Катукова действовала в полосе совместно с соединениями 8-ой Гвардейской армии. А 2-ая Гвардейская танковая армия генерала С.И. Богданова – в полосе 3-ей и 5-ой ударных армий фронта. Это было труднейшим испытанием. Медленное продвижение 1-го Белорусского фронта, по мнению Ставки ВГК, ставило под угрозу срыва выполнение задачи по окружению Берлина, что не соответствовало бы предусмотренному замыслу операции.
Поэтому командующим 2-го Белорусского фронта и 1-го Украинского фронта (то есть соседям 1-го Белорусского фронта) была поставлена задача - максимально ускорить темпы продвижения этих фронтов, и тем самым содействовать 1-му Белорусскому фронту. Одновременно и командующему 1-го Белорусского фронта было дано указание увеличить темпы наступления. С этой целью подтянуть всю тяжелую артиллерию ближе к переднему краю и решать огневые боевые задачи в двух-трех километрах от передовых частей, что должно улучшить взаимодействие с войсками.
Все эти крупные решения претворялись в практические действия войск уже в середине дня 19-го апреля. Части 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии “пробили” третью оборонительную полосу противника и прорвались в Оберсдорф. Командир
дивизии полковник Г.Б. Смолин уже докладывал командиру корпуса об организации
168

преследования отходящего противника.
20-го апреля можно было утверждать, что обстановка в полосе всех трех фронтов (справа налево: 2-ой Белорусский фронт, 1-ый Белорусский фронт и 1-ый Украинский фронт) от действий которых зависела судьба завершения Второй мировой войны в Европе, складывалась благоприятно.


* * *

В связи с предстоящими боями в Берлине обращалось внимание на организацию противником обороны столицы Германии.
Принципиально это была круговая оборона. Она состояла из внешнего, внутреннего и городского оборонительного обводов. Кроме того, в центре города, начиная от рейхстага, был ряд объектов, которые в свою очередь готовили автономно к обороне, как крепость.
Внешний оборонительный обвод проходил по окрестностям столицы. Он состоял из системы опорных пунктов, имеющих единую систему огня. Этот обвод считался как бы передовым краем обороны города, и ему уделялось особое внимание.
Внутренний оборонительный обвод проходил по набережной реки Шпрее и каналу. Он же состоял из опорных пунктов, а их ядром были мощные каменные здания, нашпигованные автоматическими пушками, крупнокалиберными пулеметами и фаустиками (стрелками фаустпатронов).
Все пригороды и даже поселки между оборонительными обводами также были превращены в опорные пункты. А все, что находилось уже в самом внутреннем оборонительном обводе, максимально рассматривалось только с позиций обороны – от метро, коллекторов, водосточных каналов и подвальных помещений до заводских труб, чердаков зданий, вышек и различных высотных сооружений. Внутренний оборонительный обвод уже имел на каждой улице каскад, а городской оборонительный обвод вообще имел сплошные заграждения по всем улицам. Из каждого или почти каждого окна полуподвального помещения торчал ствол орудия. Берлин, фактически превращенный в гигантскую крепость, состоял в свою очередь из множества самостоятельных крепостей. Всю эту махину оборонял 200-тысячный гарнизон отборных войск, в основном члены нацистских партий и гитлерюгенда (не считая тотально мобилизованного населения города и его окрестностей). Подразделения гитлеровских войск имели очень конкретные задачи. Когда кто-то из них попадал к русским в плен, то показывал одно и то же:
- Мне приказано вместе с (перечисляет) оборонять квартиру на третьем этаже дома, - а в этой квартире у него был необходимый запас боеприпасов, продовольствия, воды, медикаментов, керосина и т.д.


* * *

К исходу 19-го апреля оборона на Зееловских высотах была прорвана и брешь на Берлин была, наконец, пробита. А 20-ое апреля стал знаменательным для всех не только тем, что Ставка ВГК уточнила задачу, но и тем, что дальнобойная артиллерия уже стреляла по Берлину, а полковая и дивизионная артиллерия 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии по пригороду столицы Германии.
Разве Варенников мог подумать в 42-ом и даже в 43-ем году, что вот так конкретно

169

будет ставить боевую задачу на открытие огня по объекту, который расположен в пригороде Берлина. А через сутки-двое уже по самому Берлину? Да нет, конечно! Ему, когда он в 41-ом году учился еще в училище, разве могла прийти такая мысль, что он будет вести огонь по столице Германии и, отдавая команду, даже добавлять такие слова:
- По фашистскому логову – Берлину, залпом огонь! (эти добавления к командам делались с целью поднятия духа личного состава).
У Варенникова была уверенность, что победа будет за нами. Он верил в это даже в самые страшные и горькие дни 1941-го. Тем более что Сталин сказал четко и ясно:
- “Враг будет разбит, победа будет за нами!”
А раз сказал Сталин, то так и будет. И не надо было ему для вселения уверенности народу говорить, что, мол, если не победим, то он ляжет на рельсы. Это было бы смешно.
21-го апреля 1945-го года был днем для всех артиллеристов историческим. Нашей советской артиллерии, в том числе дивизии и полка, в котором служил Варенников, проводился массовый обстрел Берлина. В этот день 8-ая Гвардейская армия совместно с
1-ой Гвардейской танковой армией вышли на внешний оборонительный обвод немецкой столицы.
20-го апреля создались все условия для полного окружения и рассечения Берлинской группировки. С севера и северо-запада, а также с востока и юго-востока Берлин охватили войска 1-го Белорусского фронта – 47-ая армия совместно со 2-ой Гвардейской танковой армией. Они вышли севернее Потсдама, развивая наступление на Бранденбург, и находились всего в нескольких десятках километров от 4-ой Гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта, которая вышла западнее Потсдама и тоже наступала на Бранденбург. В то же время соединения 8-ой Гвардейской армии совместно с 1-ой Гвардейской танковой армией 1-го Белорусского фронта, прорвав внешний обвод Берлина и овладев станцией Эркнер, охватывали Берлин с юго-востока и своим левым флангом находились в 10-12 километрах от правого фланга 28-ой армии и 3-ей Гвардейской танковой армии 1-го Украинского корпуса – в районе Бансдорф, Молев и Цоссен.
Таким образом, соединения 1-го Белорусского фронта совместно с соединениями 1-го Украинского фронта создавали надежное внутреннее и внешнее кольцо.
Одновременно 9-ая полевая и 4-ая танковая армии противника отсекались от главных сил и окружались нашими войсками юго-восточнее Берлина. А соединения 5-ой Ударной армии 1-го Белорусского фронта штурмовали Берлин прямо с востока, используя штурмовые действия 3-ей Ударной армии с севера и 8-ой Гвардейской армии с юго-востока.
Оперативными планами Ставки ВГК предусматривался (и были отданы распоряжения) выход на линию соприкосновения с союзными войсками (в основном по реке Эльба) силами:
- 2-го Белорусского фронта – на рубеже Виснар, Людвигслуст, Виттенберг;
- 1-го Белорусского фронта – на рубеже исключительно Виттенберг, Зандау, Бург;
- 1-го Украинского фронта – на рубеже Магдебург, Десау, Вурцен и далее по реке Мульде.
22-го апреля 1945-го года знаменательно еще одним важным событием – Гитлер в имперской канцелярии провел фактически последнее крупное совещание с гитлеровским руководством, на котором присутствовала вся верхушка военной власти Германии. Судя по его поведению, он уже был полностью подавлен и соглашался практически с любыми предложениями генералов. В частности, было принято предложение начальника штаба оперативного руководства верховного главнокомандования вермахта Альфреда Йодля о снятии с западного фронта всех без исключения войск (то есть войск, противостоящих
нашим союзникам) и немедленно перебросить их на защиту Берлина. В развитие этой
170

идеи 12-ой армии, которая занимала оборону на реке Эльбе, была поставлена задача - выдвинуться на Потсдам, Берлин и соединиться с 9-ой армией, которая уже была в полуокружении. Для координации действий 12-ой и 9-ой армий в 12-ую армию Гитлер направил фельдмаршала Кейтеля. Гитлер рассчитывал ударом 12-ой армии с запада и армейской группы Штейхера с севера не допустить полного окружения Берлина советскими войсками. А, учитывая, что к этому подключилась в его планах 9-ая армия и часть 4-ой танковой армии, которые находились юго-восточнее Берлина, да плюс 200-тысячный гарнизон непосредственно в Берлине, то в целом и силы, и поставленные им задачи, казалось, вполне реалистично могли отражать замысел и достижение поставленных целей.


* * *

35-ая Гвардейская стрелковая дивизия 22-го апреля захватила станцию Ландсберг, 23-го апреля - Мальдосдорф - Зунд, а 24-го апреля форсировала реку Шпрею и достигла станции Трептов-парк. Варенникову запомнился один тяжелый случай, произошедший на перекрестке у этой станции. Захватывая одно здание за другим, штурмовые группы относительно неплохо продвигались вперед. Иногда, к сожалению, допускались огрехи: какой-нибудь этаж или квартиру забывали “провентилировать”, наши подразделения уходили вперед, а там оставались немцы-фанатики, которые затем открывали огонь в спину. Были напрасные жертвы. И все потому, что срабатывал фактор русской доверчивости: несколько квартир подряд выбросили в окно белые флаги (в основном простыни) – наши решали, что здесь люди настроены мирно, и шли дальше. А им в затылок очередь из пулемета или фаустпатрон. Такая вот доверчивая русская дума. А потом бойцы возвращались к этим белым флагам и огнем и гранатой вышибали гадов. Но много было и таких, которые искренне хотели сохранить свои жизни и выбрасывали белое полотнище, не используя этот шаг в коварных целях. Такие этажи и квартиры проверяли, но жителей не трогали, оружие, правда, отбирали.
На одном из перекрестков у Трептов-парк стоял, опустив дуло огромного ствола сгоревший “Фердинанд” (самоходно-артиллерийская установка). Вблизи – разбитый крупным снарядом бронетранспортер. Все люки и двери распахнуты. Снаряд ударом в лобовую часть разворотил броню, как консервную банку. Внутри валялось несколько изуродованных трупов немецких солдат. А у бронетранспортера лежал на спине, разбросав руки, молодой, крупный телом ефрейтор с оторванной ногой и торчавшей, как костыль, без мышц. Живот у него был разорван и красно-голубые кишки были вывалены наружу. Немецкий солдат был в шоке – широко раскрытые глаза смотрели в небо. Слегка перекошенный рот подрагивал. Совершенно стихийно группа русских солдат сгрудилась у этого умирающего человека. Кто-то предложил ему под голову какие-то тряпки. Так ему должно быть легче.
- Надо же что-то с ним делать, - сказал один солдат.
- А что делать? Он уже не жилец.
- Надо пристрелить, чтобы не мучился, - предложил другой.
- Ни в коем случае! Надо помочь.
Кто-то побежал за медиком. Вскоре появилось двое – санинструктор и сестра. Вначале они растерянно стояли, не зная, с чего начать. Затем быстро раскрыли свои пухлые сумки, сделали ему укол и приступили к работе.
Таков он, наш русский характер. Разве можно бросить человека, когда его постигла такая страшная беда, даже если он минуту назад был твоим врагом и стрелял в тебя? Нет, мстить, измываться над беззащитными людьми русские люди не могут.
171

Варенников опешил – не мог больше смотреть на эту тяжелую картину. Их ячейка
управления двинулась вслед за передовыми подразделениями.


* * *

И опять стреляли в них, и они стреляли в тех, ранили и убивали. А Варенников все думал об ужасной участи изуродованного немецкого ефрейтора. Жизнь еле-еле держалась в нем, и надежды на выздоровление было мало. Но ведь кто-то должен ответить за жизнь погибших и изуродованных советских, американских, английских, французских, немецких, венгерских, румынских, польских, чехословацких, болгарских, албанских, югославских и других солдат и безвинных гражданских людей, особенно детей?! Ведь человечество, в конце концов, должно сделать для себя здравый вывод, который был бы выше всех звериных устремлений капитализма к постоянному и безмерному обогащению, что в итоге приводило к войнам, гибели миллионов? Ведь вечно так продолжаться не может?
Вот с такими наивными мыслями Варенников продолжал войну. А на следующий день им сообщили: немецкий снайпер выстрелил в голову и убил любимца дивизии командира 100-го Гвардейского стрелкового полка гвардии подполковника А.М. Воинкова. Это была тяжелая утрата. Варенникову просто не верилось, что тот погиб. Ведь с ним довелось воевать в 43-ем, весь 44-ый и часть 45-го года. Такой тяжелый путь был позади! Такие жестокие бои и дикие “переплеты”, в которые они попадали. Но все прошли и перенесли, и вот теперь, когда осталось всего несколько дней до Победы – вдруг… смерть. И тогда, и сейчас он уверен в том, что только отсутствие рядом с ним надежного друга, к которому он прислушивался, привело его к гибели.
Нет, рядом с ним надежный боевой друг был – старший лейтенант Николай Королев, его адъютант. Не раз он в буквальном смысле слова спасал своего командира. Но Алексей Михайлович частенько не прислушивался к нему, и тогда уже приходилось подключаться и Варенникову. Они, так сказать, двойной тягой влияли на командира и частенько отговаривали его от ненужных опрометчивых шагов, которые могли привести к беде. Особенно он горячился во время контратак противника, или когда не могли продвинуться ни на метр, а надо было наступать. Конечно, каждый раз анализируя ситуацию, хоть и затрачивали на это время, все же находили причину и ключ к решению проблемы. И он всегда был благодарен своим товарищам. У них уже утвердился “их” метод организации и ведения боя, “их” метод взаимного общения и взаимоотношений. Это создавало, так сказать, свой микроклимат, дружную фронтовую семью, где каждый понимал друг друга с одного взгляда.
И вдруг после продолжительного их совместного пребывания в дивизионном медико-санитарном батальоне это сложившееся ядро решением командира дивизии полковника Смолина было разрушено. Переназначение Варенникова из 100-го в 101-ый Гвардейский стрелковый полк он объяснил ему тем, что это делается якобы для “подкрепления” нового командира полка подполковника Андреева, не имевшего боевого опыта. Внешне это казалось обоснованным: действительно, Варенников имел более чем полуторагодичный опыт пребывания на фронте уже в должности заместителя командира полка – начальника артиллерии стрелкового полка. Но фактически причины были другие. Смолин почему-то завидовал, что у них сложился такой дружный коллектив: командир полка Воинков, начальник штаба полка Васькин, заместитель командира полка по политической части майор Иванов, заместитель полка по артиллерии Варенников, адъютант командира полка старший лейтенант Королев. Все они с Воинковым обычно находились на наблюдательном пункте, а Васькин с Ивановым – в штабе полка.
172

Заместитель командира полка по общим вопросам майор Постников держался несколько
особняком, но отношения с ним у всех были нормальные.
Казалось, командиру дивизии надо беречь то, что сложилось у них. Однако, видно, между Воинковым и Смолиным были особые отношения. Уж очень официально относились они друг к другу, а когда в их кругу упоминалась фамилия Смолина, то Воинков умолкал и разговора не поддерживал. Это было очень заметно. Поэтому каждый из них старался не произносить эту фамилию. Хотя в принципе Варенников лично к Смолину относился с большим уважением, как к боевому офицеру, который, несмотря на потерянную в бою руку, продолжал воевать на фронте и успешно командовать вверенными ему подразделениями и частями.
Варенников вовсе не хотел обосновать гибель Воинкова его переводом в соседний полк и тем самым возложить ответственность за эту трагедию на комдива Смолина. Он, конечно, не желал такого исхода. Но факт остается фактом: его решение о переводе Воинкова в другой полк все-таки тоже явилось причиной смерти Алексея Михайловича. Уже после боев, когда дивизию вывели из Берлина, Варенников как-то встретился с Николаем Королевым, и попросил его рассказать, как это все произошло. Вот что он услышал:
- Алексей Михайлович, конечно, переживал разлучение с Вами, хотя и не высказывал этого. Новый заместитель командира полка по артиллерии не только сблизился с ним, но держался как-то особенно. Разговор вел в основном по телефону, хотя и находился неподалеку. Но командир полка задачи ему ставил постоянно. И, однако, все это было не то. Все помнят, что Вы постоянно лично и по телефону общались с командирами батальонов, отлично знали обстановку и их запросы, сами проявляли инициативу и подавление целей, а затем уже докладывали командиру. И он это оценивал.
Что касается влияния на Алексея Михайловича со стороны нового полкового артиллериста, то оно было нулевым, а Варенников всегда мог его удержать. Так получилось в том бою за пригород Берлина, что Воинков нервничал: правофланговый и левофланговый батальоны выдвинулись вперед, а центральный 3-ий стрелковый батальон отставал. Он на него нажимал и так, и этак. Спрашивает:
- Что тебе мешает и нужен ли огонь артиллерии?
Тот отвечает:
- Не нужен.
Воинков предлагал ему, чтобы правофланговый батальон, который прошел далеко вперед, развернулся и ударил по тылам противника и тем самым создал бы благоприятную обстановку 3-му батальону. Командир батальона говорит, что может произойти перемешивание подразделений, и что свои же перебьют друг друга. И был прав.
Тогда Воинков, располагаясь со своим наблюдательным пунктом на втором этаже одного из коттеджей, начал бегать с биноклем от окна к окну, отыскивая место, откуда можно хорошо разобраться с положением подразделений первого эшелона полка. Точнее, всех штурмовых отрядов. Королев предлагал Алексею Михайловичу вести наблюдение, используя стереотрубу, но кто его не знает! Не успел он подойти к окну в соседней комнате, как снайпер поразил его прямо в лоб. Он рухнул на спину, даже не вскрикнув. Умер сразу. Это был удар для всего полка. Молва о гибели командира разнеслась по всем подразделениям. Горе так ожесточило людей, что уже никто и ничто не могло их удержать.
Королев умолк, в глазах его стояли слезы. Варенников тоже чувствовал, как у него сжимает горло. Они посидели, помолчали, повздыхали. Пообещали встретиться и еще поговорить на эту тему. Но военная служба разбросала их по всей стране. Так они с Николаем больше и не встретились. Он уволился из армии по болезни и жил на родине, в
173

Белоруссии.


* * *

Между тем, бои за Берлин с каждым днем принимали все более ожесточенный характер. Учитывая, что войска 1-го Украинского фронта уже к исходу 22-го апреля вышли к южной окраине Берлина и западнее его, Ставка уточняла разграничительную линию между 1-ым Белорусским и 1-ым Украинским фронтами. В течение 23-го и 24-го апреля были разрешены все судьбоносные в Берлинской операции проблемы. А уже 25-го апреля был создан внешний фронт окружения с выходом на реку Эльбу. В тот же день наши войска встретились с американцами в районе Торгау.
После успешных действий 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов была уточнена задача и для 2-го Белорусского фронта. Первоначально он обязан был обходить Берлин с севера, чтобы создать благоприятные условия 1-му Белорусскому фронту. Теперь же Ставка ВГК поставила ему задачу – нанести удар в обход Штетгина с запада.
С выходом наших войск на Эльбу разделение Германии на две – Западную и Восточную – стало де-факто.
35-ая Гвардейская стрелковая дивизия, форсировав реку Шпрею, 24-го и 25-го апреля штурмовыми действиями захватила целые кварталы города. Наступая на Ангальский вокзал, части дивизии 27-го апреля вышли к правительственным зданиям.
Утром 27-го апреля дивизия передовыми подразделениями форсировала Лондвер-канал, а к середине дня уже перебросила основные силы на другую его сторону и овладела перекрестком знаменитой Вильчельштрассе и соседней улицей. Разгорелись бои за центральное здание на перекрестке этих улиц. У противника действовали отборные части. Их хорошо поддерживала артиллерия и минометы из районов Тиргортен-парка и скверов западнее рейхстага.
Ситуация ничем не отличалась от Сталинграда. Во многих местах что-то горело, а кое-где просто полыхало. Что может гореть в уже разрушенном и фактически сгоревшем городе? Нет, все-таки горело, и над развалинами огромного с сохранившимися остатками старинной и ультрасовременной архитектуры города висели облака дыма и пыли. Снаряды и мины рвались беспрерывно, время от времени мощные взрывы вздыбливали землю, здания, развалины. Все знали, что это фугасы или специальные заряды. А на пулеметные и автоматные очереди вообще уже не обращали внимания, как и на разрывы гранат или отдельные выстрелы. Во рту пересыхало, на зубах хрустел песок. Глаза от бессонных ночей были красными, в ушах постоянно гудело, их периодически закладывало как на самолете при взлете и посадке. Лица у всех грязные, руки кровоточили от ссадин. В общем, это не прогулка по Арбату, а самое настоящее добивание зверя в его логове. Любой раненый зверь, а тем более такой, как гитлеровские фашисты, идет на все, чтобы выжить. Поэтому бои на берлинских улицах отмечались особой жестокостью. Наиболее зловещий характер бои приобретали ночью, когда наши войска или немцы пытались под прикрытием тьмы совершить какой-либо маневр.
Замысел сразу вскрывался, и тут же завязывались рукопашные схватки.


* * *

Когда бои в городе достигли своего апогея, командир 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии получил боевое распоряжение.

174

4-ый Гвардейский стрелковый корпус в течение ночи на 29-ое апреля 1945-го года готовится к общему штурму центральной части Берлина. С утра 29-го апреля ему
приказано быть в готовности овладеть центральными учреждениями Германии и выйти к реке Шпрее в районе университета и рейхстага.
Справа наступает 79-ый стрелковый корпус 5-ой Ударной армии. Слева – 29-ый Гвардейский корпус 8-ой Гвардейской армии.
35-ой Гвардейской стрелковой дивизии с 35-ой и 65-ой танковыми бригадами приказано быть в готовности наступать вдоль Сарландштрассе, Герман Герингштрассе и овладеть правительственными и административными зданиями: министерством иностранных дел, гестапо, дворцом канцлера империи, национальной галереей, бывшим посольством Великобритании, бывшим посольством Франции, рейхстагом, а затем выйти к реке Шпрее у рейхстага.
Командиру 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии тесно увязать действия с командиром правофланговой дивизии 29-го Гвардейского стрелкового корпуса.
Далее шли пункты, не имеющие отношения к 35-ой дивизии.
О готовности к штурму доложить в 9.00 29-го апреля 1945-го года.
Командир 4-го Гвардейского стрелкового корпуса гвардии генерал-лейтенант В.А. Глазунов.
Начальник штаба 4-го Гвардейского стрелкового корпуса гвардии полковник В.А. Лебедев.
Распоряжение Героя Советского Союза генерала В.А. Глазунова фактически отражало стремление и горячее желание всех командиров и командующих того времени. Всем хотелось, как можно скорее овладеть рейхстагом. Всем хотелось водрузить над ним Знамя Победы. И везде в частях, которые были в Берлине, такие знамена готовились. В одном случае это делалось официально – распоряжением соответствующих командиров. В другом случае – стихийно, инициативой солдат и офицеров. Если сопоставить планы штурма Берлина и выполнение поставленных задач, то для 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии все это было реально. Форсировав 27-го апреля Лондвер-канал в установленном районе, дивизия развила наступление на северо-запад по Сарландштрассе и овладела центральным в столице – Ангальским вокзалом и рядом правительственных зданий и готова наступать вдоль Герман Герингштрассе, которая вначале выводит к Бранденбургским воротам, а затем – к рейхстагу.
30-го апреля на участке 102-го Гвардейского стрелкового полка немцы со стороны Фоссштрассе начали многократно передавать через усилитель (громкоговорящую связь) просьбу прекратить огонь, поскольку они хотят прислать  к русским парламентера. Об этом было немедленно доложено командиру дивизии, который приказал огонь прекратить и парламентера принять. Для его встречи и сопровождения на командный пункт полка направился заместитель начальника оперативного отделения дивизии майор И.Г. Белоусов. Долгожданная весть и команда комдива, как молния, облетела всех, кто был на переднем крае. Все бросились к окнам – наш передний край проходил по подвалам, окнам правительственных зданий. Кое-кто поднялся на первый и второй этажи. К тому времени, а точнее, уже 29-го апреля особо активных действий с нашей стороны, в смысле мощных обстрелов артиллерией на всю глубину и продвижения войск, уже не было. Наоборот, были ограничения в связи с тем, что внутреннее кольцо окружения с эпицентром в районе рейхстага было до того сужено, что стрелять и, тем более, продвигаться войскам без разрешения и команды сверху, было нельзя, во избежание поражения своими войсками друг друга.
Итак, на направлении 102-го Гвардейского стрелкового полка появился парламентер. Поэтому все остановилось и замерло. Этот факт знаменательный для 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии и 8-ой Гвардейской армии. Немцами было избрано
175

именно это направление неспроста. Оно было самым угрожающим и именно здесь надо было все остановить и затянуть различного рода переговорами.
То, что завязались исторические  переговоры, касающиеся прекращения войны – это, конечно, исторический факт. И каждый из однополчан гордился тем, что судьба послала им это событие. Оно, конечно, менее яркое, Знамя Победы над рейхстагом, но тоже заслуживает, чтобы о нем говорили.


* * *

Происходило это следующим образом. Когда бой на участке 102-го Гвардейского стрелкового полка (а фактически на участке всей дивизии и соседней справа и слева) был прекращен, на переднем крае у немцев - а это противоположная сторона широкой, заваленной обломками домов улицы - появился на высоком древке белый флаг, а за ним немецкий офицер. Он шел, не торопясь, помахивая флагом. Стояли глубокие сумерки, все вокруг было в дыму, гари и пыли. Правда, с прекращением огня грязная пелена этого смога войны несколько спала, и небо было еще белесоватое, поэтому парламентера было видно отчетливо. Это был подполковник среднего роста, аккуратно одетый по полной форме, без оружия. Сапоги блестели. Это не могло не броситься в глаза. Он вышел на наблюдательный пункт 102-го Гвардейского стрелкового полка, затем его провели мимо бойцов по переднему краю и уже далее подвалами – в глубину, на командный пункт дивизии.
Командиру дивизии полковнику Смолину он представился так:
- Командир боевого участка центрального сектора обороны Берлина подполковник Зейферт.
Одновременно офицер предъявил письменное полномочие на немецком и русском языках, подписанное начальником имперской канцелярии Мартином Борманом. Во время этой церемонии присутствовал специально подошедший начальник штаба корпуса гвардии полковник Лебедев. В документе было записано: Полковник Зейферт уполномочен Германским Верховным командованием для встречи и переговоров с представителями Русского командования по вопросам установления места и времени перехода линии фронта начальником генерального штаба генерала Кребса для передачи Русскому военному командованию особо важного сообщения.
О прибытии парламентера и представленного им  документа было немедленно доложено командарму В.И. Чуйкову, который, как Г.К. Жуков, уже, несомненно, знал о состоявшемся контакте и переговорах. Командующий фронтом разрешил В.И. Чуйкову принять Кребса и провести с ним переговоры. Парламентеру подполковнику Зейферту было разъяснено, что командующий армией генерал-полковник В.И. Чуйков уполномочен Советским командованием вести переговоры с генералом Кребсом по всем интересующим немецкую сторону вопросам. Подполковник Зейферт сообщил в связи с этим, что начальник Генерального штаба Сухопутных войск германской армии Кребс перейдет линию фронта ровно через полтора часа, после того как Зейферт возвратится в расположение немецких войск. Все было обговорено.
На обратном пути немецкого парламентера сопровождал начальник разведки дивизии подполковник Г.Е. Городный с охраной. Немецкий посланец вернулся к себе точно тем же маршрутом и тем же методом.
Началось томительное ожидание продолжения встречи.
1-го мая 1945-го года в 3 часа ночи на том же участке по громкоговорящим средствам немцы передали:
- Не стреляйте! Идут парламентеры!
176

Это объявление было повторено на русском и немецком языках несколько раз.
Затем появились четыре человека. Первый нес белый флаг. Остальные шли вместе. Все двигались по тому же маршруту, что прошел Зейферт. Парламентеров на переднем крае
встречал начальник разведывательного отделения дивизии подполковник Городный, который после отправки Зейферта остался на наблюдательном пункте 102-го Гвардейского стрелкового полка в ожидании главных визитеров. Проверив на месте встречи документы прибывших, Городный установил, что прибыл действительно начальник Генерального штаба Сухопутных войск Германии генерал Кребс. С ним вместе был полковник Генерального штаба Дуффинг – начальник штаба 56-го танкового корпуса, командир которого отвечал за оборону Берлина. Их сопровождали переводчик и дородный солдат, который нес белый флаг.
В штабе 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии парламентеров встретил заместитель командующего 8-ой Гвардейской армии генерал-лейтенант М.П. Духанов, который сопровождал Кребса и Дуффинга к Чуйкову. Предъявив свои документы, Кребс заявил:
- Я, генерал Кребс, начальник Генерального штаба Сухопутных войск Германии, уполномочен передать Советскому командованию секретное, решающей важности сообщение.
Кребс дал понять Чуйкову В.И., что он бы хотел вести переговоры только наедине с ним. Однако В.И. Чуйков подтвердил свои полномочия вести переговоры от имени Советского командования по всему перечню вопросов в присутствии генералов и офицеров командования и штаба армии.
Учитывая такой оборот начавшейся встречи, Кребс вынужден был предъявить В.И. Чуйкову документы: полномочия на право ведения переговоров с командованием нашей армии (подписанные М. Борманом и скрепленные печатью), обращение Геббельса и Бормана к И.В. Сталину, список нового имперского правительства Верховного командования Вооруженных сил Германии.
Одновременно Кребс сообщил, что 30-го апреля 1945-го года в 15.30 по берлинскому времени Гитлер покончил жизнь самоубийством, оставил завещание о формировании имперского правительства, что и было выполнено. Рейхспрезидентом стал гроссадмирал Денниц, рейхсканцлером – Геббельс и министром по делам партии – Борман. Вся власть в стране, по завещанию Гитлера, переходит в основном в руки этой тройки, хотя перечислялись и другие члены правительства.
По поручению Г.К. Жукова на командный пункт 8-ой Гвардейской армии прибыл первый заместитель командующего фронтом генерал армии В.Ф. Соколовский. Генерал Кребс от имени правительства Германии пытался склонить Советское командование к временному прекращению огня и организации в это время переговоров сторон. Однако Советское командование категорически отвергло эти условия и потребовало немедленной и безоговорочной капитуляции. При этом В.Ф. Соколовский предложил направить полковника Дуффинга и нашего представителя к немецкому руководству с целью передать им эти требования и дождаться их возвращения с ответом. Кребс согласился.
Кребс затем вручил нашим генералам пакет, в котором было три документа. Один из них представлял особый исторический процесс.
Между сторонами произошел следующий разговор:
Кребс. Разрешите и помогите нам собрать новое правительство.
Чуйков. Мы можем вести переговоры только о полной капитуляции Германии перед союзниками по антигитлеровской коалиции: СССР, США и Англии. В этом вопросе мы едины.
Кребс. Я прошу… Нашему новому правительству надо собраться здесь, в Берлине. Денниц в Макленбурге…
177

Чуйков. Нам понятно, что хочет новое правительство. Тем более нам известны
попытки ваших друзей – Гиммлера и Генриха зондировать почву у наших союзников. Разве вы об этом не знаете?
Кребс. Может появиться новое правительство на юге, но оно будет незаконным. Мы думаем, что СССР будет считаться с правительством в Берлине. Для обеих сторон это выгодно и удобно.
Чуйков. Вопрос о перемирии или капитуляции?
Кребс. Мы просим признать новое правительство Германии до полной капитуляции.
Чуйков. У нас одно условие – капитуляция.
Пауза. Кребс роется в карманах, что-то ищет.
Чуйков уходит в соседнюю комнату к прямому проводу с маршалом Жуковым. Докладывает ход переговоров. Через десять минут возвращается, вызывает начальника оперативного отдела полковника Толконюка и приказывает ему отправиться к маршалу Жукову с оперативной картой и пакетом, полученным из рук Кребса.
Генерал Толконюк через несколько часов доложил документы Жукову. Тот переговорил со Сталиным и пока Толконюк возвращался обратно, дал указания Соколовскому и Чуйкову, что Верховный Главнокомандующий принял однозначное решение: “Только безоговорочная капитуляция”.
Переговоры продолжались с учетом этой позиции Верховного Главнокомандующего.
Соколовский. Когда вы объявите о Гитлере и Гиммлере?
Кребс. Тогда, когда мы придем к соглашению с вами о новом правительстве.
Соколовский. Сначала надо объявить Гиммлера изменником, чтобы помешать его планам.
Кребс (оживился). Очень умный совет. Это можно сделать сейчас же. Конечно, с разрешения доктора Геббельса. Я прошу послать к нему моего адъютанта.
Чуйков. Посылайте. Надо передать Геббельсу: до капитуляции не может быть нового правительства.
Кребс. Нет.
Соколовский. Сложите оружие, тогда мы будем говорить о дальнейшем.
Кребс объясняет, что по завещанию фюрера президентом назначен Денниц, который находится в Макленбурге. До него четыреста километров. Он может прибыть в Берлин после перемирия. Пропустите его.
Соколовский. Капитулируйте – и мы пропустим его в Берлин.
Кребс. Я не уполномочен это сделать…
Соколовский. Тогда, господин генерал, мне не понятна цель вашего визита сюда.
Кребс (пауза). Гитлер покончил с собой, чтобы сохранить уважение немецкого народа. Было несколько свидетелей: Геббельс, Борман и я. Он был облит бензином и сожжен. Мы отговаривали его, советовали ему прорваться на Запад…
Соколовский. Можете ехать к Геббельсу.
Кребс. Что нас ждет после капитуляции?
Чуйков. Вот наши условия после капитуляции Берлина (Чуйков передает Кребсу лист с пакетом капитуляции Берлина).
Переговоры с Кребсом шли, но одновременно на той стороне, у Геббельса и Бормана тоже все бурлило. Ведь полковник Дуффинг, прибывший вначале вместе с Кребсом, был последним направлен по предложению Соколовского и Чуйкова к политическим руководителям Германии с сообщением о том, что советская сторона придерживается только одного условия – немедленная и безоговорочная капитуляция. Дуффинга сопровождали начальник разведки армии подполковник А.П. Гладкой и
178

переводчик В.И. Журавлев, а когда они прибыли на НП нашей дивизии, то к ним
присоединился заместитель начальника оперативного отделения дивизии майор И.Г. Белоусов.
Группа на переднем крае была обстреляна и Белоусов погиб. Остальные успели укрыться за развалинами. Доложили о событии Чуйкову. Тот приказал отправить на ту сторону только полковника Дуффинга, а нашим передний край не переходить. Дуффинг, энергично размахивая белым флагом и постоянно громко выкрикивая по-немецки: - Не стрелять! Идет полковник генерального штаба немецкой армии Дуффинг! – отправился на свою сторону.
Встретившись с Геббельсом и Борманом, доложил им сложившуюся ситуацию и условия русских, и в 10, на утро 1-го мая, вернулся обратно – уже с указанием своих вождей. Наблюдая эту картину, каждый думал о том, что наконец-то дождались – война кончается, и в 1945-ом году последний  раз встречали 1-ое Мая еще не по-настоящему, но уже по-праздничному.
Дуффинг вернулся в том же месте, где и переходил линию фронта раньше. Его сопроводили к командиру дивизии полковнику Смолину, у которого он просил позволения связаться по телефону с Кребсом для передачи особо важной информации. Ему разрешили, и он сообщил: доктор Геббельс требует, чтобы Кребс прибыл к нему и лично доложил обстановку.
Когда полковник Дуффинг говорил с генералом Кребсом, то генерал уже ознакомился с условиями Советского командования, переданными ему письменно Чуйковым. Он прочитал их, свернул лист с пакетом и, положив его к себе в карман, сказал:
- Ультиматум… Сегодня Первое Мая, у вас праздник, а у нас…
Он, как бы прощаясь со всеми и со всем окружающим, окинул взглядом стены, взглянул на потолок, встал и отправился к выходу. Но не прошло и минуты, как Кребс вернулся. Якобы оставил здесь свою сумку. Однако никакой сумки не было. Видимо, он ждал от нашего командования предложения сдаться в плен. Но такого предложения не последовало. Кребс вернулся к Геббельсу и Борману. Доложил им обстановку и, как выяснилось позже, застрелился. Когда на обратном пути он проходил мимо русских, то те уже не с любопытством, как в первый раз, а с состраданием смотрели на него, словно чувствовали, что его скоро не станет.


* * *

В пакете, который Кребс вручил при первом переходе линии фронта, были три посмертных завещания Гитлера.
В первом он патетически сообщал, что он уходит из жизни с женщиной, которая пришла к нему в этот окруженный город, чтобы не видеть падения Берлина и капитуляции Германии. В этом завещании Гитлер просит Мартина Бормана, как лучшего и верного друга после сожжения их тел (А. Гитлера и Е. Браун) пепел развеять, чтобы от него не осталось и следов.
Под завещанием стояла подпись: Адольф Гитлер. Расписались и свидетели: доктор Геббельс, Мартин Борман.
Свидетели подписали завещание в 4 часа 29.04.45 г.
Во втором завещании Гитлер информирует, что перед своей смертью он исключает из партии рейхстага маршала Геринга, и лишает его всех прав, которые ему были даны указом от 29-го апреля 1941-го года. Это решение объясняет тем, что Геринг и Гиммлер изменяли ему, Гитлеру, и покрыли позором Германию, так как вели тайные переговоры с
179

противником и пытались захватить власть в государстве.
В этом же завещании определялся состав правительства:
- президент Денниц, гроссадмирал;
- канцлер – доктор Геббельс;
- министр партии – Борман.
Ниже следовал список шестнадцати членов нового кабинета министров.
Третье завещание – политическое. Оно было сделано Гитлером устно и записано личным секретарем-стенографисткой фрау Вернер. В завещании изложено, чем жила Германия под его руководством после Первой мировой войны и почему он решил остаться в Берлине и добровольно умереть в тот момент, когда он увидел, что не может больше оставаться фюрером и канцлером и не в состоянии больше быть полезным Германии.


* * *

С убытием генерала Кребса переговоры фактически прекратились. Только в 18.00 1-го мая 1945-го года линию фронта перешел с белым флагом немецкий офицер в форме войск СС и попросил провести его к командованию. В штабе дивизии он вручил пакет представителю 8-ой Гвардейской армии. Получив расписку, немецкий офицер в сопровождении наших воинов пришел к пункту перехода переднего края, крикнул по-немецки, что он возвращается и, помахивая белым флагом, пошел в свою сторону. Вскоре он благополучно добрался к своим войскам.
В пакете, который принес офицер СС, был ответ Геббельса и Бормана о том, что они не принимают предложение Советского командования о безоговорочной капитуляции. Спрашивается – на что рассчитывали эти оставшиеся еще в живых два вершителя судеб немецкого народа? Гитлер уже почил в Боге, а без него на заключительном этапе можно сохранить еще тысячи жизней. Ведь это человеческие жизни! Нет, они об этом не думали. Для них жизнь простых людей – так, пыль. Геббельс и Борман умышленно продолжали кровавую бойню.
На переднем крае нашей 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии в итоге перехода парламентеров установилась гнетущая тишина. Все чего-то ждали. Но чего ждать солдату, если враг не сдается? Убить его.
Наконец, поступила команда: подготовить и провести по разведанным реальным целям мощный огневой налет с привлечением всех имеющихся средств. Были уточнены задачи всем орудиям, минометам, танкам, самоходным артиллерийским установкам и даже огнеметам. В 19 часов 1-го мая 1945-го года все загрохотало. Снова война! На противоположной стороне все рвалось, рушилось, горело. Передний край опять заволокло пылью и дымом. Уже через пять минут интенсивной стрельбы стороны противника не было видно. Штурм города возобновился с новой силой.
35-ая Гвардейская стрелковая дивизия немного улучшила свое положение – захватила противоположную сторону Флоссштрассе, по которой проходил передний край, соединилась с 200-ой мотострелковой дивизией 3-ей Ударной армии и окончательно закрепилась на занятых позициях.
Дивизия стояла на этом рубеже. А в те минуты историческую миссию непосредственного штурма рейхстага и водружения на нем Знамени Победы выполняла 150-ая Идрицкая стрелковая дивизия.



180


* * *

В 0 часов 40 минут 2-го мая радиостанция 79-ой стрелковой дивизии перехватила
радиограмму немецкой радиостанции на русском языке следующего содержания:
- Говорит 56-ой германский танковый корпус. Просим прекратить огонь. Высылаем своих парламентеров на Потсдамский мост.
Обращение повторялось многократно. В связи с этим командующий 8-ой Гвардейской армии приказал на этом участке огонь прекратить. Это сделали и артиллеристы Варенникова. Штаб армии готовил группу офицеров для встречи с немецким командованием обороны Берлина.
В установленное время офицеры дивизии встретили на Потсдамском мосту уже известного полковника фон Дуффинга и двух майоров, которые заявили, что уполномочены командиром 56-го танкового корпуса генералом Вейдлингом заявить о его решении капитулировать. В 6.00 часов 2-го мая генерал Вейдлинг и все командование корпуса сдались в плен. На допросе выяснилось, что Вейдлинг одновременно является командующим обороны Берлина. На вопрос – произошла ли сдача с ведома Геббельса, и какова численность сдавшихся в плен – Вейдлинг ответил, что решение он принял самостоятельно, и оно распространяется только на 56-ой танковый корпус. Он также отметил, что никакой связи с другими частями Берлинского гарнизона у него нет. Вейдлингу было предложено составить приказ по Берлинскому гарнизону о немедленном прекращении сопротивления. Этот приказ был оперативно размножен и разослан во множество наших частей, где содержание этого документа по громкоговорящим средствам и вещательным станциям на немецком языке широко доводилось до личного состава гарнизона и населения Берлина.
В целях быстрейшего достижения капитуляции Германии был умело использован заместитель министра пропаганды рейха (то есть заместитель Геббельса) доктор истории и философии Фритцше и его аппарат. Он также написал приказ о безоговорочной капитуляции и призвал всех солдат и офицеров немедленно сложить оружие и сдаться в плен. Это тоже имело большой эффект.
Таким образом, в результате быстрых и энергичных мер, предпринятых командующим 1-го Белорусского фронта маршалом Жуковым и командармом генералом Чуйковым и их заместителями, было сделано все, чтобы избежать лишних жертв. В течение 2-го мая 1945-го года также повсеместно в Берлине и его пригородах не допустить сопротивление противника и пленить его части.
Ожесточенные бои за рейхстаг продолжались до утра 1-го мая. Отдельные группы противника капитулировали лишь в ночь на 2-ое мая. Но уже рано утром 1-го мая на фронтоне рейхстага развевалось Красное Знамя 150-ой стрелковой дивизии, которое водрузили разведчики 756-го стрелкового полка этой дивизии Егоров и Кантария.
Это было Знамя Победы нашего народа в Великой Отечественной войне. Все узнали об этом радостном событии буквально через несколько минут.
Осматривая вместе с другими товарищами по полку уже с утра 2-го мая 1945-го года рейхстаг, многие могли только представить сложность боя, который разворачивался и на подступах, и особенно внутри здания. Даже через несколько часов по окончании боев здание еще дымилось. Все окна были заложены кирпичом и превращены в бойницы. Каждая площадка или выступ на фасаде использовались под огневую точку. И сейчас можно было наблюдать, как из амбразуры торчит ствол автоматического оружия, а на площадке валяется разбитый пулемет. Солдаты (очевидно, специальная команда) собирали оружие, боеприпасы, другое имущество и складировали все перед зданием.
Глядя на рейхстаг и представляя, как грозно он ощетинился во время боя, нетрудно
181

было нарисовать в воображении картину штурма. Все подступы, площади и подходящие улицы представляли сейчас сплошное море огня. Все простреливалось вдоль и поперек. И, конечно, здесь смерть вырвала из рядов не один десяток, а, может, и сотни воинов, сложивших свои головы в последний час окончания боев в Берлине. Вечная им память!..
Рейхстаг представлял собой огромное массивное здание с толстыми стенами и рядами колонн. Внутри – множество лестниц, коридоров, залов и комнат. Да и в подвале, кроме технических помещений и архивных хранилищ, было много просторных, пригодных для жилья комнат. В подавляющем большинстве все они были приспособлены под госпиталь. Раненых немцев здесь было битком. Они лежали вповалку, занимая сплошь все полы, не говоря уже о койках и столах. Воздух был пропитан тяжелым запахом лекарств, пота, крови. Здесь же были врачи и медсестры в белых халатах. Но Варенникова поразило, что здесь было электричество. Представьте, во всех комнатах подвального помещения ярко светились электролампочки. Видимо, где-то в здании была автономная электростанция или какой-то другой источник света.
Знакомство с рейхстагом закончилось. Народ толпился у центрального входа и фотографировался на память. Тут же находился и Варенников. К нему подошел заместитель командира 100-го Гвардейского стрелкового полка майор Иванов с небольшой группой офицеров. Они тоже решили сделать памятные снимки. Они разговорились. И первое, что вспомнили – это гибель командира полка Алексея Михайловича Воинкова. Так же, как и Варенников, Иванов считал, что перевод Варенникова в соседний полк в значительной степени сыграл отрицательную роль. Иванов сообщил, что намерен в ближайшее время подать рапорт об увольнении.
- Хочу вернуться к своему любимому делу – преподавать историю, - добавил он.
Это тоже заставило и Варенникова внутренне всколыхнуться: война ведь кончилась, жизнь продолжается, и надо идти по своему пути.
Они сфотографировались на фоне разбитого рейхстага. Иванов, как всегда, начал философствовать:
- Что натворили, что натворили…
- Ты на кого сетуешь?
- Как на кого? На немцев, конечно, на Гитлера. Ведь можно же было город сохранить. Допустим, что он еще питал надежду на какие-то переговоры, когда еще готовились на Одере, но с прорывом Зееловских высот стало же все ясно! Надо было капитулировать.
И как бы в подтверждение слов Иванова огромный дом, стоявший напротив рейхстага, ближе к Шпрее, вдруг рухнул с грохотом и каким-то свистом. Поднялось огромное облако пыли, у основания появились языки пламени. Запруженная военными площадь мгновенно затихла. Все обернулись к развалинам. Но чей-то громкий голос из района обвала крикнул:
- Все нормально!
И все, все опять начало двигаться.


* * *

К 15.00 2-го мая 1945-го года бои в Берлине прекратились.
Через сутки 35-ую Гвардейскую стрелковую дивизию вывели из Берлина и расположили юго-западнее города в пустующих немецких казармах. Она начала обустраиваться, создавая элементарные условия для солдатского быта.
Мирная жизнь, о которой Варенников мечтал все долгие и тяжелые годы войны, становилась реальностью.
182

Казалось ему - все хорошо. Дошел до Берлина, остался, к удивлению, жив, и даже капитально не покалечили – а это для каждого, конечно, было самым большим подарком судьбы. Жизнь! Продолжается жизнь… И все же на душе была какая-то пустота и тоска. То ли потому, что многие друзья погибли, а он вот не погиб и несет за это перед ними
какую-то вину. То ли потому, что кончилась основная “работа” – больше не надо было организовывать бой, не надо стрелять, штурмовать, идти в атаку, захватывать… То ли от неопределенности – никто не знал, что их ожидает в ближайшем будущем, а это ослабляло дух… И в то же время душа пела: они победили!
Уже через неделю военный городок было не узнать – все блестело, дышало забытым за годы войны уютом. Газоны и деревья “дымились” нежной весенней зеленью. И все же, несмотря на мирную обстановку, тревога не покидала Варенникова.
12-го мая во всех частях и подразделениях дивизии, как и во всех войсках, прошла политинформация, которая окончательно ставила точку и подводила черту под всеми боями и операциями. Личный состав нацеливался на мирную учебу, на внутреннюю жизнь и быт войск установленного порядка. Началась обычная мирная жизнь, от которой все отвыкли. А для Варенникова она была вообще неизвестна – если не считать учебу в военном училище в первый год войны.


* * *

15-го мая командир полка подполковник Андреев пригласил к себе в кабинет Варенникова, устроил вроде “допроса”:
- Зачем Вас вызывает командир дивизии?
- Понятия не имею.
- А все-таки? Вы ему рапорт на какую-нибудь тему посылали?
- Нет, и не думал. Ни ему, ни командующему артиллерией дивизии.
- А у вас в артиллерии никаких происшествий нет?
- Да не должно быть.
- Это и дураку понятно, что не должно быть, - нервничал Андреев, - а на самом деле какая обстановка?
- И на самом деле все в порядке. Мне только непонятно, зачем Вы мне задаете вопрос – почему комдив вызывает. Вы спросите об этом самого комдива, и все станет ясно.
- Вы, капитан, не указывайте мне, как надо поступать. Разберемся без помощи. А вот Вы обязаны явиться сегодня к командиру дивизии в 12 часов.
- Разрешите идти?
- Нет, погодите. Когда побываете у комдива, явитесь ко мне и подробно доложите.
- Есть подробно доложить.
Повернулся и вышел. Вышел Варенников, как всегда, с неприятным осадком в душе. До чего же этот комполка сварливый и нудный человек! Ни в кого не верит. Всех в чем-то подозревает. Разговор ведет обязательно в присутствии  свидетелей. При этом, как правило, присутствует уполномоченный “смерша”. Видимо, хотел в глазах особого отдела выглядеть на уровне, то ли уже имел “подзатыльник” и по линии НКВД, то ли трусливый характер вынуждал его перестраховаться, но им, подчиненным, было с ним весьма неудобно.
Явившись к командиру дивизии полковнику Смолину, Варенников доложил ему о прибытии по его приказанию и добавил:
- Командир полка то ли удивлен, то ли обеспокоен, что я вызван к Вам.
Комдив положил руку на стол, пригласил Варенникова сесть и, не отреагировав на
183

его фразу, начал издалека:
- Как дела в полку в целом, в артиллерийских подразделениях, как устроились, какие нужды, что больше всего беспокоит солдат и офицеров, какие взаимоотношения с командиром полка.
Отвечая подробно и конкретно на каждый вопрос, Варенников все-таки уклонился от деталей взаимоотношений с Андреевым. Однако комдив потребовал рассказать, как сложились отношения у командира полка с офицерами. И опять Варенников ему ответил:
- В пределах нормы.
Улыбнувшись, Смолин не стал больше настаивать, но было видно, что он располагает нелестными отзывами и, очевидно, хотел все-таки кое-что уточнить. Видимо, вполне удовлетворившись его оценкой ситуации, Смолин перешел непосредственно к причине его вызова:
- Как говорится, сразу быка за рога. Чего бы ты хотел: поехать в Москву на Парад Победы или поступить на учебу в военную академию? Причем, учти, что экзамены будут формально условными. Все в основном будет зависеть от рекомендации командования.
- Товарищ полковник, конечно, я хотел бы попасть на Парад Победы. Это историческое событие! Такое бывает раз в жизни! Что касается военной академии, то еще надо принять решение в принципе на всю последующую жизнь – быть военным или идти в гражданку.
- Верно! Я так и предполагал, что выберешь парад. Такая веха останется в памяти на всю жизнь. От нашей дивизии из каждой части по одному человеку, но при условии, что у него грудь в орденах и сам ростом не менее 180 сантиметров. В общем, гвардейцы. А вот по части военной академии мне не нравится, что ты стоишь на распутье. О какой гражданке может идти речь? У тебя же богатейший военный опыт! Прекрасно проявил себя в боях, сейчас тебе 21 год, а ты уже заместитель командира полка. Кто же еще, как не такие, как ты, должны оставаться в нашей армии?! Нет, дорогой товарищ, ты это брось. Конечно, надо оставаться в строю и посвятить свою жизнь защите Отечества. Это очень трудное, но благородное дело. Думаю, на эту тему больше объясняться не будем. А сейчас иди в штаб армии и представься начальнику штаба армии генерал-лейтенанту Белявскому. Он лично занимается формированием сводной роты от 8-ой Гвардейской армии. Все наши уже там. Тебя вот командир полка почему-то задержал…
Смолин поднял телефонную трубку и сказал телефонисту, чтобы его соединили с командиром 101-го Гвардейского стрелкового полка. Связь работала отлично. Командир полка оказался у аппарата.
- Товарищ Андреев, - официально начал разговор командир дивизии, - командованием принято решение капитана Варенникова вместе с другими направить от дивизии на Парад Победы. Сейчас он был у меня, и я его направил в штаб армии, возможно, он будет возглавлять подготовку сводной армейской группы…
Подполковник Андреев что-то начал говорить командиру дивизии, видно, не в пользу Варенникова, отговаривая его от принятого решения. Но Смолин проявил твердость:
- Да нет! Я его отлично знаю по войне уже не один год. Он, конечно, достойный кандидат. А что касается длительного его отсутствия, так это будет в пределах полутора месяцев. Думаю, что артиллерия полка за это время не развалится, тем более что командиры батарей все люди опытные и ответственные.
Видимо, Андреев продолжал убеждать комдива в обратном, тот все больше и больше хмурился. Наконец, отрезал:
- Решение принято, изменять его не будем. До свидания.
Обращаясь к Варенникову, комдив повторил, чтобы он шел в штаб армии, а он сейчас позвонит генералу Белявскому. И уже на ходу добавил, чтобы он до отъезда все
184

хорошо организовал и оставил за себя достойного офицера.


* * *

С Белявским разговор был коротким, но приятным. Он откровенно сказал, что рад приходу Варенникова. Это Варенникова несколько удивило. Затем они отправились на стадион перед штабом армии. Там было около пятидесяти солдат и сержантов. Все рослые, представительные, с множеством наград. Начальник штаба армии  попросил всех подойти и представил Варенникова.
- Вот я вам привел вашего командира. Капитан Варенников – заместитель командира 101-го Гвардейского стрелкового полка по артиллерии 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии. Имеет отличную подготовку. Хороший методист. Надеюсь, что наша армейская сводная рота подготовится для участия в параде лучшим образом. Желаю успеха.
Генерал ушел, а Варенников остался. Познакомился. Оказывается, некоторая часть солдат уже ушла в казарму (все располагались в одном месте). Договорились встретиться завтра в девять утра и приступить к занятиям. С одним из сержантов условился, что он в казарме сегодня составит список всего личного состава роты.


* * *

На следующий день все были построены по ранжиру, и разбиты на шесть шеренг по десять человек в каждой со старшим на правом фланге.
Варенников объявил порядок, содержание и метод проведения занятий и машина заработала. На его взгляд, эффективность была хорошая. Но главное было в том, что всем нравилось заниматься, и все были заинтересованы в этом.
На второй день занятия шли уже организованно. Личный состав заметно подтянулся. Так уж вышло (как это ни  покажется странно), что на протяжении всей долголетней службы Варенникову приходилось постоянно уделять этому виду подготовки (строевой) внимание. Это не муштра, не шагистика “ать-два”, как говорили в народе. В строевой выучке заложены важные моменты воспитания нового военного. Тем более это не некое самодурство командира или военачальника, как это принято показывать отдельными, даже талантливыми режиссерами на экранах кино и телевидения. У настоящего военного должна быть отличная военная выправка, осанка, умение правильно ходить. Но самое главное – четко и быстро выполнять все команды. И это все делает строевая подготовка.
На четвертый день занятий к роте на стадион пришел командующий армией генерал-полковник Чуйков и начальник штаба генерал-лейтенант Белявский. Заметив их еще издалека (время как раз подошло к перерыву), Варенников дает команду:
- Перерыв. Не расходиться!
Давая вторую часть команды, он предполагал, что руководство, возможно, пожелает побеседовать с личным составом или прикажет построить его и пройти торжественным маршем, чтобы оценить уровень подготовки. Но в принципе Варенников, конечно, допустил ошибку – надо было роту построить и доложить командующему. Когда генералы вошли в зону, отведенную для территории роты, Варенников скомандовал:
- Рота, смирно!
Подошел к командующему и начал докладывать. Чуйков оборвал его, резко

185

спросил:
- Почему рота не занимается?
- Занимается, но сейчас я объявил перерыв.
- Но Вы же видели, что я иду.
- Вот потому и объявил перерыв – возможно, Вы поговорите с личным составом.
- Какой… назначил его старшим? – обратился Чуйков к Белявскому.
Последний, являясь человеком деликатным, конечно, не мог ему сказать, что это сделано решением командарма и потому промолчал. А Чуйков, уже глядя на Варенникова в упор, резко произнес:
- Я снимаю тебя с этой должности, можешь отправляться в дивизию.
- Разрешите идти?
- Иди! – и далее опять Белявскому: - Назначить толкового офицера из штаба армии и чтобы докладывал ежедневно о ходе подготовки.
Конечно, было неприятно и обидно, что все так получилось. Да и возможность побывать на параде явно “улыбнулась”. Варенников прибыл к командиру дивизии и доложил о случившемся. Полковник Смолин, зная отлично характер их командарма, не задал ни одного вопроса и даже не пожурил, а сказал:
- Ну и хорошо. Иди в полк и приступай к работе. Проблем у нас полно, с организацией плановой боевой учебы. Вчера я был на занятиях в 102-ом Гвардейском стрелковом полку. Так все бестолково, учебная база такая убогая, личный состав просто мучается. Надо все капитально налаживать. До свидания.
Прибыв в полк, представился подполковнику Андрееву. Тот развел руками:
- Слышал, слышал. Командир дивизии звонил. Скажите, командующий армией знает, что вы из 101-го Гвардейского стрелкового полка?
Варенников кивнул головой. А командир полка продолжал:
- Да, этим дело может не окончиться. Ведь это же пятно на весь полк!
Зашел заместитель командира полка по политической части майор В.В. Уткин. Командир полка к нему:
- Вы представляете, Владимир Васильевич, его отстранил от подготовки к параду лично Чуйков! Но самое прискорбное в том, что командующий армией знает, что капитан Варенников из 101-го Гвардейского стрелкового полка. Теперь ляжет тень на весь полк… Вы посмотрите на него – он еще и ухмыляется?!
Варенников действительно стоял и улыбался, слушая очередной бред Андреева, который расхаживал по кабинету и периодически делал трагическое лицо, хватаясь за голову.
Уткин не выдержал:
- При чем здесь полк, да еще какое-то пятно? Погорячился Василий Иванович, и не больше. Уверен, что он уже забыл об этом эпизоде. Нам лучше разобрать вопрос об организации систематизированной помощи немецкому населению продовольствием в ближайших к нам населенных пунктах. Конечно, нуждаются в этом, прежде всего, рабочие…


* * *

Поскольку тема разговора сменилась, Варенников попросил разрешения выйти и отправиться к себе в штаб. Адъютант начальника штаба артиллерии лейтенант Марковский тоже уже знал, что тот вернулся, и был искренне этому рад. Оставшийся за Варенникова командир батареи 57-миллиметровых орудий капитан Гутник плохо с ним контактировал, возникли проблемы, особенно с пользованием учебного центра, где
186

предстояло проводить боевые стрельбы. В этот же день Варенников встретился с Гутником. Он растолковал ему: он должен постоянно помнить, что является его
негласным (нештатным) заместителем. Он согласился и пообещал, что поправит ситуацию. Потом Варенников провел совещание с командирами батарей, где выяснили все насущные вопросы и наметили порядок действий. На следующий день он решил объехать на своем Нептуне батальоны, точнее минометные роты батальона.
Вороной жеребец Нептун достался Варенникову по наследству от его предшественника. Это был огромный красавец с широкой грудью и белым “чулком” на одной передней ноге. Хвост всегда держал трубой. Немного нервный и не любил шпор. Если надо, он и без шпор нес, как ветер. Но романтичная “морская” кличка никак не вязалась с его черным обликом. Варенникову не раз предлагали заменить Нептуна на другого коня ввиду того, что ездить на этом жеребце было не безопасно. Но Варенникову расставаться с Нептуном было жаль. А он позже все-таки преподал неприятный сюрприз.
Утром следующего дня вместе с адъютантом артиллерии и ординарцем Варенникова отправились верхом по намеченному маршруту. Поездка была плодотворной. Находившиеся на полигоне два батальона в целом хорошо организовали боевую учебу. Но вопросы на полигоне минометчиков были, и он постарался разрешить их на месте. Уже к вечеру, когда собрались возвращаться в штаб, Варенникова предупредили по телефону, что его разыскивал командир дивизии. Вернувшись к себе, он поинтересовался вначале у начальника штаба, а затем у командира полка – в связи с чем им интересовался комдив. Но ни тот, ни другой ничего ему не объяснили. Тогда он, пользуясь старым знакомством, позвонил начальнику оперативного отделения дивизии майору Посунько. Тот ответил, что действительно Смолин приказал его разыскать. Потом, немного подумав, пообещал сходить к нему и доложить, что Варенников объявился. А затем позвонит ему и сообщит, что делать дальше. Минут через десять Посунько сообщил, что Варенников завтра в 8.00 должен быть у Смолина.
Доложив об этом командиру полка, Варенников был в раздумье – что ждет его на этот раз? Возможно несколько вариантов, но основным оставалась поездка на учебу в военную академию. Однако он не мог не думать над тем, почему все решается за него и надо ли вообще идти в военную академию, а если идти – то в какую? В артиллерийскую академию, общевойсковую, бронетанковую на автотранспортный факультет этой академии?
Но каково было его удивление, когда он утром доложил полковнику Смолину, что прибыл по его приказанию, а он в ответ, улыбаясь, сказал:
- Как и следовало ожидать, генерал Белявский вызывает тебя к себе и, похоже, поручит прежнюю работу. Иди сейчас к нему, представься, и смотри, с Василием Ивановичем поаккуратнее, ясно?
- Ясно!
Прибыв к Белявскому, Варенников почувствовал, что у него к нему нет той приветливости, с которой он принимал его в первый раз. Генерал сказал:
- Командарм передумал и приказал поставить Вас старшим, поручить подготовку наших воинов к Параду Победы. Я знаю, что Вы с этой задачей справитесь. И солдаты сводной роты это говорят. Надо только быть повнимательнее к старшим и начальникам.
Наступила пауза. Генерал, очевидно, ждал от Варенникова каких-то покаяний и заверений. Но Варенников упорно молчал. Поняв, что из него ничего не выжмешь, тот закричал:
- В общем, товарищ капитан, мы на Вас надеемся. Надо подготовить личный состав хорошо.
- Есть хорошо подготовить.

187


* * *

Подготовка к параду шла нормально. Где-то в начале двадцатых чисел мая месяца рота выехала в Москву. В Москве рота вошла в состав сводного полка 1-го Белорусского фронта и разместилась в так называемых Ворякилевских казармах, на Ленинградском шоссе. На этом же шоссе и проводились ежедневно занятия по строевой подготовке.
В сводный полк Белорусского фронта (каждый фронт на параде был представлен сводным полком) приехал маршал Советского Союза Г.К. Жуков, командовавший этим фронтом на заключительном этапе войны. В ходе беседы с группой воинов он, кроме других вопросов, сообщил:
- Послезавтра из Берлина должны доставить Знамя Победы. Для его встречи и сопровождения необходим почетный караул, - и, указав на Варенникова, сказал командиру полка: - Этого гусара начальником почетного караула, и подобрать соответствующий личный состав.
Во время беседы оказалось так, что Варенников стоял против маршала. Возможно, эта случайность и стала решающей. Конечно, такое задание было для него большой наградой и доверием.
Поручение доставить Знамя Победы Варенниковым было исполнено с максимальной ответственностью, четкостью и старанием, которых и требовало это необычное историческое Знамя. Во время его приема были совершены все ритуалы, в том числе прохождение торжественным маршем со Знаменем Победы перед руководством страны и присутствовавшими здесь военачальниками.


* * *

Наступило незабываемое историческое утро 24-го июня 1945-го года. Древняя Красная площадь, кажется, помолодела и похорошела несказанно. К 9 часам все гостевые трибуны были заполнены. Войска замерли в ожидании начала торжества. В строю – десять сводных полков десяти фронтов. Они стояли в такой последовательности и в таком порядке, в каком вели сражения на завершающем этапе войны – справа налево, с севера на юг, от Карельского фронта и до 3-го Украинского. Здесь же Московский гарнизон – военные академии, училища, воинские части…
Сводный полк 1-го Белорусского фронта стоял почти напротив Мавзолея (с некоторым смещением вправо). Находясь в первой шеренге первого батальона, Варенников имел прекрасную возможность наблюдать всю незабываемую картину – как до торжественного прохождения, так и во время движения сводных полков. Казалось, все не дышали, только слышно было, как бьется сердце.
Напряжение по мере приближения торжества усиливалось. Оно имело какое-то сходство с тем чувством, которое приходилось испытывать на передовой во время артиллерийской подготовки – вот все ближе и ближе тот миг, когда надо броситься в атаку. Или, наоборот, на тебя обрушивается шквал огневых ударов артиллерии  противника - знаешь, что вот-вот он бросится в атаку и надо собрать все силы отразить этот ожесточенный натиск врага.
За несколько минут до десяти на Красную площадь на вороном коне выезжает командующий парадом маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский. Почти одновременно на Мавзолей поднимаются руководители нашего государства во главе со И.В. Сталиным. Их тепло приветствовали гостевые трибуны. К.К. Рокоссовский

188

скомандовал:
- Парад, смирно!
Кремлевские куранты отбили 10 часов. Ворота Спасской башни открылись, и на белоснежном коне стремительно и торжественно появился принимающий парад маршал Советского Союза Г.К. Жуков. Мощный оркестр взорвался любимым народом гимном Глинки “Славься”. Маршалы сблизились перед центральной трибуной. К.К. Рокоссовский доложил Г.К. Жукову о готовности парада. Оба начинают торжественный объезд войск, останавливаясь перед группами колонн, и Жуков поздравляет участников парада с победой над фашистской Германией.
Воины отвечали громовым “Ура!”.
Жуков поднялся на Мавзолей и произнес историческую речь, которая закончилась здравицей в честь советского народа и его  славных Вооруженных Сил.
После мощного троекратного “Ура!” прозвучал гимн Советского Союза, затем прогремели пятьдесят залпов артиллерийского салюта, и началось торжественное прохождение войск. Первый сводный полк прошел перед трибунами в 10.30. Полк, в котором шел Варенников, поравнялся с Мавзолеем в 10.50. Его вел первый заместитель командующего войска 1-го Белорусского фронта генерал армии В.Ф. Соколовский (во главе всех остальных полков, кроме 2-го Белорусского, шли командующие фронтами). Затем шагала шеренга командования фронта и командармов, в том числе шел командующий 8-ой Гвардейской Сталинградской армией генерал-полковник В.И. Чуйков. За ними три шеренги воинов несли боевые знамена дивизий с множеством орденов и орденских лент… Все шли как монолит – не колыхались. Все взоры были обращены на Сталина.
И вот наступил незабываемый момент. Двести воинов под барабанную дробь бросают к подножию Мавзолея двести фашистских знамен поверженной Германии. Когда-то их носили высоко поднятыми на торжествах в Берлине и почти во всех странах покоренной Гитлером Европы. Теперь советские воины-победители с презрением бросают эти знамена и штандарты на мокрую брусчатку святой Красной площади.
Парад длился два часа. После прохождения сводных полков наших фронтов, полка Войска Польского и полка Военно-Морского Флота на площадь вышли воины Московского гарнизона, а затем и боевая техника. Из-за дождя, перешедшего в ливень, не состоялась демонстрация трудящихся Москвы, но народ в городе не расходился. К вечеру дождь утих, и все улицы и площади столицы были переполнены москвичами, гостями и воинами Вооруженных Сил. Все пело и плясало. Такого торжества матушка-Москва не видела со дня своего сотворения.
В 23 часа небо осветилось огромным количеством прожекторов. В воздухе появились сотни аэростатов, с которых посыпались тысячи цветных и осветительных ракет, а им навстречу с земли раздались залпы фейерверка с разноцветными огнями.
Не только Москва отмечала этот великий праздник Победы – ликовала вся наша страна, ликовала вся планета.


* * *

После грандиозного Парада Победы в Москве состоялся малый парад – парад войск в Берлине на Александр-плац. Хоть этот парад не был таким масштабным, но его политическая важность была очевидна. В нем принимали участие советские, американские, английские и французские войска. Парад принимали: маршал Г.К. Жуков, генерал армии Д. Эйзенхауэр, фельдмаршал А. Монтгомери и французский генерал Тассиньи. Присутствовали от четырех держав и другие видные военные начальники и
189

дипломаты. В центре внимания, конечно, были Жуков и наши войска, которые прошли
последними на параде, но были первыми по своему бойцовскому внешнему виду, высокому морально-психологическому духу, способности сломить на своем пути любую силу. Наши воины буквально затмили всех, кто вышел здесь проявить свои возможности. Создалось такое впечатление, что наши воины готовы этим торжественным маршем идти до Бискайского залива. Все безмерно радовались и гордились этим.
Варенников присутствовал на этом параде в числе других офицеров Сводного полка 1-го Белорусского фронта.
Располагаясь на трибуне, он смотрел это историческое необыкновенное зрелище с гордостью за наш народ и наше Отечество, за авторитет славных воинов наших Вооруженных Сил.







































190


Глава   третья


* * *

Все арестованные (кто в этом нуждался) повышали свои юридические знания, детально изучая те части Уголовного и Уголовно-процессуального кодекса, которые имели отношение к их делу.
Естественно, у них возникало много вопросов. В первую очередь интересовал вопрос о презумпции невиновности. Степанков, являясь Генеральным прокурором РСФСР, с первых до последних дней следствия распинался на каждом углу, что вина всех привлеченных по делу ГКЧП фактически уже доказана и их судьба предрешена. И это говорил Генеральный прокурор! Тот, кто обязан лично и через всю систему прокуратуры и ее аппарат осуществлять внешний надзор за точным соблюдением закона, начиная от министров и ведомств до разовых граждан страны. Генеральный прокурор и все нижестоящие прокуроры обязаны принимать меры к выявлению и пресечению любых нарушений закона, от кого бы они ни исходили. Он обязан восстановить нарушенные права и привлечь виновных в нарушении закона к ответственности.
Ну, а Степанков сам грубейшим образом нарушал законы, в том числе презумпцию невиновности.
Генеральный прокурор просто плевал на принцип презумпции невиновности. Вместо того чтобы потребовать от своих подчиненных доказать вину лиц, привлеченных по делу ГКЧП, он фактически обязал самих подследственных доказывать свою невиновность.
Еще фактически не кончилось предварительное следствие, и не начался суд, а Степанков вместе с Лисовым уже опубликовали свои, так сказать, “памфлеты” под названием “Кремлевский заговор: версия следствия”. Книга стала бестселлером. Расхватали, раскупили – выступление ГКЧП, августовские события вызывали огромный интерес, на что и рассчитывал Степанков. После скандальной продажи немецкому журналу ”Шпигель” видеокассеты с записью допроса Крючкова, Язова и Павлова эта книжонка стала вторым по величине источником крупного финансового накопления авторов.
Но читатели “Кремлевского заговора” понимали, что в их сознание вбивают ложь. От начала до конца. Единственно, что прозвучало там правдиво, так это пакет шифротелеграмм, которые направлялись Варенниковым из Киева в Москву в адрес Государственного комитета по чрезвычайному положению. К сожалению, многие поверили в “заговор с целью захвата власти”.
Военная коллегия Верховного суда РСФСР от 18.05.93 года в результате протеста подсудимых по делу ГКЧП определила “обратить внимание Верховного Совета РФ на грубые нарушения закона, допущенные Генеральным прокурором РФ Степанковым В.Г. и заместителем Генерального прокурора РФ Лисовым Е.К.” и предложила рассмотреть вопрос о реальном обеспечении независимыми государственными обвинителями по данному уголовному делу.
Судебное разбирательство дела продолжить после получения ответа на это определение.
Такова дословная цитата из Определения, подписанного председательствующим А. Уколовым и народными заседателями Ю. Зайцевым и П. Соколовым.
Вокруг привлеченных по делу ГКЧП лиц сложилась парадоксальная ситуация
191

– два непримиримых лагеря, патологически ненавидящих друг друга, вдруг объединились в оценке ГКЧП. Что же произошло? Да ничего особенного: ни Ельцин, ни Горбачев не изменили своих принципиальных взглядов. Только каждый из них в расправе над гэкачепистами преследовал свои цели. Горбачев хотел закрепиться в своем положении союзного президента и реализовать планы создания усеченного Советского Союза, составленного из 5-6 республик. Ельцин же прикидывался спасителем Горбачева, хотел продемонстрировать свою приверженность к Конституции, демократии и своими действиями завоевать у наших соотечественников максимальные симпатии для того, чтобы потом вообще избавиться от Союзного центра и Горбачева, чтобы между небом и президентом России никого не было. Как позже (когда уже развалили Советский Союз) Кравчук заявлял: “Какое это приятное чувство, когда утром просыпаешься и знаешь, что между тобой и Богом никого нет”. Для раскольников типа Ельцина, Кравчука и Шушкевича ничего святого не было, даже если речь шла о народе. Для отвода глаз они говорили о необходимости заботы и внимания к народу, что они являются слугами народа и т.д. На самом же деле думали только о себе и своих ближних – это хорошо подтвердило время.
Обо всем этом Варенников много размышлял в тюрьме. Вновь и вновь переживая и анализируя все случившееся с нашей страной и ее могуществом, искал ответ на вопрос: кто в этом виноват?


* * *

В связи с тем, что часто менялись следователи, прибывший новый следователь каждый раз начинал пристрастно изучать дело Варенникова, а потом, как и другие, пускал все на тормоза. У Варенникова была возможность вспомнить свою жизнь – писать мемуары. При Стоумове он написал о своей жизни в первые годы после войны.


* * *

Вернувшись в родную дивизию после обоих парадов Победы, Варенников застал свой 101-ый Гвардейский стрелковый полк уже в Плауэне – крупном немецком городе, расположенном на границе Тюрингии и Саксонии. Это на юге страны. Это красивая, всхолмленная и даже гористая местность, достаточно сильно расчлененная реками и речушками, с множеством небольших озер, прудов и с крупными лесными массивами. В лесах преобладали благородные виды деревьев: сосна, ель, пихта, граб, бук, а в поймах рек – клен, береза, ольха. Большинство лесов окультурено, ухожено, а многие и искусственно выращены. Несмотря на войну и боевые действия в этих, как и в других районах Германии, сохранился животный мир – это преимущественно косули, олени, кабаны, заяц. Земля богата разнообразными месторождениями полезных ископаемых, вплоть до железных, свинцово-цинковых, медных и урановых руд. Плюс большие залежи угля. Руками трудолюбивых, пунктуальных и дисциплинированных немцев десятилетиями и веками на этой земле создавались обустроенные населенные пункты, развитая промышленность и сельское хозяйство. Все это в основном сохранилось, несмотря на войну, развязанную германскими предводителями. Сохранились даже тяжелые дворцовые часовни-капеллы, мощные соборы, храмы с величественными башнями, а также многочисленные замки по всей стране. Немецкий народ отличается достаточно высокой культурой, о чем свидетельствует и литература, и музыка и

192

зодчество.
Все это уже тогда, в 1945-ом году, возбуждало в сознании молодого офицера множество вопросов, которые в итоге сводились к одному: почему Гитлер развязал войну, ведь немцам всего хватало?
Несмотря на то, что на исходе был уже второй месяц после окончания войны, Советским командованием было принято решение о проведении тщательной проверки всех и вся, что было в нашем ведении. Главная цель – изъятие оружия, боеприпасов, боевой и ценной бесхозной техники, разминирование объектов и дорог, что особо важно, недопущение укрытия военных преступников. Работа проводилась при активном участии работников “СМЕРШ” и представителей КГБ.
Город Плауэн тоже был в сфере этого контроля. Он был поручен 101-му Гвардейскому стрелковому полку 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии. Город и его окраины были разбиты на три сектора. На каждый из них поставили заместителя командира полка, в ведении которого находились определенные подразделения для решения практических задач. Один из секторов оказался в ведении Варенникова. Подразделения полка относились к выполнению задачи весьма ответственно. Причем никто не скрывал от местных жителей целей проведения мероприятий. Наоборот, стремились, возможно, популярнее и шире довести эти цели до населения и привлечь его к этим действиям. Все разъясняли, что в основе всего лежит создание безопасности, как для воинских частей Советской Армии, так и для местных жителей.
Действительно, было много случаев, когда с помощью немцев находили склады (или нечто вроде складов) оружия и боеприпасов. Обнаружили шесть неисправных бронетранспортеров. Все это было найдено в прилегающих лесах. Но самое главное – то, что удалось обезвредить один крупный фугас непосредственно в Плауэне, на машиностроительном заводе, и разминировать крохотную фабричонку в Эльснице – небольшом населенном пункте южнее Плауэна. В обоих случаях положительную роль сыграла информация, полученная от местных доброжелателей. И поскольку обезвреживание было, в первую очередь, в интересах населения, наши солдаты старались в меру своих возможностей поощрять этих информаторов. Одновременно сообщали по местному радио и в газетах о самоотверженных поступках немцев, стремившихся своими действиями не допустить возможные человеческие жертвы.
Когда закончилась эпопея с контрольными проверками, то полку было поручено принять службу на временно определенной границе с союзниками в районе Хиршберга. Оперативная группа Варенникова, отвечающая непосредственно за охрану границы в Хиршберге и прилегающих районах, располагалась в Гефеле – это до десяти километров от границы. Командование и штаб полка с подразделениями обеспечения и обслуживания находились в Целенроде, а штаб дивизии – уже в крупном городе Грейце.
Хиршберг был расположен на берегу небольшой, но бурной в этом месте реки Заам. По ту сторону реки, фактически почти против каждого поста, стояли американские посты. Но если наши несли службу, как полагается, круглые сутки, сменяемые через каждые два часа, то у американцев это выглядело совершенно иначе.
Они развернули палатки прямо у реки, как туристы, и предавались в основном развлечениям, в том числе и с девчатами. День и ночь звучала танцевальная музыка, подвыпившие солдаты вовсю горланили песни. А охране обозначенной границе – никакого, даже формального внимания.
Наблюдая картину столь поразительной беспечности и безответственности и видя, что все это разлагающе действует на наших солдат, Варенников вынужден был приблизительно через неделю пригласить к себе сержанта американской армии и сказать ему, что он хочет увидеть их начальника – офицера. Сержант охотно взялся немедленно выполнить просьбу Варенникова – вернулся к себе, сел на мотоцикл и помчался к своему
193

руководству. Но после их разговора, перед тем, как тот уехал, допытывался – не может ли он, сержант, решить все возникшие у Варенникова вопросы и следует ли беспокоить начальство. Варенников вынужден был сказать ему, что должен разобрать некоторые проблемы именно с офицером. Часа через полтора приезжают уже знакомый ему сержант на мотоцикле и на джипе – два офицера – капитан и лейтенант. Оба навеселе.
Капитан за рулем, еще не оставив малинку, кричит на ломаном русском языке:
- Хэллоу, сосед! Я каждый день ждал, что пригласишь меня. Ну, как живет русский капитан и его солдаты?
- У нас все прекрасно, - отвечает Варенников, поддерживая взятый капитаном тон, - вот решил с тобой встретиться, познакомиться, а то получается как-то неудобно: союзники, несколько дней стоим на одном участке, а друг другу в глаза еще не смотрели. Русские любят, чтобы все было ясно и открыто.
- Да, да! Мы в этом убедились. И еще мы знаем, что они очень выносливые и мужественные люди – такую войну вынести на своих плечах мог только русский…
- Не просто вынести на плечах, но и победить, в прах повергнуть врага.
- Именно в прах. И это мы сделали вместе, все союзники.
Не желая развивать мысль, как это “сделали вместе”, и тем более о роли и месте каждого союзника в победе, Варенников перевел разговор на другую тему:
- Капитан, ты откуда знаешь русский? Жил в России?
- О, это интересная история, но прежде чем о ней поговорить, нам надо выпить за встречу и за союзничество, - засмеялся капитан и сказал лейтенанту по-английски, чтобы тот организовал все в машине, а потом снова обратился к Варенникову: - Ты же любишь виски? Это прекрасный напиток!
- Во-первых, если давать оценки напиткам, то у каждой нации есть на этот счет свои взгляды. Для русских лучше русской водки ничего не существует. Вот почему мы делим нашу водку только на два сорта: “хорошая” и “очень хорошая”.
- Это прекрасные категории, - снова засмеялся капитан.
- Во-вторых, - продолжал Варенников, - сейчас время рабочее. Надо нести службу, а мы вдруг организуем “чаепитие”. Я вас обоих приглашаю в штаб в Гефель, и мы все это отметим в нормальных условиях.
- Нет, нет, спасибо. У меня сегодня встреча со своими начальниками, с тобой мы еще встретимся не один раз. А сейчас просто символически надо отметить прямо на границе, - не отставал капитан.
- В-третьих, - мгновенно сориентировавшись, сказал Варенников, - любой военный обязан принимать решение, исходя из сложившейся обстановки. Поэтому я решил принять “вызов” моего союзника и выпить за совместную хорошую службу на границе.
Похлопывая друг друга по плечам, они устроились в джипе, где лейтенант уже все приготовил. Сосед Варенникова взял какой-то сосуд типа термоса и наполнил пластмассовые стаканчики доверху. Они произнесли речи и выпили. Капитан, не закусывая, стал разливать виски, приговаривая:
- Как у вас говорят, посуда не терпит пустоты.
- Тем более что решено отметить встречу только “символически”, - продолжил Варенников, а сам все время думал о главном: надо выяснить – почему американцы не несут службу, а только предаются развлечениям.
Лейтенант и капитан, который переводил сказанное Варенниковым, искренне и заразительно смеялись. Им особенно понравилось, что водка у нас только двух сортов. Однако, несмотря на установившуюся нейтральную обстановку в их небольшом застолье, Варенников вынужден был все-таки прояснить вопрос о службе на границе и спросил капитана, не мешают ли наши солдаты, патрулирующие на своих участках, американским солдатам веселиться? Тот долго хохотал, вытирая слезы. А когда Варенников добавил, что
194

они, американцы, наверное, считают, что нет смысла нести службу с двух сторон, потому что советский Иван не пропустит никого ни туда, ни обратно, американские солдаты уверены в их надежности и потому занимаются только личными делами и, наверное, вообще не знают, где граница и зачем они здесь – капитан вообще покатился со смеху, и долго не мог прийти в себя. Наконец, он привел себя в порядок, они еще раз чокнулись, и тут вдруг заговорил лейтенант:
- Меня многие уверяли, что русские – это суровые, неразговорчивые люди. А они, оказывается, очень общительные и к тому же интересные юмористы.
- Думаю, что мои соотечественники, которые давали такую характеристику, имели к тому основание. Но им просто не повезло – они видели, очевидно, нас только в работе. А любую работу мы выполняем, как правило, молча, очень серьезно и капитально. В том числе, если кому-то надо набить морду, мы делали это основательно, чтобы запомнили на всю жизнь.
Американцы опять принялись смеяться, но уже более сдержанно. Наконец, после настойчивых просьб Варенникова капитан рассказал историю, которая прояснила, откуда он знает русский язык.
- Мои далекие предки проживали во Львове, точнее, в Бродах. Там жило много русских, украинцев и белорусов. Когда произошло первое разделение Речи Посполитой, то они вместе с соседями перебрались в Сандомир и образовали вблизи города на берегу Вислы несколько хуторов. Как ни странно, среди переселенцев были и русские. Моим повезло – они сколотили капитал и переехали вначале в город, то есть в Сандомир, а затем в Лодзь. Там открыли свое большое дело – мануфактуру. В 1905-ом году прокатилась волна восстаний. Она началась у вас в России и дошла до нас. Мои родители и родственники вынуждены были покинуть Польшу и уехать в Штаты к своим знакомым. Они поселились в штате Джорджия. Там есть такой городишко Саванка. Он стоит в устье одноименной реки Саванка на берегу Атлантического океана. Это моя родина. Там красиво, богатая растительность. Круглый год лето. В декабре и январе температура немного понижается, и льют дожди, но в целом у нас всегда тепло. И народ приветливый. Среди наших друзей было две русские семьи, которые прибыли в эти края почти одновременно с моими родителями. Переселенцы создали общину, которая помогала всем обустроиться. Туда входили и русские. Родителям и здесь повезло – их дело процветало. Русские работали у местных на фабриках. Со временем я окончил военный колледж и стал офицером. Для меня высадка морского десанта на севере Франции была великим делом. Сейчас командую батальоном. Мой штаб и штаб полка стоят в Хофе. Приезжай к нам – всегда будем рады. Так вот, общение с русскими в Америке помогло мне узнать русский язык. Отец знает русский гораздо лучше меня. Летом 1918-го года, мне тогда был всего один год, он побывал с нашими войсками в Архангельске. Много об этом рассказывал, когда я уже подрос. У вас были большие беспорядки в стране, и американцы вместе с европейцами – англичанами и французами хотели помочь вашему народу. У отца осталось много друзей и приятелей в Архангельске.
- Извини, капитан, я не знаю, что тебе рассказывал твой отец, но это была открытая военная интервенция. Ее целью была ликвидация молодой советской власти. Однако у них ничего из этого не получилось. Им дали по зубам, и они отправились восвояси.
- Куда, куда отправились?
- Во-сво-яси! Это значит вернуться к себе домой.
- Да, именно так. Они вернулись домой, а русские сами наводили порядок.
Варенников, чувствуя, что и так уже перегнул, и надо было смягчить обстановку – на такой встрече можно было бы обойти острые углы – решил потихоньку закругляться.
- Ваш папаша хоть и вернулся домой целый и невредимый, но как я понял, эта экспедиция не была для него бесплодной – он совершенствовал свой русский язык.
195

- Да, - посмеивался капитан, но уже без той прыти, как это было вначале, - и он привез много впечатлений.
- Так как, уважаемый союзник, мы будем нести дальше службу на “границе”? - спросил Варенников его под конец.
- Доложу своим начальникам. Возможно, они согласятся, и мы отведем свои посты несколько глубже. Поставим их на основных дорогах, которые выводят к демаркационной линии.
- Вам виднее, какое решение следует принять. Мы ожидаем также, что вы посетите наш штаб в Гефеле. А сейчас хочу поблагодарить вас, капитан, и вашего коллегу за встречу, за угощение и пожелать вам всяческих успехов.
- Мы тоже рады были этой встрече и благодарны за любезность, которую вы проявили.
Расстались они хорошо. Но Варенникова одолевали разные думы, в том числе и о снятии американских постов непосредственно с границы: хорошо это для нас или плохо? Он пришел к выводу, что будет лучше, если их уберут. Во всяком случае, для наших солдат обстановка будет благоприятной. Расставшись с американскими офицерами, Варенников совершенно не предполагал, что через несколько месяцев обстоятельства сведут их вновь.


* * *

Вернувшись к себе, Варенников связался с командиром полка, а к этому времени командиром был уже назначен подполковник Дегтярев (подполковник Андреев как пришел в дивизию незаметно, так и незаметно ушел, о чем никто не сожалел, а даже наоборот). Доложил по телефону об обстановке. Командир потребовал, чтобы Варенников приехал и сделал ему доклад лично. Условились, что Варенников сделает это утром на следующий день, так как уже вечерело. Что и было сделано. Оценки Варенникова и решение командования были утверждены.
Подполковник Дегтярев был прямой противоположностью Андрееву. И хотя на фронте он был непродолжительное время, его чисто человеческие и командирские качества были высоки. Его называли “старик”, хотя ему было всего 42 года, но его внешний облик, особенно лицо с впалыми щеками и большими залысинами, делали его старше своих лет. Но он был очень энергичным. Казалось, работал круглые сутки. Везде успевал, все знал, толково, по делу, проводил совещания. Жестко контролировал исполнение отданных распоряжений. Очень переживал, если что-то не получалось. Одно время в дивизии (возможно, это было не только в одной, но и в других), как прорвало: одно происшествие за другим ежедневно или даже по два-три в день. И главным образом, дорожные катастрофы. Офицеры всех рангов и некоторые солдаты понахватали мотоциклов, в основном брошенных немцами или купленных по бартеру (обмен шел на табачные изделия, сахар и масло), а навыков в езде практически не было, прокатиться же с ветерком норовил каждый. В итоге – или убивался, или калечился.
Обстановка была критическая. Простояв несколько месяцев на границе и сменившись, дивизия расположилась по батальонам вокруг Целленроды. Всесторонне обеспеченная полковая артиллерия с тремя батареями стояла в двух километрах от города в небольшом, барачного типа городке, что было очень удобно. Но мотоциклы для полка были общим бедствием. Командир полка отдал приказ – всем, кто имеет мотоциклы, сдать их на полковой склад и получить справки. Все знали, что при убытии из части каждый мог свой мотоцикл получить обратно. Однако охотников сдавать мотоциклы было очень мало, поэтому командир полка лично, его замы, командиры батальонов буквально вылавливали
196

нарушителей, и в этом случае мотоциклы конфисковывались и разбирались по частям. А число происшествий между тем не уменьшалось.
Однажды утром Дегтярев вызвал Варенникова, и они вместе отправились к полковым артиллеристам – он решил проверить, как они живут. Был выходной, занятия не проводились. Они ехали и мирно беседовали. Свернув с основной магистрали на дорогу, которая вела уже непосредственно в военный городок, они заметили, что ворота, до которых оставалось еще метров 200-250, почему-то распахнулись, хотя никто не сообщил, что командир полка поехал именно сюда. Однако навстречу им из военного городка выезжает на мотоцикле, как ни в чем ни бывало, командир 57-ой батареи капитан Гутник. Командира полка взорвало:
- Вы посмотрите, ведь это же Гутник! Каков подлец! Ведь только вчера разбилось два человека, об этом всем сообщили телефонограммой, еще раз, и это уже, наверное, в сотый раз, приказано категорически немедленно сдать мотоциклы и прекратить все поездки и покончить с этим несчастьем. А он?! Это же открытый вызов, прямое неповиновение и нарушение приказа!
В это время их машина уже подкатила к контрольно-пропускному пункту и стала поперек дороги, чтобы нельзя было проехать. Гутник издалека заметил машину командира полка, подрастерялся. Заглушив двигатель и опустив подножку, чтобы мотоцикл не падал, сам встал рядом, потупив голову. Командир полка вылетел из машины, подскочил к пожарному щиту, что был прибит к стенке КПП, сорвал с него топор и помчался к Гутнику. В первый миг Варенников подумал, что он сейчас Гутника зарубит. А тот вконец обалдел, стал медленно поднимать руки вверх, будто сдавался в плен. Варенников тоже опешил и никак не мог сообразить, что надо делать. А Дегтярев уже у “жертвы”, которой оказался мотоцикл. Не обращая внимания на стоявшего рядом с поднятыми руками Гутника, он обрушил залп ударов по колесам. Мотоцикл упал. Топор, резко ударяясь по резине колеса, отскакивал, но тут же снова опускался на это же или на другое колесо, не причиняя никакого ущерба. Смотреть на все это было неприятно. Гутник, придя в себя, бубнил одно и то же:
- Не надо, не надо… Я же ехал сдавать мотоцикл.
Конечно, он врал. Если он решил это сделать, то мог выполнить приказ еще неделю назад. Командир полка, видя нулевой эффект от своих ударов по резине колес, начал крушить все остальное: двигатель, свечи, провода, фару, спицы и т.д. Обессилев, Дегтярев швырнул топор в кювет, молча сел в машину, развернулся и уехал обратно.
Варенников и Гутник долго смотрели ему вслед. Потом Варенников наказал солдатам вырыть у обочины яму поглубже, закопать в ней остатки мотоцикла, забить осиновый кол и доложить, а сам вместе с Гутником отправился к нему в канцелярию.
- Как скверно получилось! – начал Варенников неприятный разговор. – Ведь Вы меня уверяли, что ни у кого мотоциклов нет, а сами лично изволите раскатывать?! Надеясь на Вашу честность, я в свою очередь тоже фактически втирал очки командиру полка. Почему Вы так поступили?
- Да я же гнал мотоцикл сдавать на полковой склад… Обнаружил только сегодня утром и хотел отыскать хозяина, но никто не признавался, - врал Гутник. – А вы с командиром полка, сразу не разобравшись…
- Ваши оправдания выглядят очень бледно, - сурово отчитывал Варенников проштрафившегося Гутника. – Вы боевой командир, получив приказ, обязаны его выполнить точно и в срок. Ну, допустим, вдруг обнаружили мотоцикл. Могли немедленно доложить мне или в штаб полка? Вне всякого сомнения. Тем более, вокруг этого вопроса максимально обострена обстановка. Я не хочу никаких объяснений. Ваша задача сейчас сесть и подробно в рапорте доложить командиру полка, как все произошло и что Вы намерены делать. Чтобы через 15 минут рапорт был готов!
197

Гутник остался со своим заданием, а Варенников отправился на конюшню. Там стоял его Нептун. Дежурный доложил, что за время его дежурства происшествий не произошло, все в порядке и через час он будет раздавать корм. Дневальные делали уборку. Варенников поинтересовался, где стоят верховые кони. Один из солдат повел его в торец помещения. Нептун его сразу узнал, заволновался, стал двигаться, фыркать и бить копытами, поднял хвост трубой, глаза – навыкате. Варенников погладил его по шее, почесал за ухом. Он одобрительно замотал головой.
- Как часто выводите коня на прогулку? – спросил он дежурного.
- Да, почти каждый день, - ответил он.
- Так каждый день или почти?
Дежурный мялся. Было видно, что или он не знает, или коня вообще не выводят.
- Я редко бываю в наряде по конюшне, точно доложить не могу.
Поскольку командир полка уехал, а Варенникову все равно надо добираться до штаба, он приказал дежурному оседлать коня и подвести к канцелярии, а сам пошел к Гутнику. Тот уже стоял у крыльца.
- Плохо, конечно, получилось. Вот мой рапорт, но устно прошу передать командиру полка, что очень сожалею обо всем, и что это больше не повторится.
- Передам, - коротко бросил Варенников и, распрощавшись, вскочил на коня и шагом отправился к выходу.
Как только он оказался в седле, сразу почувствовал, что Нептун очень напряжен. Варенников погладил и похлопал его по шее, чтобы успокоить. Шея была влажная. Это Варенникова насторожило. Потрогал грудь, бока – они тоже были слегка потные. Тут он понял, что что-то произошло. Иногда ретивые ездовые перед поездкой верхом “вливают” в коня еще в стойле пять-семь хороших “батогов” по крупу, бокам, брюху, чтобы он не спал под седлом, а играл, и ведут после этого к командиру. Мол, поездка будет, что надо. Продолжая успокаивать взвинченного коня, Варенников спустился с поросшей лесом горки, где располагался военный городок, проехал несколько сот метров по магистральной дороге, а перед въездом в населенный пункт решил спешиться и, держа крепко поводья, пройти всю Целленроду пешком. И хотя это было далековато, так как штаб полка находился на противоположной стороне, но ехать на взвинченном коне по большому населенному пункту было опасно. Однако Нептун разгадал его замысел. Как только Варенников попытался натянуть поводья, чтобы остановиться, он снова взбесился: закусив удила коренными зубами и поднявшись почти вертикально на дыбы, рванул с места в карьер и, делая гигантские скачки, понес Варенникова по булыжной мостовой центральной улицы Целленроды. Решительные и самые тяжелые для коня попытки Варенникова перевести его на рысь или хотя бы на нормальный галоп, ни к чему не привели. Это был, как говорят, аллюр три креста.
Нептун нес Варенникова быстрее ветра. Мгновенно оценив обстановку, Варенников понял, что может произойти беда, тем более, если навстречу или из соседней улицы выедет большой грузовик, или группа пешеходов будет переходить улицу и т.п. В какие-то доли секунды сообразил, что есть только два выхода: или он должен застрелить коня, но сделать это в бешеной скачке было очень трудно, или, приноровившись к этому бешеному аллюру, ждать, когда его Нептун выдохнется и сам перейдет на спокойный бег. Конечно, Варенников должен быть готов “вылететь” из седла, если Нептун столкнется с препятствием. Варенников выбрал второй вариант. Обстановка была критическая. На булыжнике в таком аллюре конь в любой момент мог завалиться. Мысли летели одна за другой: “Вот прошел всю войну и остался жив, а теперь придется погибнуть так нелепо или покалечиться”.
Между тем, их “полет” проходил пока без происшествий, хотя люди и небольшие машины при виде скачущего Нептуна с всадником шарахались в разные стороны. Однако
198

впереди просматривался уже плавный поворот главной улицы влево, а прямо шла дорога асфальтированная. Она вела к штабу полка и далее к офицерскому городку. Никаких признаков того, что после пятнадцати или двадцати минут дикой скачки Нептун начал уставать, не было. Наоборот, казалось, он только что стартовал.
Перед штабом полка стоял шлагбаум и аккуратная будочка, где нес контрольно-пропускную службу наряд (сержант и два солдата), который пропускал гражданских лиц, в основном немцев, только по пропускам или по разрешению дежурного по полку. Солдаты на КПП издалека увидели скакуна с всадником и, очевидно, намеревались поднять шлагбаум. Мигом оценив обстановку, Варенников, что было мочи, закричал:
- Не поднимайте шлагбаум. Не поднимайте шлагбаум!
Видимо, солдаты поняли, однако были в нерешительности. Но Варенников продолжал кричать одно и то же. Нептун перемахнул через шлагбаум, как через низенькую соломинку (хотя шлагбаум был на уровне человеческого роста), продолжая нестись с той же скоростью. Впереди их ожидал Т-образный перекресток – дорога шла строго направо и строго налево к коттеджам, в которых жили офицеры штаба полка и подразделений обслуживания. Прямо начинался луг (точнее луговина) с хорошим травяным покровом, который кончался кустарником, а дальше 15-20-метровый обрыв. Внизу проходила железная дорога. Это было Варенникову давно известно. Выскочив на луг, конь продолжал нестись наметом строго по прямой – как заколдованный. Нет, пожалуй, как автомобиль, у которого заклинило рулевое управление, не работали тормоза, и вышла из строя кулиса переключения скоростей. Варенников понял, что надо прыгать, иначе оба полетят с обрыва в пропасть, на железную дорогу. А это конец.
Сдвинув ноги в стременах так, чтобы кончики сапог, то есть носки, чуть-чуть касались дужки стремян и, собравшись в пружину, Варенников откинулся от луки седла и ногами – от стремян, в расчете вылететь из седла на ходу влево. Получилось все, как было задумано. Но в момент отталкивания левая нога соскользнула со стремени, и Варенников не выпрыгнул, а завалился на левую сторону и, перевернувшись в воздухе всем телом, падая плашмя, точнее навзничь, очень сильно ударился спиной о землю. Хорошо, что Нептун не зацепил его задними ногами. Падение было резким и сухим. Практически ничего не самортизировало удар – травяной покров был очень тонкий со многими пролысинами, почва, не видевшая дождей, спеклась и была тверда, как камень. Правда, ему повезло – он не запутался и не завис в стремени. Иначе конь поволок бы его в считанные секунды, разбив всего копытами.
Нептун, тоже сделав еще два-три прыжка, сразу остановился, подняв облако пыли. Затем развернулся и медленно пошел к Варенникову. Остановился рядом и, склонив голову к его лицу, стал шершавыми губами толкать его, очевидно, давая понять, что хватит валяться, пора вставать – накатались. А Варенников не мог не только встать, но и пошевелить рукой, чтобы погладить его по морде. Любая попытка пошевелиться вызывала острую, пронизывающую боль во всем теле. Однако сознание его не покидало.


* * *

Стояла ясная, солнечная погода. Варенников смотрел в голубое небо, по которому медленно плыли одиночные кучевые облака причудливых форм, и думал: вот так глупо можно погибнуть. Конечно, Нептун выкинул этот номер неспроста, ведь он всегда вел себя послушно. Что же с ним случилось теперь? И снова мысли Варенникова вернулись к Гутнику. Уже после боев, сколько у него было различных эпизодов, причем с “тенью”, что пора и меры принимать. То он организовывал судилище над солдатом, а затем его

199

“расстреливал”, то у него на марше от демаркационной линии к пункту постоянной дислокации пропало орудие с расчетом, пришлось двое суток вести поиски, то на 23-е февраля 1946-го года организовал в батарее великое торжество с множеством различных мясных продуктов сомнительного происхождения и т.д. Не говоря уже о его “перлах” во время войны. Но каждый раз он выходил сухим из воды, как, к примеру, и в этих трех случаях.
Первый произошел с судилищем. Был у него боец, который держал длительное время всю батарею в напряжении. В то время в оккупационных войсках был строжайший приказ главкома о недопущении самовольных отлучек. А этот каждую неделю куда-то бегал. Солдат пропадал – естественно, в батарее объявлялась тревога, и весь личный состав шел на поиски. Все этого бойца просто возненавидели, никакая гауптвахта на него не действовала – он мог улизнуть уже на второй день после отсидки. Но когда этот тип ушел и отсутствовал целые сутки – у всех терпение лопнуло. Ведь из-за этого ЧП весь личный состав замордовали во время поиска. После чего Гутник решил его судить с участием всей батареи. Об этом “цирке” уполномоченный особого отдела рассказывал командиру полка в присутствии Варенникова.
Дело было так. На вечерней проверке, которую проводил сам капитан Гутник, объявили, что через час после отбоя вся батарея должна собраться в Ленинской комнате – будет проводиться важное мероприятие. Ровно в 24 часа все были в сборе. Заходит командир батареи. Старший на батарее офицер рапортует, что вся батарея собрана. Гутник проходит к главному столу. Затем вызывает самовольника и ставит его под военной присягой, текст которой написан на стенде, смонтированный на торцевой стене у входа. Далее Гутник обращается к личному составу:
- Товарищи офицеры и солдаты! Мы длительное время старались поставить рядового Иванова (назовем его так) на правильный путь, пытались помочь ему, чтобы он не попал в беду. Однако Иванов не только пренебрег всеми нашими советами, увещеваниями, но чем дальше, тем больше вел себя вызывающе. А в последний раз он вообще ушел на целые сутки. Вы представляете, на сутки! Ну, а как же с присягой, в которой он клянется своему народу? А как с приказом Главнокомандующего, который требует пресечь самоволки?
Тут Гутник зачитал этот приказ, комментируя каждую фразу, а затем спрашивает:
- Что нам делать с этим злостным нарушителем?
Поднимается старшина батареи и заявляет:
- Иванова надо судить по всей строгости.
Раздаются одобрительные возгласы. Гутник соглашается и приглашает к своему столу сержанта и солдата из того расчета, откуда рядовой Иванов.
- Судить будем всей батареей, но вести суд будем втроем. Никто не возражает?
Далее Гутник разбирал подробно все похождения Иванова, показывал, как реагировала на его выходки батарея, как он над ней измывался, и почему терпение у всех кончилось. Вывод: Иванов должен нести кару.
Суд длился три часа. В итоге же старшина внес предложение расстрелять Иванова. Суд поддержал, батарея согласилась. Иванов взмолился, чтобы пощадили, но Гутник был неумолим. Назначили конвой – командир взвода и пять солдат с боевым оружием – карабинами и патронами. Дело было зимой, холодно, шел дождь, надели шинели – Иванову дали лопату, чтобы он сам себе отрыл яму – могилу, и суд во главе с Гутником и конвой – он же расстрельная команда – отправились в лес для исполнения приговора.
Дождь продолжал идти. Он то усиливался, то переходил в изморозь, однако лил не переставая. Никто плащ-накидки не взял. Батарея вышла из казармы и проводила своего сослуживца в последний путь. Впереди шли Гутник, за ним суд, затем подсудимый с лопатой и, наконец, вооруженная стража. Кругом кромешная тьма. Шли, спотыкаясь.
200

Гутник себе подсвечивал фонариком. Пришли к лесу. Гутник говорит:
- Рядовой Иванов, разрешаю тебе выбрать место для могилы. Это дается тебе последнее пожелание!
Иванов не двигался. Сказал, что ему все равно. Тогда Гутник приказал рыть там, где он стоит. Иванов снял шинель и приступил к работе. Рыл два часа. Все молчали, только покуривали. Разожгли костер. Гутник все это время ходил взад-вперед. Когда было отрыто больше метра, он сказал, что достаточно, и даже предложил:
- Вылазь из ямы! Ну, Иванов, давай прощаться. Воевал ты неплохо, а кончил плохо. Позорно. Домой напишем, что за нарушение Военной присяги приказом командира был осужден товарищами и расстрелян, как предатель. Тебя же сбросим в эту яму, прикроем шинелью без погон, зароем и никакого следа не оставим, где ты лежишь. Вот так.
Подошел к Иванову и сорвал с него погоны. Затем скомандовал конвойным, чтобы они зарядили оружие и приготовились к стрельбе. Добавил:
- Я буду освещать предателя фонарем, чтобы вы не промахнулись. Внимание, приготовились…
Солдаты прицелились. Вдруг Иванов упал на колени и, рыдая, стал выкрикивать, чтобы его простили, и что он никогда в жизни не нарушит дисциплину. Гутник приказал оружие опустить. Затем собрал всех около Иванова и спрашивает:
- Ну, что будем  с ним делать? Может, поверим в последний раз?
Приняли решение не расстреливать, но яму не зарывать, может, она еще потребуется. Все построились и в том же порядке двинулись к себе в батарею. В казарме никто не спал, все ждали возвращения командира батареи. Уже светало, когда Гутник вернулся вместе со всеми. Построив батарею, он объявил, что Иванов поклялся больше не нарушать приказы и что суд решил ему поверить, о чем и докладывает батарее. Затем он объявил отбой и разрешил отдыхать до 12 часов. Все молча разошлись.
Гутник позвонил дежурному по полку:
- Батарея вернулась с ночных занятий, и я разрешил личному составу отдыхать до 12 часов дня.
- Хорошо, но у меня никаких ночных занятий.
- Это я по своему плану – дополнительно.
Казалось, поставлена точка. Но нет, в тот же день уполномоченный особого отдела, получив информацию об этом событии, повстречался с Гутником, удостоверился и уточнил детали, а вечером доложил командиру полка. Последний пригласил начальника штаба, заместителя по политической части, чтобы выслушали всю эту историю.
- Ну, что он с ума сошел этот Гутник? – не дождавшись окончания рассказа, возмутился командир полка: - Что будем делать? – посмотрел на Варенникова Дегтярев.
- Воспитывать будем, - ответил Варенников уклончиво, хотя и его этот случай тоже возмутил до глубины души.
Но тут за Гутника заступился заместитель командира полка по политической части майор Уткин. Он сказал:
- Конечно, Гутник поступил неправильно и этот случай надо разобрать, но и солдат хорош. Я его лично знаю, дважды с ним беседовал и предупредил, что окажется под трибуналом. Он вывел Гутника из терпения.
Варенников поддержал замполита и сказал, что тоже несколько раз беседовал с Ивановым, однако он продолжал нарушать дисциплину.
Закончилось все тем, что Гутника как следует “пропесочили” по партийной линии, а солдата вообще не трогали, так как он стал служить исправно. Но осадок от поступка Гутника, конечно, остался тяжелый. Стоило представить всю эту разыгранную трагикомедию, как уже становилось не по себе. В работе с людьми нельзя допускать издевательства и уничтожения личности. А здесь эти “методы” были налицо.
201


* * *

Случай с пропавшим орудием и расчетом вообще выглядел глупо. Во время совершения марша от Хиршберга (где полк нес службу охраны демаркационной линии) в районе Целленроды, где полку определили постоянное место дислокации, расковался коренной конь. Конечно, его надо было убрать из упряжки и, заменив на выносного, продолжить марш. А раскованного привязать сзади к телеге, и пусть ковыляет. Дома разберемся. Дороги хорошие, поэтому все могло кончиться нормально. Но Гутник оставил расчет, дал ему карту с маршрутом и поставил задачу: перековать коня и догнать батарею. Колонна ушла, а бойцы остались. В расчете, в том числе среди ездовых, не было толкового кузнеца, чтобы он мог перековать коня. Возились, возились – ничего не получилось. Уже вечерело. Командир расчета принимает решение свернуть с дороги и расположиться на ночь у одного Бауэра. А там начали через немцев “промышлять”, есть ли у них кузнец-коваль.
Между тем, батарея прибыла в пункт постоянной дислокации, а орудия нет. Гутник прискакал к Варенникову.
- Товарищ капитан, у нас отстало одно орудие, - и доложил, что произошло.
Варенников приказал, чтобы один офицер и два ездовых на рысях отправились навстречу, чтобы ночью батарея была собрана. Среди ночи Гутник докладывает, что расчета  нет, а посланная им группа вернулась ни с чем – никого не нашла. Варенников берет старшего адъютанта, ординарца, садится в машину и оправляется на поиски, предварительно доложив об этом командиру полка и начальнику штаба. Проехал до Хиршберга включительно. В самом городе объехал все, предполагая, что они могли вернуться назад, не зная дороги. Но поиски были безуспешны. С наступлением рассвета отправился в Целленроду, тщательно проверяя на пути все населенные пункты. Лишь к исходу дня приехал в штаб полка. Там в свою очередь тоже отправили несколько команд на машинах и верхом. Кое-кого из них Варенников встречал. День кончился, а ни орудия, ни расчета нет. Командир полка доложил комдиву, а тот – вверх. Скандал! Без войны пропало орудие. Но как можно потерять орудие? Это же не иголка!
А эти “артисты” не торопились. Немецкий крестьянин - бауэр их хорошо кормил, а они, довольные, ждали, когда привезут кузнеца. К концу следующего дня кузнец появился со всей экипировкой, привел коня в порядок, и среди ночи расчет отправился в путь. Командир расчета заставил Бауэра взять свою легкую тележку с одной лошадью и провести их до Целленроды. Рано утром расчет отыскал батарею, и сержант доложил Гутнику:
- Товарищ капитан, ваше приказание выполнено. Коня подковали, расчет с орудием прибыл, происшествий не произошло.
Гутник подошел к сержанту, взял его за шиворот, потянул к себе и, крепко поцеловав, сказал:
- Надо было тебе набить морду, но пока я ограничусь и этой мерой. Но учти…
Гутник позвонил Варенникову и доложил, что орудие нашлось. Варенников – командиру полка и так понеслось по цепочке вверх: “В 101-ом Гвардейском стрелковом полку орудие нашли”. И хотя все окончилось мирно, но ведь какой позор! А с Гутника, как с гуся вода – уже на второй день он, как ни в чем ни бывало, даже в приподнятом настроении докладывал Варенникову свои соображения, как он мыслит облагородить военный городок, где расположилась полковая артиллерия.



202


* * *

Не менее странным выглядело у него и торжество 23-го февраля 1946-го года по случаю 27-ой годовщины Советской Армии и Военно-Морского Флота. У солдат батареи на столе на завтрак, и на обед, и на ужин колбасы разных видов, мясо жареное, мясо варенное, пирожки с мясом и т.д. Это вызвало у всех удивление, а у других батарей и возмущение. Стали разбираться: Гутник вначале сказал, что они во время учений на стрельбище случайно подстрелили оленя, мясо которого частично отдали немцу на  изготовление колбас, а часть пустили в котел. А когда это не подтвердилось, то обнаруженный у Гутника один мешок сахара и еще кое-какие другие продукты, он объяснил, что он обменял у бауэра  на мясо бычка, которого закололи и организовали праздничный стол солдатам.
Уполномоченный особого отдела сообщил Варенникову, что и эта версия не подтверждается. Варенников вызвал Гутника к себе и в присутствии уполномоченного пристыдил его за нечестный поступок, и строго предупредил, что вынужден будет принимать меры. Тот пообещал больше не “отличаться”. У Варенникова от всех его “художеств” остался в памяти плохой осадок.
А теперь еще история с этим мотоциклом… Если бы ни этот случай, Варенников не лежал бы сейчас беспомощно на траве подле бешеного аллюра своего Нептуна. Хорошо хоть остался жив, хотя неизвестно, что будет дальше.
- Что с Вами?
- Да вот неудачно приземлился, не могу подняться, все болит.
- Может, носился или врача?
- Полка не надо. Попробуем добраться к моему дому.
Нептун по-прежнему стоял рядом и своим красноватым большим глазом смотрел на Варенникова, периодически трогая губами лицо, волосы. Фыркал, но не уходил, словно чего-то ждал. И дождался. Минут через десять к ним прибежали два офицера и два солдата. Хорошо, что дом был рядом. С большим трудом и муками они прошли небольшое расстояние, офицеры вместе с ординарцем раздели Варенникова и отправились за врачом. Варенников улегся спиной вверх. Все тело ныло. Приказал ординарцу взять у него в кармане рапорт Гутника, отнести начальнику штаба майору Кауну и изложить его просьбу – передать этот рапорт командиру полка. Ну, а Федору Ивановичу Кауну рассказать обо всем, что произошло с ним. Проверить, где Нептун, и переправить его в конюшню.


* * *

Вскоре появился один из офицеров штаба, который помогал Варенникову, с ним хирург и медсестра. Врач внимательно осмотрел его, протер всю спину спиртом и сказал, что у него вся спина припухла, кожа поднялась, как тесто. Это очень опасно, и было бы лучше, если бы его отвезли в медико-санитарный батальон в Грейц. Там имеется рентген, и можно будет хоть в общих чертах представить картину с костями, особенно позвоночником и внутренними органами.
Варенников настойчиво попросил, чтобы тот проконсультировался с дивизионным врачом полковником Сорокиным, с которым они были в близких отношениях, когда лечились в медсанбате на Одере в марте 45-го года. Учитывая отсутствие полкового врача майора Гулина (был в какой-то поездке), Варенников сказал хирургу, что он вправе сам

203

или вместе с командиром медроты полка обращаться в дивизию.
В обед Варенников уже начал пить какую-то микстуру, а вечером врач, снова протирая ему спину, сказал, что припухлость увеличилась и появилась синюшность. Врач также сообщил, что переговорил и с дивизионным врачом, и с ведущим хирургом. Оба просили передать, что к утру пришлют новое, очень сильное средство – пенициллин, и его надо будет инъекциями вводить три дня. Врач сказал, что это самый мощный антибиотик, и чтобы не развивались какие-либо воспалительные процессы, это будет хорошей профилактикой. Разумеется, Варенников был рад такому вниманию и просил передать полковнику Сорокину искреннюю благодарность.
Появился командир полка и начальник штаба. Оба повздыхали, что Варенников пострадал и выразили надежду, что все обойдется, тем более к его лечению подключились медики дивизии. Затем полковник Дегтярев переключился на Гутника и в сердцах сказал:
- Я теперь ни одному слову капитана Гутника не верю. Он нечестный человек и допускает большие нарушения. Ни один офицер в полку не доставляет столько хлопот, как он. Ведь у вас остальные командиры батарей совершенно другие люди – нормальные, дисциплинированные офицеры.
Мысленно оценивая тревожные оценки командира полка, Варенников, конечно, не мог не согласиться с ним. Да иначе и быть не могло. И в то же время нельзя было сбрасывать со счета боевые заслуги Гутника – он два года воевал, был ранен, имеет ордена за боевые подвиги. Видно, командир полка ждал, что Варенников выскажется по этому поводу, но его выручил майор Каун:
- Да, с ним придется повозиться. Хоть он и заслуженный человек, но допускать такие нарушения ему никто не позволит.
- Полностью с Вами согласен, товарищ командир, - добавил Варенников, обращаясь к командиру полка. – Первое, с чего начну, когда поднимусь – это Гутник. Думаю, мы его решительно поправим.
Удовлетворенный беседой, командир полка ушел, а майор Каун задержался еще немного, и они еще обсудили ряд проблем, хотя Варенников и был далеко не в рабочем состоянии. Федор Иванович уже собирался уходить, как вдруг в комнату заходит офицер и докладывает, что прибыл капитан Гутник. Варенников с Кауном переглянулись. Варенников сказал:
- Проси.
У Гутника был угрюмый вид. Проштрафившийся сразу же начал с мотоцикла. Варенников его перебил:
- К чему Вы это? Ваш рапорт я передал командиру полка. Возвращаться к этому вопросу нет смысла. Если есть какие-то проблемы, требующие немедленного разрешения, выкладывайте.
- О каких проблемах может идти речь в такой час и в таком положении? – закипел майор Каун. – Вы, капитан, даже не поинтересовались у своего начальника, как он себя чувствует, а приехали как всегда с оправдательными нотами, - и, обращаясь к Варенникову, сказал: - Валентин Иванович, позвольте мне забрать капитана, и мы разберем в штабе все его вопросы.
Варенников кивнул. Они попрощались и ушли. Остался Варенников один со своими мыслями, представляя, как эти два крупных украинца будут вести “собеседование”, а у обоих – крутой характер. Но Варенников не сомневался, что Каун капитану “рога обломает”.
На следующее утро врач пришел с медсестрой. Он был в хорошем настроении, сообщил, что ночью привезли пенициллин, и он уже начнет активное лечение. Однако, сняв с Варенникова простыню, сразу сник:
- Валентин Иванович, мы, конечно, будем делать все, что нам сказали. Кстати,
204

сегодня по указанию полковника Сорокина приедет ведущий хирург. Но у Вас спина очень плохая, вся фиолетового цвета и сильно опухшая. Думаю, что такая же ситуация зеркально внутри. Может, Вы все-таки решитесь на медсанбат?
- Доктор, не тяните время, делайте укол и другие процедуры. К нам едет ревизор, он все и определит.
То ли принятые медиками меры, то ли молодой организм, а может, сказалось отсутствие серьезных повреждений, но уже через три дня Варенников был на ногах, еще через день – на службе. Но, конечно, все болело, а спина была цвета Черного моря во время шторма.


* * *

Жизнь, между тем, шла своим чередом. Войска занимались боевой и политической подготовкой, правда, по усеченной программе, то есть только тем, что минимально необходимо для поддержания боевой готовности, организованности и порядка. Было у полка стрельбище, где проводились одиночные стрельбы, а также в составе отделения и взвода. Артиллеристы обычно выезжали на дивизионный полигон, но крупных учений не проводили. Все понимали, что в ближайшее время должны произойти кардинальные изменения в составе Вооруженных Сил. Прошел год, как кончилась Великая Отечественная война, и, естественно, держать армию и флот в том составе, какой был необходим для войны, надобности не было. Вполне понятно, что уже в 1945-ом году, особенно после разгрома милитаристской Японии, были проведены некоторые сокращения, но они не носили массового характера.
Полк готовился к майским праздникам. Но особенно знаменательными должны были быть торжества, посвященные первой годовщине Дня Победы. Однако как ни прискорбно, но на канун этих праздников не миновало еще одно не очень приятное событие.
Приходит как-то Варенников к начальнику штаба полка майору Кауну. Тот со злым лицом расхаживал по кабинету, а у стола стоял, понурив голову, начальник связи полка капитан Кагал. Федор Иванович будто ожидал Варенникова:
- Валентин Иванович, ты посмотри на этого начальника – как он воспитывает своих связистов и как они ему в порядке благодарности пишут любовные письма. Цыганский табор, а не войско. Вот на, почитай, - и Каун протянул Варенникову исписанный лист бумаги.
Варенников взглянул - написано было аккуратно, без ошибок и помарок. Федор Иванович продолжал ходить и ворчать, а Варенников читал:
“Дорогой товарищ капитан!
Все народы мира торжествуют победу над фашистской Германией. Это торжество особенно характерно для народов Европы, которые были в оккупации. Мы видели искренние радостные лица поляков. Уверены, что также рады своему освобождению и все остальные, в том числе и французы.
Товарищ капитан, если бы не Красная армия, конечно, все были бы под сапогом у Гитлера. Но мы раздавили фашизм и гитлеровскую военную машину и вправе гордиться тем, что помогли друзьям. Мы, русские солдаты, хотели бы посмотреть, например, и на французов, как это было в начале XIX века. Поэтому приняли решение – в течение недели съездить в Париж, пообщаться с жителями и вернуться в полк.
Не сердитесь на нас, товарищ капитан, мы очень Вас уважаем и любим.
Рядовые Ларин и Куценко”.
Варенников с трудом сдерживал себя, чтобы не расхохотаться и выдержать суровое
205

выражение лица начальника штаба. Ничего себе, воспитанники! Им Берлин уже не нужен – они там были. Подавай Париж! Ну, а если на такую “экскурсию рванут все, или хотя бы половина? Надо, конечно, срочно их задержать и пресечь все в зародыше, несмотря на их “любовь” к начальнику.
- Ну, что скажешь? – не выдержал Федор Иванович.
- Здесь решение может быть только одно: немедленно принять меры по их задержанию. А для этого нужно установить, где эти солдаты несли службу, когда полк стоял на демаркационной линии, и выстроить версию – на каком участке они могли ее пересечь. Затем доложить командиру полка о необходимости создания оперативной поисковой группы, выехать в различных направлениях, повстречаться с нашими офицерами, а если потребуется, то и с американцами. Но медлить нельзя.
- Верно, медлить нельзя! Иначе все эти влюбленные в своих начальников, а еще больше в Париж, вообще разбегутся. Слушай, Кагал, - обратился Федор Иванович к капитану, - твои подчиненные вообще имеют представление о Военной присяге или у вас, у связистов, все построено только на любви?
Капитан Кагал молчал, стойко перенося иронию своего начальника. Когда же разговор приобрел деловой характер, выяснилось, что эти “туристы” во время службы на демаркационной линии дежурили на узле связи, который располагался на южной окраине Хиршберга. Следовательно, наиболее вероятно, что они в районе этого города не могли по мосту или вброд (река мелкая) перебраться на другую сторону. Хотя нельзя отбросить и другие варианты.
Договорились, что Федор Иванович сам пойдет к командиру полка и доложит обстановку. Минут через пятнадцать он вернулся расстроенный, бросил блокнот на стол и в сердцах выругался. Затем сказал:
- Конечно, командир полка прав. Мы даже накануне праздника не можем создать стабильную обстановку. Он решил, что нам надо немедленно ехать втроем: тебе, мне и замполиту Уткину.
Варенников начал возражать, что вместо него мог бы поехать Кагал, он хорошо знает своих солдат.
- Ни черта он их не знает. Я сам их знаю, как облупленных. А он пусть сидит и сторожит, чтобы остальные не разбежались от чрезмерной “любви”: сейчас Владимир Васильевич Уткин подойдет.
Затем начальник штаба полка отправил капитана Кагала в подчиненную ему роту связи “проводить день и ночь воспитательную работу, пока они не поймут, к чему их долг обязывает”.
Вскоре пришел Уткин и сразу предложил:
- Ну, что поехали? Я уже знаю всю эту историю.
- Куда ехать?
- Как куда?! В Хиршберг. Предварительно надо узнать, чей там сейчас стоит полк, связаться с начальником штаба и все ему рассказать. Предупредить, что мы скоро подъедем.
На все эти перезвоны и справки потратили почти два часа. Выехать смогли только после обеда.
Отправились на двух машинах: с Варенниковым на “Фиате” – майор Каун, за ними на “Опель-Олимпии” – майор Уткин. Набрали побольше бензина и кое-что из продовольствия – на всякий случай. Во второй половине дня добрались до Хиршберга. Повстречались с командованием своего полка, с которым до отъезда по телефону договорились о совместных действиях. Оказывается, они уже навели справки у американцев. Те ничего существенного не сообщили, но предупредили все свои посты. Одновременно якобы высказали пожелание встретиться с ними, чтобы получить
206

информацию из первоисточника. Замполит Уткин сразу загорелся:
- А как это практически осуществить?
Командир полка, не задумываясь, ответил:
- Надо поехать в Хоф. Это около семидесяти километров от границы. Там располагается штаб полка и штаб батальона, который непосредственно несет службу против Хиршберга, где как раз и есть мост через Заале. Я уже у них там бывал несколько раз. И они ко мне приезжали.
Едва командир полка обмолвился, что уже бывал у американцев, как Владимир Васильевич Уткин решительно встал и объявил:
- Друзья, нечего мешкать, надо немедленно отправляться в Хоф. Надеюсь, что командир полка туда нас проводит.
Тот с удовольствием согласился. Но Варенников с Кауном задумались, и даже выразили свое неудовольствие:
- Владимир Васильевич, ну что ты все решаешь за всех? – возмутился Федор Иванович. – Я думаю, что можно было бы ограничиться договоренностью с командиром полка: в случае обнаружения наших солдат по ту или другую сторону провести их задержание и сообщить нам.
Варенников, естественно, поддержал Федора Ивановича, тем более что его совершенно не радовала поездка без санкции на американскую сторону, хотя мы с американцами и были союзниками и друзьями. Однако все дело испортил командир полка.
- Конечно, я приму все меры к тому, чтобы на моем участке, да и на участках моих соседей, которых я уже предупредил, нарушители не могли просочиться, - сказал он. – Но ведь это ваши солдаты, и если открывается дополнительная возможность, одно дело – я буду говорить американцам, что надо отыскать их, а другое дело вы – непосредственные начальники этих солдат.
Уткин улыбался. Приобретя в свои союзники командира полка, больше уговаривать Варенникова и Кауна он даже и не пытался – мол, все ясно, надо ехать.
Федор Иванович вопросительно посмотрел на Варенникова.
- Если ехать, - начал Варенников, - то надо сразу условиться, что гостить там не будем. Попросим командование американской части о повышении контроля с целью задержания нарушителей и сразу отправимся обратно.
Все согласились.
Сборы были недолгими. Командир полка позвонил в их присутствии начальнику штаба дивизии и сразу получил разрешение на выезд в Хоф, что у всех их вызвало нескрываемое удивление. Он отдал также некоторые распоряжения, не касающиеся этого дела, приказал адъютанту готовить машину, и расстелил карту на столе, решил несколько пофилософствовать, видимо, в основном для того, чтобы произвести впечатление.
- Судя по тому, что наши солдаты здесь служили, им должно быть известно все: и место, где можно перейти вброд или переехать через реку на мелководье, и условия выхода на берег на той стороне, и режим службы и охраны границы нашими войсками, и возможность проникновения в глубину американской зоны и т.д. Все это они прекрасно могут уточнить у местных жителей - немцев, с которыми у них, наверное, в свое время были заведены самые короткие отношения. А если учесть, как вы сказали, что солдаты намерены поехать в Париж, то отсюда самый короткий путь от Хофа до Франкфурта на Майне и далее Париж.
Уткин не выдержал:
- Уж наступают сумерки, может, отправимся.
Никто не возражал. Колонна состояла из трех машин. Первым ехал командир полка с адъютантом и переводчиком, на второй – Варенников с Кауном, на третьей – Уткин.
207

У командира полка был “Додж”, очень удобный для военных целей американский автомобиль, который они получили по ленд-лизу, как “студобекоры”. Их можно использовать в основном в противотанковой артиллерии, поскольку у них мощный двигатель. Имея небольшие габариты, машина вместе с противотанковым орудием на прицепе быстро передвигается по бездорожью. К тому же она без тента, и поэтому не является хорошей целью для артиллерии и танков, особенно во встречном бою.


* * *

Они двинулись в путь. На границе никаких препятствий не встретили. Километрах в трех от границы на дороге стоял контрольно-гражданский пункт. Путь прикрывал шлагбаум. Рядом стояла табличка, где на английском и немецком языках было написано “Стой! Предъяви документы”. Они остановились. “Додж” посигналил. Из будки, не торопясь, вышел сержант американской армии, без головного убора, расстегнутый, в зубах сигарета. Медленно обошел “Додж”, заглядывая внутрь, вернулся к водителю и, не обращая внимания на сидящих в машине офицеров, затеял с ним разговор. Переводчик – лейтенант, показал на полковника – очевидно, представил его старшим. Между ними начался диалог. Сопровождающие не могли слышать разговор, но, судя по позе сержанта, понимали, что этот невоспитанный тип корчит из себя “фараона”. Не дослушав полковника, он так же лениво отправился обратно и скрылся в будке. Потянулись минуты томительного ожидания. Очевидно, сержант звонил своим начальникам и уточнял, что ему делать. Наконец, Федор Иванович Каун не выдержал:
- Не союзник, а какой-то гестаповец! Разница только в том, что гестаповец всегда подтянутый и пунктуальный, а этот внешне и внутренне расхристанный.
Варенников молчал, но тоже испытывал чувство досады оттого, что этот тип так небрежно ведет себя в присутствии советских офицеров. Это только порочит американскую армию. Тут же невольно прикинул, могло ли произойти такое у нас в аналогичной ситуации? И при самом критическом отношении к нашему солдату, Варенников не мог себя убедить, что он позволил бы себе такое, что они сейчас увидели. Во-первых, наш, русский человек, человек весьма обязательный. А если ему довелось встретиться с союзником, с которым вместе воевал против общего врага, причем встретиться в подконтрольной нашему солдату зоне, то он, несомненно, как минимум, соблюдал бы такт. Во-вторых, присутствие старшего, тем более полковника, обязывает нашего воина вести себя с подобающим уважением. В-третьих, если наш солдат несет службу, тио он, как правило, и один несет ее по всей форме. Конечно, нельзя давать стопроцентную гарантию, что все воины у нас вот такие воспитанные и дисциплинированные. Нет, конечно. Есть и “артисты”, но хамов нет, это точно. А здесь налицо открытое хамство.
Время шло, а они стояли. К ним подошел Уткин.
- Никуда, Владимир Васильевич, тебе ходить не надо. Полковник здесь бывал уже не раз. Порядки ему известны, да и человек он не робкий, а даже наоборот. Подожди, - заключил Федор Иванович.
Вдруг открылась дверь в будке, из нее вышел другой американец – уже вообще без блузы, а лишь в нижней рубахе, кричит им: “Хэллоу!” и подымает шлагбаум. Сержант даже не появился. Они двинулись в путь. Но эта последняя сценка всех расстроила вконец. Однако ехали молча, думали, конечно, об одном: случайность это, либо в отношениях с союзниками появилось что-то новое? Хотя, вполне понятно, по одному сержанту обобщающие выводы делать нельзя.

208


* * *

Ехали в том же порядке. Дорога бежала по горно-холмистой покрытой лесами и перелесками местности. Живописные ландшафты и спокойные, мирные населенные пункты располагали к хорошему настроению. Уже пропадала горечь от недоразумения на границе. Федор Иванович сидел рядом, сосредоточенно смотрел вперед и о чем-то думал, но вряд ли о том, что их окружало. Командир полка на своем “додже” выжимал скорость до 100 километров. Они ехали впритык. Вскоре появился город Хоф. В переводе на русский это означает “Высокий”. Город действительно стоял на возвышенности, а готика своими остроконечными крышами и другими сооружениями приподнимала его еще выше. При въезде в город “Додж” снизил максимально скорость, и им удалось кое-что разглядеть. Особое впечатление произвело обилие каменной резьбы и скульптурных украшений – наши союзнички бродили повсюду. Командир полка уверенно ехал пот главной улице, затем на одном из перекрестков свернул вправо и сразу остановился. Все вышли из машин и собрались около полковника. Он послал в дом, у входа в который стоял вооруженный американский солдат, своего переводчика – доложить, что они приехали. А водителю наказал, чтобы оставался на месте, присматривал за всеми тремя машинами и ни с кем в контакт не вступал. Над входом в здание, в которое предстояло идти, свисал государственный флаг США. Они переглянулись. Уткин не выдержал:
- Вот так надо! Ступил солдат своим сапогом на чью-то землю – ставь флаг своей страны.
- А тебе кто запрещает это делать? Ты же, Владимир Васильевич, заместитель по политической части, это твоя задача – знамена, флаги и плакаты, - первым перебил его Каун.
- Ты, Федор, вначале успокойся, причин для столкновения я не вижу. А во-вторых, я просто подчеркиваю нравы американцев. Это совершенно не значит, что и мы должны делать то же самое.
Полковник улыбался и смотрел, как “грызлись” два майора, а потом, чтобы успокоить их, примирительно сказал:
- Это у них такие традиции. Сейчас, войдя в здание, увидите, что у них перед входом в кабинет маломальского начальника тоже стоит флаг, и в кабинете за спинкой кресла начальника – тоже флаг в обязательном порядке. Между прочим, это помогает им не только прививать патриотизм, но и вдалбливать всем – своим и чужим – коль здесь присутствует государственный флаг США, то здесь имеются национальные интересы Соединенных Штатов. Вот так они действуют.
Пока они разговаривали из дома, куда им предстояло идти, вдруг вышли – их переводчик и два американских офицера, одетых по форме и даже в головных уборах. В одном из них Варенников узнал американского поляка – капитана, с которым познакомился еще в Хиршберге. Второй – лейтенант, был ему незнаком. Капитан любезно, на русском языке, поздоровался – сначала со знакомым ему полковником, затем – со всеми остальными, а когда подошел черед Варенникова, то, к общему удивлению, он полез обниматься.
- Ба, да здесь у тебя родственники! – воскликнул полковник. – Ну, тогда дело решите положительно.
Они с капитаном, а точнее, в основном он, подробно рассказали, при каких обстоятельствах произошло их знакомство и что они пообещали друг другу встретиться еще когда-нибудь.
- Не было счастья, да несчастье помогло, - заключил капитан, все больше и больше демонстрируя свои способности и знание русского языка.
209


* * *

Затем выяснилось, что полковник поедет дальше – к командиру полка американской армии и там заночует, а утром заедет за ними и они вместе заглянут к американскому командиру полка или же поедут назад, “смотря по обстоятельствам”. Оказывается, поиск убежавших солдат был поручен американским командованием капитану, у которого они находились. К этому делу подключились спецслужба и военная полиция. Учитывая сложившуюся ситуацию, они распрощались с полковником, предупредив на всякий случай, что могут отправиться обратно ночью. Он пожал плечами и уехал. Они же по предложению капитана загнали машины во двор и сдали их под охрану, а затем вошли в здание с парадного входа.
Действительно, уже в ярко освещенном просторном вестибюле по центру стоял государственный флаг США, а на стене висел большой портрет улыбающегося Трумэна. Вправо и влево из вестибюля уходили анфилады, а вверх, с боков этой парадной стены шли две лестницы. Они на первом марше, на площадке, сливалась в одну, а затем порядно выводили на второй этаж, и снова в холле государственный флаг и портрет. Это уже у них вызвало улыбку.
Зная прямолинейность зама по политчасти, Варенников опасался, что он что-нибудь выпалит. Но опасности надо было ждать с другого направления:
- Вот учись, Владимир Васильевич, как надо работать и политруков своих учи. Видишь, как у людей, - не выдержал Федор Иванович.
- Учусь. Учусь, но удивляюсь, - вздохнул Владимир Васильевич и обратился к капитану: - А почему, господин капитан, у вас нет ни флага, ни портрета президента на площадке между первым и вторым этажами? Я думаю, что это большое упущение.
Не поняв иронии Уткина, тем более что его суровое лицо, да еще со шрамом на щеке, сохраняло спокойную озабоченность, капитан засуетился:
- Да, вы правы. Можно было бы и там установить. Но они пока ограничились большой, как видели, напольной вазой для цветов.
- Вот видишь, Федор Иванович, я не только учусь, ног еще и помогаю как всегда нашим союзникам дельными советами, - балагурил Уткин.
Тем временем они вошли в кабинет к капитану. В приемной дежурил капрал. А в кабинете солдат. В белом халате и колпаке уже заканчивал сервировку длинного стола.
- Я решил, что мы поужинаем не в столовой, а у меня в кабинете. Вы не возражаете? – спросил капитан.
- Конечно, нет, - за всех ответил Уткин.
- Может, перед ужином обсудим наши вопросы? – забеспокоился Федор Иванович, понимая, что после застолья что-то серьезное будет бесполезно.
- Я готов, - заметил капитан и пригласил всех к письменному столу. Вооружившись справками, лежащими у него на столе, он сказал: - Вот все, что мне известно и какие я получил распоряжения от командира полка. Я знаю фамилии солдат, описание их внешнего облика. Говорят неплохо по-немецки, могут переодеться в гражданскую одежду и перейти линию демаркации в районе Хиршберга, где наш батальон продолжает нести службу охраны. Их цель – якобы попасть в Париж для знакомства с этим знаменитым городом. Цель благая, но метод плохой – все должно делаться с разрешения. Мы своим солдатам разрешаем небольшими группами выезжать в Париж на два-три дня, в основном в выходные, под руководством офицера. Все пока нормально. Исходя из наших данных, я отдал распоряжения на все свои посты о задержании вообще всех подозрительных лиц. Такую же информацию дал и в другие батальоны полка – они тоже несут службу. Командир полка приказал мне докладывать ежедневно. Данные о ваших солдатах и
210

распоряжение о задержании мы получили только сегодня утром. Действуем совместно со спецслужбой и военной полицией. Полка никаких результатов нет. Вот все, что я хотел вам сообщить. Кстати, все сведения я получил от вашего командира полка, а ему это все сообщил полковник, с которым вы приехали. Он у нас частый гость.
- Довольно подробно и, на мой взгляд, четко и конкретно, - начал Федор Иванович. – Но хотелось бы уточнить некоторые вопросы. Например, имеется ли у немцев какая-то служба и оповещена ли она об этом, могут ли ваши солдаты проверить дворы в прилегающих к магистрали Хоф – Франкфурт-на-Майне населенных пунктах? Они по нашим данным действуют на мотоцикле с коляской марки “Циндан”. А это важно – такую машину не везде спрячешь. И, наконец, имеются ли ваши, то есть американские контрольные пункты на магистрали, о которой я говорю?
- Все, о чем вы сказали, относится к обязанностям военной полиции, в том числе и взаимодействие с немцами. Кстати, они приходят в наши комендатуры и дают различную информацию даже без нашей просьбы. Мы, конечно, информаторов поощряем. Это стимулирует у них стремление доложить. Что касается контрольных постов на магистралях, то они нами установлены еще до окончания боевых действий и там идет досмотр всего транспорта и гражданских лиц. Первый сбор данных будет завтра утром. Так что перед отъездом вы могли бы вооружиться последними сведениями.
- Мы, наверное, не сможем оставаться до утра, так как нас ожидают в части, но все, что вы сказали, обнадеживает. Можно надеяться, что этих “туристов” задержат, - заключил Каун.
Перешли к накрытому столу и приступили к трапезе. Капитан предложил тост за встречу верных союзников, и чтобы эта верность сохранилась навечно. Тост был коротким, но глубоким по смыслу. Все выпили. Варенников пригубил и поставил рюмку. Капитан вопросительно посмотрел на него. Тот объяснил:
- За рулем, тем более, ночью.
Никто нет настаивал. Беседа оживилась. Вспомнил войну, тяготы и невзгоды, погибших товарищей, страдания людей.
- Я тоже за рулем, но, очевидно, останусь ночевать, а завтра вернусь. Поэтому сегодня можно и выпить, - сказал Владимир Васильевич.
У него всегда, уже после первой рюмки, выступал румянец.
- Предлагаю тост за счастливую жизнь наших народов. Они это заслужили.
Чем дальше, тем беседа становилась более оживленной. Наконец, Варенников не выдержал и предложил, чтобы выпили на посошок, им с Федором Ивановичем пора в путь. Каун бурно поддержал Варенникова. Они встали и, поблагодарив капитана за вкусный ужин, направились к выходу. Владимир Васильевич, как бы оправдываясь, начал обосновывать свою ночевку. Они с ним соглашались, хотя понимали, что особого желания отправиться в дальний путь, на ночь глядя, у него не было. С другой стороны, было резонно использовать первые обобщенные сведения американцев. Как-то само собой сложилось, что Варенников с Федором Ивановичем возвращаются и докладывают командиру полка общую ситуацию о принятых мерах, а Владимир Васильевич подъезжает и делает доклад уже по результатам первых суток поиска. Они еще раз поблагодарили капитана за гостеприимство, выразили надежду, что он даст утром майору Уткину хорошую информацию, и заверили друг друга в дальнейшем взаимодействии и скорой встрече. Да еще попросили капитана, чтобы он дал команду на все посты – пропустить их. Он сказал, что все будет сделано, а из города их вывезет лейтенант, чтобы не цеплялись патрули.
И они отправились в путь. Впереди ехал лейтенант с водителем на “виллисе”, а они за ним – впритирку. Их останавливали трижды в Хофе и еще один раз на выезде из города. Поблагодарив лейтенанта за содействие, двинулись дальше. Ночь была темная, без луны,
211

но звездная. Капитан сдержал слово – во всех населенных пунктах, где были контрольные посты, их пропускали, не задерживая. Когда они переехали мост через Заам, то уже в Хиршберге наш патруль сообщил, что недавно звонили из штаба и спрашивали – приехали они или нет.


* * *

Было два часа ночи. Дорога крученая, а в низинах густой туман. Но все обошлось благополучно, если не считать небольшого эпизода. На одном из поворотов сбили беднягу козла, который хотел перебежать дорогу. При этом они разбили правую фару. Хорошо, что это произошло уже недалеко от штаба – оставалось езды минут 20-30. После столкновения с рогами они остановились, и осмотрели машину: передняя часть правого крыла, фара и правая часть бампера были повреждены. Варенников предпринял меры, чтобы у них в машине не получилось короткого замыкания, и они пошли с фонариком отыскивать козла. Он бездыханный лежал на обочине дороги. Видно, удар для него оказался роковым. Но Федор Иванович на всякий случай сделал из пистолета контрольный выстрел и бросил тушку в багажник. Двинулись дальше. Освещение дороги было нормальное, тем более что Варенников еще подключил и верхнюю  фару. При въезде в Целленроду доложили на КПП, что у них все в порядке, но едва оказались на территории штаба полка, как на КПП им передали, что дежурный по полку велел им, как только они появятся, немедленно звонить ему. Он обязан доложить им обстановку и задачу, полученную от командира полка.
Каун связался с дежурным полка, а тот буквально через минуту был уже на КПП и “строчил” как из пулемета:
- Командир полка приказал ему доложить немедленно, как только вы вернетесь, и чтобы майор Каун позвонил ему на квартиру.
Затем сделал паузу, сказал, кажется, беглецов задержали. Они с Федором Ивановичем переглянулись, и он спросил:
- Где?
- Не знаю, где точно, только известно, что совершенно не в том районе, где они могли объявиться.
Они отправились домой. Варенников завез Федора Ивановича, они условились встретиться в 9.00 у него в кабинете. Варенников поставил машину ординарца, попросил разделать козла, “побрызгался” под краном и отправился спать. Вдруг – телефонный звонок.
- Говорил со “стариком” (так они называли своего командира). Он выслушал его доклад, одобрил их действия, а затем объявил, что солдат задержали вчера в Магдебурге. Это севернее их, километрах в двухстах, двухстах пятидесяти. Сейчас они находятся в Грейце на гауптвахте.
- Я как чувствовал, что мы едем зря. Лучше бы проводили занятия, - сердито буркнул Варенников.
- Ну, кто знал, что все так обернется, - огрызнулся Каун.
В общем, пожелали друг другу спокойной ночи. Но уснуть Варенников не мог. В голову лезли разные мысли. Беспокоило его не только событие с этими беглецами. В последнее время он все чаще думал, и сейчас тоже, что в войсках царит какая-то неопределенность: части стоят некомпактно, а разбросаны побатальонно, занятия проводятся по крайне сокращенной программе, которую они составили сами себе на основании указаний командира дивизии, никаких учений вообще не проводится, а подготовка офицерского состава весьма куцая. Все это длится уже целый год. Вот сейчас
212

будут подведены итоги учебы с майскими праздниками. А что дальше? Так же не может продолжаться вечно? Надо поговорить с командиром полка: офицеры должны знать сувою судьбу. Да и солдаты ждут, не дождутся, когда их отправят домой.


* * *

Утром в назначенное время Варенников был у Кауна. Он уже сидел в кабинете, выбритый и сияющий – доволен, что нашлись солдаты.
- Получено распоряжение – завтра начать и в течение недели, то есть до 1-го Мая, провести итоговую проверку всех подразделений полка. - Непонятно только, почему итоговую и почему начать уже завтра – надо же составить расписание, все спланировать, - начал, было, Федор Иванович.
Но тут позвонил телефон – командир полка приглашал их к себе.
У “Старика” настроение тоже было хорошее, но несколько настороженное. Он поинтересовался, когда приедет Уткин. Завтра начинается проверка, он должен быть на месте. По их расчетам получается, что к вечеру Владимир Васильевич наверняка будет в части. Каун сказал, что планирование проверки, составление программы и расписания уже начались во всех ротах, батареях и батальонах. Пропагандист полка руководит планированием проверки политической подготовки. Так что к возвращению Уткина все будет готово. Подполковник Дегтярев перебил его:
- Все это хорошо. Но Владимиру Васильевичу надо лично удостовериться, что все спланировано правильно, а где требуется – оказать помощь, тем более что по линии политотдела к нам направляют ответственного секретаря дивизионной партийной комиссии майора Розенберга (Каун при этом почему-то улыбнулся). Вообще, как только он появится, сразу должен звонить мне. В принципе, исходя из указаний командира дивизии, мы обязаны проверить и выставить оценку каждому солдату, сержанту и офицеру, каждому подразделению. А 5-6-го мая доложить в дивизию акт проверки и приложить таблицы с оценками.
Затем, помолчав, вяло продолжил свою мысль, желая втянуть их в разговор:
- Непонятно только, почему должны быть проверены сто процентов подразделений и все это доверено делать самим командирам? Кое-что могли бы проверить и полковая комиссия и командование батальонов…
- Думаю, что сделано именно так потому, что прошел только первый послевоенный год. К тому же боевая и политическая подготовка у нас проходила по очень сокращенной программе, и никто, кроме нас самих, не даст более объективную оценку. Ну, и, наконец, надо же ко Дню Победы иметь результат нашей подготовки, - заметил Варенников. А затем добавил: - Не исключено, что это так называемая “итоговая проверка”, необходимая и для того, чтобы ее результаты подвели черту перед тем, как объявить какие-то организационные решения.
- Я вот тоже думаю, что это не исключено… - загрустил командир.
Но Каун своим густым баритом создал мажорную обстановку – он вообще ни при каких обстоятельствах не терял бодрости духа.
- На том жизнь не кончается. Разбили мы врага и победили. Сейчас наша судьба – в наших руках: чтобы ни произошло – все будет нормально. Как только сводное расписание проверки и программы проверки будут готовы – докладываю вам на утверждение.




213


* * *

Дальнейшие события развивались безоблачно. Итоговая проверка и празднование Дня Победы прошло на уровне. Уткин только заставил поволноваться, потому что пришел поздно вечером и командир полка все названивал то Кауну, то Варенникову – уже не столько для того, чтобы еще раз услышать, где Уткин задержался и когда приедет, сколько чтобы удостовериться в том, что Владимир Васильевич обязательно приедет. Дегтярева можно было понять – начинается проверка, а заместитель по политической части пропал. Они, как могли, поднимали командиру настроение, а сами уже тоже тревожились – 23 часа, а он еще не проезжал Хиршберг. Все могло случиться, тем более один на дороге. Но среди ночи Владимир Васильевич уже из дома позвонил и сообщил, что приехал. На душе отлегло.
Вот такими были обычные послевоенные будни. Кстати, улыбка Кауна, когда командир сообщил им, что от политотдела дивизии приедет в полк майор Розенберг – имела основание. Оказывается, Уткин и Розенберг не уважали друг друга, а были “на ножах”. А причиной явилось то, что якобы начальник продовольственной службы их полка не все оприходовал на своем складе, когда их поисковая команда обнаружила в Плауэне продовольственное хранилище немцев. Одну часть из него вывезли на дивизионный склад, другую было приказано забрать полку. Командир полка создал комиссию для проверки, стать председателем которой вызвался сам майор Уткин. В итоге Уткин пришел к выводу, что злоупотреблений не было. Розенберг же на каждом совещании поднимался и заявлял, что Уткин прикрывает жуликов и что их, в том числе Уткина, надо привлечь к партийной ответственности, а начальник политотдела дивизии как мог, мирил их.
И вот тут вдруг запускают Розенберга в полк, чтобы он следил, как будет проходить проверка личного состава по политподготовке! Было из-за чего поволноваться. Однако вопреки ожиданиям, все протекало нормально, но лишь до последнего дня, когда начали подводить итоги. И тут опять всплыл капитан Гутник! Всей батарее – офицерам, сержантам и солдатам – он выставил отличные оценки, кроме одного, который бегал в самовольную отлучку (и Гутник его “расстреливал”). Розенберг, проверяя ведомости, обратил внимание на итоги проверки политподготовки в полковой батарее 57-миллиметровых орудий. Звонит Варенникову:
- Вы знаете оценки Гутника?
- Конечно, знаю. Хорошие оценки. По политподготовке подавляющее большинство отличных.
- Так это же нереально, это очковтирательство!
- Никакое это не очковтирательство. Командир батареи, которому поручено оценивать своих подчиненных, знает, что делает.
- Я прошу пригласить его в штаб полка, и мы вместе с Уткиным и с Вами разберем этот вопрос.
Варенников звонит Гутнику, передает ему свой разговор с Розенбергом и предупреждает, что надо убедительно и без надрыва доказать, что оценки соответствуют знаниям. Позвонил Уткину – был лаконичен:
- Да пошел он к …
Через полчаса собрались в кабинете В.В. Уткина.
Розенберг:
- Товарищ Гутник, почему вы огульно подошли к оценке знаний личного состава?
Гутник:
- Не огульно, а оценивал конкретно каждого.
214

Розенберг:
- Но ведь так не бывает, чтобы все знали на отлично?
Гутник:
- Во-первых, не все – один получил четверку, а во-вторых, если у Вас в практике такого не было, то теперь будет.
Розенберг:
- Нет, это слишком! Ведь мы можем все перепроверить, и тогда будет скандал.
Гутник:
- Какой скандал? Это я Вам могу устроить скандал (очевидно, зная отношения Уткина и Розенберга, Гутник пошел напролом)! Вы что – инспектор? Мне поручили провести проверку и доверили выставлять оценки. Если кто-то вздумает брать их под сомнение – это значит, он берет под сомнение правильность решения командира дивизии.
Розенберг (глядит то на Уткина, то на Варенникова и ждет поддержки, но те молчали, а Уткин даже заулыбался):
- Вы член партии?
Гутник:
- Нет.
Розенберг:
- Вот видите, Вы даже не член ВКП (б). А это уже о многом говорит.
Гутник (свирепея):
- При чем здесь партия и мои оценки? Вы запомните, что я ставил оценки своим солдатам и за знания и, в первую очередь, за их действия. А их действия завершились Великой Победой над злейшим врагом человечества – германским фашизмом. Какие только испытания не были на пути нашего солдата (Розенберг пытается что-то сказать, но Гутник ему не дает), и он все их вынес на своих плечах. Вот Вы скажите – Вы за всю войну сами и лично хоть раз видели живой немецкий танк, и чтобы он пер на Вас и одновременно стрелял в Вас, в упор? Не видели! А наш солдат не только видел, но, как противотанкист, уничтожил множество танков от Сталинграда до Берлина. От Сталина имеют по несколько благодарностей. Каждый имеет правительственную награду. И я должен кому-то из них ставить тройку? Да у меня душа болит, что поставил четверку одному солдату. Но иначе поступить не мог – он ходил в самовольные отлучки и был наказан. А знания политики должны подкрепляться делами. У него получились ножницы.
Гутник еще несколько минут бушевал. Уткин продолжал улыбаться, а Розенберг снял очки и долго протирал стекло. Его мефистофельский нос вспотел. Варенников не шевелился, хотя было видно, что Розенбергу нужен был спасательный круг. Неизвестно, чем все могло кончиться, но вдруг неожиданно в комнату вошел командир полка. Все встали.
- Что у вас здесь происходит?
Уткин сразу пояснил:
- Проведено небольшое собеседование. Все вопросы выяснены. Если Вы позволите, капитан Гутник мог бы отправиться к себе в подразделение.
- Разрешаю.
Гутник немедля ушел. Командир полка сообщил, что штаб дивизии уже сегодня требует предварительные общие сведения, и коль Розенберг, как представитель дивизии присутствует у нас в полку, есть предложение сообща их рассмотреть и направить телеграммой. Да и Розенберг мог бы взять с собой экземпляр этих сведений и лично передать начальнику штаба. Все согласились.
Итоговые оценки полка в целом были несколько пышными: по тактической, огневой, специальной и политической подготовке – отлично, а по остальным хорошо. По лицу командира полка было видно, что он доволен, но в то же время опасался, не найдется
215

ли еще какой-нибудь ревизор. Розенберг после разноса Гутника молчал. Остальные понемногу высказались. Каун, как бы подводя итог, заключил:
- Судя по высказанным здесь мнениям, все поддерживают представленные здесь итоги, и мы предлагаем, товарищ командир, направить их в дивизию. При этом можно написать, что они рассмотрены на совещании командира полка и утверждены командиром полка.
На том и порешили.


* * *

В конечном счете, отчет по итоговой проверке и справки в штаб дивизии повезли майор Каун с офицером. Вместе с ним отправился и Розенберг. Командир полка попросил, чтобы они доложили итоги командиру дивизии или начальнику штаба дивизии. Как потом стало известно, майор Каун докладывал лично командиру дивизии в присутствии начальника штаба дивизии, начальника политотдела дивизии, а также майора Розенберга, который подтвердил, что весь отчет достоверен. Вопросов никаких не было. Командир дивизии поблагодарил и сказал, что непременно позвонит командиру полка.
Начальник штаба дивизии вышел вместе с майором Кауном и, уединившись, сообщил ему, что командир дивизии пока еще не имеет директивы, поэтому не может говорить официально с командирами частей, но достоверно известно, что сразу после празднования Дня Победы несколько дивизий Группы Советских оккупационных войск будут расформированы. В их число попала и 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия. По поручению начальника штаба дивизии, и с ведома командира дивизии, майор Каун довел эту информацию до командования полка с тем, чтобы заранее можно было хорошо продумать состав ликвидационной комиссии, его председателя, заместителей, состав подкомиссий, а также программу и порядок действий, поддержание строгого режима с целью недопущения утрат, хищений и чрезвычайных происшествий. При этом было сделано строгое предупреждение, чтобы, кроме командования полка, пока об этом никто не знал.
Вообще-то для полка это не было громом среди ясного неба. Все ожидали, что, конечно, будут крупные сокращения (все-таки война закончена), и они тоже могли попасть в число реформированных. И все же где-то глубоко таилась надежда, что их дивизия может и сохраниться. Все-таки Гвардейская, Краснознаменная, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого, да и почетное звание носила – Лозовская. Но Генеральному штабу, вероятно, было виднее, что делать. Хотя по прошествии многих лет вновь созвали дивизии, которые “ничего за душой не имели”, то есть совершенно новые дивизии, хотя могли бы вернуть, так сказать, к жизни те, которые прославили себя на полях сражений. Это был ясный проект, который ничем, кроме бестолковой бюрократии, объяснить было нельзя.
Итак, полк уже должен был готовиться к этому событию. Все сознавали, что являются могильщиками самого им дорогого – коллектива боевой семьи, который прошагал дорогами войны от Сталинграда до Берлина. Тяжко, но надо! Командир полка Дегтярев сразу после сообщения начальника штаба предложил создать ликвидационную комиссию. Они постарались его успокоить, предложив собраться после 1-го Мая в узком кругу и обсудить эти вопросы, а пока каждый из них обдумает их. Дегтярев согласился.
Отпраздновали Первомай. 3-го собрались у командира полка. Открывая совещание, он сразу “обрадовал” Варенникова:
- Думаю, что самым удачным председателем полковой комиссии по расформированию полка будет капитан Варенников.
216

Варенников удивленно посмотрел сначала на самого командира, затем на Кауна и Уткина (эти многозначительно улыбались и подмигивали Варенникову), затем опять на командира полка. А тот, не моргнув глазом, продолжал:
- У нас нет в полку общего заместителя командира полка, но заместитель по артиллерии  есть. Поскольку он прекрасно знает полк и к тому же это авторитетный знающий офицер, то мы уверены, что он с этой задачей справится успешно.
Уж неизвестно почему, но командир начал называть Варенникова в третьем лице. А его, так сказать, приятели только поддакивали и продолжали улыбаться. Понимая, что Варенникову совершенно бессмысленно сопротивляться, так как явно было видно, что эта “троица” уже договорилась за его спиной, Варенников, конечно, согласился.
- Заместителями председателя могли бы стать начальник тыла полка, заместитель начальника штаба полка, - продолжал Дегтярев. – А членами комиссии – все начальники служб и те лица, которых бы мог сейчас назвать капитан Варенников.
- Ну, а… - Варенников, тоже улыбаясь (нечего нюни распускать!), обвел вопросительным взглядом всех присутствующих.
- Правильный вопрос, - перехватил Варенников взгляд Дегтярева. – Учитывая, что наиболее сложный вопрос – это судьба офицеров, наверное, целесообразно поручить это Федору Ивановичу и Владимиру Васильевичу – начштаба и замполит вдвоем, лично персонально,  с каждым должны разобраться, побеседовать и, согласовав с кадровиками дивизии и армии, определить каждому дальнейший путь. А командир полка должен следить за всей вашей работой и оказывать помощь. Когда же акты о расформировании будут готовы, они поступят на утверждение ко мне. По такой же схеме все будет и в дивизии – заместитель командира дивизии является председателем комиссии по расформированию. Он же подписывает все документы, а утверждает командир дивизии.
Наступило молчание. Каждый представлял огромный объем предстоящей работы. Личный состав по соответствующей разнарядке предстояло командами, под руководством офицеров направлять в Эркнер (под Берлином) на общий сборный пункт, а затем – в Советский Союз, где они будут уволены. Либо отправлены в другие дивизии Группы войск, где они будут продолжать дальнейшую службу. Вооружение, боеприпасы и все военно-техническое имущество надо было свозить на склады дивизии и передавать по акту. Финансовый орган соответственно отчитывался перед финансовым органом дивизии. Материальные запасы (продовольствие, горючее, смазочные материалы и т.д., а также квартирное и штабное имущество, в основном мебель) должны вывозиться на армейские склады и тоже передаваться по акту. Наконец, фонды, которые занимал полк, передавались немецкой администрации, временно назначенной оккупационной властью.
Все, изложенное выше, фактически означало титанический труд, к которому они готовились уже сейчас, не имея разрешения на подключение других лиц. Н, несмотря на их конспирацию, слухи просачивались через все преграды, и офицеры спрашивали Варенникова прямо в лоб:
- Нас будут расформировывать?
Он как мог, выкручивался:
- Официальных документов нет, но я, как и вы, кое-что слышал из этой области.
Но расспросы были спокойные, а некоторые добавляли:
- Хотя бы скорей, домой уже пора!


* * *

Наступил День Победы. Накануне этого праздника у командира полка произошло
весьма приятное событие – из Советского Союза приехали жена и дочь. Для всех это было
217

очень интересно и неожиданно. Очевидно, для такой категории лиц (командир полка и выше) разрешалось вызывать семьи в Германию. Праздник Победы удался в полку на славу. В поздравлениях все офицеры отмечали торжество с личным составом. До этого командир полка вместе с Варенниковым и замполитом объехал все батальоны и артиллерию полка – поздравил с Победой и пожелал счастливой жизни. А в обед офицеры штаба и служб вместе с командиром полка, пригласив медичек, связисток, писарей и других девчат военнослужащих, провели торжество в офицерской столовой. Как водится, всем выдали по сто грамм фронтовых (кстати, выдали всему личному составу полка, и все было в порядке), танцевали до позднего вечера, пели песни. На празднике, разумеется, была и семья командир полка, которая тоже веселилась вместе со всеми.
Памятный был для всех этот праздник – ведь первая годовщина Дня Победы!  Он был торжественный, но и грустный, потому что первым делом, конечно, они помянули всех своих друзей – товарищей, кто не дожил до этого светлого часа. Тогда еще было в памяти свежо все то, что утрачено, и все те, кто погиб на их глазах и даже на их руках. Мажорность их настроению придавало еще и предстоящее расформирование, а, следовательно, и расставание. Директивы о ликвидации дивизии не было, но разговор о ней шел уже в полный голос, открыто и подробно. Кое-кто даже называл сроки, которые потом действительно оправдались, хотя, на взгляд Варенникова, они и затягивались.
Май прошел в ожиданиях и в вялых, никому не нужных занятиях. Но без них обойтись было нельзя, иначе личный состав будет расхолаживаться.


* * *

В конце мая была получена, наконец, директива о расформировании полка (и, разумеется, дивизии в целом), а в ней говорилось, что всеми мероприятиями руководит лично командир полка, он же создает соответствующую комиссию, утверждает все необходимые документы и акты. И работа закипела! Нет необходимости рассказывать о ней подробно. Единственное, на что хотелось бы обратить внимание, так это совершенно спокойная реакция офицеров полка, когда командир полка собрал их всех в штабе и объявил об этом решении. Вслед за этим он огласил свой приказ о назначении полковой комиссии по расформированию, а начальник штаба полка подробно довел перечень мероприятий и график из выполнения.
Срок им дали месяц. Но он пролетел как один день. В начале июля Варенников с двумя офицерами направился в дивизию с утвержденными командиром полка документами о расформировании полка, а также с гербовыми печатями и штампами полка. Боевое знамя сдали раньше.
Ехали они на двух машинах. Варенников за рулем, с ним заместитель начальника штаба полка со всеми документами, а на второй машине – начальник тыла полка с водителем. На всякий случай он тоже прихватил справочный материал. Однако до выполнения их главной задачи – отчета и передаче всех документов произошло небольшое, но довольно любопытное событие, которое заслуживает внимания.
Штаб дивизии располагался в центре города – в красивом, массивном здании с внушительной парадно-торжественной гранитной лестницей, ведущей к центральному входу. На широкой площадке между первым и вторым маршем лестницы стояли два начальника – командир корпуса и командир дивизии – мирно беседовали и вдруг подкатывает на машине Варенников. Заметив военачальников, он решил проехать подальше и припарковаться так, чтобы его машина не мозолила глаза. Но было уже поздно. Тогда, оставив машины и водителя, они направились, было, в другой подъезд, но к ним подбежал лейтенант – адъютант командира корпуса и выпалил, что генерал
218

приказал старшему подойти к нему. Варенников сразу понял, что его “Опель-адмирал” сделал с ним последний рейс. Это была исключительно красивая машина: откидной верх над салоном цвета слоновой кости, различные никелированные поделки, просторный салон, где удобно размещались сидения, а сзади кресло-диван – все из красной натуральной мягкой кожи. Такая машина бросается в глаза за километр, а в пятидесяти метрах ее можно было разглядеть в один миг.
Нечего делать, Варенников представился. Генерал, а затем полковник поздоровались за руку.
- Это что за автомобиль?
- “Опель-адмирал”.
- Сколько цилиндров?
- Двенадцать.
- Ну, ведь Вам не по должности, ни по званию, ни по возрасту на таком кабриолете разъезжать не пристало. Откуда он у Вас?
- Вот я и пригнал его сдать в дивизию вместе с документами о расформировании, - схитрил Варенников, не отвечая на вторую часть вопроса. Ведь и так ясно, откуда машина – трофейная.
Генерал направился к машине и все тоже потянулись за ним. Кроме адъютанта, к ним присоединился еще и водитель генерала – старшина. “Опель” Варенникова сиял. Генерал медленно обошел вокруг него. Было видно, что машина его просто заворожила.
- Федор, открой капот, - бросил он своему водителю.
Но тот не мог разобраться, как это делается. Варенников демонстративно сел на место водителя и потянул на себя ручку-тягу, которая отстегнула запор капота. Федор открыл двигатель. Генерал уже Варенникову:
- Ну-ка, заведи.
Двигатель вначале фыркнул, а затем плавно, почти бесшумно зарокотал. Генерал махнул рукой – Варенников выключил. Капот закрыли.
- Николай Николаевич, - обратился генерал к командиру дивизии полковнику Залюльеву, - будем считать, что капитан сдал машину, а я принял.
Затем генерал, распрощавшись со всеми, сел с водителем в “Опель”, его адъютант – за руль “Хорха”, на котором они приехали, и обе машины покатили.
- Небось, жалко? – спросил комдив.
- Да куда она мне? Конечно, машина – сказка, по триста граммов на километр – это как транспортный самолет, - пошутил Варенников.


* * *

И они все отправились в штаб, где у входа уже на пороге толкались начальник штаба и другие офицеры, наблюдавшие за всей этой картиной.
Начальник штаба поручил своему заместителю подполковнику Посунько проверить все документы и затем зайти к нему. Что и было сделано. Принципиально никаких замечаний не было. Что касалось деталей – проверки цифр по каждой службе, то это требовало длительного времени. Они договорились, что “добивать” все вопросы останется их офицер – заместитель начальника штаба полка (он же зампредседателя комиссии), а если возникнут какие-то проблемы, то можно будет в любое время вызвать любого начальника службы, все они еще на месте. Доложили начальнику штаба дивизии, тот утвердил их предложение, заметив при этом:
- Сегодня и завтра привезут документы все остальные части. У нас фактически за дивизию все готово. Послезавтра приедет генерал-майор Толканюк – начальник
219

оперативного отдела армии, но, кажется, он уже заместитель начальника штаба армии. Он проверит все документы, и комдив поедет докладывать их В.И. Чуйкову. Поговаривают, что командир должен быть назначен заместителем Главкома Группы войск. Ну, а вам спасибо, можете ехать обратно.


* * *

Они распрощались. Варенников отправился в отделение кадров дивизии провести разведку в отношении себя. Ему сразу сообщили, что он переводится в другую дивизию Группы, в артиллерийский полк, на должность заместителя командира дивизиона. Варенников стал переживать, просить, чтобы отправили на Родину и уволили, так как он намерен поступать в институт, и это можно сделать уже в этом году. Вокруг него собралось все немногочисленное отделение кадров. В итоге начальник позвонил командиру дивизии и спросил, когда можно подойти с докладом – накопилось много документов. Комдив сразу пригласил его к себе. Варенников напросился вместе с ним, но его отговорили, мол, так можно только испортить дело. Стали ждать, когда начальник вернется от комдива. Варенников расхаживал по коридору, нещадно дымил, прикуривая одну папиросу от другой, и рассуждал приблизительно так. Он воевал, как все, выполнял свой долг. Сейчас нормально выполнил последнее задание – по расформированию полка. Подавляющее число офицеров полка и дивизии увольняются. А он что, хуже, что ли? Пока еще молод, может окончить институт, и работать в той области, которая уже запала ему в душу – строить корабли. Ведь это прекрасно! Стране нужны такие специальности. А в армии должны оставаться в основном кадровые военные. Кстати, на эту тему он говорил с командиром полка и просил его ходатайствовать перед комдивом. Вроде он уже переговорил, и последний даже пообещал посодействовать, если он хорошо справится со своим председательством. А теперь что получается?
И вот так он ходил по коридору и жалел, что не воспользовался случаем, когда встретился сегодня сразу с комдивом. Надо было ему об этом сказать, глядишь, вопрос и решился бы. Через час кадровик вернулся.
Варенников ничего у него не спросил, но посмотрел ему в глаза, а тот вздыхает:
- Ничего не вышло.
Как его Варенников понял, ничего и не выйдет. Оказывается, командующий артиллерией армии генерал-лейтенант Пожарский лично подписал список из небольшой группы офицеров-артиллеристов, которые сейчас находятся в расформировываемых дивизиях и которых надо сохранить, направляя в дивизию, не подлежащую расформированию. А Пожарский самый близкий к Чуйкову человек.
- Я поеду к Пожарскому или Чуйкову. Моя же судьба решается!
- Пожарский в Москве, а Чуйкову сейчас не до того. Ты не горячись, - уговаривал его кадровик. – Когда все успокоится, можно будет решить все проблемы. Напишешь установленный порядком рапорт, и будешь пробивать. А то вот твой командир полка, очевидно, на днях уедет в Москву – в распоряжение Главкома Сухопутных войск, которым сейчас является маршал Георгий Константинович Жуков. Группой войск у нас здесь командует генерал армии Соколовский, а у него заместителем – Василий Иванович Чуйков.
- А почему наш командир полка уезжает, ведь документы еще не утверждены?
- Да какое это имеет значение?! За командира полка остается майор Каун, а ведь полка фактически нет.
Ехал Варенников к себе в Целленроду с тяжелыми мыслями. Начальник тыла тоже сидел молча. Потом неторопливо заговорил:
220

- Вот если они отправят меня сейчас на гражданку – это в самый раз. У нас требуется директор совхоза. А я в этом совхозе три года агрономом проработал. Хорошо знаю хозяйство, и меня уважали… А какие у нас края…
И всю оставшуюся дорогу рассказывал, какие у них на Черниговщине земли, леса, реки. И, конечно, люди. А какие ярмарки! Вообще-то, он, наверное, немного привирал – у нас в Армавире тоже ярмарки были красочные, но скромнее, чем у этого рассказчика. Варенников хоть и молчал, но полностью ему сочувствовал, так как сам переживал то же, что и он.
Приехав к себе, Варенников сразу отправился к командиру полка. Тот был один. За окном уже смеркалось, поэтому была включена настольная лампа. Они тихо беседовали, никто их не прерывал, телефоны молчали – полка не было, и жизнь померкла. Варенников подробно доложил, что все дела – сдал: печати, штампы, финансовые бумаги, ведомости и акт о расформировании полка. Сказал, хотя он это знал не хуже него, что все офицеры и личный состав отправлены по назначению, а вооружение и все виды запасов вывезены на дивизионные склады. Помещения все переданы, за исключением тех, где еще размещается 17 офицеров и взвод солдат. Рассказал подробно о его встрече с комдивом и комкором, а также о его разговоре с кадровиками.
- Да… хоть всего этого и надо было ожидать, но все как-то очень уж неожиданно. Вот и я завтра с семьей отправляюсь на Родину. Уже получено официальное распоряжение, переговорил с командиром дивизии, билеты заказаны, так что утром – в путь.


* * *

Наступила целая полоса разлук, а сейчас вот пришла пора проститься с Дегтяревым. Конечно, он был добросовестный, очень честный и порядочный офицер. Излишняя суета объяснялась только его беспокойством о деле и недопущении происшествий, стремлении поддержать порядок.
На следующий день рано утром у дома командира полка собрались его заместители. Наготове стояло две машины – в одной поедет командир с женой и дочкой, а во второй – адъютант с вещами. Отъезжающие вышли. Все подошли, поздоровались. Женщины хоть и улыбались, но глаза их были мокрые, и они постоянно промокали их платочками. Командир полка двигался энергично, но без особой на то нужды. Так у него всегда, когда он нервничает и переживает.
Наконец, они поцеловали женщинам ручки, а они, к нашему огорчению, разрыдались. Потом обнялись поочередно кс командиром полка, пообещали, что обязательно встретятся, пожелали счастливого пути, и они уехали. Остальные долго еще стояли, не зная, о чем говорить, на душе было пусто и печально. Наконец, пришел солдат и сказал, что к телефону просят начальника тыла. Тот переговорил – оказалось, что ему надо выехать в Грейц для уточнения некоторых документов. А Уткин сообщил:
- У меня есть дельное предложение.
- Я поддерживаю, - заявил Каун.
Варенникову оставалось только согласиться с ними. Они пришли к Владимиру Васильевичу на квартиру. Через две-три минуты все уже было на столе. Первый тост, уже по их традиции, был за Победу советского народа. Второй за их славную дивизию, которую несправедливо расформировали, хотя у нее славный боевой путь и много наград. Третий – за Дегтярева.
- Чтобы о нем ни говорили, а он был мужик, что надо. Жил заботами полка и всего себя отдавал полку. Пожелаем ему и его семье счастья, пусть им икнется!
221

А там, как обычно, пошли воспоминания, итоги, прогнозы. Особо жаркий характер принял разговор прогнозов. Владимир Васильевич однозначно заявил, что он возвращается в свой родной Рыбинск, и будет учить детей. Другого взгляда придерживался Федор Иванович:
- Если меня оставят в армии, я буду благодарен. Конечно, надо пробиваться в академию. Служба мне нравится. Да и тебе, Валентин, служба нравится. Ты любишь порядок, четкость, хорошую организацию, дисциплину. У тебя есть военная косточка.
- При  чем здесь порядок, дисциплина, организованность и военная косточка? – возразил Варенников. – Ведь в гражданских организациях тоже должны быть порядок, организованность и дисциплина.
Но Федор не сдавался, а Уткин подливал масла в огонь.


* * *

В общем, встреча затянулась. А на следующий день Варенников получил указание прибыть в штаб дивизии за предписанием к новому месту службы. Предупредили, чтобы взял вещи. Времени оставалось в обрез, поэтому расставание с товарищами прошло накоротке. Договорились встретиться, но, к сожалению, и к удивлению, жизнь их больше не свела.
Приехав в Грейц, Варенников зашел в отделение кадров дивизии. Там находилось представительство штаба армии. Полковник объявил ему, что он назначен в артиллерийский полк 88-ой Гвардейской стрелковой дивизии. Помолчав, добавил:
- Заместителем командира дивизиона.
Поскольку Варенников никак на это не реагировал, тот спросил:
- Вопросы есть?
- Есть.
- Какие? Только коротко и по существу.
- Именно по существу и коротко: как решается вопрос с моим увольнением? Я ходатайствовал об этом.
- Никак. Вам, очевидно, объявили решение командующего армии генерал-лейтенанта Пожарского оставить Вас в кадрах?
У Варенникова в душе образовалась какая-то пустота, и поселилось безразличие ко всему. Что толку затевать спор с этим бумажным полковником? Ему лишь бы выполнить приказ и растолкать офицеров по свободным нишам в штатах. Потом, мол, разберемся.
Варенников получил направление в 88-ую Гвардейскую стрелковую дивизию в 194-ый артиллерийский полк, который располагался неподалеку от Плауэна в знакомых для него краях. Но самое интересное то, что, прибыв в полк и вступив в должность заместителя командира одного из трех артиллерийских дивизионов, он из разговоров среди офицеров понял, что дни этой дивизии тоже сочтены – и она должна быть расформирована. Вполне понятно, что это вызвало у него удивление и возмущение – зачем же по несколько раз перебрасывать офицеров, тем более что они заинтересованы в увольнении? Или, так сказать, испытывали его на прочность?
Все-таки очередное расформирование, причем в новой для него дивизии, где никак его не знали, и поэтому ценности для них особой он представлять не мог, добавляло дополнительные проблемы. Среди своих офицеров, хорошо изученных и прославившихся, ему было намного проще. В общем, как говорят, появится свет в конце туннеля.



222


* * *

Слухи подтвердились. Действительно, в конце мая 1946-го года Варенников попадает в 88-ую Гвардейскую стрелковую дивизию, а в декабре этого же года ее расформировывают, и его, уже командира батареи, направляют в 20-ую механизированную дивизию (такие дивизии начали создаваться в Группе войск в конце 1945-го года). Она дислоцировалась в Иене – городе, знаменитом оптикой фирмы “Цейс”.
Все вопросы в авральном порядке: вызывали, вручали предписание и, не сказав даже пары слов для поддержания духа, отправляли на новое место. Ну, какое может быть в таком случае настроение? Понятно, самое отвратительное.


* * *

Прибыл Варенников в штаб 20-ой механизированной дивизии, отыскал отделение кадров и вместе с предписанием вручил свой рапорт об увольнении. Офицер покрутил его документы и сказал:
- Подождите! – и быстро исчез.
Появившись минут через пять, пригласил Варенникова пройти к начальнику отделения кадров дивизии. Большой, средних лет мужчина в звании майора поздоровался за руку, любезно пригласил сесть, предложил курить, а потом начал свой долгий монолог:
- Я внимательно изучил Ваше личное дело, особенно боевой путь. Вы побывали в таких сложных ситуациях, что хотели бы Вы того или нет, но приобрели такой колоссальный опыт, каким многие не располагают. Оборона, наступление, отступление, опять наступление, Сталинград, Северный Донец, Днепр, Днестр, Висла, Одер… И везде - захват или удержание плацдарма. Одни из сложнейших видов боевых действий. А штурм Берлина?! Да сам путь в стрелковом полку от Сталинграда до Берлина уже о многом говорит. Участник Парада Победы. Вы ведь отлично знаете, что туда не каждого посылают, а по заслугам и внешнему виду, чтоб сразу было видно – вот он, победитель! Мне еще известно и от полковника Дегтярева – вашего бывшего командира полка, с которым мы давно дружим, и от командования 194-го артиллерийского полка, что Вы прекрасный методист, любите военное дело и умело обучаете офицеров и солдат. Вы способный офицер. Вам надо думать не об увольнении, а об учебе в академии. Я уже не хочу напоминать Вам о существующем решении члена Военного совета 8-ой Гвардейской армии – командующего артиллерией армии Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Пожарского – Вы, как и некоторые другие офицеры должны быть оставлены в кадрах Вооруженных Сил. Конечно, обидно, что Вы дважды попадали под сокращение и дважды по независящим от Вас причинам понижались в должности от заместителя командира полка до командира батареи. Но ведь Вы молодой человек, Вам всего 22 года, а Вы прошли уже такую богатую школу. Давайте договоримся: сейчас вы идете на службу в
59-ый Гвардейский механизированный полк командиром батареи артиллерийского дивизиона, а на следующий год пишите рапорт об учебе в Академии. Наши механизированные войска пользуются сейчас всеобщей поддержкой у руководства Вооруженных Сил, и офицерам открыт зеленый свет на учебу. Я не требую от Вас сейчас окончательных решений, подумайте, дверь ко мне в любое время для Вас открыта, тем более что ваш полк практически в одном городе со штабом дивизии. Пройдет некоторое время – приходите, всегда буду рад поговорить. А сейчас прошу зайти к капитану, который привел Вас ко мне. Необходимо получить у него предписание командира

223

дивизии генерал-майора Серючкина, и явиться в штаб полка к помощнику начальника штаба по учебе личного состава. Он Вас представит и руководству полка и в дивизионе.
На этом они расстались. Не сказав ни да, ни нет на предложение майора, Варенников все-таки проникся к нему уважением. С ним практически за последние месяцы вообще на эту тему никто толком не хотел говорить. Капитан, который вручил ему предписание, привел его в штаб полка и, попрощавшись, передал другому капитану. Последний уже менее любезно прочитал предписание, сделал запись в какие-то свои книги, затем, ни разу не взглянув на него, позвонил по телефону и доложил подполковнику, что в полк прибыл капитан на должность командира батареи. Тот что-то ему ответил, и они вместе отправились к этому подполковнику. Это был начальник штаба полка, который оказался несколько любезнее сопровождающего его капитана.
- Мне звонил начальник отделения кадров дивизии в отношении Вас, - сказал он, - дал характеристику и прочее, пообещал сегодня прислать личное дело. Но лучше, если Вы сами расскажите о своей службе и вообще биографию.
Не желая отнимать много времени у начальника штаба, Варенников в двух словах представил биографию, несколько шире – боевой путь и послевоенную службу. Подполковник вначале посмотрел на Варенникова вопросительно, очевидно, ожидая развития той темы, которая была поднята им у начальника отделения кадров дивизии, о чем его, конечно, известили. Но Варенникову некогда было об этом говорить, тем более что было дано время подумать. Тогда подполковник завершил разговор на вполне  мажорной ноте:
- Ну, вот и прекрасно! Будем служить. Дивизия и полки у нас гвардейские, заслуженные. Командир полка боевой полковник Репшин. Дивизия, где Вы будете командовать батареей, на хорошем счету. Желаю Вам хорошей службы! Будут вопросы – приходите. Капитан сейчас проводит Вас в дивизион.
У Варенникова настроение стало меняться к лучшему. Подполковник, как и майор в дивизии, тоже подкупал его в хорошем смысле слова, своей человечностью. И Варенников уже причислил его к своим близким, уже по новому списку – списку, который только начинался. Капитан привел к командиру дивизиона, передал и ушел. Варенников уже оказался как бы дома и при деле.


* * *

Командир дивизиона – майор Зиновьев, по возрасту далеко перешагнувший за средний, но орденских планок у него было не густо. Но сам он был очень корректный и внимательный. Не знал Варенников точно, но догадывался, что командир дивизии был офицером в училище и лишь в конце войны попал на фронт. У каждого своя боевая служба, и все зависело в основном от случая или старшего начальника.
Беседа была у них долгой, деловой и доброжелательной. К ним подключились, но сидели вначале молча – начальник штаба дивизии майор Васильев и заместитель командира дивизиона капитан Валиков. Последний “прощупывал” Варенникова капитально. Но Варенников был доволен этим. Ему рассказали, чем занимается дивизион, где учебные поля, как строится учебный день и учебная неделя, общий порядок, принятый в полку и т.д.
Были названы командиры, Варенникова познакомили с ними в присутствии руководства дивизиона. Затем старший офицер на батарее – командир первого взвода – собрал батарею в Ленинской комнате, и командир дивизиона представил Варенникова личному составу.
Все шло нормально. Время приближалось к обеду. Командир дивизиона приказал
224

построить весь личный состав перед казармой. Варенников встал в общий строй как командир первой батареи. Командир дивизиона вызвал его из строя и представил всему личному составу дивизиона, кратко сообщил его послужной список. Затем дал команду старшинам вести батарею в столовую, а офицеров подозвал к себе. Они перезнакомились.
Это был хороший шаг. Варенников уже почувствовал, что принят, и новая офицерская семья тоже станет ему родным домом. Все вместе пошли на обед в офицерскую столовую, а затем Варенников устроился с жильем. Одна из казарм была отведена под офицерское общежитие. Минимальный уют и необходимые бытовые условия там имелись. На первом этаже располагался комбинат бытового обслуживания, в том числе парикмахерская, небольшой военторговский магазинчик и библиотека. В этом общежитии жили все взводные, ротные (батарейные) командиры и им равные. Здесь же было и несколько свободных комнат для приезжих. А все остальные вышестоящие начальники снимали квартиру у немцев, тем более что большинство имели семьи.
Жизнь в полку проходила размеренно. Утром после физической зарядки, на которую бегали все офицеры, жившие в общежитии, и после завтрака ежедневный, кроме выходного, проводился на занятиях полковой развод. Для общего развода все проверялось в подразделениях (руководители занятий, конспекты, материальная база), а на разводе заместитель командира или начальник штаба полка подавал команду:
- Полк, смирно, равнение на середину! – и шел с рапортом к командиру полка: - все подразделения к занятиям готовы.
Командир полка командовал:
- Вольно!
После чего отдавал распоряжение развести подразделения на занятия. Все проходили порядно (батарейно) торжественным маршем мимо командира полка, рядом с которым всегда как тень стоял его заместитель по политической части майор Н. Поделин.
Находясь от отца командира и замполита на приличном расстоянии, Варенников с любопытством рассматривал их. Видно только было, что командир по габаритам был здоровенным, с выпирающим животом-грудью и фиолетовым заплывшим лицом. Замполит – небольшого росточка и бледный. Всегда все думали, что он бледный от переживаний - выстоит командир полка до конца прохождения всех предложений или его придется поддерживать? Командир всегда выстаивал свои 20-30 минут. Но зато воины, проходя мимо него, могли еще рассмотреть детали у своего единоначальника. У него были пунцово багряного цвета не только нос, щеки, шея и отвисший подбородок, но и белки глаз.


* * *

Через три месяца вверенная Варенникову батарея по итогам проверки командира заняла первое место в дивизионе, а при подведении итогов учебы за зимний период в приказе по полку она стояла уже в ряду пяти лучших подразделений полка. Это, конечно, подняло дух всего его личного состава. Варенникову лично импонировало и отношение к нему командира дивизиона, который многократно бывал на занятиях, которые Варенников проводил, в том числе с офицерами по артиллерийской стрелковой подготовке, и всегда их оценивал высоко.
Вскоре командир дивизиона ушел, а на его место был назначен майор Володин. Это был положительный командир. Офицерам дивизиона нравилось то, что он никому ни в чем не мешал. Но если у кого-то случился провал, то на совещании он делал замечание:
- Что ж ты нас подводишь?
Но как поправить дело не говорил. В то же время, если одно из подразделений
225

чем-то отличалось, он тут же собирал совещание офицеров и предлагал соответствующему командиру батареи поделиться опытом – как он добился столь высоких результатов. Затем соответствующим офицерам объявлял благодарность, а на построении дивизиона – всему личному составу отличившейся батареи (или взвода). Это оказывало большое воспитательное значение. Однажды приехал  в дивизию командующий артиллерией 29-го Гвардейского корпуса, в который входила эта дивизия. Он поднял по тревоге по одной артиллерийской батарее в каждом механизированном полку и вывел на полигон, где уже были расставлены мишени на трех рубежах (то есть для каждой из трех батарей). Батарея Варенникова состояла из 76-миллиметровых орудий ЗИС-3, тягачами служили ”студобекоры”. Подразделения сосредоточились в лесочке и поочередно выпускались на боевое поле с задачей – с ходу развернуться и отразить атаку танков (танками были деревянные мишени). Стрельба велась без взрывателей, то есть необходимо было прямое попадание. Целей было четыре по числу орудий, на каждые два снаряда. Поразив все танки, получаешь отлично, три танка – хорошо, два – удовлетворительно, один – задача не выполнена.
Варенникову досталась последняя третья очередь. Две стрелявшие перед ним батареи получили тройку и были рады, что уложились, как было принято говорить в государственную оценку. Пока они стреляли, Варенников переживал. К моменту старта его батареи все уже “перегорело”. И были все абсолютно спокойны – безразличны. Никто даже не курил – дым уже шел из ушей. Вся большая задача должна быть выполнена в установленное время с момента отцепления последнего орудия - развести и застопорить стропицы, подрыть и закрыть сошники, забить металлические штыри, навести орудие и только потом выстрелить. ЗИС-3, орудие хоть и хорошее, но все-таки легкое, при выстреле дает сильный откат. Поэтому на каждое орудие они взяли по две кувалды, командир орудия и один из подносчиков закрепляли ими сошники в считанные секунды, а наводчики и заряжающий выполняли огневую задачу по командам командиров взводов и батарей. Прошло 50 лет, а детали этой стрельбы до сих пор свежи в памяти, как и отдельные боевые эпизоды войны.
Как важно детально передать каждый шаг, каждое действие в предстоящей схватке! Ведь перед боем тоже это делаешь, причем по нескольким вариантам. Разумеется, ситуация, как правило, не складывается именно так, как ее прогнозируешь, и в ходе боя приходится вносить поправки. Это естественно. Но сам факт подготовки к бою, именно всесторонней подготовки – уже залог успеха.
Наступил черед стрельбы батареи Варенникова. Они не знали, на каком рубеже появятся “танки”, под каким углом, на какой местности (одно дело - если она без кустарников, и другое, если среди зарослей), в какой момент развернется батарея, какое поле (место, рубеж) в районе развертывания. Хорошо, если без рытвин и ровный твердый луг или опушка леса, и худо, когда полно ухабин, рытвин, а тем более, если место заболочено. А ветер! При мягком боковом или встречном (фронтальном) ветре дымка после выстрела быстро сносится в сторону или назад. А если ветра нет вообще или он будет в затылок, то дымка после первого выстрела не уходит, а стоит перед тобой столбом. И совсем плохо, когда дует сильный боковой ветер. Тут уже нужно брать большее упреждение (поправку) – ведь снаряд, к сожалению, сносит. В общем, неожиданности, независимо от подготовки, поджидали их во время этих стрельб больше.
Как ни досадно, но батарее Варенникова достались самые плохие, если говорить о местности, условия. Во-первых, и цели, и орудия батареи оказались среди высоких кустов. Во-вторых, рубеж, на котором пришлось развертываться, был весь в рытвинах и колдобинах. В-третьих, приходилось стрелять снизу вверх, что весьма неудобно. И, в-четвертых, что самое страшное, вообще ни одного танка, кроме второго справа, не видно. Выдвигать орудия вручную – это бессмысленно терять врем. Об этой критической
226

ситуации командир левофлангового четвертого орудия доложил сразу:
- Цель не вижу! Наблюдаю один танк справа.
Варенников дает соответствующую команду. Решение было принято мгновенно, и оно оказалось единственно правильным. Получалось так, что справа налево три орудия видели все четыре танка. Поэтому по первой команде эти три орудия выстрелили в “свои” танки по одному сигналу. Затем огонь этих трех орудий был перенесен на самый левый четвертый танк. А четвертое левофланговое орудие, наблюдая только второй танк “противника” справа, сумело успеть выстрелить в него всего один раз.
Время кончилось, была дана команда прекратить стрельбу. Все замерло. Расчеты были построены за орудиями. Стволы максимально подняты вверх. Казенники открыты.
Несколько проверяющих осталось на позициях, а трое, во главе с генералом, поехали на двух “виллисах” к целям. Взяли и Варенникова. Он чувствовал, что задача выполнена положительно, потому что лично наблюдал, как снаряды-болванки “прошивали” цели. И все же очень переживал. Хотелось, чтобы оценки были как можно выше. Согласитесь, это вполне естественное желание.
Начали осмотр диспозиций справа налево. В первом танке справа была одна пробоина. То есть правое оружие успело попасть в танк, который шел прямо на орудие. Во второй машине справа было два попадания. Орудие, на которое шел танк, успело его поразить. По этому танку сделан выстрел и попало левофланговое орудие. В третьем танке оказалось, как и в первом танке, одно попадание. Значит, третье орудие успело поразить “свою” цель. И, наконец, в последнем четвертом танке оказалось три попадания! Это была не просто победа, а блестящая победа. Варенников ликовал, но вида не подавал.
Командующий артиллерией корпуса и остальные офицеры подошли к Варенникову. Генерал тепло, душевно поздравил Варенникова с отличной оценкой, пожал руку. Другие поздравляли тоже. Они вернулись на батарею. Генерал приказал построить личный состав. Затем объявил всем благодарность и провел подробный разбор действий батареи. Отметив, что второе орудие отстрелялось быстрее всех и оба снаряда попали в цель, вызвал из строя наводчика этого орудия ефрейтора Соколова и наградил его часами.
В батарее был праздник. Все вернулись в полк, так сказать, с высоко поднятой головой. Варенников подробно доложил обстановку майору Володину. Он уточнил ряд деталей и приказал построить дивизион. Расхаживая перед строем и энергично жестикулируя, командир дивизиона так увлеченно и с вдохновением рассказывал всему личному составу об их стрельбе, что складывалось впечатление, будто он сам не только наблюдал эту картину, но и лично стрелял. Всем было очень приятно, когда командир дивизиона отметил, что они прославили и дивизию, и полк.


* * *

В общем, все было прекрасно. Через некоторое время Варенникова вызвал начальник штаба полка и говорит:
- Так ты все-таки собираешься в академию?
- В какую академию? Тем более с моей должности?
- С твоей должности можно идти в любую академию на инженерный факультет.
Это Варенникова заинтересовало. Он начал наводить справки через различные полковые и дивизионные службы, и вскоре пришел к выводу, что можно было бы поступить в Военную академию бронетанковых и механизированных войск на инженерный автотранспортный факультет.
Решение принято. Рапорт написан и начальниками поддержан. Варенников стал активно готовиться. И хотя, кажется, все стало на свое место, все-таки по-прежнему
227

душевного удовлетворения не было. Варенников чувствовал, что это какой-то компромисс с теми принципами, которых он придерживался.
Кажется, все формальности с поступлением в академию соблюдены. Подготовка прошла хорошо. На курсах подготовки в академии, организованных при дивизии, Варенников имел возможность, как и другие, подтянуться и проверить свою готовность – все было нормально. Вовремя выехал в Москву и прибыл в академию.
Прошел все комиссии, осмотры, собеседования, а самое главное – сдал хорошо вступительные экзамены. И вдруг объявляют, что автотранспортный факультет, который он имел в виду и поэтому поступал в академию, переведен в Военно-транспортную академию. А вместо этого факультета организован 2-ой инженерно-танковый факультет, на который зачисляются все сдавшие экзамены на автотранспортный.


* * *

Идя же на автотранспортный факультет, Варенников рассчитывал, что, имея специальность инженера автомобилиста, в случае дальнейшего сокращения Вооруженных Сил мог легко найти себя и на гражданке. Он никогда не мечтал стать танкистом, тем более, танковым инженером.
Конечно, Варенников кинулся в кадры и потребовал, чтобы его перевели в Военно-транспортную академию на автотранспортный факультет. Ему ответили, что никто этим заниматься не будет, и что приказом он уже зачислен слушателем 2-го инженерно-танкового факультета академии. Сгоряча он написал в резкой форме рапорт об отчислении. Через два дня его вызвали в отдел кадров академии “прочистить” мозги и вручили предписание для возвращения в часть, где записано, что отчислен решением мандатной комиссии, хотя ни на какую мандатную комиссию его не вызывали. Мало того, в предписании как позорное клеймо, была еще сделана приписка, что ему объявлен выговор (без объяснения - за что) и рекомендуется взыскать с него за проезд.
С этим “волчьим билетом” Варенникова отправили в свою дивизию, проклиная всех на свете кадровиков, которые поступают бездушно и бездумно, принимая самостоятельно решение по тому или иному человеку и даже совершенно не ориентируя своих командиров и начальников в сложившихся ситуациях. Хотя надо сказать честно, что было немало на его пути кадровиков, которые внимательно к нему относились.


* * *

Добравшись до Иены, где располагалась 20-ая механизированная дивизия, Варенников решил идти только к начальнику штаба полка подполковнику Фролову, и больше ни к кому. Варенников еще раньше проникся к нему большим уважением и чувствовал взаимность. Поэтому понимал, что только он мог объективно разобраться во всем случившемся. Когда Варенников предстал пред ясны очи Фролова, тот с удивлением сказал:
- А мы-то думали, что ты уже ”академик”. Да и, кажется, есть телеграмма о твоем зачислении слушателем академии.
Тут Варенников подробно рассказал обо всем, что произошло. Он перечитал его предписание и, очевидно, думал, как лучше поступить, чтобы не подставлять его и самому, конечно, не просчитаться. В итоге он пожурил его, что он не использовал великолепную возможность попасть в академию, а затем, успокоив, сказал, что жизнь на

228

этом не кончается. Позвонил при Варенникове командиру дивизиона, передал ему, что тот вернулся для прохождения службы обратно в полк, и что он сейчас подойдет, а приказ по полку на эту тему будет подписан завтра. Затем, подумав, позвонил начальнику отделения кадров дивизии и сообщил ему о возвращении Варенникова. А Варенникову сказал, что Репин находится в отпуске, но пока еще не выезжал, а Фролов остался за командира полка. Последнее Варенникова особенно обрадовало: пройдет время, все “зарубцуется” и встанет на свое место. В дивизионе Варенникова встретили, как родного. Было такое ощущение, что командир дивизиона был даже рад, что тот вернулся. Однако, как оказалось, Варенникову уже был приклеен ярлык “академика”.
- Ну, здравствуй, академик.
- Как дела, академик?
- Академик, твоя батарея когда на боевые стрельбы выезжает?


* * *

И так продолжалось около года. Но потом все действительно “зарубцевалось”. Боевая учеба, которая в Группе Советских оккупационных войск в Германии была под личным ведением 1-го заместителя Главнокомандующего группой генерала армии В.И. Чуйкова, приобрела не просто систематический, плановый, размеренный вид, но порой даже носила ожесточенный характер. Особенно это проявлялось, когда выезжали в лагерь на летнюю учебу. Это был период с конца апреля до октября включительно. 20-ая дивизия стояла компактно в лагерях рядом с Ордруфским полигоном. Жили в деревянных помещениях барачного типа. Но всем необходимым для жизни, быта и учебы были обеспечены. Напряжение, конечно, было очень высокое. Война закончилась недавно, а вопросы учебы на войне, как правило, носили “демократический” характер. Если командир считал необходимым какой-то вопрос отработать, и если боевая обстановка позволяла, то это делалось, а если командир считал, что можно обойтись и без специальной подготовки, то занятия не проводились. Поэтому систематизированная, ежедневная, напряженная боевая учеба казалась некоторыми кандалами. Но со временем все и все привыкли и к этому напряжению, никто не думал о другой жизни. Уже стали говорить о коварстве наших бывших союзников, из-за чего порох надо было держать сухим.
Тяжела была служба в Группе Советских оккупационных войск в Германии в 1947-ом, 1948-ом, 1949-ом годах, очень тяжела.
1949-ый год стал для Варенникова особо насыщенным.
Вся дальнейшая неопределенность относительно перспективы заставила его встретиться с рядом начальников и выяснять обстановку: если они считают, что он должен остаться в кадрах, то он должен учиться там, где считает необходимым. Но если начальникам безразлична его военная судьба, то он должен быть уволен. И хотя ему было обещано рассмотреть его дальнейший путь именно в таком плане, последовали совершенно неожиданные для него решения. Летом 1949-го года Варенникова назначают в 153-ий отдельный корпусной артиллерийский полк начальником разведки – заместителем начальника штаба полка и одновременно с назначением присваивают звание майора. Тем самым уже было показано, что ему надо служить.
Долго адаптироваться на новом месте не пришлось. Очень быстро Варенников с офицерами командования и штаба полка установил хорошие отношения. Осенняя проверка показала, что претензий к нему нет.
Осенью 1949-го года наши оккупационные войска в Германии преобразовываются в Группу Советских войск в Германии, а их Главнокомандующим становится В.И.
229

Чуйков. Но самое главное в жизни Варенникова этого периода явилось возвращение, наконец, на Родину.


* * *

В январе 1950-го года Варенников прибыл в штаб Киевского военного округа и, получил направление в Черкассы в 18-ую механизированную дивизию, куда и отправился поездом. Это километров двести от Киева вниз по Днепру.
Рано утром Варенников прибыл на станцию Черкассы и, сдав вещи в камеру хранения, он налегке через весь город отправился в дивизию. Ему хотелось поскорее решить все служебные вопросы, а затем уже познакомиться с городом, что он всегда делал по прибытии на новое место. Однако в отделении кадров, куда он явился, ему велено было прийти в 17.00 и получить направление в полк.
Таким образом, практически в распоряжении у него оказался весь день. В первую очередь Варенников поинтересовался, где располагаются полки дивизии, затем, где находятся гарнизонные учреждения: гостиница, столовая, военторг, Дом офицеров. В целом город произвел на него хорошее впечатление. Хотя он и состоял в основном из одно-двух и редко трехэтажных зданий, но зато планировка его была исключительно прогрессивной и перспективной, а улицы были ровными, как стрела. С птичьего полета он был похож на огромную, несколько вытянутую шахматную доску. Располагался он на правом берегу огромной реки Днепр, русло которой в этом месте тоже было будто перечерчено линейкой. Все административные, хозяйственные, торговые, медицинские, научные, учебные и культурные заведения находились в центре города, что позволяло гражданам в считанные минуты добираться к любому объекту. С точки зрения администрирования коммунального хозяйства, перспектив застройки или реконструкции города, планировка вообще была выше всякой похвалы, хотя по своему возрасту город не уступает Киеву и Москве.
Немного уставший, но весьма довольный осмотром города, а также тем, что устроился в гарнизонной гостинице, куда даже успел перевезти свои вещи, Варенников в назначенное время прибыл в штаб дивизии за документами. Начальник отделения кадров пригласил его к себе, кратко рассказал о дивизии, затем объявил, что службу он будет проходить в 59-ом механизированном полку начальником штаба минометного дивизиона. Рассказал немного про полк и его командование. Почему-то особое внимание акцентировал на заместителе командира полка по артиллерии начальнике артиллерии полка полковнике Лонге. Возможно, это было сделано потому, что в свое время на войне два года он тоже был в этой должности. Но, может быть, начальник отдела кадров хотел подчеркнуть, что полковник Лонге был в войну командиром артиллерийского полка, а вот сейчас, в связи с сокращением армии, он тоже понижен в должности. Под конец беседы начальник отделения кадров спросил – есть ли у него вопросы. Варенников ответил, что вопросов нет. Тогда, помолчав, его собеседник сказал:
- А как насчет учебы?
- Будем думать.
- Слишком общий ответ. Думать, тем более об учебе, никогда не мешает. Но необходимо и конкретное решение. Я задаю Вам этот вопрос потому, что офицер, который служил раньше с Вами в 20-ой механизированной дивизии, сейчас является работником управления кадров округа. Он мне звонил и сориентировал. Если хотите знать обстановку и мое мнение, то я могу сообщить следующее. Сейчас желающих учиться в Военной академии очень много. У нас в дивизии и в округе в целом со списком уже определились. Вам, как только что прибывшему, сразу ставить этот вопрос неудобно. Как
230

говорится, начальство Вас не поймет. Да и другие офицеры, претендующие на академию, тоже будут коситься. Потому, я думаю, этот год надо пропустить, хорошо потрудиться и проявить себя, заодно и хорошо подготовиться, а на следующий год можно и попытаться. У нас хорошие курсы при Доме офицеров. Как Вы на это смотрите?
- Положительно. И благодарен, что именно от Вас исходят такие предложения, - сказал Варенников.
- Ну, вот и прекрасно. А сейчас я дам Вам офицера, он проводит в полк. Командиру я уже доложил о том, что направляю к нему боевого офицера.
Они распрощались. Старший лейтенант, которому было поручено доставить Варенникова в полк, оказался весьма общительным. За короткий путь от штаба дивизии до штаба полка он успел рассказать все о жизни, быте и боевой учебе дивизии. Из этого рассказа Варенников выделил для себя два принципиальных вопроса. Во-первых, дивизия, размещается на фондах, когда-то принадлежавших Черкасскому пехотному училищу. Во-вторых, летом дивизия выходит в лагерь, который расположен фактически в границах размещения ее частей. Это очень удобно: меньше расходов, офицерский состав продолжает жить на своих квартирах, учебно-материальная база – одна и та же.
Но особенно Варенникова поразило то, что судьба вновь столкнула его с Черкасским пехотным училищем. Его родным училищем, которое подготовило его для войны.
Прибыв в полк, Варенников встретился с дежурным по полку – капитаном Шаталовым (он оказался из минометного дивизиона), который передал приказ командира явиться к нему. Тут же предупредил его, что командир полка – подполковник, а в кабинете у него сейчас полковник – начальник артиллерии полка. Действительно, за командирским столом сидел подполковник. Варенников представился. Командир живо, по-кавказски (он был грузин) поздоровался, представил полковника Лонге, а потом, когда они сели, скрестил руки на груди и, подняв брови, глянул на Варенникова. Не ожидая дополнительных вопросов, Варенников коротко рассказал биографию, службу, завершив свое повествование словами: “Понимаю, что обязан служить хорошо”.
- Почему вы это подчеркиваете? – спросил командир. – Это долг каждого.
- Но у меня, кроме формальных обязанностей, есть и особые.
И он рассказал об училище. Оба начальника согласились. Командир полка кратко рассказал о дивизии, и подчеркнул, что артиллеристы уже традиционно являются лучшими подразделениями в полку, а полковник Лонге очень хорошо ему помогает. Затем добавил, что все остальное расскажет полковник, он же представит его личному составу дивизиона, куда тот назначен, - завтра на разводе на занятиях, а офицерам представит командир полка – на совещании в четверг.
Распрощавшись с командиром, Варенников с Лонге отправились в кабинет Лонге. Комната была небольшая, уютная, на стенах висело множество схем и планов на тему артиллерийской стрельбы, а на одной – обычная школьная классная доска с мелом и тряпкой. Видимо, здесь же проводились занятия. Вдоль стен стояло много стульев.
Неожиданно для Варенникова полковник начал разговор с одной деликатной темы, чего Варенников, конечно, не предполагал, хотя вопрос в мыслях у него уже крутился.
- Сразу хочу Вас разочаровать, - предупредил Лонге и хитро посмотрел в глаза Варенникову. Тот насторожился. – Моя фамилия не должна вызывать у Вас каких-то вопросов и тем более сомнений. Родом из Тверской губернии, сиречь Калининской области. Возможно, какие-то мои прапредки времен Петра Великого имели какое-нибудь отношение к немецкому роду, но все с годами и веками стерлось и полностью обрусело. В этом уже многократно убедились все наши соответствующие органы. Так что ничего не опасайтесь – все в порядке.
Варенников внутренне был благодарен за такую справку, но естественно, не сказал
231

ни слова, даже сделал вид, что другого он не мог предположить, тем более был далек от “разочарования”. Затем он посвятил Варенникова в будни полка, его традиции, установившийся порядок распорядка дня, в организацию и проведение занятий, особенно с офицерским составом. Потом вместе пошли в офицерскую столовую – он холостяковал. Там встретили командира минометного дивизиона подполковника Шранковича. Познакомились, поужинали. Оказалось, что Шранкович белорус, родом из Бреста, и война его застала там же. У них получился хороший, добрый разговор.
А на следующий день состоялось знакомство со всем полком, и потекли день за днем.
В первый выходной офицер дивизиона капитан Шаталов предложил посмотреть два варианта комнат, которые сдавались. Жилья для офицеров совсем не было.
Варенников окончательно решил обзавестись семьей. Женился он на враче – фронтовой подруге.
В первый день, когда семья их объединилась, Валентин Варенников сказал своей избраннице:
- Как быть? Я же еще школьником читал “Евгения Онегина”, влюбился в Ольгу (именно в Ольгу, а не в Татьяну), и поклялся себе самому – женюсь на Ольге. А ты Елена, как нам выйти из этого положения.
- Нет проблем, - сказала его мудрая подруга, - называй меня Ольгой, а в документах пусть останется все, как есть – Елена.
Так они и порешили.
Так и прожили всю жизнь. И им вечно задавали вопросы: “Все-таки Ольга или Елена?” Они отвечали: “И то, и другое правильно”. Если дело качалось наград, других административных документов, то она Елена, а во всех остальных случаях Ольга. Ольга Тихоновна.
Облюбовали они небольшой частный домик, где хозяйка за приемлемую цену сдавала комнату. Находился дом недалеко от части и вообще был удобен со всех позиций.
Таким образом, жизнь была устроена. Служба шла хорошо. Цели были ясны и понятны.
В апреле 1950-го года полк приступил к подготовке своего лагеря, куда планировалось перейти к концу месяца. То есть 1-ое Мая надеялись встретить уже в летнем лагере. Неожиданно к Варенникову в кабинет вошел полковник Лонге. Прищурил глаза, как обычно, и хитро улыбаясь своими большими губами, говорит:
- Пошли!
Он был ниже среднего роста, очень плотный, однако не толстый, ходил быстро – в нем чувствовалась физическая и духовная сила. Любой, кто с ним знакомился, сразу проникался уважением и симпатией.
- Что же Вы не спрашиваете, куда мы идем?
- Если начальник сам не говорит – куда и зачем, то, видимо, задавать подчиненному вопросы неэтично. Надеюсь, сейчас все выяснится.
- Верно. Нас вызывает командир полка, и в интересах нашего полка мы должны будем выполнить боевую задачу, – все такими же загадками, сказал Лонге, и опять стал хитро улыбаться, явно заинтриговав Варенникова.
Однако Варенников сделал вид, что ему все нипочем, и вопросов не задавал, и тоже улыбался - для солидарности. И действительно, почему не улыбаться? Ведь боевая задача ждет нас в мирное время.
Командир полка усадил их к столу, а сам, расхаживая по кабинету, стал говорить о том, что весь личный состав полка и его командир надеются на положительный исход операции, которую Варенникову предстоит выполнить с Лонге. Последний заметил его недоуменный взгляд и сказал:
232

- Я, товарищ командир полка, майору задачи пока еще не рассказал.
- Ах, вот как? Ну, так я разъясню. С выходом полка в лагерь мы сразу же приступаем к капитальному ремонту всех казарм. Для этого кое-какие материалы типа кирпича, цемента и досок уже нашли, а вот водопроводных труб, электропроводов, гвоздей, олифы, краски, стекла нет и приобрести их невозможно. Поэтому надо провернуть следующую операцию.
Поскольку их полк имеет почетное название “Кишиневский”, да три боевых ордена, надо выехать в Кишинев, прорваться к Первому секретарю ЦК Компартии Молдавии Леониду Ильичу Брежневу и доложить ему обстановку, делая основной упор на то, что Кишинев является нашим шефом. Как человек военный, он поймет наше положение и, конечно, поможет. От вашей поездки зависит все. Надо повесить все награды. Вы – наша делегация.
Задание, конечно, было ясно. Неясно было лишь, как “прорваться” к такому начальнику. Ни у Лонге, ни, тем более, у Варенникова опыта в этом не было. Лонге шутил:
- Штыком и гранатой пробились ребята…
Они составили перечень всех материалов, согласовали с заместителем командира полка по тылу, затем – с командиром полка и, получив добро, отпечатали письмо-просьбу в трех экземплярах. На следующий день они уже дремали в вагоне, прислушиваясь к перестукиванию колес. Каждый думал о своем. Варенников вспоминал бои за Одессу, особенно за село Христофоровку, где мог сложить свою голову. Но и после Одессы такая возможность ему выпадала не раз – вначале на Днестровском плацдарме в районе Паланки, где ждала верная погибель, если бы остались еще на одну, полторы недели, и на плацдарме в районе Шерпен, когда в результате внезапного мощного контрудара немцев площадь их плацдарма уменьшилась в три раза. Но они его все-таки удержались. Да, красавица Одесса далась им не просто. Это сейчас “шаланды полные кефали” знаменитый Костя-морячок снова привозит на Молдавку и Персень, а тогда было горячо и не до кефали.


* * *

В Одессе они сделали пересадку и отправились в Кишинев. В столицу Молдавии прибыли утром. Привели себя в порядок и сразу отправились в ЦК. В бюро пропусков Лонге сразу потребовал вызвать ему коменданта и появился полковник с синими петлицами КГБ. Лонге предъявил ему их документы и письмо Л.И. Брежневу, подписанное от имени личного состава Кишиневского механизированного полка его командиром.
- Мы должны не только лично передать письмо, но как делегация встретиться и устно доложить, как живет и учится личный состав. Поэтому очень Вас просим доложить Леониду Ильичу о прибытии нашей делегации. Нам потребуется всего несколько минут для доклада.
Полковник КГБ, внимательно и с интересом выслушав Лонге и, пообещав решить вопрос, исчез. Вернулся минут через 15-20.
- Пойдемте, я провожу вас.
Лонге, к удивлению Варенникова, немного подрастерялся, начал суетливо проверять свою папку, отыскал перечень материалов, еще какие-то справки, и они отправились. Его волнение передалось и Варенникову – он тоже стал почему-то нервничать. По дороге к ним молча присоединился майор в такой же, как у полковника, форме. В приемной находилось двое штатских. Сопровождавший их полковник сказал:
233

- Вот привел. Обратно их выведет товарищ майор.
Майор в знак подтверждения принятой команды кивнул головой, а полковник, попрощавшись, ушел. Один из штатских обратился к Лонге:
- Вы готовы? У Леонида Ильича Константин Устинович. Беседа будет в его присутствии. Вы готовы?
Лонге опять засуетился и глянул на Варенникова. Варенников сказал:
- Конечно, готовы.
Штатский исчез за дверью, потом тут же появился и, широко распахнув дверь, громко объявил:
- Заходите, товарищи.
Лонге чуть ли не строевым шагом рванулся вперед. Варенников – за ним, стараясь идти в ногу – порядок должен быть во всем. У Лонге вся грудь была в орденах и медалях. Со своей бритой большой головой и широкой грудью он был похож на монумент. Варенников же, длинный и худой, в этом “дуэте” не смотрелся. Ранжир у них выглядел недостаточно эффектно, потому Варенников держался несколько левее и на полшага сзади. Они “отрубили” несколько шагов и остановились посреди просторного кабинета.
Из-за стола поднялся такой же крепкий и сбитый, как борец-тяжеловес, симпатичный человек, одного роста с Лонге, однако в отличие от него – с пышной шевелюрой.
Он приблизился к делегатам, энергично поздоровался и, не дав ничего сказать Лонге, обратился к своему товарищу, который тоже поднялся, но стоял у стола – это был Черненко.
- Костя, смотри, какие красавцы, сколько орденов, какие богатыри!
- Да, делегация, что надо, - подтвердил Черненко.
Их усадили. Принесли чай. Лонге пытался несколько раз вставать для доклада. Но Леонид Ильич все усаживал его и, наконец, попросил:
- Спокойно, сидя, расскажите, как вы живете, какие задачи решаете, что вас беспокоит?
Этот мирный, добрый тон, конечно, снял напряжение. Дальше все пошло как по маслу. Полковник Лонге, попивая чай, подробно рассказал о боевом пути полка, за что получил ордена и почетное наименование “кишиневский”, как полк (точнее, дивизия в целом) попала в Черкассы, как организована жизнь, быт и боевая учеба, какие у полка проблемы. Дойдя до основной цели их визита, он достал из папки отпечатанный листок с перечнем материалов, затем вдруг неожиданно для всех достал большой платок и, приговаривая: “Хорош чай”, начал вытирать свою бритую голову и шею. Все рассмеялись. Варенников-то понимал, почему полковник вспотел: надо было как-то помягче выразить их просьбы, но как? Как все это доложить, чтобы оно выглядело и корректно, и убедительно и, что самое главное, обеспечило бы принятие положительного решения.
- Тут вот мы перечислили, что желательно нам для проведения ремонта… - нерешительно промолвил Лонге извиняющимся тоном и протянул Леониду Ильичу листок.
Пробежав глазами лицевую сторону, Брежнев перевернул листок наоборот, но там ничего не было. Тогда он опять начал читать напечатанное и, сделав суровое лицо, покачал головой, делая какие-то пометки прямо на листе:
- Да, вы размахнулись… Это же капитальное строительство нового военного городка?!
Лонге опять достал носовой платок, сталь усердно вытирать затылок, и едва слышно произнес:
- Это мы по максимуму, завышено… Конечно, рассчитываем на то, что можно.
Тем временем Леонид Ильич передал листок со своими пометками Черненко и
234

вдруг оба они начали так хохотать, что делегатам ничего не оставалось делать, как присоединиться к ним, хотя в принципе, они не могли понять, что так развеселило Брежнева и Черненко. Глядя на делегацию и их бестолковый смех, они вообще покатывались до колик.
Наконец, отдышавшись и вытерев слезы, Леонид Ильич сказал Черненко:
- Передай, чтобы нашим подшефным подготовили вагон и, кроме перечисленного, заполнили его пиломатериалами. В хозяйстве все сгодится.
И, уже обращаясь к ним, заметил:
- Я там немного поправил цифры – в основном добавил нули. Передайте командованию полка и всему личному составу, что шефы всегда будут благодарны за совершенный подвиг, в том числе при освобождении Кишинева. Желаем всяческих успехов в боевой и политической подготовке.
Леонид Ильич и Константин Устинович распрощались с ними по-доброму, тепло. Делегаты пригласили тех в полк, а в ответ Леонид Ильич сказал:
- Уверенно обещать, что приеду лично, я сейчас не могу, но то, что шефы от Кишинева приедут, гарантирую.
Действительно, в начале 1951-го года такая делегация в полк приезжала.
В итоге  встречи с Л.И. Брежневым и К.У. Черненко полку в Кишиневе отгрузили вагон различных материалов, который через две недели получили, чего с лихвой хватило на капитальный ремонт всех основных помещений, который и был проведен, пока полк находился в летних лагерях.
Правда, на обратном пути полковник Лонге все сокрушался, что при докладе выглядел глупо – ехать за тридевять земель и просить только 150 килограммов гвоздей и приблизительно столько же краски! Варенников разделял его переживания, но все уже было позади, упущенного не вернешь, главное же – цель достигнута!
Командир полка выслушал доклад полковника Лонге об их поездке, и принял решение о проведении серии мероприятий, красной нитью через которые проходила забота народа о своих Вооруженных Силах, что, конечно, выглядело эффектно и наглядно. На следующий день, рассказав на разводе на занятиях всему личному составу, как отнеслись руководители Молдавии к  своему подшефному полку, командир призвал офицеров, сержантов и солдат еще лучше готовить и проводить занятия, и тем самым повысить боевую готовность.


* * *

Жизнь и боевая учеба в полку были на уровне. Варенникову вообще всегда очень нравилось наблюдать, как часть выходит в лагерь: все подтянуты, сосредоточены только на занятиях, все идет четко и организованно. Способствовало этому и то, что все офицеры, кроме дежурной службы, жили на своих квартирах, от семей не отрывались, поэтому и службе отдавались со всем старанием. Однако Варенников с женой находили время побывать в Доме офицеров, сходить в кино, театр, навестить своих друзей, пригласить к себе в гости и очень много читали. Все это делало их жизнь интересной и наполненной.
Однажды Ольга Тихоновна потянула его на черкасский базар. Это было уже ближе к осени. Сначала Варенников категорически сопротивлялся, потом, что вообще не любил ходить в магазины, а тем более на рынок. Но она все-таки убедила его, что он должен непременно посетить этот базар – даже не для того, чтобы что-то приобрести, а хотя бы взглянуть на эту живую картину, на живое народное искусство. И он пошел. И был очень благодарен, что увидел это чудо.
235

На Черкасский базар в выходной день в конце лета и начале осени вывозился товар для продажи, который представлялся не просто избытком, а навалом, в сказочном разнообразии. Огромные клетки забиты живыми курами, утками, гусями и индюшками – все кричит и кудахчет. Поросята – тоже в клетках или в мешках, и эти розовые создания визжали невообразимым оглушительным хором. Мед продавался бочками, сметана – бидонами, огромными крынками или тазами. Точно также сливочное или подсолнечное масло. Мясо или сало было развешано на крючках или громоздилось большими горками на самодельных прилавках. Сало в четыре-пять пальцев толщиной – чистое, хлебное и с прожилками – и свежее, и просоленное, и с перчиком, и с другими приправами. Что же касается фруктов и овощей, то это пиршество красок и изобилия вообще невозможно описать. Конечно, бананов и кокосовых орехов не было. Да и кому они нужны? Зато, какие яблоки, груши, сливы, абрикосы, персики! Только дотронешься зубами – сок брызжет фонтаном. И все это выращено без грамма нитратов на благородной почве – здесь черноземы как масло. Горы арбузов, дынь, тыкв – источали медовый аромат, от которого кружилась голова.
Самое интересное – процесс купли-продажи. Продавцы голосно зазывали народ и готовы отдать ему свой товар по самой низкой цене, а покупатели, особенно малоопытные, ходили с открытыми ртами и не знали, к кому податься – товар везде соблазнительный. Но если подошел и стал торговаться – хозяин уж не отступит: обязательно заставит попробовать и навяжет покупку.
Более спокойно было на участке торговли скотом. Кони, быки, коровы, бараны, козы, откормленные для убоя, и еще растущие, вели себя чинно, степенно, выдержанно и важно.
… Проходив по черкасскому рынку весь день, они действительно проходили, так ничего и не купив, но насмотрелись вдоволь и остались довольны.


* * *

Осенью 1950-го года Варенников написал рапорт о своем желании учиться в Военной академии имени М.В. Фрунзе, которая давала образование широкого спектра. Буквально через несколько дней получил положительное разрешение командования полка и дивизии. Документы были отправлены в округ, откуда устно сообщили, что он внесен в список кандидатов. Уже осенью Варенников приступил к капитальной подготовке к вступительным экзаменам. Фактически он вынужден был заново пройти курс 10-го класса средней школы и получить аттестат. Капитально готовился по военным дисциплинам, особенно по тактике, знание вооружения и военной техники. Помощником Варенникову в подготовке помогал в первую очередь полковник Лонге.


* * *

1-го января 1951-го года у Варенникова родился первый сын – Валерий, крупный, крепкий малыш, который, как говорят, развивался не по дням, а по часам. С появлением ребенка семья становится уже настоящей, полноценной. Конечно, было непросто. У Варенникова много времени уходило на службу и на подготовку к поступлению в академию, помогать жене капитально он не мог. Она крутилась с малышом и по дому, однако все успевала.
Весной 1951-го года Варенникова включили в комиссию по всестороннему испытанию гусеничного транспортера среднего (ГТС). Это была суперсовременная по тем
236

временам машина, и ее надо было капитально провентилировать в эксплуатации по всем параметрам. Варенникову импонировало такое доверие, хотя испытания требовали дополнительного времени.
Летом 1951-го года Варенников уезжал в Москву на вступительные экзамены. Провожали его все: жена с сыном, и командование, и друзья. Все желали, вздыхали, тревожились. А ему не хотелось переживать, что вообще-то для него не характерно. Обычно, когда предстояло большое или малое испытание, он переживал. Внешне это не проявлялось. А вот когда испытание особо сложное, то он “каменел” и максимально мобилизовывался. А так происходило всегда, и особенно на войне. Поступление в Военную академию, хотя это и определяло судьбу его дальнейшей жизни, он воспринял совершенно спокойно. Может, потому что долго готовился и “перегорел”, то ли подготовка была крепкой и основательной, или же сказался прежний опыт поступления в Военную академию, когда он успешно сдал вступительные экзамены? Скорее всего, все вместе взятое и создавало в нем уверенность, что он непременно поступит. Начальникам и друзьям его самоуверенность была не по душе. Лонге спрашивал перед прощанием:
- Ну, как?
- Что, как?
- Самочувствие, моральный дух? Мандражируешь?
- Да нет. Я спокоен, моральный дух на уровне, самочувствие прекрасное. Уверен, что в академию поступлю. Я же как готовился? Даже в отпуск не пошел!
- Но, понимаешь, кроме знаний, там еще мандатная комиссия, медицинская…
- Ну, и что? У меня все нормально.


* * *

Вот и Москва. Отметившись в отделе кадров академии, Варенников вместе с другими абитуриентами отправился на академическом автобусе в сопровождении офицера в Подмосковье – лагерь академии, который располагался в красивом живописном месте по дороге на Наро-Фоминск.
Лагерь состоял в основном из строений барачного типа, но оборудован был очень хорошо, все условия для занятий жизни и быта имелись. Радио и газеты дополняли все остальное. Единственное, что здесь не было предусмотрено – это почтовое отделение. Каждый хотел бы сообщить домой телеграммой о прибытии, но они ограничивались письмами, которые оставляли у дежурного, а последний отправлял их с оказией на почту в Москву.
Режим у них был жесткий, солдатский: подъем, физзарядка, приведение себя в порядок, завтрак и затем занятия до обеда. Все находились в своих классах. Очередных вызывали в комнату, где шли устные экзамены. Все было организовано четко.
Взаимоотношения между самими офицерами-кандидатами, а также между кандидатами и преподавателями были самые доброжелательные. Всю вторую половину дня и свободные от экзаменов дни все капитально занимались. Всем стало известно, что к экзаменам допущено ровно столько, сколько надо набрать, плюс десять процентов. То есть на одно место было 1,1 кандидата. Поэтому у подавляющего большинства было много шансов попасть в академию. На это не мог рассчитывать лишь тот, кто вообще ничего не знал, и к кому мандатная комиссия имела претензии.
Месяц прошел как один день. И, наконец, настало утро, когда абитуриентов построили и зачитали фамилии тех, кто был зачислен слушателем первого курса Военной академии имени М.В. Фрунзе. Эти списки были вывешены на доске объявлений и в помещении штаба лагеря.
237

В эти годы наборы на учебу были большие. На основных факультетах академии имени М.В. Фрунзе было шесть курсов, то есть по два на первом, втором и третьем. Кроме того, в академии был разведывательный факультет. Вообще, в стенах академии в то время училось одновременно несколько тысяч слушателей.
Правда, поступление в академию оказалось не столь гладким. Если сами экзамены для Варенникова особого труда не составляли, но медицинской комиссии, и особенно мандатной, Варенников довольно опасался.
На медицинской комиссии, однако, все прошло без замечаний – за исключением хирурга. Это он предполагал еще в Черкассах. Поэтому не особо сопротивлялся, когда его включили в сборную дивизию по плаванию. Приобретенный второй разряд, конечно, поднимал его шансы, поэтому значок этот во время экзаменов Варенников прикрепил рядом чуть ниже гвардейского знака, а удостоверение положил в карман – на всякий случай для врага. И случай, надо сказать, представился. Хирург его щупал и так, и этак. Варенников и приседал, и прыгал на корточках и прочее. Тем не менее, эскулап” обратил внимание на небольшую отечность, которую имела левая нога после ранения. И хотя Варенников убеждал врача, что ему это не мешает, тот сурово ответил:
- Сегодня не мешает, но с годами все это может сказаться.
- Да с годами каждый из нас вообще уйдет в отставку. А ближайшие 20-30 лет ноги будут носить меня так же, как носили до этого. Хотите, я продемонстрирую, на что способна у меня левая нога.
И он в темпе десять раз присел и встал только на одной левой ноге. Это подействовало. Затем вынул совершенно “свежее” удостоверение, свидетельствующее, что он имел второй разряд по плаванию, и в довершение сказал, что уже здесь, в академическом лагере, сдал все нормы по легкой атлетике,  в том числе по бегу на короткие и длинные дистанции – согласно плану приема в академию. Доктор вначале мялся, но потом махнул рукой, поставил в его карточке в графе “хирург” четкое и крупное слово “здоров” и свою роспись. Варенников горячо поблагодарил его, и они расстались.


* * *

А вот с мандатной комиссией было посложнее. Кстати, на ее заседании присутствовал полковник Шляпников – заместитель начальника факультета по политической части. Как в дальнейшем Варенников выяснил, приятель заместителя полка, в котором служил Варенников в Черкассах. Заместитель полка постоянно питал неприязнь к Варенникову, как конкуренту: почему в Кишинев ездил с Лонге не он, а Варенников. Ему все старались разъяснить, что это личное решение командира полка, он специально подбирал хорошо награжденных, а у замполита наград не было, и что он в этом не виноват – кому-то надо было и в училищах в годы войны готовить кадры на фронт. Но он не унимался, постоянно завидовал Варенникову, и как только встречался с полковником Лонге, вновь и вновь начинал этот разговор - почему не он ездил в Кишинев к Брежневу. Лонге, правда, проанализировав все это, предупреждал Варенникова, что с последним тот должен вести себя поаккуратнее.
Варенников все это принял к сведению, и у него с замполитом полка в последующем проблем не было. Казалось, тот, наоборот, был к Варенникову всегда внимательным и относился доброжелательно. Даже характеристику, которая требовалась в академию, им была написана хорошая. У Варенникова не было никаких оснований злиться на замполита, он не понимал, что в одном мундире, который носит замполит, было, как минимум, два человека: один добрый, второй завистливый.
Замполит факультета, правда, сидел в комиссии и молчал, наблюдал. Многие
238

другие спрашивали Варенникова и о родителях, и о фронте, и о послевоенной службе. Вопросы по содержанию и по форме были нормальными и даже доброжелательными.
Еще до комиссии, когда абитуриенты сдавали экзамены в лагере Военной академии имени М.В. Фрунзе, Варенников имел две встречи с заместителем начальника факультета по политической части полковников Шляпниковым. В первый раз он его спросил:
- Как Вы относитесь к партийной политической работе?
- Как и все.
- Что значит, “как и все”? У нас есть такие, которые ее недооценивают?
- Я таких не знаю. А что касается меня, то я всегда опирался на партполитработу и использовал ее для обеспечения высокого уровня боевой подготовки.
- Понятно… А тут у меня сведения, что вроде вы не особенно…
- У Вас неверные сведения.
Второй разговор, и тоже в период сдачи экзаменов, был более острым.
- Варенников, Вы что – холостяк?
- А какое это имеет значение к моему поступлению в академию?
- То есть, как какое? Самое прямое.
- Я-то думал, что нам нужны офицеры со знаниями, боевым опытом и большим желанием учиться, чтобы, подготовившись, отдать службе в войсках свои умения, опираясь уже на хорошее академическое знание.
- Вы, майор, начинаете переступать рамки дозволенного. И если хотите знать, то семейное положение офицера очень важно для мандатной комиссии, в том числе это касается и Вас.
- Я не вижу, в чем я допустил некорректность. Я понимаю, что говорю с заместителем начальника факультета по политической части, с которым надо быть до предела открытым. А вот то, что кто-то пытается затронуть мою личную жизнь, которая представляет собой интимную область и поэтому надо обращаться с нею деликатно – это, конечно, меня удивляет.
- Для партии не должно быть никаких ограничений, и она должна знать все о своем коммунисте.
Тогда полковник больше не сказал ни слова, развернулся и ушел.
Первопричина его вопросов можно полагать исходила от заместителя полка, тем более что они были знакомы – работали в системе военно-учебных заведений.
Вдруг на мандатной комиссии поднялся не полковник Шляпников, а полковник, сидевший рядом с ним. Немного покраснев от напряжения, он не спросил, а выдавил из себя:
- Вы почему настаивали на своем увольнении из Вооруженных Сил?
- Потому что в Вооруженных Силах сразу после войны шли сокращения в больших масштабах.
- Но если вы заявляете сейчас, что хотите посвятить свою жизнь армии и поэтому решили учиться, то почему этого желания не было раньше?
- Потому что, на мой взгляд, тогда в Вооруженных Силах должны были остаться кадровые офицеры, уже имевшие высокую подготовку и боевой опыт. А такие как я, могли найти себя и в другой области.
- Совершенно неубедительно. То Вы не хотите служить в армии, то вдруг захотели и попытались поступить в Военную академию тыла и транспорта, то опять расхотели, а сейчас Вы говорите, что намерены полностью посвятить себя на службе. Пройдет два-три года, и Вы снова скажете, что раздумали служить, хотите уволиться, служба в Вооруженных Силах не для Вас. Мы не можем разобраться в истинных Ваших намерениях, а коль так – то рисковать нам нет смысла. Вы, может, приспособленец?
Варенников почувствовал, что начинает “закипать”. Гимнастерка на лопатках стала
239

влажной, и, хотя разговор затянулся, продолжал стоять перед длинным столом комиссии по стойке “смирно”. Глядя на членов комиссии, он понял, что подавляющее большинство их шокировано предвзятостью полковника. Один шляпников ухмылялся, но молчал. Варенникову удалось рассмотреть, что на орденских колодках полковника почти ничего не было – видно, отсиживался в тылу. Это Варенникова еще больше подогрело. И, как всегда в таких случаях, Варенников без дипломатии и гибкости пошел в атаку.
- Когда враг напал на нашу страну, я добровольцем пошел в армию защищать Родину. Меня вначале подучили, а затем – с 1942-го года и до конца войны я воевал на многих фронтах. Считаю, что свой долг выполнил. Поэтому в условиях массового сокращения приоритет для дальнейшей службы должен быть отдан, конечно, кадровым военным, а молодежь могла попробовать себя и на другом фронте. У меня еще до войны, как и у каждого из моих сверстников, тоже были свои мечты. Я не хочу об этом здесь говорить, но после того, как разбили врага, хотел, конечно, к своим мечтам вернуться. Правильно ли это? На мой взгляд, правильно. Об этом я заявлял. Однако, несмотря на целый ряд сокращений многих соединений Группы Советских оккупационных войск в Германии и мои просьбы уволить, мне было отказано, и объявлено решение командующего артиллерией 8-ой Гвардейской армии генерал-лейтенанта Пожарского оставить меня в кадрах. Беседы, проведенные со мной различными начальниками, убедили меня в том, что я должен и могу хорошо служить Отечеству в Вооруженных Силах. И нет здесь никаких вихляний и никакой неопределенности. Думаю, все у меня ясно. За то, что в свое время мои начальники проявили обо мне заботу и помогли разобраться, какие решения надо принимать на последующую жизнь, я им вечно должен быть благодарен. А вот предоставить мои послевоенные переживания, связанные с поиском своего места в жизни, как нечто ущербное в моем характере – ошибочно.
Наконец, замполит факультета полковник Шляпников не выдержал и сказал:
- Майор Варенников, мы встречались с Вами у входа сдачи экзаменов несколько раз, и последний раз я Вас спрашивал: “Вы женаты?”, и Вы мне ничего не ответили.
- Я женат. У меня растет сын. Смотрите личное дело.
- У меня есть несколько вопросов, - включился в разговор генерал, видно, председатель или заместитель председателя мандатной комиссии.
Варенников почему-то вспомнил Лонге. Верно говорил старик, что на медицинской и мандатной комиссии его могут ждать препятствия. Были ли это его предположения, или же он опирался на какие-то конкретные источники – Варенников не знал, только беседа у них затянулась. Перед вызовом Варенникова на комиссию офицеры выскакивали через три-пять минут с веселыми лицами. Сейчас с ним беседовали уже минут двадцать. Было ясно, что вопросы генерала поставят все точки над “i”. Варенников был готов к любым вариантам, но внутренне чувствовал, что комиссия, за исключением Шляпникова и его соседа полковника, была на его стороне. Но едва инициативу перехватил генерал, Варенников тут же приободрился.
- На Сталинградском фронте Вы в какой дивизии были? Кто ею командовал?
- В 138-ой стрелковой дивизии. Командир дивизии полковник Людников.
- Да, да, Иван Ильич Людников. Мы с ним перед войной работали  в Генштабе. Затем он ушел в Житомирское пехотное училище. А дальше, на каких фронтах Вы воевали, и в каких дивизиях?
- На Юго-Западном, 3-ем Украинском и 1-ом Белорусском. До конца войны был в 35-ой Гвардейской стрелковой дивизии. Это тоже Сталинградская дивизия. Ею командовал генерал Кулагин, полковник Григорьев и полковник Смолин. А перед расформированием…
- После войны в каких частях служили?
Варенникову пришлось перечислить, где служил, когда эта часть
240

расформировалась, другие переводы и, наконец. Черкассы.
- Как вы расцениваете присвоение Вам очередного звания “майор”?
- С получением такого звания я понял, что принятое решение об оставлении меня в кадрах Вооруженных Сил подкрепляется и практическими действиями – мне открывают перспективу, за что я благодарен.
- Думаю, что вопрос с майором Варенниковым ясен. Есть предложение зачислить товарища майора слушателем Академии. Возражений нет.
Все, кроме его оппонентов, одобрительно загудели.
- Товарищ майор Варенников! Мандатная комиссия будет рекомендовать Вас зачислить слушателем Военной академии имени М.В. Фрунзе. Можете идти.
- Есть.
Варенников развернулся кругом и на “деревянных” ногах пошел к выходу. Не успел открыть дверь и выйти в коридор, как мимо него тараном пролетел полковник Шляпников. Ни на кого не обращая внимания, он направился к выходу. Ребята облепили Варенникова со всех сторон и засыпали вопросами. Что было вполне естественно: ведь за то время, что он стоял перед очами суровой комиссии, можно было пропустить десять человек. Когда все успокоились, они отошли от двери к окну, и Варенников подробно рассказал о разыгравшейся на заседании комиссии сцене.
Но как бы то ни было, его зачислили в академию!


* * *

Через некоторое время слушателей только что поступивших в академию созвали и подробно разобрали все организационные мероприятия. На следующий день должны были выехать в Москву. Всем, кто просил (в том числе и Варенников) были заказаны в военной гостинице на площади Коммуны места – где можно будет остановиться, оставить свои вещи и действовать по личному плану. Каждый обязан был через сутки явиться к 10.00 в академию в 928-ую аудиторию, которая вмещала всех принятых. Там будут зачитаны структурные списки 1-го курса “А”, то есть разбивка по группам. Через два часа тоже будет сделано с курсом “Б”, затем с остальными. За оставшееся до начала учебы время все должны были найти себе под съем комнаты  у москвичей и привезти семьи.
Жизнь поднялась на новый гребень волны. Утром, явившись в гостиницу, первым делом Варенников сообщил домой, что зачислен в академию и план действий - все ненужное продать, оставшееся собрать и ждать его приезда: в тот же день (то есть день его приезда), или, в крайнем случае, на второй они выезжают в Москву. Жена все усвоила и была рада.
Теперь осталось главное – найти комнату, да поближе к академии. Оказалось, что эта система уже хорошо отработана – все служащие академии были готовы дать рекомендации, и даже с конкретными адресами. Ему предложили проводить поиск в районе Новодевичьего монастыря. Он начал с больших многоэтажных домов. Предложений было много, но все соглашались взять квартиранта-холостяка, в крайнем случае, только с женой, но без детей. В одной из квартир посоветовали посмотреть Учебный переулок, что Варенников и сделал. Это был в свое время небольшой переулок, выходивший со стороны Усачевского рынка прямо на Новодевичий монастырь. Домики были деревянными, с водой, канализацией и центральным отоплением. Он решил пройти весь переулок до конца, а заходить в дома и спрашивать уже на обратном пути. Всех домов было десять-двенадцать, по пять-шесть штук с каждой стороны переулка. И хотя внешне они были весьма непривлекательные, почерневшие от времени, зато во дворах было много зелени, а внутри и вовсе уютно – все зависело от хозяев. Подойдя к
241

предпоследнему справа дому он заметил, что во дворе на скамейках сидят уже немолодые женщины. Он поздоровался, завел разговор.
- Ищу комнату на три года. Поступил учиться.
- Это, небось, во Фрунзе или в политическую?
- Во Фрунзе.
Варенников понял, что во все эти вопросы женщины посвящены не хуже его. Они дружно заверещали. Затем одна из них говорит, обращаясь к небольшой кругленькой бабусе:
- Елизавета Ивановна, так ведь ты хотела сдать?
- Оно, конечно, можно было бы. Я у дочки поживу, так ведь малое дите у них. Как соседи-то?
- Да соседи все здесь: баба Маня и Катя. Как Вы, баба Маня?
- Да я-то что? Как вот Екатерина? Я-то непротив.
Все обратились к Екатерине, долговязой женщине, которая, как оказалось, была женой рабочего и сама тоже работала, но в ночную смену.
- Как скажете, баба Маня, так и будет. Вы же одна у нас командир в квартире и дворник на пол-улицы.
Решили, что Варенников мог бы здесь и обосноваться. Елизавета Ивановна пригласила его в дом. Квартира находилась на первом этаже. Сразу при входе – здоровенная кухня. Здесь стояла общая газовая плита, водопровод с раковиной. Каждая хозяйка имела свой стол и кое-что по мелочи. Отсюда двери вели в три отдельные комнаты и туалет. Комната для Варенникова была первая справа. Очень удобная, квадратная, с большим окном, хорошо обставленная. Варенников сразу прикинул, как у них здесь все может быть устроено. Что ж, вариант хороший. Поинтересовался в отношении тепла зимой. Елизавета Ивановна заверила, что никаких проблем.
- Сколько Вы просите?
- Учитывая, что вас трое, комната полностью обставлена, вся мебель и прочее – в вашем распоряжении, я хочу, не торгуясь, 600 рублей. Цена, конечно, большая, но зато есть все, и академия рядом.
Варенников приуныл: 600 рублей для их бюджета – это больше 25 процентов (его месячное денежное содержание было 2200 рублей). В Черкассах он платил 200 рублей за комнату и кухоньку, да и сама жизнь там дешевле. В Москве, конечно, будет сложно. Однако выхода не было – он согласился. Бабка сразу поставила условие – деньги вперед. Варенников тоже поставил условия – отсчет начинается с 1-го сентября. Пока он съездит за семьей, привезет ее в Москву, к этому времени и сделает первую оплату. Елизавета Ивановна согласилась. Они вышли во двор и объявили, что теперь он, хоть и временный, но их сосед.
На следующий день на организационном совещании слушателям еще раз представили их начальника курса генерал-майора Кудрявцева. Он зачитал состав групп и объявил, что старшиной курса назначается полковник Лукашевич. Им оказался длинный, лет 30-35, верзила, тоже слушатель академии. Затем показал им двух старшин полукурсов (то есть курс делится на две части и во главе каждой – старшина полукурса – тоже полковник). Почему-то в лагере все это “начальство” казалось каким-то другим – более близким и демократичным. А теперь у них появился налет официоза, хотя они были такими же, как подполковник Васильев (он был старший группы), подполковник Глазов, подполковник Дыбенко, подполковник Крикотень, майор Костин, Бочкарев, Григорьев, Жигулин, Керимов, Козьмин, Лединцкий, Варенников, капитан Кабалин и старший лейтенант Барабидзе. Всего 14 человек.
Григорьев был из войск МВД. Керимов, Каталини и Барабидзе – офицеры кавказской национальности, были по распоряжению Берии зачислены в числе других
242

двадцати человек без экзаменов – в целях подготовки национальных кадров Кавказа.
После первого общего заседания слушателям разрешили пройтись по академии, освоить свои классы, в классе группу, в состав которой входил Варенников, их поджидал тактический руководитель группы полковник Самаркин. Слушатели облюбовали себе столы и закрепились на три года. Полковник Самаркин детально рассказал о порядке, который утвердился в академии, об особенностях при работе с секретной и другой литературой, о методах проведения семинаров, летучек, контрольных занятий, зачетов и годовых экзаменов. О групповых занятиях, особенно на выездных, он говорил долго и с упоением – видно, они ему были по душе.


* * *

На следующий день Варенников убыл за семьей. Ничего не сообщая в Черкассы, явился домой, а хозяйка говорит, что Ольга Тихоновна (жена Варенникова) еще вчера полностью рассчиталась и переехала к Шаталовым. Приходит он к Шаталовым. Точно – вся команда в сборе: Семен Шаталов с женой Дусей и дочкой Люсей и его жена с сыном. Поцеловались – и сразу за дело. Семен пошел созывать друзей-товарищей на “мальчишник” в столовую около Дома офицеров, а Варенников побежал в полк представиться командиру по случаю поступления в академию. Варенникову запомнились слова командира:
- Мне известно было, что Вы поступили, и я знал, что по возвращении домой Вы обязательно зайдете ко мне. Офицер иначе не мог поступить. Вы недолго были в полку, но оставили о себе хорошую память. Спасибо Вам за это. Я искренне желаю Вам успешно закончить учебу и отлично служить, продвигаясь по служебной иерархии, побывать в интересных, запоминающихся местах. Не бойтесь трудностей. Наоборот, они создают такую обстановку, когда можно проявить себя, проверить свои силы. От всей души желаю всяческих успехов.
Подошел, по отечески обнял. Варенников был растроган, искренне поблагодарил его за внимание, за предоставленную ему возможность поступить в академию. Сказал, что будет очень рад, если доведется служить под его командованием.
Они расстались.
Посетив еще кое-кого в полку, Варенников отправился в гарнизонную столовую. Был уже вечер. Хорошо, что сразу, как приехал в Черкассы, взял билеты на обратный путь, поэтому на душе было спокойно.
В столовой собрались все друзья-товарищи Варенникова, в том числе улыбающийся крепыш полковник Лонге. Рукопожатия, похлопывания, поздравления. Сдвинули столы, сели потеснее, и хоть ужин уже давно закончился, сотрудники столовой с удовольствием взялись обслуживать их застолье. Выступили все, но первым – Лонге. Он сказал приблизительно то, что и командир – вспомнил их поездку в Кишинев, а также совместную работу по испытанию нового гусеничного транспортера ГТС. А затем были пожелания, пожелания… Расстались в полночь. Договорились, что провожать их никто не будет, все проблемы с его отъездом решит Семен Шаталов.
Дома женщины немного поворчали на них, мол, затянули прощальный ужин, но все улеглось. Утром на вокзал – транспорт уже был у подъезда. На перрон прибыли за полчаса до прихода поезда. Обсуждали разные вопросы, обещали друг другу писать, а Шаталовы клялись, что при первой возможности побывают в Москве и зайдут к ним.
Подошел поезд. Вагон, в котором были места Варенниковых, остановился напротив оставленных ими чемоданов – два чемодана и постельную связку. Предъявив билеты, они с Семеном и вещами двинулись вперед. В середине вагона нашли две
243

свободные наверху полки – одну в купейной части, вторую в боковой проходной. Внизу сидела с одной стороны бабка, с другой – мужик лет пятидесяти. Варенников и Шаталов – два майора, стали просить его уступить место матери с грудным ребенком. Он сразу согласился и тут же перебрался наверх. Растолкав вещи и передав мужику его постель, они отправились за женой Варенникова.
Тепло и слезно прощались, объятия и пожелания. Забрав, наконец, сына и жену, Варенников отправился в вагон, оставив плачущих друзей на перроне. Устроились у окна. Семен и Дуся с Люсей подошли к нему, окно было приоткрыто, и они еще немного пообщались. Наконец, поезд тронулся, все замахали руками, закричали - вот уже и друзья, и вокзал, и город остались позади, а на душе – грустно. Такое ощущение, что оторвался от очень дорогого ему мира. Такого чувства не было, когда Варенников покидал свою часть в Германии. Может, потому, что теперь все происходило на Родине. Очень много значит, конечно - офицерский коллектив, сплоченность которого, его дух и возможности полностью зависели от командира полка. Командир полка в Черкассах и тот, что был у них в Йене – это земля и небо.


* * *

В Москву прибыли утром. Носильщик доставил их вещи к стоянке такси. Через полчаса они были в Учебном переулке. В квартире находились только баба Маня и ее сынок Вова. Познакомились, вошли в свою комнату, и Варенников получил от жены отличную оценку. Комнатка, хоть и небольшая, но светлая, и уютная. Стол, шкаф, диван, кровать, большое зеркало и два стула заполняли практически всю площадь, но пройти было можно.
Затем жена с бабой Маней отправились на Усачевский рынок, а Варенников с сыном остались на хозяйстве. Через некоторое время появились женщины с продуктами, кастрюлями, посудой. На новом месте Варенниковы вновь начали “обрастать” всем тем, что необходимо для жизни, создавать свой скромный очаг, хоть и в чужой комнате.
Итак, Варенников принят на учебу, и привез семью в Москву. Через два дня начало занятий. Ежедневно слушатели приходили в академию, адаптировались, изучали расположение аудиторий, классов, различных библиотек, спорткомплекса, столовой, буфетов на этажах, медицинской части, администрации, хозяйственной части, размещение других курсов и факультетов. Все надо было изучить заранее, чтобы потом не тратить время на поиски.
Вообще, военные академии – это мощные учебные комплексы. Они решают много проблем, но главными являются – подготовка кадров с высшим и военно-специальным образованием, а также проведение исследований военных проблем, то есть академия является педагогическим учреждением и одновременно научным центром. Военная академия имени М.В. Фрунзе готовила и готовит офицеров командно-штабного профиля оперативно-тактического звена. Окончивший Военную академию имени М.В. Фрунзе офицер, способен успешно командовать полком или дивизией. Практика это полностью подтвердила.
Первые дни занятий проходили, как во сне. Все четко, организованно, очень мобильно и точно, никаких задержек, опозданий, тем более срывов или переносов занятий. Вначале давали курс лекций. И хотя слушателям предлагались методические советы, как их конспектировать, но каждый приноровился по-своему. Главное, чтобы записи лекций помогали при подготовке к семинару или практическому занятию. Было бы идеально отработать лекцию в часы самоподготовки, но на протяжении всех лет учебы времени на это часто не хватало. Особенно на первом, да и на втором курсах. Дело в том,
244

что слушатели добросовестно выполняли все рекомендации, особенно в части литературы. Ее было очень много, причем очень интересной, и она требовала массу времени.
До Нового года (одни - несколько раньше, другие – позже), слушатели выработали свою методу, свой подход к учебному процессу. И это очень важно. В последующем, естественно, вносились определенные коррективы, но они уже не носили принципиального характера. Слушатели уже знали, как готовиться к семинарам, к занятиям по определенным темам, к летучкам, к групповым упражнениям, когда каждый может выступать в любой роли – и командира, и начальника штаба, и начальника любой службы. Это довольно сложное испытание интеллектуальных, духовных и физических сил офицера. Он должен в строго определенное время (обычно в течение 6-ти часов без перерыва) проявить свои профессиональные знания и способности руководить определенной группировкой войск.
Небезынтересно отметить, что в то время слушатели носили сапоги со шпорами, чем они все гордились. Во-первых, шпоры служили украшением, но главное – их носили только слушатели Военной академии имени М.В. Фрунзе. Поэтому если появился офицер, то по наличию или отсутствию у него шпор можно было безошибочно определить, из какой он академии. Первокурсниками слушатели академии начала осени 1951-го года уже 1-го Мая следующего года проходили парадным строем на Красной площади. Все три батальона шли с клинками!  Это впечатляло. В целом первые и третьи курсы ходили на парад один раз, вторые – дважды. Получалось, что за время учебы каждый слушатель был на параде четыре раза. Курсу Варенникова довелось еще участвовать в траурной церемонии на похоронах И.В. Сталина.
Сложившиеся в стране традиции – проводить 1-ое Мая и 7-ое ноября ежегодно. Демонстрация трудящихся, а в городах, где стояли штабы военных округов, еще и военные парады, имели огромное политическое, духовное и идеологическое значение. Военный парад не только демонстрировал мощь нашей страны и готовность Вооруженных Сил в любое время защитить Отечество, но служил мощным воспитательным фактором и для народа, и для самих военнослужащих. Все как-то по-особенному подтягивались, лица становились серьезными, каждый проникался ответственностью за оборону Отечества. Наши народы показывались в кинохронике и транслировались в прямых репортажах на всю страну. Важнейшие телекомпании мира тоже показывали своим соотечественникам наши военные парады.
В период учебы Варенникова в академии ее начальником до 1953-го года включительно был генерал армии Алексей Семенович Жадов. Это опытный военачальник: участвовал в Гражданской войне, в годы великой Отечественной кампании командовал армией, в послевоенное время был в должности заместителя Главнокомандующего Сухопутными войсками, а после академии стал первым заместителем Главнокомандующего Сухопутными войсками. Слушатели, в бытность его начальником академии, видели Жадова редко. В основном только по праздникам или по случаю какого-то события. Но знали, что он много внимания уделял подготовке профессорско-преподавательского состава.
Однажды в академию неожиданно для всех приехал легендарный С.М. Буденный. Его все прекрасно знали и глубоко уважали – в основном за далекое прошлое: участие в русско-японской войне, в Первой мировой, за умелое командование в годы Гражданской войны кавалерийской дивизией и Конной армией. В начале Великой Отечественной войны он тоже проявил себя неплохо, но было видно, что эта война уже не для него, поэтому с середины и до конца войны он был только членом Ставки.
Несмотря на то, что у командования академии были близкие с ним отношения, все-таки академические стены были потрясены появлением маршала Советского Союза.
245

Переполошившийся аппарат безмерно суетился. Слушатели с удовольствием наблюдали за этим переполохом. Для курса Варенникова это событие стало особенно интересным и памятным. К моменту прибытия маршала в академию слушатели собрались в одной из аудиторий на лекцию, как вдруг вместо преподавателя появляется С.М. Буденный в сопровождении начальника академии А.С. Жадова. Старшина курса полковник Лукашевич скомандовал: “Курс, встать! Смирно!”, и пошел навстречу маршалу с рапортом:
- Товарищ маршал Советского Союза! Первый курс “А” основного факультета Военной академии имени М.В. Фрунзе собран.
Маршал пожал руку Лукашевичу, затем обратился к слушателям:
- Здравствуйте, товарищи!
Слушатели дружно приветствовали высокого военачальника.
Начальник академии и генерал армии Жадов, подойдя к микрофону, сказал:
- Маршал Советского Союза Семен Михайлович Буденный особо тепло относится к нашей Военной академии. Сегодня он решил встретиться со слушателями, - после чего элегантным жестом пригласил маршала к микрофону, а сам сел за стол.
Буденный степенно подошел к трибуне, разгладил пышные усы, окинул оком конника аудиторию и начал:
- Тяжела и почетна служба офицера. Офицеры это кость нашей Красной Армии, это ее кадровый состав, это кадры. А кадры, как сказал товарищ Сталин, решают все! Вот почему у нас кадрам всегда уделяется большое внимание, в том числе, и особенно, военным кадрам…
Далее он говорил о том, что у нас в Советской стране все равны, и каждый может себя посвятить военной учебе, независимо от своего социального положения, национальности и других признаков. Потом, обращаясь к Жадову, сказал:
- Вот, к примеру, начальник академии. Алеша, подойди ко мне, - начальник академии подошел и встал рядом. Буденный положил ему руку на плечо и предложил: - Как вы думаете, кем он был, когда началась Гражданская война? Не знаете? Коноводом был у меня! Рядовым красноармейцем, конником. Вот кем. Но я к нему присмотрелся – боевой, энергичный, со смекалкой. И этот простой орловский паренек становится красным командиром. И я не ошибся в нем. Он вашу академию закончил. А в Отечественную войну командовал и дивизией, и кавкорпусом, и армией. Прекрасный полководец! Прекрасный пример для вас.
Не все, конечно, они понимали из сказанного, но то, что Жадов чувствовал себя при этом неудобно – было весьма заметно. Он немного покраснел и виновато улыбался. А Буденный все напирал на его гигантский скачок от красноармейца до генерала армии. И, хотя среди слушателей не было никого, кто бы не разделял мнения товарища маршала, он все-таки продолжал им выкладывать, что “кадры решают все”, и что любой, кто старается учиться и служить, как следует, может стать генералом.
Маршал уже снял свою руку с плеча начальника академии, но тот все еще продолжал стоять рядом и, переминаясь с ноги на ногу, улыбался. И было понятно – нравилось ли ему сказанное Буденным или наоборот, совершенно не нравилось, однако чувство долга и деликатность не позволяли ему поступить иначе.
В заключении маршал пожелал слушателям успехов в учебе и службе. Слушатели встретили его напутствие долгими, густыми аплодисментами, что, конечно же, было принято человеку-легенде. Он заслужил это.
Слушатели расстались по-военному. Маршал уехал, а в стенах академии еще долго обитал дух Буденного. Каждый из слушателей прекрасно знал все его сильные и слабые стороны. Сильные в основном были проявлены в годы Гражданской войны. Но в целом, несомненно, этот военачальник вошел в историю нашей страны и заслужил почтение. И
246

конечно, сегодня приходится с сожалением вспоминать, что между командующим 1-ой Конной армии Буденным и командующим 2-ой Конной армии Мироновым в свое время не сложились добрые деловые отношения, а определенные силы, которым не выгодно было такое единство, стравливали эти две крупные фигуры. А ведь Филипп Кузьмич Миронов, имея высокое военное образование (юнкерское казачье училище) в годы Гражданской войны показал себя отличным командиром. Был избран и командовал Донским казачьим полком, был членом Революционного комитета на Дону и окружным комиссаром на Верхнем Дону, затем командовал бригадой, был командующих нескольких общевойсковых армий, наконец, командиром казачьего корпуса, командующим 2-ой Конной армией. Именно эта армия сорвала наступление Врангеля на Запорожье, прославилась в контрнаступлении в Северной Таврии в Перекопско-Чонгарской операции. Славная была армия! Но под давлением определенных лиц она не была переформирована во 2-ой Конный корпус, хотя оперативно-стратегической и общей политической обстановкой это и не вызывалось. Миронов был назначен на пост инспектора кавалерии РККА и вскоре при непонятных обстоятельствах погиб. Прочитав по этому поводу много различной противоречивой литературы, авторы которой клянутся в том, что именно их и только их данные основаны на подлинных документах, а, следовательно, только они и открывают читателю истину, и сегодня не считают себя вправе сделать  однозначный вывод, кто же виновен в гибели Миронова и в ликвидации 2-ой Конной армии. Стремление определенных кругов бросить в связи с этим тень на Буденного не имеет никаких официальных доказательств, а недружеские их взаимоотношения не могут быть основанием для обвинений Семена Михайловича в причастности к трагедии.
Вот так у слушателей академии состоялось знакомство с маршалом Советского Союза С.М. Буденным, и оно, конечно, повлияло на состояние их морального духа.
А будни жизни слушателей были обычными. Жизнь текла размеренно, по четко организованному распорядку. Вспоминаются отдельные эпизоды. Например, в первый же год пребывания Варенникова в Москве слушатели капитально изучали всю округу, и, в первую очередь, Новодевичий монастырь с его историческим кладбищем. Значительный интерес представлял и совхоз в Лужниках, где теперь ультрасовременный спортивный комплекс. Совхоз хоть и располагался на заболоченной местности, но выдавал на-гора много нужных продуктов, и их можно было приобрести на месте по значительно меньшей цене, чем на столичном рынке.
Что же касается учебы, то все шло благополучно. Правда, слушатели иной раз превращались в азартных школьников. Например, в спортивной жизни – постоянно весьма горячо разбирались волейбольные и баскетбольные баталии. Сдача спортивных норм шла по солдатским нормативам. Особое место занимала хоккейная команда курса, которую возглавлял майор В. Веревкин-Рохальский. Несмотря на возраст и на то, что он уже давно генерал-полковник, характер его не изменился и сейчас он такой же быстрый, энергичный, с тем же молодым напором, как в давно ушедшие годы. Смотришь на него и радуешься: есть еще порох в пороховницах!
Случались и служебно-медицинские бытовые казусы. Владимир Глазов уже на выпускном вечере посвятил своих друзей в одну личную тайну. Учился он отлично. Но было у него слабое звено – любил хорошо, по-солдатски поспать. И когда жена была в отъезде, наступал опасный сезон. Два огромных будильника, поставленных с интервалом 10-15 минут один от другого и призванные разбудить и поставить слушателя на ноги, иногда со своими задачами не справлялись, и он опаздывал к началу занятий. Прикрывать это было практически невозможно. Начальник курса один раз его предупредил, второй, а на третий сказал, что будет вынужден поставить вопрос об отчислении. Им это становится известным. Все слушатели за него переживали. Он, естественно, больше их, но принимает меры – просит соседей, которые рано уходят на работу, чтобы его будили. И все-таки
247

однажды он опаздывает! Точнее, не появляется на занятиях, и никто не знает, где он, и что с ним. Начальник курса требует от старшего группы полковника Васильева объяснений, а тот ничего не может доложить. Ему дается задание – в обеденное время послать одного слушателя и выяснить обстановку. И вдруг задолго до обеда становится известно, что подполковника Глазова увезла из академической поликлиники “скорая” в госпиталь. В обед все узнали, что у него аппендицит. Впрочем, сообщили, что операция прошла нормально, самочувствие больного удовлетворительное. На следующий день двое товарищей в часы самоподготовки съездили в госпиталь и рассказали своим друзьям, что все в норме, через неделю Владимир будет в строю. И действительно, вскоре он появился – немного бледный, чуть-чуть ссутуленный, осторожно поддерживал живот, и все же, как обычно, веселый и радостный. Но главное, во все подробности он только на выпускном вечере посвятил своих друзей:
- Братцы, каюсь, но только сейчас могу вам рассказать, как попал в госпиталь. Дело было так. В очередной раз, когда я проспал и появился в академии через 30 минут после начала занятий, я понял, что все! Поскольку мне было сделано последнее предупреждение, то теперь я должен распрощаться с академией. Что же делать? Я начал лихорадочно искать выход. Эврика! Спасти меня может только болезнь! Но какая?! Я здоров как бык. Пожаловаться на ужасные головные боли? Вообще отчислят – шизофрения? И вдруг меня осенило: аппендицит! Я к врачу – скрючился и сквозь зубы издаю идиотские звуки. Сейчас повторить не смогу. Он меня уложил, расстегнул все, что надо, щупает, изучает, а я ору. “Покажи, - говорит, - язык. Странно, язык вроде нормальный”. А я ему: “Язык-то нормальный, но у меня нет больше терпения”. Врач выбежал из кабинета. Я – к зеркалу, посмотрел – язык как язык. Что он должен был увидеть? Оказывается, язык при аппендиците должен быть обложной. Это я уже позже узнал. Через минуту врач вернулся и говорит: ”На ваше счастье наша “санитарка” была на месте, и мы помчались в госпиталь Бурденко. В дороге я, конечно, еще пару раз устроил истерику – для пущей убедительности. А в госпитале и вообще закатил глаза, вроде как умираю. Меня – в операционную на стол, сделали анестезию, распороли брюхо, вырезали розовый, как у мальчика, аппендикс, зашили, отвезли в палату. А вечером пришел хирург и, улыбаясь, говорит: “В моей большой практике впервые такой случай. Хотя понаслышке слышал о них. Но там все готовилось всеми осознанно, а у вас операция на фоне классической имитации воспаления. Ваш кишечник такой чистый, как будто заглядываешь в медицинскую энциклопедию. Я не спрашиваю Вас, зачем было это “жертвоприношение”, и не намерен кому-то об этом говорить, но то, что мы вырезали аппендикс, в принципе дело хорошее, теперь он у Вас уже не воспалится, а Вы через неделю вернетесь в строй. Желаю скорейшего выздоровления, но предупреждаю: у человека больше нет чего-то лишнего, что можно отрезать, если Вас обстоятельства опять приведут к хирургу!” Он пожал мне руку и ушел. Я понял, что впредь так шутить над собой не следует, потому как отрезать у меня больше нечего. Вот такие, братцы, у меня были дела.
Слушатели покатывались со смеху, тем более что уже пропустили не одну рюмку. А Женя Бочкарев так заразился этим смехом, что уж не только плакал, а даже как-то поскуливал. Челюсти у него свело, рот не закрывался – и стонет, и скулит. Представляете, какая “картинка”?! Слушатели, глядя на него, совсем уже потеряли способность управлять собою – их дружный хохот и гогот сотрясал стены родной академии. Наконец, самый мудрый в группе Миша Дыбенко первым выбрался из этого психологического штопора. Он объявил:
- Есть предложение: за выдающуюся личность, проявившую мужество и самоотверженность, проявленные в борьбе с бюрократизмом и формализмом, за торжество справедливости и право изучать военные науки на благо нашего Отечества и
248

его славных Вооруженных Сил, за личность, которая во имя этих целей не жалела ни крови, ни живота своего – выпить по полному стакану и до дна. За Владимира Глазова! Ура.
Все взревели “ура”, выпили и полезли целовать за его подвиг.
Правда, слушателям стало известно и другое. Жена Глазова после этого случая уже никуда не выезжала и несла личную ответственность за своевременное убытие Владимира на занятия. А он все равно не мог без приключений. Как-то примчался за одну-две минуты до начала занятий, бросил портфель, быстро снял китель, достал из кармана брюк подтяжки и начал их пристегивать. Затем надел китель, сел и облегченно вздохнул. Естественно, все  к нему с вопросом:
- Что случилось?
- Я сегодня в метро выступал, как клоун на арене цирка. Сами понимает, утром у меня времени в обрез – одновременно умываюсь, одеваюсь, завтракаю впопыхах, надев брюки и сапоги, быстро накидываю китель и, застегивая пуговицы на ходу, хватаю портфель, фуражку, кубарем по лестнице на улицу, бегом в метро, мчусь по эскалатору вниз, обгоняя. Всех, а тут и поезд. Влетаю в вагон и успокаиваюсь. Людей немного, есть свободные места, но я довольный, что все так здорово получилось, решил стоять. Одной рукой держусь за верхний поручень, а второй – за портфель. Так и еду, сделав умное лицо. Естественно, предполагаю, что все во мне сразу же распознают слушателя Военной академии имени М.В. Фрунзе – форма общевойсковая, а самое главное – шпоры. Проехали одну остановку, тронулись к следующей. Вдруг стоящий передо мной метрах в пяти мужчина, медленно перехватывая поручень рукой, стал приближаться ко мне. Я насторожился. Он это понял и улыбнулся, но, приблизившись вплотную, наклонился к уху и шепчет:
- “Товарищ подполковник, у Вас сзади из-под кителя висят бело-синие подтяжки!”
Это поразило меня как молнией. Рукой, которой держался за поручень, я сгреб сзади все, что висело, и начал эти позорные подтяжки заталкивать в карманы брюк. А они, проклятые, не лезут! Я их туда, а они обратно, я – туда, а они – обратно! Естественно, от волнения весь стал мокрый. Видя такую картину, мужчина спокойно говорит:
- “Давайте я подержу портфель, а вы, не торопясь, отстегните от брюк подтяжки и определите им место”.
Когда я выполнил всю эту процедуру и спрятал подтяжки в карман, поезд остановился на очередной остановке. Я поблагодарил мужчину, вышел из вагона и зашел в соседний. А когда приехал на “Смоленскую” и отправился к эскалатору, то опять повстречался с этим мужчиной. Он мне помахал рукой. Но и это еще не все. Прихожу в академию, иду в раздевалку, сдаю фуражку, а он вышагивает мимо меня и на ходу говорит: “Мы с Вами под одной крышей. Я работаю на кафедре физкультуры”. Вот такие у меня дела.
Кто-то из ребят предложил:
- Володя, тебе пора мемуары писать. Что ни день, то событие. Назови, например, книгу “Похождение бравого слушателя” или что-нибудь в этом роде.
Остальные с шутками-прибаутками эту идею поддержали.
В конце 1953-го года в академии произошла смена власти – вместо генерала армии А.С. Жадова, которого назначили первым заместителем Главнокомандующего сухопутными войсками, пришел генерал армии П.А. Курочкин. Это известный полководец, хорошо проявивший себя в годы революции и Гражданской войны. В предвоенное время командовал многими объединениями и несколькими военными округами. В годы Великой Отечественной войны был командующим различных армий и ряда фронтов, в том числе и 2-ым Белорусским. Он имел богатый опыт командования войсками и руководства крупными штабами, а также преподавание в военных учебных
249

заведениях. В академию пришел из Военной академии Генерального штаба – был первым заместителем ее начальника.
На всех слушателей он сразу произвел впечатление внимательного, тонкого и глубокого военачальника. Первым его шагом в академии стала организация личного контроля  за ходом подготовки дипломных работ слушателями выпускных курсов. Это было новое в методике. Он отобрал около 30 работ и, вызывая к себе по пять-шесть дипломников и их научных руководителей, проводил вначале общую беседу (при этом преподаватели сидели отдельно от своих подопечных), а затем приглашал поодиночке. На общей встрече разбирались вопросы в основном организационного характера, а во время индивидуальной – детали работы.
Варенникову посчастливилось попасть в число избранных. У него действительно тема дипломной работы была непростая – “Действия стрелкового корпуса на открытом фланге армии в ходе наступательной операции фронта”. Такая тема, конечно, не могла пройти мимо глаз опытного начальника. На их личной встрече присутствовал еще один полковник из аппарата академии, который делал какие-то пометки в тетради, и никакого участия в беседе не принимал. Разговор происходил за большим столом, на котором была развернута карта Варенникова.
- Кто Вам рекомендовал эту тему? – обратился к Варенникову после обычных формальностей с вопросом начальник академии.
- Никто. Я сам ее выбрал из общего перечня.
- А кто-нибудь еще хотел ее взять?
- Мне это неизвестно.
- Павел Алексеевич (начальник академии) вопросительно посмотрел на полковника. Тот ответил отрицательно.
- Почему же Вы ее взяли? Вы обдуманно сделали шаг или Вам безразлично – мол, все равно что-то надо писать? Или просто ради интереса и только?
- Да нет, на мой взгляд, такую тему просто так брать не стоит. Я советовался кое с кем – мне не рекомендовали. Во время войны я служил в стрелковом полку и не видел всех причинно-следственных связей тех событий, которые пришлось испытать на пути от Сталинграда до Берлина. Кстати, на этом пути далеко не всегда били литавры и звучали фанфары, случались и огорчения…
- Например?
Варенников подробно рассказал, как 35-ая Гвардейская стрелковая дивизия зимой начавшегося 1943-го года почти дошла до Днепра, а затем с тяжелейшими боями откатилась обратно и закрепилась лишь на Северном донце. Причиной тому были в основном незащищенность флангов Юго-Западного фронта, растянутость коммуникаций, чем и воспользовался противник.
Курочкин слушал с интересом. Затем спросил?
- Какой же Вы вложили замысел в свою работу, и на какую местность все это рассчитано?
- Я решил показать наступление фронта на территории Белоруссии, левый фланг которого упирается в Пинские болота. И хотя они, конечно, какая-никакая, но все же защита, однако гарантировать от флангового удара, тем более что фронт уже продвинулся на значительную глубину, вряд ли могут.
- Почему бы Вам не взять тот же юго-Западный фронт и ту же ситуацию, о которой Вы мне рассказали, но уже в другой интерпретации, то есть с полным обеспечением флангов, а не так, как это получилось на самом деле?
- Во-первых, я знаю далеко не все, а лишь то, что было на самом деле в момент нашего отхода. А чтобы знать все, надо иметь доступ к архивам, на что потребуется очень много времени. Во-вторых, на мой взгляд, некорректно майору-слушателю Военной
250

академии критиковать в своей работе и поучать крупных полководцев, наверное, это было бы дилетантством с моей стороны. В-третьих, я уже врос в эту тему, начал работу и она меня заинтересовала.
- Резонно, резонно… Ну, а теперь – поконкретнее по Вашей теме: положение и действия армии, а за корпус детально.
Что ж, Варенников доложил, что армия  в составе трех стрелковых корпусов и отдельной резервной дивизии, усиленной артиллерией РВГК, в ходе фронтовой наступательной операции развивает наступление в общем направлении на Брест. Оперативное построение армии в один эшелон, однако, левофланговый корпус действует со значительным уступом, прикрывая фланги армии и фронта в целом, и готов отразить контрудары противника как с фронта (в случае если он попробует поджечь ударную группировку фронта, которая вырвалась вперед), так и слева – с фланга и тыла, если противник решит сделать глубокий охват всех основных сил фронта и перехватить его коммуникации.
- Но согласитесь, - перебил Курочкин, - Пинские болота – реальное круглогодичное препятствие для действий крупных группировок войск, тем более танков. Мало вероятно, чтобы противник сам себе набросил петлю на шею. Не делайте из него простачка. А вот если Вы продолжите операцию западнее, юго-западнее Бреста, то есть, если армия, обтекая город с юга, устремится на запад, а за город будут драться другие, то здесь у противника откроется хорошая возможность померяться силами. Да и у него появится аргументированный повод для удара – помочь своей брестской группировке. Вот здесь во всю силу и надо проявить себя фланговому корпусу.
Варенников принял эту рекомендацию, а затем ответил еще на множество вопросов, касающихся организации операции, всестороннего обеспечения поддержания устойчивого управления. Особый интерес Курочкин проявил к организации разведки на открытом фланге и, как временные меры, полевых застав на дорогах, которые пронизывали Пинские болота и выходили с юга. Начальник академии  рекомендовал создать один-два отряда конной разведки с глубоким, на несколько десятков километров, рейдом с отрывом от главных сил корпуса. Разобрав с ним множество вариантов обстановки – как на уровне Пинских болот, так и по их прохождению.
Беседа длилась более двух часов и, конечно, дала Варенникову многое. Он понял, что имел дело не только с опытным полководцем, но и умным человеком, прекрасным методистом. И хотя злые языки в то время поговаривали о “Демянской операции” 1942-го года восточнее Старой Руссы, в которой Северо-Западный фронт, которым командовал П.А. Курочкин, не справился с задачей по ликвидации этой группировки, но напрасно. Ведь после Курочкина эта задача была поставлена Г.К. Жукову, и он тоже не решил эту проблему, хотя, глядя на карту, можно было решить, что все было на нашей стороне: и прекрасная конфигурация фронта (немецкие войска пребывали как бы в вытянутом пузыре с зауженным горлом), и рельеф местности, и соотношение сил – все в нашу пользу. А задачу так и не выполнили. Мало того, когда в академию пришел набор слушателей, среди которых был и Варенников, то в программе кафедры военного искусства началась тема: “Как и почему не была ликвидирована Демянская группировка немцев”. Правда, в устных лекциях и брошюрах основное место отводилось не столько советам по вопросам, как и почему, сколько обстановке и сожалениям, что группировка немцев так и не была ликвидирована. И лишь в начале 1943-го года, когда противник выпил сполна горькую чашу разгрома под Сталинградом, немцы начали спешно выводить свои войска из этого выступа, над которым, по общему мнению, постоянно висел дамоклов меч сокрушительного поражения.
Тему “как и почему…” с приходом Курочкина начальником академии не надо было исключать из программы курса военной истории. Это было сделано с его ведома и по его
251

инициативе. Это решили угодники. Курочкин был реалистом и пытливым генералом. С его приходом можно было только глубже разобраться во всех деталях этой безуспешной операции и на допущенных ошибках и просчетах, а они наверняка имели место, учить слушателей. Это было очень важно. И Курочкин пошел бы на это. Но, увы! Тема из курса была изъята.


* * *

После первого информационного сообщения о тяжелой болезни Сталина было передано и напечатано еще несколько сообщений. Но если вначале были какие-то надежды, то последующие бюллетени о состоянии здоровья вождя этих надежд уже не давали. Страна притихла, стала сосредоточенной. На работе и на улицах люди были молчаливы и озабочены. Занятия в академии шли через пень колоду. Едва начинался очередной урок, как слушатели ждали перерыва в надежде услышать что-то дополнительное и, конечно, утешительное.
Однажды, когда слушатели ждали преподавателя, один из слушателей группы, в которой занимался Варенников, подполковник Крекотень в полной тишине вдруг сказал?
- Да, конечно, он сделал для страны и народов мира неоценимо много…
Это у него прозвучало так, как вроде бы вождя уже отпевают, вроде уже он умер. Все обрушились на него, как ураган, что он бесчеловечен, что весь народ в ожидании, что все обойдется, а он уже служит панихиду, что он, то есть Крекотень, всегда был такой странный. И вдруг во время этой перепалки входит старший тактический руководитель группы полковник Самаркин и спрашивает:
- Что тут происходит?
- Товарищ полковник, да тут у нас небольшое недоразумение произошло с подполковником Крекотенем, но все уже улажено, - доложил старший группы Кузьма Васильев.
- На то он и Крекотень, чтобы будоражить людей, - коротко резюмировал полковник Самаркин.
Крекотень молчал. Действительно, не первый раз он заводит ребят. Но сейчас это было совершенно неуместно. Возможно, на реплику Самаркина другой офицер ответил бы резко, но Борис Крекотень ее проглотил. Варенников в этот момент почему-то вспомнил, как в свое время Самаркин степенно знакомился с их группой. Все сидели за своими столами, а он зачитывал фамилию очередного слушателя. Тот поднимался, а Самаркин продолжал зачитывать по анкете все его данные, затем задавал несколько вопросов по службе. Когда же он дошел до подполковника Крекотень, тот шустренько поднялся, сделал шаг в сторону и стал в проходе, явно желая обратить на себя внимание. Самаркин внимательно взглянул на него и, судя по последовавшему затем диалогу, оценил его по “достоинству”. Дойдя до графы “национальность”, Самаркин спросил?
- Товарищ Крекотень, разве Вы украинец?
- Я родился на Украине.
- Да, на Украине живут люди многих национальностей. Вы сами украинец?
- Я чистокровный киевлянин, товарищ полковник.
Самаркин обвел группу взглядом – мы все, естественно, весело улыбались, и заключил:
- Так и будем считать – чистокровный киевлянин.
Да, мудрый полковник Самаркин с той самой первой встречи понял, что Крекотень есть Крекотень.

252


* * *

Утром 5-го марта 1953-го года по радио сообщили, что Иосиф Виссарионович Сталин умер.
Военной академии имени М.В. Фрунзе для поддержания порядка отвели район непосредственно возле Колонного зала, где был установлен горб с телом Сталина. Дежурили по сменам, свободные от службы слушатели организованно вставали в общий поток и тоже прощались с вождем. Гроб был установлен высоко, но так, что Сталина можно было хорошо рассмотреть. Слушатели Военной академии имели возможность позже еще раз увидеть Сталина – уже в Мавзолее, когда его тело было уложено рядом с телом Ленина. Но в Колонном зале почему-то Варенников мог рассмотреть его лучше. Ему казалось, что он не умер, а лишь уснул и в любой момент может подняться. Лично Варенникову, как ни тяжело на душе, но еще не мог поверить, что Сталин умер.
Когда траурная церемония окончилась, тело И.В. Сталина внесли в Мавзолей. После небольшой паузы, отдавая последние почести вождю, по Красной площади прошли четким строем войска Московского гарнизона, в основном военные академии.
Добравшись домой, Варенников с друзьями выпили по чарке за упокой. И еще много, много дней и в кругу слушателей академии, и в кругу семьи и друзей обсуждали эту утрату, тем более что в газетах продолжалась публикация телеграмм, писем, обращений по поводу смерти Сталина. Они шли со всех концов Земли – от правительств зарубежных государств, от различных трудовых коллективов нашей страны, множество частных писем.
Через 40 дней слушатели небольшой группой пошли к Мавзолею. Над входом в него на мраморном фронтоне было выбито две строки: Лени, Сталин. Мавзолей был закрыт. Как объявили, доступ будет открыт к ноябрьским праздникам.
В тот же день Варенников со своей маленькой семьей – жена, двухлетний сын и он, а также проживающий в переулке, где жили Варенниковы, слушатель его курса академии подполковник Игнатьев с женой сходили на кладбище Новодевичьего монастыря к могиле Надежды Аллилуевой – им хотелось хоть как-то отдать дань памяти Сталина.
Наверное, под впечатлением от посещения могилы трагически ушедшей из жизни жены Сталина, они невольно вспомнили все легенды, что бытовали вокруг смерти Аллилуевой и ее похорон. Поскольку эти события произошли в бытность учебы отца Варенникова в Промышленной академии, где в свое время училась и жена Сталина, то Варенников, конечно, поведал своим спутникам рассказ его отца, который состоял в партийном активе академии, и мог располагать определенными сведениями.


* * *

Уже через несколько месяцев после смерти Сталина, Варенникова, который уже учился на третьем курсе, начали вызывать в особый отдел академии (КГБ). Точнее, вызывали в отдел кадров, а беседу вел работник особого отдела. Разговор был более чем странный:
- Ваша фамилия Варенников?
- Да.
- Что “да”?
- Моя фамилия Варенников.
- Имя и отчество?

253

- Валентин Иванович.
- Вы сын Ивана Семеновича Варенникова?
- Нет, я сын Ивана Евменовича Варенникова.
- Вы знаете генерал-лейтенанта Варенникова Ивана Степановича?
- Нет, не знаю, точно, лично не знаю, но о нем слышал.
- Когда, где и что Вы слышали о нем?
Варенникову приходилось подробно рассказывать о событиях под Сталинградом, о том, как он там узнал, что начальником штаба фронта является генерал Варенников Иван Семенович… Что касается его отца, то он пенсионер, проживает в настоящее время в городе Сухуми.
Собеседник на этом разговор не заканчивал, но предупреждал, что его еще вызовут. И действительно, через день-другой его опять приглашали в тот же кабинет, и уже другой офицер, тоже подполковник, задавал те же вопросы. Естественно, он давал те же ответы. И это продолжалось две недели. Наконец, Варенников обратился к парторгу его курса – подполковнику Юденкову. Он был как бы замполитом курса. Они сидели у него в кабинете. Варенников рассказал ему всю ситуацию. Он молчал, отведя взгляд куда-то в сторону, чувствовалось, что он хотел что-то сказать Варенникову (сказал только по окончании учебы), но не мог. Лишь посоветовал:
- Я знаю, что Вас, как и некоторых других, чьи дипломные работы взял под личный контроль начальник академии генерал армии Курочкин, он периодически вызывает на собеседование. Думаю, что будет очень кстати в конце такого разговора обратиться по личному вопросу и доложить сложившуюся ситуацию. При этом сделать акцент на то, что это Вас тревожит и, конечно, сказывается на подготовке дипломной работы.
Не успел Варенников вернуться в свой класс-аудиторию, как вдруг ему сообщают, что через два часа он должен быть у начальника академии с дипломной работой. Он даже встал от неожиданности – будто кто-то подслушивал их с Юденковым разговор и принял меры. Это было везение. Быстро просмотрел письменный доклад (а его готовили все слушатели и корректировали каждую неделю) о состоянии подготовки дипломной работы, разложил свою огромную карту и “пополз” по ней, разбираясь с обстановкой на местности (точнее, восстанавливая все в памяти). Начальник академии любил, чтобы слушатели, не глядя на карту, докладывали обстановку, называя на память все свои части и части противника, их состояние и положение, а также населенные пункты, высоты, реки и т.д. Потом Варенников набросал схему своего короткого доклада и перечень вопросов, которые он намерен уточнить, и указал, с кем или у кого он намерен это делать.
Но никак не мог придумать естественный переход от делового разговора по диплому к своему личному делу. И так, и этак прикидывал, но все выглядело неуместно, неуклюже и даже неприлично. Поэтому к начальнику отправился в несколько подавленном настроении. Знал, что в приемной надо быть не позже за 5, а лучше 10-15 минут до назначенного времени. Дело в том, что начальник академии хоть и педант – вызывал обычно в точно назначенное время, но иногда говорил адъютанту: “Если придет раньше, пусть заходит”.
И в этот раз Варенников зашел в кабинет и представился начальнику академии за 10 минут до назначенного срока. Начальник академии кивнул:
- Располагайтесь.
Это означало, что Варенников должен был развернуть свою карту на столе “лицом” к нему, а к себе “вверх ногами”, подготовить весь свой справочный материал и доложить: “Я готов”.
Начальник выходил из-за своего рабочего стола, садился за большой стол, на котором была развернута карта, приглашал Варенникова сесть, и спрашивал, как обстоит дело с написанием работы. Тот докладывал – подробно, но уже в установленной форме,
254

отвечал на встречные вопросы начальника, но они только помогали ему раскрыть лучше всю картину. Затем Варенников перешел к докладу по карте – об обстановке, замыслу действий и т.п. Они оба поднялись со своих мест, и Варенников по карте небольшой указкой доложил обстановку, называя воинские части и местные приметы. В конце сообщил, какие вопросы должен еще уточнить. Он чувствовал, что доклад у него получился. Курочкин при всех его прекрасных качествах был несказанно суховат и скуп на оценки. Но когда Варенников закончил, он вдруг сказал:
- Спасибо. Вы бы могли хорошо работать в крупном штабе.
- Благодарю Вас, товарищ генерал армии, - сказал Варенников, а сам почувствовал, что его можно было понять двояко: или – благодарю, но не хочу, или – благодарю и пойду с большим удовольствием.
А поскольку он при этом улыбнулся, Курочкин воспринял его ответ, как не хочу, и поэтому сказал:
- Молодые офицеры, как правило, стараются избежать работы в штабе. А зря. Чтобы стать настоящим военачальником, тем более большого калибра, надо обязательно попробовать работу в штабе. Там раскрываются большие масштабы, Вам будет легче оперировать высокими категориями. Вы подумайте. Ну, да это на будущее. А сейчас мы могли бы и закончить, если у Вас нет новых “изюминок”.
В это понятие начальник академии вкладывал дополнительное включение в уже отработанный замысел новых ярких эпизодов, обогащающих обстановку и делающих действия сторон более динамичными.
- Есть два дополнительных предложения, - сказал Варенников и изложил их. – Первое – действующий в моей работе стрелковый корпус устанавливает через свою разведку связь с партизанами и вместе с ними проводит одну частичную операцию по разгрому небольшой группировки противника на открытом левом фланге. И второе – войска корпуса уже в самом начале наступления проводят боевые действия своими резервами и левофланговой дивизии по отражению контратаки силами из двух дивизий, тем самым усложняют обстановку не только в полосе корпуса, но и в целом на фланге армий.
Курочкин оживился. Видно, предложение ему понравилось. Однако он сказал:
- В отношении партизан. Думаю, что вам не надо в это втягиваться. Во-первых, это прерогатива фронта и даже Ставки, редко – армии. Во-вторых, это очень сложный вопрос, особенно организация взаимодействия сил и средств, действующих с обеих сторон фронта. В-третьих, в этом замысле, который у вас уже оформился, партизаны, конечно, должны сосредоточить огневые силы, чтобы обеспечить успех на направлении главного удара фронта. Хотя события на флангах часто предопределяют успех всей операции. Вообще, вопрос интересный, но применительно для стрелкового корпуса – тяжеловатый. Вот когда Вы разработаете фронтовую операцию, надо будет вспомнить и об этом.
Что касается контрудара по левому флангу (а это не контратака, а контрудар, осуществляемый двумя дивизиями и поддерживаемый артиллерией и авиацией), то он приемлем. Это оживит работу. Но Вам надо подумать, кто и как должен действовать, чтобы удар противника был отражен гарантированно, а затем он, понеся потери, отступал. Здесь должны быть сильные аргументы, убедительные доказательства того, что наши войска способны отразить контрудар. Иначе – государственная экзаменационная комиссия посчитает, что противник прорвется, следовательно, провалится наступление, а вместе с этим провалится и Ваша работа. Это недопустимо. Но эпизод очень интересный и его надо включить. Итак, будем считать, что вопросы разобраны.
И тут же Варенников решился:
- Товарищ генерал армии, большое спасибо за проявленное внимание к моей
дипломной работе. Но, прежде чем уходить, я хотел бы, если Вы позволите, обсудить
255

один личный вопрос, который меня очень беспокоит.
- Что случилось? – удивленно поднял брови Курочкин.
Варенников подробно рассказал о вызовах его к уполномоченному особого отдела.
- Иван Семенович, Иван Семенович… - генерал провел рукою по гладко выбритой голове, брови опустились, даже нахмурились. – Я его отлично знаю… Вы можете идти спокойно учиться. Я вижу ясность. До свидания.
Вернувшись к себе в класс, Варенников сразу был атакован всей группой:
- Ну, как?
Всем было интересно, как прошла встреча с начальником академии. Варенников подробно рассказал, опустив эпизод с особым отделом. В тот же день повстречался с Юденковым и изложил ему реакцию и ответ начальника академии. Тот облегченно вздохнул:
- Теперь я уверен, что Вы будете работать спокойно. Есть тут у нас один начальник, который неравнодушен к Вам. Вот он, очевидно, и стимулирует особистов.
Юденков не мог назвать ему фамилию того начальника, но его призрачный намек и без этого был достаточно ясен – это дело рук Шляпникова. Удивительно злопамятный и мстительный человек! Никак не мог понять Варенников, почему на должности политработников попадали такие бездушные злые люди, как Шляпников? Это же настоящая беда для армии! Когда Варенников выпускался из академии, Юденков подтвердил его догадку. Зато сам Юденков был прекрасным человеком – сразу с первых слов располагал к себе и потом ни разу не давал повода усомниться в нем как человеке.
Уже много лет позже Варенников узнал, что генерал-лейтенант И.С. Варенников, одно время работавший с Жуковым, был беспричинно арестован. Дело было состряпано по указанию Берии, но без причастности Хрущева. В свое время генерал-лейтенант И.С. Варенников был начальником Сталинградского фронта, а членом Военного совета этого же фронта был генерал-лейтенант Хрущев. Между ними не было не только никакого согласия, но даже наоборот – они не терпели друг друга.
Когда Никита Хрущев взошел на олимп партийной и государственной власти, он решил отплатить Ивану Семеновичу Варенникову за инцидент под Сталинградом. Репрессивная машина была запущена и задела косвенно и слушателя академии Варенникова, как однофамильца.


* * *

Между тем жизнь в академии шла своим чередом. Приближались судьбоносные дни – государственные экзамены, защита дипломной работы. Но время от времени в привычной жизни слушателей случались пусть не яркие, но довольно интересные события. Например, было объявлено “революционное” изменение в форме одежды – шпоры отменялись вообще, а клинки (шашки) – остались только на парадах. В целом это было воспринято слушателями положительно, но привычка – вторая натура. И хотя офицеры демонстративно открыли окна и выбросили шпоры на газоны на радость московским мальчишкам, но на душе осталась грусть: как это – Военная академия имени М.В. Фрунзе будет проходить на параде без шпор? Ведь они украшали строй, придавали ему остроту, силу. И вдруг идти с сапогами без шпор.
А потом все улеглось и образовалось. И сейчас без шпор и клинков академия, традиционно открывая парад, выглядит прекрасно. Точнее, выглядела.



256


* * *

Второе полугодие последнего курса в академии прошло уже с “пристрелки” кадровых органов по отдельным слушателям. Таких слушателей считали выдающимися личностями. Они могли быть назначены на должность командира полка, или даже заместителя командира дивизии, или в крупный штаб. Это было весной. Летом начали добираться до основной массы. Потому подготовка к государственным экзаменам и защита дипломной работы тесно переплетались с постоянным обсуждением ситуации. Обычно один из слушателей группы Варенникова майор Жигулин расстилал на столе изрядно потрепанную карту Советского Союза и слушатели, собравшись вокруг нее, отыскивали место, куда предназначался очередной выпускник. Занятия бросали и по косточкам разбирали только эту проблему. Кто-то там или поблизости служил, кто-то что-то слышал об этих краях или об этой части, куда направляли их товарища. Больше всего их интересовали природно-климатические условия, обеспеченность района и в чем есть нехватка (чтобы на всякий случай захватить с собою), оценки командования, особенно соответствующие войскам округа.
Дошла очередь до Варенникова. Беседу с ним вел подполковник из отдела кадров. К этому времени он тоже получил очередное звание, как и у кадровика, подполковник. Ведущий беседу старался казаться любезным, обходительным, но характер некоторых вопросов носил неприятный оттенок. Варенников в кабинете представился. В ответ вместо “здравствуйте” услышал удивление:
- О, да Вы уже подполковник?
- Почему “уже”? Вышел установленный срок, оснований для задержки звания у командования академии не было. Не я один получил очередное звание.
- Садитесь. Это я сказал в связи с тем, что в карточке-анкете Вы еще майор.
Он выслушал пояснения молча. Кадровик приступил к опросу:
- С Вами беседовали органы о Ваших отношениях к генералу Варенникову Ивану Семеновичу?
- Беседовали.
- Ну и как?
- Что как? Они выяснили, что это однофамилец, никаких родственных уз нет. Думаю, что это известно и Вам, и командованию академии. Не понимаю, почему с этого начинаете разговор?
- Вы до учебы в академии служили в Киевском военном округе? – кадровик резко перешел на другую тему и ближе к делу. Видно, понял, что не стоит дальше обострять их разговор.
А Варенников думал: эти кадровики, как правило, зануды. Причем, чем ниже их звание и служебное положение, тем они злее и стараются казаться всемогущими. Конечно, были и исключения – начальник отдела кадров 20-ой механизированной дивизии, поставивший Варенникова на путь военной службы, старший офицер Управления кадров Северного округа подполковник Чичвага, рассмотревший в нем потенциального командира полка. Но были и другие. И главное, отнюдь, не в том, что конкретно они сделали для Варенникова лично, а в том, могут или не могут они правильно, по-человечески разговаривать с офицерами. Вот и теперь, с какой целью кадровик напоминает эпизод беседы с работниками КГБ? Конечно, чтобы, во-первых, подчеркнуть, что он все знает и все может, и, во-вторых, доставить собеседнику неприятность, тем самым в какой-то степени подавить его, сделать сговорчивым, когда речь пойдет о конкретном и не очень приемлемом назначении. Вместо того чтобы поздравить с получением очередного звания и пожелать хорошей службы, удивленно
257

восклицает: “О, Вы уже подполковник?” Как все-таки важно, чтобы должностные лица, которым доверяются судьбы человеческие, обладали бы необходимыми для этого данными, тактом, человечностью.
Варенников ответил кадровику на поставленный вопрос:
- Да, до поступления в академию я полтора года служил в Киевском военном округе.
- А до этого в Группе Советских войск в Германии?
- Так точно. Но в мою бытность это Группа оккупационных войск в Германии. Все младшие офицеры и часть старших, которые не имели семей, жили на казарменном положении. Это я докладываю для того, что бы у нас было правильное представление об этом периоде офицерской службы в Германии.
- И все же служба в Германии – это не Кушка и не Дальний Восток. А поскольку у Вас за плечами Киевский военный округ и Группа войск в Германии, мы, конечно, должны Вам предложить послужить в отдаленных районах страны.
- Я готов на любые варианты. Меня это не беспокоит.
- А какую бы Вы хотели получить должность?
- Желательно, чтобы было восстановлено мое положение, которое я занимал последние два года на войне и год после войны, то есть положение заместителя командира полка.
- Заместитель по артиллерии?
- Нет, общего заместителя, с учетом того, что я окончил общевойсковую академию.
- Понятно, понятно… Но уже после войны вы ведь были и начальником штаба батальона, и заместителем начальника штаба полка. Так что с новыми академическими знаниями могли бы проявить себя и в штабной работе.
- У меня принципиальных возражений нет, но Вы спросили, и я ответил – какую хотел бы получить должность. Она не выше тех, что я уже занимал, и в то же время отвечает моему пожеланию. В целом командованию должно быть виднее, где мне лучше служить.
- Вот поэтому мы Вам и хотим предложить должность начальника оперативного отделения дивизии в бухте Провидение. Это Дальний Восток, Чукотка.
- Я готов.
- Вы подумайте. Вы представляете, где это?
- Так над чем же мне думать, если других вариантов нет? А что касается расстояния, так это от Москвы далеко, а до американцев – рукой подать, если потребует обстановка.
- Я понял так, что вы согласны?
- Разумеется.
Они распрощались. Внутренне Варенников как-то был даже доволен, что все так обернулось. Далековато, конечно. Почти полмесяца на поезде добираться до Владивостока. А оттуда до бухты Провидение пароходом еще столько же шлепать. А тут еще непогода – как-никак осень, штормы, качка. Но ведь люди живут, работают, служат, переезжают. В общем, выбор сделан. Вопрос решен.
Варенников шел к себе в группу в приподнятом настроении. Открывает дверь – все к нему:
- Ну, как? Ну, что? Куда?
Он счел за свой стол, принял бравую позу и загадочно говорит:
- Если кто-нибудь отгадает – сегодня приглашаю всю группу. Жигулин, давай карту.
Майор Жигулин степенно расстелили карту. Все сгрудились и начали гадать. Битый час лазили по карте – но никому и в голову не пришло, что Варенников попал на
258

край света. Видя тупиковую ситуацию, и не желая больше мурыжить своих товарищей, тот торжественно встает и объявляет:
- Подполковник Варенников назначается туда, где Макар телят не пас. А именно: в бухту Провидения. Плюс к тому и на штабную должность.
Все сочувствующе притихли. А он улыбался. Улыбался потому, что видно, только он удостоен такого внимания.
Опять все прильнули  к карте. Действительно, получилось грандиозно! От Москвы на Восток через всю страну, по горизонтали, до Хабаровска и далее – до Владивостока. А там, на пересыльном пункте, необходимо ожидать грузопассажирский пароход, который при нормальных климатических условиях ходит на Чукотку один раз в неделю. А осенью – в две недели раз. И в пути тоже две недели. Об этом же можно только мечтать.
Эти сведения слушатели собрали по крохам прямо в группе – у тех, кто там служил или имел какое-нибудь к этому отношение. Вдруг старший группы Васильев говорит:
- Между прочим, Валентин, ты зря улыбаешься. Это тебе не прогулка. Тем более что твоя жена ждет твоего ребенка. Тебе, конечно, ничего, а как ей? Ты подумай.
Все его поддержали и начали советовать, что в этих условиях надо просить, чтобы изменили назначение. Но это выходило за рамки его принципов. На следующий день после занятий остались Кузьма Васильев, Михаил Дыбенко (член партийного бюро курса) и Варенников. Снова стали обсуждать ситуацию. Оба давили на него, чтобы тот написал рапорт о пересмотре его назначения с учетом положения жены и через начальника курса подал его по инстанции. Тот с ними не соглашался:
- Вы только поставьте себя на мое место: я даю согласие, а на второй день пишу рапорт с просьбой пересмотреть назначение. Вроде мне до этого не было известно состояние жены. Между прочим, когда я объявил жене о предстоящей нашей службе на краю света, то она восприняла это как должное. Даже проявила интерес.
- Да она, как и ты, просто не представляет сложности самой поездки! – перебил Варенникова Васильев. – Целый месяц в пути, никаких врачей и вообще капитальной медицинской помощи. На пароходе, конечно, судовой врач и медпункт есть, они только и предложат таблетки от головной боли. Нет, надо решение менять.
Договорились, что Васильев устно доложит обстановку начальнику курса генералу Маковчуку, а Дыбенко – секретарю партийного бюро курса подполковнику Юденкову. А Варенников на всякий случай наведет справки о самой поездке, о жизни и быте на Чукотке, о службе.
Уже в этот же день, когда с Варенниковым была проведена беседа, весь курс узнал о его предстоящем назначении. Слушатели его курса и до этого относились к нему уважительно, а в связи с этим событием зауважали еще больше, но вместе с тем в разговорах и при встречах пробивались нотки сочувствия. Варенников делал вид, что ничего не замечает.
Как-то встретился со старшиной курса полковником Лукашевичем:
- Ну, ты что, к чукчам собираешься?
- Да вот, подвернулось счастье. Хотел Вас попросить, чтобы порекомендовали, с кем еще из слушателей курса переговорить, чтобы навести справки о крае?
- Так в первую очередь переговори с подполковником Игнатьевым. Он с Дальнего Востока. А я посмотрю, с кем можно еще посоветоваться.
В тот же день Варенников встретился с Игнатьевым. Ничего нового о том, как добираться железной дорогой и морским путем, он ему не сказал. Правда, из-за того, что на пересыльном пункте в порту неуютно и холодно, надо взять с собой два-три шерстяных или хотя бы байковых одеяла. Что же касается жизни на Чукотке, то он на него нагнал страху, как мог: там и цинга косит всех подряд (теряют зубы, зрение), там и туберкулез, а летом нет спасения от гнуса, а зимой страшные морозы, все и всех заметает снегом, в
259

котором люди живут, ожидая весны. Там постоянно ломается связь и вечные проблемы с отоплением, самое надежное – это печка да хороший запас угля и керосина на зиму. А продукты одни – только консервы.
- В общем, если выживешь, то это счастье, - заключил Игнатьев.
- А сам-то ты, где служил?
- На Камчатке. Там полегче, но тоже очень тяжело.
- Ну, ты же вот выжил? Опять же замена через три года.
- Вероятно, через три. Но эти три года…
Словом, Варенников понял, что служба в таких краях – это не рост. Впрочем, иного он и не представлял. Но рассказчики обычно сгущают краски для того, чтобы человек максимально мобилизовался. И это правильно.
Внезапно к ним в группу пришел подполковник Юденков и обращается к Варенникову:
- Пойдем, поговорим.
Прохаживаясь по коридору, Юденков сообщил Варенникову, что по командной линии и по партийно-политической в Главном управлении кадров пошла информация о том, что его жена в положении, на последних месяцах, а согласно приказу министра обороны (в то время – военного министра) в такие поездки офицерскую семью посылать нельзя.
- Поэтому, - сказал Юденков. Вас должны вызвать вновь. Надо вооружиться справкой от врача. И с этим кадровиком не миндальничать. Им лишь бы заполнить свои клетки.
Действительно, через некоторое время Варенникова вновь вызывают в отдел кадров академии, где проводят беседу кадровики высших инстанций. За столом подполковник (отдельно за другим столом еще офицер).
- Здравствуйте, садитесь. С Вами уже была беседа, и Вы дали согласие ехать служить на Чукотку.
- Да, я такое согласие дал.
- Почему же Вы не сообщили, что Ваша жена ждет ребенка?
- Во-первых, мне предложили одно место, без выбора, и, во-вторых, мне не было известно положение, которое регламентирует ситуации, подобные моей. Вопросов же о составе и состоянии семьи мне не задавали. Самому говорить об этом было не совсем удобно – это могло бы быть неправильно истолковано. Возможно, это была моя ошибка.
- Да, ошибка. У Вас есть справка по жене?
Варенников представил справку. Полковник прочитал ее, покрутил, положил на стол. Затем заглянул в свою большую тетрадь. Не спеша, дважды перелистал ее, после чего сказал:
- Хорошо. Чукотка отпадает, но мы найдем место для службы не хуже Чукотки. До свидания.
Варенников ушел в раздумье. Что означает – “найдем место не хуже Чукотки?”. Как будто Чукотка – это сказка. Если бы было сказано: “Не лучше Чукотки”, то тогда понятно. А что понятно? Ничего не понятно. А вдруг Кушка, Ашхабад, или Термез? Это, конечно, тяжелее, чем север. Жара растапливает, расплавляет все – и тело, и мозги, и волю… Скорпионы, змеи, болезни (особенно гепатит и малярия). Правда, ехать туда поездом – чепуха: каких-то четверо-пятеро суток и – на месте.
Шел Варенников в группу подавленный. Очевидно, это было заметно, потому что товарищи сразу обратились к нему с расспросами? Что произошло? Он подробно пересказал о беседе в кадрах, изложил свои сомнения, вздохнув:
- Видно, зря мы затеяли эту возню. Кадровики действительно могут в такое место заткнуть, что всю жизнь будешь искать.
260

Товарищи согласились, что места похуже Чукотки есть: к ним надо добавить Среднюю Азию и Забайкалье. Но до места службы до бухты Провидения тяжелее добираться в сравнении с ними, с этим надо считаться. Рисковать нельзя.
Ничего не оставалось делать, как положиться на волю кадровиков. Долго ждать не пришлось. Тот же полковник вызвал Варенникова через неделю и объявил:
- Поедете в Кандалакшу заместителем командира стрелкового полка. Это Северный военный округ, Кольский полуостров, Заполярье. От Москвы до Кандалакши поезд идет 36 часов.
- Спасибо, товарищ полковник. Разрешите идти.
- Да нет, погодите! Имейте в виду, что Вы, как и все остальные выпускники, будете предложены нашему руководству вот в таком варианте. Как правило, наши предложения по выпускникам военных академий утверждаются. В редких случаях отдельные слушатели вызывают у руководителей сомнения. Но это в основном категории командиров полков, им равные и выше. Однако если вдруг это коснется и Вас, то это не должно быть неожиданностью. Хотя, считаю, никаких оснований для тревог у Вас не должно быть. Все понятно?
- Понятно! Спасибо.
- Вот теперь можно идти. – Полковник попрощался с Варенниковым за руку, внимательно посмотрело в глаза, и улыбнулся.
Всего несколько сказанных им слов и теплая, ободряющая улыбка вселили в Варенникова духовные силы и уверенность. Он ушел окрыленный. Обо всем рассказал в группе – ребята были рады за него. Но никто из слушателей ничего не мог рассказать об этих краях, как и о Северном военном округе в целом. Пришлось идти к подполковнику Юденкову. Внимательно выслушав его рассказ, он особое внимание обратил на предупреждение полковника о том, что если вдруг руководство не согласится с его назначением, то это не должно быть неожиданностью. Затем, повернувшись к окну, задумчиво сказал:
- До чего злые и зловредные бывают люди!.. И как только им доверяют высокие посты? Они по долгу своему должны помогать офицерам, а вместо этого… Ведь это все он не может успокоиться и всячески старается навредить. Это его работа с распределением на Чукотку… Это он бился и давил на кадровиков, чтобы нашли для Вас “достойное” место, коль не прошел вариант с Чукоткой.
Варенников сидел и молчал. Ему было понятно, что это полковник Шляпников. Он также понимал: чем быстрее с ним расстанется, тем лучше будет для них обоих. Подполковник Юденков еще долго сокрушался, а потом, как бы прочтя его мысли, подбодрил:
- Ну, ничего. Ждать осталось уже немного. Госэкзамены в разгаре. А там все вы разлетитесь. Думаю, что этот вариант с Вами пройдет. Я схожу к нему и скажу с сожалением, будто о его действиях ничего не знаю: “Все-таки Варенникову нашли дыру почище Чукотки”. Наговорю ему, что Кандалакша – это пропавшее место. Да и название идет от корня – кандалы. Он будет доволен, и назначение состоится. В Кандалакше же на самом деле климат лучше, чем в Ленинграде.
Варенников был доволен таким оборотом дел, но все-таки тревожился, как бы этот вариант не провалился. А тут как-то зашел в группу сосед по Учебному переулку – подполковник Игнатьев – и сразу в атаку:
- Ты. Валентин, особенно не радуйся. Есть у нас карта? Давай разворачивай. Смотри: вот обозначен пунктиром Северный полярный круг. Где расположена бухта Провидения? Южнее этого круга на 25 километров. А Кандалакша? Севернее Полярного круга, ближе к Северному полюсу. Поэтому обстановку, которую я тебе нарисовал по Чукотке, безошибочно можешь накладывать на Кольский полуостров, в том числе на
261

Кандалакшу. И если тебя все-таки туда толкнут, тебе придется потратить весь свой бюджет на лук, чеснок, долгостойкие яблоки и на теплую одежду. Иначе – хана!
Вся группа слушала его, раскрыв рот. У Варенникова мелькнула мысль – вот кого надо подсунуть Шляпникову! Когда Игнатьев закончил свою тираду, Варенников, выйдя с ним в коридор, заметил: к сожалению, их начальники совершенно не представляют, что такое Заполярье, и просил его подробно рассказать обо всем Юденкову. Тут же он отвел Игнатьева к нему и сказал:
- Вот вам живой пример, Игнатьев служил в тех краях, куда посылают меня. И может рассказать Вам, а если требуется, то и другим, все что надо.
Это оказало нужное действие. Юденков водил Игнатьева к Шляпникову, и тот рисовал последнему жуткие картины Заполярья. Затем Юденков и Игнатьев взялись вместе уговорить Шляпникова, чтобы тот посодействовал Варенникову в переназначении в другой округ (маленькие дети и т.д.). Позже Варенников узнал от Игнатьева, что Шляпников, прощаясь, сказал: “Да, надо что-то предпринять”. А Юденков, рассказывая Варенникову об этом “походе”, все время демонстрировал, как Шляпников таращил глаза, когда Игнатьев нагонял на него страхи.
- Естественно, - заметил Юденков, - Шляпников ничего предпринимать не будет. В крайнем случае потребует, чтобы решение о назначении Варенникова больше не меняли.
Так оно и получилось. У Юденкова были товарищи в кадрах, и они проинформировали его о действиях Шляпникова. В восторге от проведенной “операции” они ждали окончательных итогов.
Тем временем, государственные экзамены подходили к концу. А потом подошел и день защиты дипломной работы. Варенникову “повезло” – пришло много начальства. Видать, начальник академии, курируя определенные работы, рекомендовал послушать его защиту. Вопросов задавалось много, и это понятно: сама тема была необычная: наступление стрелкового корпуса на открытом фронте армии во фронтовой наступательной операции. Конечно, она порождала самые разнообразные вопросы. Отвечать на них самому Варенникову было интересно. В конце защиты присутствующие на экзамене заместитель начальника академии спросил председателя комиссии:
- Будете объявлять перерыв для вынесения вердикта или это сделаете сразу?
- Нет, перерыва можно не делать. В комиссии уже сформировано единое мнение.
- Хорошо, Можно объявлять.
Председатель комиссии сделал вводную часть, обрисовал масштабность работы, острые моменты замысла, глубину и обоснованность расчетов. Особое внимание обращает, что комиссия единогласно ставит слушателю за защиту дипломной работы отличную оценку. Заместитель начальника академии  объявил, что он эту оценку утверждает.
Варенников был на седьмом небе! Друзья и преподаватели от души поздравили его.
Вообще, госэкзамены прошли на одном дыхании. И результаты в целом были
высокие. Тем, кто стал обладателем красного диплома, вручили, в порядке вознаграждения, еще и полный денежный оклад. А кто окончил академию на четыре и пять – получили пол-оклада. Это было большим подспорьем для офицера.
Надо отметить, что эта традиция, установленная Сталиным, была вскоре ликвидирована. Лица, окончившие с золотой медалью, тем более на четыре и пять, материально не стали поощряться.
Слушатели получили назначение, как планировалось. Дипломы об окончании академии вручили, как водится, в торжественной обстановке. Все были в парадных мундирах, при орденах. Атмосфера выпускного вечера вдохновляла всех. И выпускники, на взгляд Варенникова, оправдали те напутственные слова, которые им сказал на прощание начальник академии генерал армии Курочкин:
262

- Будьте до конца верны своему народу и Отечеству, как этого требует Военная присяга!
После официального выпуска каждая группа отметила это событие – в соответствии со сложившимися традициями. За чаркой, естественно, пошли воспоминания за все годы учебы – в основном добрые и теплые. Вот тут-то Володя Глазов и рассказал о своей проделке с аппендицитом. Но главное – все признавали, что группа их была дружная, а отношения – близкими и откровенными. Критика же в адрес Бориса Крекотеня была мягкой, “педагогической” – в расчете на то, чтобы он в будущем никогда не хитрил и не вихлял в отношении своих друзей и плюс быстро бы женился – ведь уже далеко за 30.
На прощание поклялись поддерживать связи. Однако получилось не все, что было задумано. Фактически судьба распорядилась так, что Варенников долгое время непосредственную связь поддерживал только с Михаилом Дыбенко, который тоже проживал в Москве. Из других сокурсников встречался с Владимиром Глазовым, с ним так и поддерживал связь до самой смерти. В основном они перезванивались по телефону. Виделся в Ленинграде с Костылевым, он получил генерала. В Киеве на каком-то празднике судьба вновь свела с Борисом Крекотенем. А в Твери во время беседы с избирателями вдруг в зале увидел знакомое лицо. Это был его “однокашник” Кузьма Васильев. Это была очень приятная, теплая встреча. Вот и все связи. Об остальных, к сожалению, ему ничего не было известно.






























263


Картина   вторая


Глава   четвертая


* * *

В тюрьме Варенников встретил много праздников: в 1991-ом году – 7-ое ноября, свой день рождения, Новый год, в 1992-ом году – 23-ое февраля, 8-ое Марта, 1-ое Мая. Приближался День Победы. Из дома ему передали подарочную посылку. Жена Ольга Тихоновна навестила. Они поздравили друг друга с этим великим праздником. Она принесла ему приветы от верных друзей, в том числе от его одноклассника Героя Советского Союза И.Н. Поцелуева. Посидели, повспоминали, повздыхали и расстались. А затем вдруг Варенникова вызвали к начальнику тюрьмы полковнику Пинчуку В.И.
Как все-таки много значит честность и порядочность, внимание к человеку и не формальное, а очень ответственное выполнение своего служебного долга. До В. Пинчука был другой начальник тюрьмы (или изолятора). Полковник, отвратительный тип, несмотря на то, что Варенников и устно, и письменно неоднократно просил его подойти в камеру или вызвать его к себе (а у него было много вопросов), он не только не появился, но даже не изволил ответить. А ведь Варенников же ветеран войны, генерал армии, пожилой человек.
Этот полковник так и не появился, но по его указанию приходили специально назначенные дежурные. По этим офицерам можно было наглядно представить, что за тип их начальник – наглые, хамоватые, устраивали шмоны, выворачивая все наизнанку, причем в отсутствие обвиняемых, что запрещалось. Личный обыск проводили омерзительно.
С приходом В. Пинчук обстановка медленно, но уверенно стала меняться к лучшему. Он не ждал, когда его кто-то вызовет, а систематически, как минимум раз в неделю приходил в камеру и спрашивал, какие есть вопросы, что волнует. Сам в порядке информации многое рассказывал, разумеется, в рамках своих обязанностей, просвещал арестованных. Кстати, именно он дал Варенникову книгу Афанасьева “Как выжить в советской тюрьме”. Наладил обеспечение арестованных газетами и почтой. Решительно улучшилось питание. Но самое главное – надсмотрщики и вообще вся тюремная команда приобрели человеческое лицо. Что же касается охранников, а их обязанности выполняли омоновцы с Волги, Урала и других районов, то они к арестованным всегда относились нормально и даже с сочувствием.
В этот раз вызов к начальнику тюрьмы оказался неожиданным. И, перейдя в административное здание, Варенников вдруг в коридоре столкнулся с Д.Т.Дегтяревым и А.И. Тизяковым. Они тепло обнялись. Даже не верилось, что такая встреча могла состояться. Но каково было изумление Варенникова, когда он увидел в кабинете В. Пинчука накрытый стол. Кроме самого Валерия Никодимовича, здесь находился депутат Верховного Совета РСФСР Аслаханов и генпрокурор Степанков.
Оказалось, что это торжество было организовано по инициативе Аслаханова. О благородстве этого человека говорят многие факты, в том числе и то, когда Варенников находился в “Матросской тишине”, он поддерживал с ним официальную переписку по некоторым вопросам.

264


* * *

Когда они вошли в кабинет начальника тюрьмы, первым их приветствовал именно Аслаханов, его поддержал Пинчук, Степанков помалкивал. Аслаханов сказал, что по его настоянию было разрешено провести эту праздничную встречу, чтобы поздравить с великим праздником арестованных, которые являются участниками Великой Отечественной войны. Да, такого они не ожидали. Все выглядело по-человечески, по-доброму. Встреча длилась полтора часа. Были речи, тосты. Была, конечно, и обида: неужели хотя бы на День Победы нельзя было отпустить ветеранов домой, к семье?
Да и вообще, можно было всем изменить меру пресечения. Все зависело от Степанкова – как он преподнесет это Ельцину. Но Генеральная прокуратура, объявившая на весь свет лживые обвинения в измене Родине с целью захвата власти, уже не могла идти на попятную. Изменить меру пресечения и освободить всех подозреваемых из-под ареста на подписку о невыезде? А что скажет президент? Так он разнесет всю прокуратуру. А что подумает общественность? Так она скажет: коли выпустили, никакой угрозы гэкачеписты не представляют. Но такой поворот дела был нежелателен. Ведь книга “Кремлевский заговор” уже с обложки, на которой было изображено рыло людоеда с клыками в бешеном оскале, внушало обывателю, что подсудимые по КГЧП очень опасны, и выпускать их нельзя.
Прошло около года, и Варенников пришел к выводу, что ему надо менять адвоката. Он сообщил семье, чтобы подыскивали замену. Жена обратилась к защитнику В.А. Крючкова – адвокату Ю.П. Иванову. Наряду с защитником Г.И. Янаева А.М. Хамзаевым он считался самым сильным адвокатом. Ю.П. Иванов решил эту задачу в короткие сроки, и буквально через неделю к нему для знакомства прибыл адвокат Дмитрий Давыдович Штейнберг. В самом начале их разговора Варенников спросил его:
- Вы соглашаетесь меня защищать по убеждению или по необходимости (он имел в виду необходимость материального вознаграждения)?
Тот однозначно ответил:
- По убеждению.
И на протяжении полутора лет, пока Варенников был в тюрьме, затем во время подготовки и участия в трех судебных процессах Д.Д. Штейнберг ни разу не заикнулся о несвоевременной выплате положенного ему гонорара. Он также не поднимал вопрос об индексации выплат, хотя цены росли. Это был благородный человек.
Замена адвоката была для Варенникова важным событием. Он с Л.Г. Беломестных распрощался мирно. А с Д.Д. Штейнбергом они начали действовать, используя все свои возможности. Он действительно оказался настоящим защитником и всегда давал Варенникову исчерпывающие консультации. Прекрасно зная юриспруденцию, располагая отличной подготовкой и практикой, являясь человеком умным и мыслящим, Д.Д. Штейнберг умело защищал его интересы, как в период предварительного следствия, так и во время судебных разбирательств. Кстати, он удержал его и от очень резкого шага – на судебном процессе, когда судили Варенникова одного, он сделал вывод,  что суд необъективен, односторонне рассматривает разбираемые события и интересы Варенникова ущемляются. Несколько раз заявлял по этому поводу протесты. Но председательствующий, как казалось Варенникову, должных мер не принимал. Варенников решил выразить недоверие составу суда и подготовил пакет своего заявления. Однако адвокат Д. Штейнберг отговорил Варенникова от этого шага и посоветовал послать письменное заявление по поводу нарушения принципа презумпции невиновности, что тот и сделал.
Это ходатайство Варенникова было послано во время второго процесса – когда
265

судили его одного. По его предположениям такая жесткая и порой внешне несправедливая, на его взгляд, позиция суда, возможно, была занята умышленно, с целью не дать Генеральной прокуратуре повода обвинить суд в либерализации и послаблениях.
Но все это будет позже. Пока же продолжалось следствие.
Представление Варенникова о том, что арест, тюрьма и другие события являются недоразумением и что со всем этим в течение месяца-двух разберутся, и будут действовать по закону, вскоре претерпело коренные изменения. Фактически никто из властей ни в чем не заблуждался – все действовали осознанно и незаконно. Особенно четко это было выражено, когда им дали для изучения документы предварительного следствия.
Поэтому Варенников продолжал строчить свои ходатайства президенту, Верховному Совету РСФСР, Председателю Верховного Совета, Генеральному прокурору. Варенников не каялся, не просил о помиловании, но в разных формах настаивал на том, чтобы была создана парламентская комиссия для расследования событий августа 1991-го года. Генеральная прокуратура способна исследовать только факт уголовных нарушений. Вскрыть же политическую подоплеку, причинно-следственные связи событий, взорвавших обстановку, с теми глубинными корнями причин, которые и привели к этому взрыву, может только парламентская комиссия. Просто странно, что в свое время, когда произошли события, только в одном городе Тбилиси съезд народных депутатов СССР создал такую комиссию, а августовская трагедия перевернула жизнь всей страны – и никаких подвижек в этом отношении.
Естественно, все свои ходатайства Варенников посылал в установленном порядке, то есть через Генеральную прокуратуру. Не мог он поверить, что ни одна инстанция в течение нескольких месяцев не отреагирует на его обращения. Если уж не первое лицо, которому предназначались его послания, то хотя бы помощники или канцелярия должны же ответить! Но – полное молчание. Тогда Варенников начал “бомбить” Генпрокуратуру, обвиняя ее в том, что она не пересылает его ходатайств адресатам. Это был верный шаг – действительно, вначале его письма оседали в Генпрокуратуре. Но когда Варенников стал ее подозревать в таком “грехе” и посылать в ее адрес обращения с требованием объяснить, почему его письма не направляются по назначению, Генеральная прокуратура стала его депеши посылать соответствующим начальникам, а его письменно уведомлять, что его письма направлены в инстанцию. Это уже был сдвиг. Но ответов по-прежнему ни от президента, ни от Верховного Совета РСФСР, ни от его председателя так и не последовало.
Варенников вынужден был пойти на нарушение установленного порядка, и склонил к этому некоторых товарищей, близких и друзей. Написал письмо на имя Председателя верховного Совета РСФСР Р.И. Хасбулатова с ходатайством создать комиссию парламента для расследования обстоятельств августа 1991–го года и дать политические оценки событиям. Кроме того, написал письмо одному из депутатов Верховного Совета РСФСР (своему товарищу) с просьбой передать лично в руки Хасбулатову письмо, адресованное ему. Буквально через десять дней получил ответ: “Вручено лично”.
Ждал. Ждал месяц, два, три… А в целом прошло более года, когда Варенников стал понимать, что он наивный человек: о какой справедливости может идти речь? Власть, все ее псевдодемократические ветви наслаждаются тем, что они незаконно арестованы. Нагло наслаждаются, показывая свой звериный облик.
И в то же время его удивляло: как же так, ведь все они (и те, кто сидел по делу ГКЧП в тюрьме, и те, кто их посадил) родились и выросли в одной стране, под одними знаменами, с единым взглядом и моралью, у них были единые цели… и вдруг стали врагами?! Просто необъяснимо… Но, увы, такова была реальность ельцинской
266

“демократической” России.


* * *

Времени у Варенникова было достаточно. Он продолжал в свободные часы писать свои мемуары.
Вместе с Варенниковым в Кандалакшу, в 54-ую стрелковую дивизию получили назначение еще два выпускника академии: подполковник В. Столбов и А. Симкин. Первый на должность начальника оперативного отделения дивизии, второй – заместителем к нему. Так что у них была первая компания. Они тоже подверглись определенной обработке “знатоков” Заполярья, но, видно, в меньшей степени. Потому что не так закупали фрукты – “витамины” от цинги, как Варенниковы. Столбов еще из Москвы связался со штабом дивизии и сообщил, что приезжают сразу три офицера с семьями.
Следуя “рекомендациям” сокурсника Игнатьева о том, что перед поездкой в Заполярье надо иметь все необходимое, иначе хана, во время отпуска Варенников отправился на юг, прихватив с собой два огромных чемодана. Один – наполнил долгохранящимися яблоками, второй – луком и чесноком, поскольку, как уверял его “знаток Севера”, цинга подстерегает там на каждом шагу. На оставшиеся деньги купил теплые вещи. И вот в назначенный срок на поезде Москва – Мурманск они отправились в Кандалакшу. Шел декабрь 1954-го года. В Москве было минус 17 градусов. По представлениям Варенникова для Заполярья должен быть коэффициент приблизительно 1,5-2. Таким образом, он прикинул, что в Кандалакше морозы около 30 градусов ниже нуля. Поэтому все основные теплые вещи напялили на себя. Варенников к тому же надел унты, которые возил еще с Германии.
Проехали Ленинград – там минус 12 градусов. В Петрозаводске – то же самое. Добрались до Кандалакши, а там минус 9! Даже четырехлетний сын и тот с удивлением допытывался, почему в Кандалакше так же тепло, как в вагоне. На что Варенников, скрывая свое смущение, ответил уклончиво:
- Зима только начинается, поэтому еще неизвестно, что нас ожидает.
При сумрачном вечернем свете выгрузились на перрон. Стоявшее на небольшом возвышении длинное одноэтажное, с башенками, деревянное здание вокзала было ярко освещено. Оставив своих с вещами, Варенников отправился промышлять машину. Неожиданно около них появилось несколько офицеров. Один из них, безошибочно обращаясь к Варенникову, спросил:
- Вы подполковник Варенников? Я Вас встречаю.
Начало хорошее – не успели выйти из вагона в незнакомом краю, как уже встречают! Погрузились на машины и отправились в военный городок, благо, что он в 5-7 минутах езды. Столбов, Симкин поехали в штаб дивизии (точнее, туда, где им временно было определено жилье), а Варенников -  в штаб полка. По дороге встретивший их офицер сообщил о последних событиях в дивизии – командир дивизии Н. Дудченко получил генерала, а командир 251-го стрелкового полка, в котором должен будет служить Варенников, Н. Кобец – полковника.
- Командир дивизии днем постоянно прохаживался по военному городку, чтобы все хорошо усвоили, что он уже генерал, а Кобец не снимает полковничью папаху даже в кабинете, - пошутил офицер.
Сказано это было без малейшего намека на критику или иронию для того, чтобы сориентировать Варенникова. От офицера он узнал, что Дудченко в общей сложности прослужил 10 лет, то есть еще с войны командовал полком (последние годы был
267

командиром 251-го стрелкового полка), а Кобец длительное время был у него начальником штаба. Так что они друзья. Эти сведения для Варенникова, конечно, не были лишними.
Штаб полка размещался хоть и в небольшом, но внешне уютном и привлекательном одноэтажном каменном здании. Имелось два входа: центральный выводил в оперативную часть штаба (командир, заместитель командира, начальник штаба, зам. командира по политической части и операторы), боковой был самым напряженным – здесь располагались все службы полка. Обе части штаба были автономны, что было очень удобно и создавало благоприятную обстановку для работы.
Подъехав к боковому входу, все выгрузились, занесли вещи и расположились в маленькой комнатушке. Вместе с офицером Варенников отправился к командиру полка. Зашел в кабинет, представился – Кобец действительно сидел в папахе, хотя в кабинете было очень тепло. Он встал из-за стола, радушно его приветствовал, усадил за приставной стол и дал задание офицеру разыскать и направить к нему начальника тыла полка подполковника Боксермана.
Потом в общих чертах рассказал Варенникову о дивизии и ее командире, о дисциплине ее частей, более подробно – о состоянии полка, офицерском составе, об учебной и материально-технической базе. Сказал также, что все вопросы боевой подготовки передает в его ведение, а планировать ее надо обязательно вместе с начальником штаба и другим заместителем командира полка, организацию же и контроль надлежит исполнить ему. Отметил, что, к сожалению, пока жилья для Варенникова нет, поэтому ему с семьей придется временно разместиться в штабе полка – в кабинете начальника тыла полка, он наиболее удобный. Одновременно постарается подыскать что-то в Кандалакше или на Ниве-три (это поселок вблизи Кандалакши, где расположен алюминиевый комбинат).
Подошел начальник тыла. Кобец представил Варенникова и затем, не предлагая ему сесть, в категорической форме объявил:
- Боксерман, учитывая, что у нас совершенно нет каких-либо вариантов для размещения Валентина Ивановича, я тебя с сегодняшнего дня отправляю в месячный отпуск. Освободи свой кабинет и организуй в нем элементарные условия для жизни семьи. Завтра после развода проведешь и покажешь ему нашу офицерскую столовую и места, которые необходимы для жизни и быта. Вот я подписываю отпускной билет.
Надвинув на лоб свою папаху, он взял уже заготовленный отпускной билет, размашисто подписал и, не вставая, вручил его начальнику тыла. А тот, улыбаясь и поглядывая почему-то на Варенникова, поблагодарил командира полка за “отеческую заботу”. Все рассмеялись.
Затем командир полка объявил, что завтра утром командование полка соберется у штаба полка, где Варенников со всеми познакомится, после чего на полковом разводе на занятия будет представлен всему личному составу полка. Подумав, добавил, что дает Варенникову неделю на адаптацию, однако Варенников должен приходить на полковой развод, строить полк и докладывать ему, как положено по уставу. Для поиска квартиры временно закрепляет за ним старшину сверхсрочной службы, который знает в Кандалакше все.
На этом они расстались. Вместе с Боксерманом Варенников пошел во вторую половину штаба. Он открыл свой кабинет. Было видно, что здесь все уже было приготовлено к приезду Варенникова. Откуда-то мгновенно появились три раскладушки, стол, пустой шкаф и три стула, которые создавали определенный комфорт. Электроплитка на тумбочке и чайник дополняли “элементарные условия для жизни”, как сказал командир полка. Оказалось, что в тумбочке есть еще и посуда.
На первый случай это вполне устраивало. Хотя отсутствие в помещении
268

элементарных бытовых удобств создавало, конечно, некоторые проблемы, особенно для малыша, да и для жены.


* * *

На следующее утро задолго до назначенного срока Варенников уже маячил у главного входа в штаб. Один за другим подходили заместители командира полка. Еще до прихода полковника Кобеца они перезнакомились, так что когда он появился, ему оставалось только подтвердить, что Варенников – это есть Варенников. Затем все, кроме командира полка и Варенникова, отправились в строй. Кобец заметил:
- Сейчас мы вместе пойдем к строю полка. Начальник штаба полка доложит мне, что полк для развода на занятия построен. Я скомандую: “Вольно!”, после чего представлю Вас полку. Потом сделаю небольшую “накачку” по вопросам тыла и в завершение отдам распоряжение, чтобы командиры подразделений доложили о
готовности к занятиям. Они должны были заранее проверить и утвердить конспекты занятий. Все это время Вы должны быть рядом и наблюдать, что и как проводится. В заключение полк пройдет торжественным маршем и подразделения отправятся к местам занятий. А Вы с Боксерманом и старшиной пойдете в столовую и заодно наметите конкретный план поиска жилья, хотя я уже и по другим каналам дал необходимые распоряжения. Сегодня у нас четверг, значит, совещание командиров подразделений с 17.00 до 19.00. На нем кратко подводятся итоги за неделю и ставятся задачи на следующую, выясняются и разрешаются возникшие проблемы. Совещание собирает в классе штаба полка начальник штаба. А до этого мы с Вами должны побывать у командира дивизии ориентировочно в 15.00 Я уточню и сообщу Вам. Вот и все. А теперь пошли к полку.
Зимой в Заполярье солнышко не появляется. Поэтому утром такая же темень, что и ночью. Но военный городок, особенно строевой плац для построения полка и дороги, по которым двигаются строи (в столовую, классы, баню и т.д.) освещены всегда прекрасно. На большом расстоянии можно было рассмотреть лицо человека.
Начальник штаба, находившийся посередине строя, скомандовал (по сигналу командира полка): “Полк, смирно, равнение – налево!” Грянула музыка – встречный марш. Оказывается, в полку был самый большой, по сравнению с другими полками, оркестр, сформированный за счет значительного количества воспитанников полка. Исполнение марша было весьма квалифицированное, и это поднимало настроение. Кобец сдвинул папаху несколько набекрень, пошел широким, уверенным шагом, не боясь поскользнуться, так как все дорожки были посыпаны песком. Позади в двух шагах справа от командира полка шел Варенников. Поравнявшись с ним, начальник штаба остановился и четко доложил, что полк для развода на занятия построен. Затем сделал шаг, становясь лицом к строю. Далее они втроем двинулись к середине строя. Кобец (а вместе с ним и Варенников с начальником штаба) остановился, повернулся к личному составу, и резко выдохнул:
- Здравствуйте, товарищи!
Затем уже спокойно:
- Вольно!
Начальник штаба громко скомандовал “вольно” и сам отправился в строй.
- Товарищи, - начал Кобец, - к нам в полк для дальнейшего прохождения службы прибыл выпускник самого знаменитого общевойскового военного учебного заведения – Военной академии имени Михаила Васильевича Фрунзе. Направление именно в наш полк академика (при этих словах Варенников почувствовал себя неуютно) на должность
269

первого заместителя командира полка – это еще один знак особого внимания к нашему полку.
Далее Кобец рассказал об участии Варенникова на фронтах войны, о наградах, о послевоенной службе и даже о семье. И заключил:
- Принимая подполковника Варенникова в нашу полковую семью, мы полностью уверены в том, что боевая учеба будет решительно поднята на значительную высоту, а полк будет всегда лидером среди других полков дивизии. Все его распоряжения по боевой подготовке должны неуклонно выполняться точно в срок. Желаю Вам, товарищ подполковник, - Кобец повернулся к Варенникову лицом, - всяческих успехов.
Пожав Варенникову руку, командир полка продолжил уже другим тоном:
- А сейчас поговорим о наших теневых делах. Боксерман, неси.
К середине строя вышел начальник тыла полка, который считался уже в отпуске, за ним два сверхсрочника. Один из них нес высокую стопу солдатских алюминиевых мисок.
- Сейчас вы услышите, как в нашем славном полку отдельные нерадивые солдаты обращаются с солдатской посудой. Читай, товарищ Боксерман.
Начальник тыла, став неподалеку от командира полка между двумя сверхсрочниками, брал миску, зачитывал – то, что на ней было нацарапано ножом (очевидно, штыком), и передавал другому сверхсрочнику. Несмотря на то, что Боксерман опускал целый ряд слов, все равно это звучало двусмысленно и “подтекст” легко угадывался. В строю после очередной тирады Боксермана раздавались усмешки, наблюдалось оживление. Вся эта “акция” имела не воспитательное, а обратное действие. И хотя Кобец покрикивал, реакция оставалась прежней. Варенников чувствовал себя крайне неудобно после такого напыщенного представления – а тут еще эта “клякса”. Тут Боксерман сказал:
- Смотрите, товарищи солдаты, до чего наши полковые писатели опустились! Читаю: “Замполит – ты мать родная, командир – отец родной. Но зачем родня такая? Проживу я сиротой!” Разве это допустимо?
В строю раздался откровенный хохот. Кобец глянул на Варенникова и, очевидно, увидев его недоумение, наконец, решил прекратить этот балаган.
- Достаточно. Становитесь в строй. Конечно, повеселились над тем, что вам зачитали. Но если вдуматься, то становится грустно: почему наши солдаты так беспечно относятся к сохранению имущества? Это же только посуда, и то ее часть. А другое солдатское имущество? А казарменный фонд? А учебная база? А дорогостоящая техника и вооружение, которые нам вручил народ – как мы все это бережем? Плохо! Это не делает нам чести. Народ отрывает средства от себя, чтобы армия была у нас боеспособная. И мы должны об этом постоянно помнить.
И уже другим тоном произнес:
- Командирам подразделений доложить о готовности к занятиям.
Командиры батальонов и отдельных рот поочередно доложили: готовы все. Затем Кобец сделал знак начальнику штаба на прохождение. Тот подал длинную команду и, встав в голове колонны, под звуки марша двинулся вперед.
На взгляд Варенникова уровень строевой выучки в полку был хороший – особенно у полковой школы отдельных рот, типа роты связи. После прохождения Кобец кинул Варенникову:
- Ну, как?
- Хорошо, - искренне ответил Варенников.
- Верно, хорошо. Но надо еще лучше. Особенно в батальонах.
Итак, первый шаг Варенникова в полку уже был обозначен. А дальше в деятельности Варенникова было все больше и больше подвижек – Кобец все шире раздвигал грани его обязанностей, доверял и включал значительное число вопросов,
270

которые выходили за рамки боевой подготовки. Но прежде чем к чему-то Варенникова подключить, Никита Захарович тщательно все растолковывал, а потом показывал на практике, как это делается. Варенников долго вспоминал с благодарностью этого командира – виртуоза, практика, который научил его очень многому земному.


* * *

Кончилась вторая неделя полковой жизни, а Варенников с семьей еще пребывал в штабе полка – найти свободную квартиру оказалось невозможно. И вдруг в одну из ночей у жены начались роды. И хотя они этого ждали со дня на день, и полковой врач держал санитарную машину наготове, все-таки оказались полной неожиданностью. Однако все обошлось благополучно, благо родильный дом от военного городка находился неподалеку. У них появился второй сын – Владимир. Семья теперь была уже солидная – четыре человека. Оба сына росли нормально. Старший сын, Валерий, прожил с ними 16 лет, 11 из них в Заполярье. Когда Варенников прибыл на учебу в Военную академию Генерального штаба, то ему оставалось закончить 9-ый и 10-ый классы. А всего ему пришлось за десять лет учебы сменить из-за переводов отца по службе семь школ. Успешно окончив школу, он настаивал, чтобы его направили в военное училище. Варенников с матерью были принципиально против того, чтобы дети стали военными: Хрущевский удар по Вооруженным Силам оставил тяжелый след в сознании и думах военных, хотя с приходом Брежнева все изменилось кардинально. Но Валерий не отступал и решил действовать самостоятельно. Пошел в местный военный комиссариат и подал рапорт: “Прошу зачислить меня кандидатом для поступления в любое общевойсковое военное училище”. Ему ответили отрицательно, разъяснив, что в армию призываются граждане в возрасте 18-ти лет, а ему шел только 17-ый.
Опечаленный, сын сообщил отцу и матери о бюрократизме и объявил, что будет поступать в Московское высшее техническое училище имени Баумана на факультет ракетостроения. “Это тоже оборона страны”, - пояснял он. К его решению родители отнеслись одобрительно, хотя, откровенно говоря, не были уверены, что он может поступить в столь  престижное высшее учебное заведение. Поэтому на всякий случай подумывали о том, чтобы если по конкурсу не пройдет, устроить его в этот институт на подготовительный курс. Одновременно он мог бы работать там же в какой-нибудь лаборатории. Это было важно не с материальной точки зрения. Главное – хорошо “загрузить” парня, у которого как у каждого молодого человека, энергия била фонтаном. Однако в один прекрасный день, после подведения всех итогов по экзаменам, Валерий объявил родителям, что он студент 1-го курса факультета ракетостроения Высшего технического училища имени Баумана. Все, конечно, были очень рады. Правда, тревожно, что оставался он в Москве один, без родителей. Первый курс Валерий окончил отлично и настоял на том, чтобы его перевели в Военную академию имени Можайского в Ленинград. Окончив академию, стал инженером, но желание стать общевойсковым офицером его не покидало. Пришлось пропустить его через соответствующие курсы в Московском военном округе.
Затем он прошел весь путь, как и все: командир мотострелкового взвода, командир мотострелковой роты, заместитель, а затем командир мотострелкового батальона, Военная академия имени М.В. Фрунзе, начальник штаба полка, командир 113-го мотострелкового полка в Досантуе (Даурия – Забайкальский военный округ), заместитель командира мотострелковой дивизии (там же, в Забайкалье), затем в связи с заболеванием дочки – внучки Варенникова В.И., перевелся и служил в центральном аппарате Министерства обороны. Окончил Военную академию Генерального штаба. В связи с событиями в
271

августе 1991-го года уволился из Вооруженных Сил в звании полковника.


* * *

Младший сын Владимир родился и вырос на Севере, пробыв там почти 15 лет. Он тоже был вынужден шесть раз менять школу. И тоже решил идти по военному пути. Попытки Варенникова с женой отговорить его были решительно отвергнуты, хотя они ему напоминали о перенесенных лишениях во время отцовской службы.
Однако им было сказано: “Буду учиться в Московском военном общевойсковом училище имени Верховного Совета РСФСР”. Сказано – сделано. И путь его был таким же, как у Валерия: взводный, ротный, батальонный, командир. Затем – Военная академия имени М.В. Фрунзе, заместитель командира полка, наконец, командир полка.
Последнее выдвижение совпало с войной в Афганистане. Учитывая, что сам Варенников уже с конца 1984-го года “прописался” на постоянной основе в Афганистане, кадровое руководство не предлагало Владимиру службу на войне. Тогда он сам пишет рапорт о направлении его в Афганистан. Однако первый рапорт доходит только Главнокомандующему Юго-Западного направления генералу армии И.А. Герасимову. И все застывает. Тогда Владимир обращается с рапортом непосредственно к начальнику Главного управления кадров – заместителю министра обороны СССР генералу армии В.С. Сухорукову. Тот звонит отцу в Афганистан:
- Ваш сын подполковник Владимир Варенников прислал рапорт и просит, чтобы его направили в Афганистан. Как Вы?
- Думаю, что мне нельзя вмешиваться в его решения. Отношение к своему долгу, службе – это его личное.
- Тогда будем считать, что вопрос решен. Тем более что в настоящее время в 40-ой армии есть два вакантных места командира полка.
Не только отцу Варенникову, а любому ясно, каким образом на войне появляются “вакантные места”. Тем более что армия, где есть эта “вакантная” должность, находится в зоне ада. Конечно, командир полка – это не взводный и не ротный, но он непосредственно организует и принимает прямое участие в боевых действиях. Не стал Варенников уточнять, на какой полк его назначают – везде сложно. Может, только в полках, которые располагались непосредственно в Кабуле, периодами напряжение несколько спадало. Но в Афганистане любой человек, а, тем более, военный, мог погибнуть каждую минуту.
Варенников считал себя счастливым и всегда гордился, что младший сын с честью выдержал испытание Афганистаном. После него – в его послужном списке 201-ая мотострелковая дивизия в Душанбе. Затем Дальний Восток. Вначале Сахалин – Леонидово, а после окончания Военной академии Генерального штаба – Камчатка. Чукотка – тоже его епархия. Таким образом, та самая Чукотка, бухта Провидения, которую еще когда-то пророчили кадровики Варенникову, все-таки судьбоносно не обошла их семью. Затем Владимир опять вернулся на Сахалин, и служит там по сей день.


* * *

Но все это - в будущем. Пока же семья Варенникова состояла уже из четырех человек, а комнаты по-прежнему нет. Через неделю после рождения Владимира во время очередного посещения жены и сына сотрудники больницы объявили Варенникову, что завтра их выпишут – “так что готовьтесь забрать”. Что делать? Пришлось о сложившейся

272

ситуации рассказать командиру полка. Тот, надвинув папаху на лоб, задумчиво говорит:
- Тут есть один вариант. Одного нашего офицера выдвинули в Мурманск. Там он проживает в гостинице, а семья его осталась здесь, потому, как некуда ее брать. Вот если наш командир дивизии Дудченко переговорит с командиром Мурманской дивизии Давиденко, то вопрос можно решить. Освободится комната – хоть и на Ниве-три, но это уже крыша над головой.
Кобец отправился к командиру дивизии полка просить за Варенникова. Как он потом рассказывал, Василий Иванович Давиденко сразу пообещал решить этот вопрос за пару деньков. И действительно, через два дня – Кобец, улыбаясь, сообщил:
- Послал адъютанта с солдатами помочь семье офицера собраться. Сегодня же мы отправляем их в Мурманск. Все решено. Можете занимать комнату.
Нет слов, чтобы описать радость. “Бивуачная” жизнь порядком осточертела. Начальник квартирно-эксплуатационной службы временно выделил необходимую мебель. Кухонную утварь и посуду они подкупили. Сослуживцы подарили их малышу кроватку-качалку. На следующий день состоялось “великое” переселение в их квартиру. Она оказалась чистой, светлой, теплой и просторной. В квартире была еще одна комната. В ней проживал старший лейтенант (инженер) с семьей из трех человек. Дом был каменный, двухэтажный, типа коттеджа, с центральным отоплением и всеми другими бытовыми коммуникациями. Так что все было прекрасно. Отец с сыном и еще одним помощником постарались создать максимум уюта. Купили на первый случай необходимые продукты и поехали в больницу за женой и крохой. “Кроха-сын” оказался довольно большим и весьма требовательным, особенно когда дело касалось кормления. На голодный желудок не воспринимал ничего. В больнице их встретили с большой радостью: жена – потому что истосковалась по семье, а работники больницы, начиная от главврача – оттого, что они, наконец, освободили место. Когда они всей семьей загрузились в машину командира полка и отправились в путь, жена забеспокоилась:
- Куда мы едем?
- Как куда? В штаб!
- Да нет… Мы проехали поворот в военный городок.
- А мы заедем с другого КПП.
Варенников хотел сделать сюрприз, но здесь Валерий, хотя он с ним и договорился, не выдержал:
- Мама, да мы же получили комнату.
Пришлось Варенникову поведать супруге о своих “квартирных подвигах”. Вскоре они уже были дома. В их комнате было очень уютно. На столе вместо роз нежилась в банке пышная зеленая сосновая ветка, расставлены закуски, всевозможные деликатесы – икра, крабы, копченая рыба и т.д., а на кухне – привезенный из столовой обед.
О деликатесах. Когда Варенниковы приехали в Кандалакшу, то в первый же день обошли всем семейством военный городок, посетили Дом офицеров, который находился за ограждением городка, несколько расположенных вблизи магазинов и другие объекты. Первым на их пути из штаба полка, где они временно обосновались, был магазин военторга. Внешне неказистое, даже мрачное и непривлекательное одноэтажное здание, внутри оказалось настоящей “пещерой сокровищ”. Все верхние и средние полки магазины были в буквальном смысле забиты банками с крабами. Нижние полки – рыбными консервами, здесь были тресковая печень, лосось, шпроты, сардины (откуда они только взялись?) и даже петрушка. На прилавках палтус, треска, морской окунь, масло, мясо. В отделе “Овощи и фрукты” громоздились апельсины, яблоки, капуста квашенная, картофель, морковь, свекла. Но самое поразительное – в рыбном отделе у кладовщицы на табуретке стоял бочонок с красной икрой, из которой торчал черпак.
Они ходили, смотрели и переглядывались друг с другом: а как же теперь быть с
273

обещанной им цингой? Вспоминали, конечно, Игнатьева и других “знатоков”, которые нагоняли на них страх. Ольга Тихоновна даже не хотела уходить из магазина – все расхаживала и по-хозяйски рассматривала забитые деликатесами полки. А когда они вышли на улицу, она решительно сказала:
- Надо обязательно наши яблоки раздать солдатам. В штабе очень тепло и они могут пропасть.
Что они и сделали.
Так что когда Варенников привез жену со вторым сыном в их комнату, как положено на новоселье, с накрытым столом, изобилие и разнообразие снеди на котором у нее уже не вызывало удивления. Но от комнаты все они были в восторге. Еще бы – прожить полмесяца на раскладушках в штабе (считай – в казарме), и вдруг – такое! Конечно, по тем меркам это был настоящий рай. Тем более что жилье было уже не сданное в наем, а государственное.
Жизнь у Варенниковых пошла размеренно, спокойно. Завтрашний день никого не тревожил. Все знали, что обстановка в стране стабильная, волноваться нечего. Что же касается службы, то в любом нормальном полку она била ключом. Напряженная боевая подготовка. Ни одного случая, чтобы кто-то или что-то сорвало бы занятия хоть на один час. Как заместитель командира полка Варенников, как правило, приходил до подъема личного состава полка, а уходил после отбоя, то есть когда все в полку улягутся спать. Жизнь была напряженной, но интересной. Выходные дни обычно (но не всегда!) проводил с семьей – командир полка оценивал его труд по заслугам и на эти дни ответственным по полку назначал кого-то из других заместителей.
1955-ый год был для Варенникова, да и для страны, годом особенным. 6-го мая исполнилось 10 лет нашей Великой Победы. Как ни странно, в стране это событие не отмечалось. Однако в феврале на должность министра обороны был назначен маршал Г.К. Жуков (до этого он два года был первым заместителем у Булганина, который занимал пост министра обороны, ничего не смысля в военном деле, как и Хрущев). Это вызвало в войсках всеобщее ликование. А для Варенникова это было тем более дорого – ведь он воевал под его знаменем, видел его на Одере, встречался перед Парадом Победы и принимал по его приказу Знамя Победы.
Летом этого же 1955-го года Управление Северного округа (командовал округом генерал-полковник В.Я. Колякин) капитально проверяло ход боевой подготовки в ряде дивизий округа, в том числе и 54-ой стрелковой дивизии – очевидно, предвидя возможную проверку округа министром обороны. А поскольку командир полка полковник Кобец был в отпуске, и было приказано из отпусков никого не отзывать, Варенникову довелось представлять его 251-ый стрелковый полк. Отчитались нормально и были отмечены. Это, конечно, было заявкой на будущее. Там же Варенников познакомился с офицером Управления кадров округа подполковником Чичвагой, который в тактичной форме дал ему ряд умных советов для совершенствования службы. Он один из немногих кадровиков, который оставил благотворный след в его жизни и памяти.
Осенью 1955-го года, когда крейсер “Новороссийск” находился на рейде в Севастопольской бухте, произошла трагедия – мощный взрыв на борту корабля разворотил броню на несколько метров. Такой мощности взрыв не мог произойти от мины военного времени, если бы она вдруг поднялась с морского дна. Руководство флота из-за неорганизованности не предприняло необходимых мер для спасения личного состава. Да и борьба за жизнь корабля тоже не была организованной и продуманной. В итоге погибли сотни матросов и офицеров. Это была трагедия для страны. После предварительного разбирательства министр обороны Г.К. Жуков сделал на всех четырех флотах разборы случившегося с привлечением общевойсковых командиров тех военных округов,
оперативные границы которых на материке и островах совпадали с соответствующими
274

флотами.
На совещание руководящего состава Северного флота пригласили командиров дивизий и стрелковых полков (почему-то именно стрелковых, возможно, потому что они были наиболее многочисленными) 6-ой армии, штаб которой стоял в Мурманске. Группу дивизии возглавлял заместитель командира дивизии полковник Нестеренко – комдив был в отпуске. От 279-го и 284-го стрелковых полков поехали командиры полков, а от полка, в котором служил Варенников – пришлось ехать Варенникову, так как командир простудился и температурил.
Совещание было построено своеобразно. Вначале основные руководители из командования Северного флота доложили о состоянии дел. В ходе докладов Жуков задавал жесткие и четкие вопросы – начальники, отвечая, потели. Затем выступил министр. Он никого персонально не ругал, не унижал и тем более не оскорблял. Но после анализа докладов командования Северного флота и информации о тяжелом происшествии на Черноморском флоте Жуков безжалостно говорил о недопустимости вручения судьбы людей бездарным, бестолковым, неспособным командовать офицерам, генералам и адмиралам. О том, что каждый командир в мирное время постоянно должен считать, будто он в бою и обязан проявлять максимум заботы о том, чтобы не было потерь, чтобы не погибли люди – ведь они постоянно “общаются” с оружием и боевой техникой, а это в потенциале уже несет в себе большую опасность. Министр буквально растирал в порошок ту категорию начальников, которые в сложных условиях теряются, не способны принять необходимые решения и тем более не умеют организовать и направить личный состав на действия, которые бы стали для них спасением, как это случилось с крейсером “Новороссийск”. Он прямо говорил, что каждый командир и начальник в первую очередь должен оценивать сам себя, свои способности и возможности. И если у него есть какие-то сомнения – немедленно подать рапорт с просьбой перевести на работу без личного состава. Не надо ждать чрезвычайного происшествия, в результате которого будут человеческие жертвы. Не ждать приказов о снятии с должности – самому разобраться в себе и реально оценить свои возможности. В Вооруженных Силах должен быть образцовый порядок, а люди гибнуть не должны. Этого никто не позволит.
После совещания, проведенного Г.К. Жуковым, офицеры дивизии возвращались в Кандалакшу поездом Москва – Мурманск. Желания разговаривать не было. Все находились под впечатлением указаний министра обороны. Каждый думал о своем и о себе. Анализируя свою работу, себя, свои поступки, Варенников вынужден был перечислить десять упущений, которые, конечно, надо исправить. Подробно набросал себе в блокноте целый перечень мер, которые надо провести, чтобы максимально поднять уровень защиты личного состава, меры их безопасности при пользовании оружием, боевой техникой, боеприпасами и военным имуществом, особенно на учениях с боевой стрельбой. Фактически у Варенникова уже было вчерне набросано все, что надо сказать при информации командиру полка и отдельно офицерам, а также конкретные предложения.
Не обошлось и без саморазбора. Как говорил Г.К. Жуков: “А способен ли ты сам выполнить возложенные на тебя задачи?” Сложное это дело – разбирать самого себя. С одной стороны оправдательный мотив: “Работаю от зари до зари”. Но тут же возражал сам себе: “Ну, а что толку?” Взять хотя бы стрельбы: можно сказать, что в полку весь личный состав и все подразделения стреляют хорошо и отлично? Нет, рот плохих нет, но несколько взводов в полку стреляют слабо. Кто за это отвечает? Конечно, заместитель командира полка.
И вот в таком духе, по полочкам раскладывая себя, понял, что ему нужно объясняться с командиром полка: чтобы поднять боевую подготовку, в том числе
огневую, то он должен максимально сосредоточить свои силы именно здесь, и не
275

распыляться по различным административно-тыловым и техническим проблемам, куда его “окунул” Кобец.
С таким настроением и выводами Варенников вернулся домой. К этому времени его семье дали квартиру из двух комнат в военном городке. Это было великое событие. Апартаменты – царские: две комнаты, кухня, балкон. Да еще на четвертом этаже! Отсюда открывалась замечательная панорама предгорья Апатит, залива Белого моря и лесов, в основном хвойных пород. На лето жену с малышами Варенников отправил на юг, как это делали многие. И сейчас, вернувшись из Мурманска в новую отремонтированную квартиру, мог встретить их уже в хоромах.
В Кандалакшу приехали ночью. Утром Варенников доложил о совещании командиру полка. По внешнему его виду чувствовалось, что-то из его доклада он не все понял. Затем он пригласил остальных заместителей, и они вместе отобрали вопросы, которые могли быть предметом общей информации, после чего набросали задачи, которые поставит в связи с этой информацией командир полка. На взгляд Варенникова совещание прошло нормально и послужило дополнительным толчком к активной подготовке к итоговой проверке полка за год.
1956-ой год начался для Варенникова с вызова в отделение кадров дивизии, где он был предупрежден, что, возможно, в январе его пригласят в округ, точнее, в Управление кадров Северного округа, штаб которого располагался в Петрозаводске. Прошел январь, пробежал февраль. Варенников уже забыл об этом предупреждении. Вдруг 5-го марта телеграмма: “Прибыть на беседу к командующему войсками округа”. Командир полка Кобец пригласил его к себе и долго втолковывал, что он обязан знать и уметь доложить командующему в отношении полка. Затем перешел к тактике действий, посоветовал:
- Если будут предлагать какой-нибудь придворный полк – лучше не соглашайся, потому что Стученко обязательно снимет за малейший просчет. Сейчас, насколько ему известно, он намерен снять командира полка, который пробыл в должности всего 5 месяцев. Причина банальная – какая-то рота шла из городской бани после промывки в плохом виде. Командующий, проезжая, увидел это и сразу принял вот такое решение.
В общем, найдя какую-нибудь причину, Кобец первый раз перешел в разговоре с Варенниковым на “ты”.
- Скажи, например, что хочешь еще побольше набраться опыта в должности заместителя командира полка. Я неспроста тебя посвящаю в разные административно-хозяйственные вопросы. Но если будет нажим, не вздумай кочерыжиться, надо соглашаться. Иначе все горизонты вообще захлопнутся.
Делать нечего – Варенников отправился в Петрозаводск. В установленное время явился в Управление кадров округа. Встретился с направляющимся в 6-ую армию подполковником Чичвагой. Принял он его тепло. Говорил не торопясь, и с удовольствием.
- Командование оценивает Вас очень хорошо. Полковник Кобец прямо заявляет: “Варенников способен успешно решать в полку все вопросы. А что касается боевой и учебной базы, то все обращаются только к нему”. Командир дивизии генерал Дудченко считает, что Варенников – готовый командир полка. Но поскольку из Алакурты уезжает из дивизии командир полка по замене, надо просить, чтобы сюда прислали не командира полка, а заместителя командира. Можно было бы Варенникова в дивизии назначить командиром, а вместо него – офицера, прибывшего по замене.
- Если бы мне было оказано такое доверие, я, конечно, был бы очень благодарен, - начал, было, Варенников.
- Но, но, но! – по-доброму перебивает его Чичвага. – Командующему округа нужен именно командир полка – в местный полк. Начальник назвал командующему две фамилии, в том числе и Вашу. Если генерал – полковник Стученко встретится с Вами и
побеседует, то прикажет назначить именно Вас. Полк есть полк! А когда предлагается
276

такая должность, капризничать нельзя. Хотя, конечно, надо учитывать, что это “королевский полк”.
Было видно, что Чичвага сам был против того, чтобы Варенникова назначили именно на этот полк, но, сказать об этом в беседе с Варенниковым он не мог, так как начальник Управления кадров уже заявил его фамилию. Тогда Варенников начал издалека:
- Но ведь можно сделать так, чтобы меня к командующему вообще не водили.
- Как это? Он приказал представить на беседу обоих, после чего он лично объявит,  кого предпочитают.
- На мой взгляд, начальник Управления кадров мог бы привести одного и до непосредственной беседы самого командующего с кандидатом, расхвалить его по максимуму, а затем, между прочим, сказать, что Варенников тоже вызван, но, оказывается, у него такие обстоятельства, которые, наверное, надо учесть и забирать его из полка, где он замом, нежелательно. Дело в том, что он начал капитально переоборудовать учебно-материальную базу, в том числе стрельбище и другие объекты, поэтому целесообразно дать возможность именно ему завершить начатое, так как другие этого сделать не смогут, - изложил Варенников свой “план”.
- Вообще-то идея неплохая, - раздумчиво сказал Чичвага. – Пожалуй, пойду сейчас доложу начальнику. Постараюсь убедить.
Чичвага ушел, наказал, чтобы Варенников ждал его в кабинете. Пока он обхаживал начальство, Варенников дозвонился до Кандалакши и связался с командиром полка, обрисовал ему обстановку, и предупредил его, что из Петрозаводска могут быть звонки по поводу его возможного нового назначения. И действительно, его предложение оправдалось: начальник Управления кадров буквально через несколько минут после звонка Варенникова Кобецу позвонил командиру полка и тот полностью подтвердил, что  Варенников составил план капитального преобразования учебно-материальной базы, закупил много оборудования, кое-что заказал на местных предприятиях. В общем, работа у него по подготовке к решающим действиям, в первую очередь, подготовке материальных средств, велась полным ходом.
Наконец, вернулся Чичвага. Улыбнулся во весь рот.
- Кажется, кое-что проклевывается. Пошли к начальнику. Он хочет с Вами переговорить.
Они шли по длинному коридору, а Чичвага информировал Варенникова о разговоре его начальника с Кобецом. Вдруг у входа в приемную к начальнику Управления кадров Варенников встречает выпускника его курса академии подполковника Н. Трегубова. Они обнялись. Трегубов ему говорит:
- Не стал тебе звонить, когда узнал, что ты тоже представлен кандидатом на местный полк. Думаю, встретимся в Петрозаводске. Так и произошло.
- Николай, так это ты претендуешь на полк? Я этого совершенно не знал. А если бы знал, то сразу снял бы свою кандидатуру, - и затем, уже обращаясь к Чичваге, Варенников говорит: - Вот вам еще один убедительный факт против моего назначения. Кто имеет больше преимуществ? Конечно подполковник Трегубов, а не я. Он уже является выше по положению – все-таки офицер для особых поручений командующего войсками округа.
С этим они и зашли в кабинет к начальнику Управления кадров округа. Трегубов остался в приемной, поскольку он с ним он уже встречался.
- Что же Вы не сказали, что у Вас там начинается работа по преобразованию учебной базы? – спросил главный кадровик.
- Так меня об этом никто не спрашивал, - смиренно молвил Варенников, а потом
добавил: - Кроме того, оказывается, есть еще один весомый довод, чтобы отвести мою
кандидатуру. Подполковник Трегубов даже по своему служебному положению имеет
277

преимущества. Но это формальность, фактически его уже прекрасно знает командующий войсками округа.
- Ну, это не убедительно. Хотя, что-то и значит. Давайте будем действовать так: я с Трегубовым иду к командующему, а вы с Чичвагой ожидаете меня здесь. На всякий случай.
Полковник забрал Трегубова и ушел, а те остались в приемной. Варенников посмотрел на часы:
- Если все решится за два-два с половиной часа, то я мог бы сегодня попасть на мурманский поезд.
- Да, конечно, но Вы, Валентин Иванович, еще и дипломат – все-таки ловко обставили!
- Ничего я не обставлял. Все реально присутствует. Мне только не понятно, к чему этот формализм: ваш начальник сейчас будет представлять генералу Стученко его же порученца! Да он же знает его как облупленного.
Чичвага молча улыбнулся. Видно, в душе был согласен. Но тут же вмешался дежурный приемной начальника:
- Это же не обычный акт – назначение в полк.
Пропустив реплику дежурного, Варенников продолжал, обращаясь  к Чичваге:
- Вот попомните мои слова – придворным полком будет командовать Трегубов. Что бы там ни произошло, командующий никогда об этом не станет где-то говорить. А Трегубов может уверенно командовать и ждать повышения.
Чичвага уже не улыбался, а хохотал. Как говорят в народе, Варенников не в бровь, а в глаз врезал. Действительно, на такие придворные посты и назначать надо придворных, тогда все будет в порядке.
Минут через двадцать вернулся Трегубов. Веселый и радостный, сообщил всем, что все решено – его назначили! Присутствующие поздравили. А Чичвага еще поздравил и Варенникова. Трегубов с упоением рассказывал:
- Все прошло как по маслу. Командующий сказал, что он во мне не сомневается, и пожелал успехов. А начальник Управления кадров, когда я уходил, велел передать, чтобы вы оба его ожидали.
- Коля, я очень рад за тебя и еще раз поздравляю. Пошли кого-нибудь на вокзал – взять мне билет до Кандалакши. Вот требование для его приобретения.
- Это я сделаю, но мы должны это событие еще обмыть! Поэтому давай условимся: когда встретитесь с полковником и получите от него ЦУ (ценные указания), дождитесь меня или моих звонков у Чичваги.
Наконец, начальник Управления кадров явился. Не получив, однако, от него никаких указаний, а лишь пожелание и дальше служить хорошо, Варенников отправился к Чичваге. А Трегубов уже тут как тут.
- Хотел идти за вами. До отхода поезда остался час. Поехали! Марина уже “на парах”, а в привокзальном ресторане решим все проблемы.
Чичвага вначале упирался – вдруг позвонит начальник, ведь уходить раньше начальства не принято, но потом согласился. В ресторане, оказывается, уже был готов стол с вкусной снедью. Первый тост, естественно, был провозглашен за назначение Николая. Затем начались воспоминания об учебе, друзьях-товарищах. В общем, было душевно и тепло.
Потом Варенникова проводили к вагону, распрощались, и он уехал. В купе никого не было (Варенников подумал сразу, что это работа Трегубова). Лег, но сон не приходил. А мысли нагромождались одна на другую. Как всегда, о жизни, о перспективе…


278


* * *

Лето 1956-го года началось рано. В мае уже растаял снег, и полк выехал в летний лагерь, который частично построили за лето 1955-го года и закончили. Личный состав жил в палатках, в которых имелись печи, а все остальное – штаб, столовые, офицерские общежития, медпункт, клуб и т.д. – размещалось в помещениях барачного типа. Здесь же был и полевой автопарк. С выездом полка в лагерь зимние квартиры (казармы и прочее) начали капитально ремонтировать. Как и в прошлом году, офицерские семьи в большинстве своем отправились с малышами на юг. Варенниковы поехали в Сухуми.
Подполковник, заместитель командира полка, который, кроме денежного содержания никакого побочного приработка не имел, был, однако, способен отправить семью на все лето на Черное море, где внаем снималась комната, и дети могли пользоваться природной благодатью и хорошо питаться. Уезжали в начале июня и в конце сентября возвращались.
В напряженной боевой учебе и проведении капитального ремонта лето пролетело быстро. В лагере все руководство было поручено Варенникову, а на зимних квартирах – начальнику тыла подполковнику Боксерману. Но когда в школе командир полка уезжал в отпуск, а одновременно с ним и другие заместители командира полка, то Варенникову, как оставшемуся за командира, поручалось контролировать все.
Дела в полку шли неплохо. В августе были проведены контрольные проверки по основным видам боевой учебы. Результаты были обнадеживающие. Не совсем удачно решались проблемы капитального ремонта. Если огромную казарму, вмещающую в себя почти две тысячи солдат, удалось отремонтировать к сентябрю, то работы по столовой затянулись (штаб и другие здания не ремонтировались). Но чтобы их не скомкать и не сделать ремонт абы как, решили соорудить рядом со столовой времянку – барак с полевыми котлами, в котором оборудовать варочный цех, а под натянутым тентом поставить столы. Здесь же поставили умывальники полевого типа для мойки котелков. По расчетам ремонт затягивался до октября.
В начале сентября вместе с возвращением командира полка из отпуска приходит телеграмма из округа, чтобы Варенников опять приготовился выехать в Управление кадров округа в связи с рассмотрением его кандидатуры на должность командира полка. Варенников показал это оповещение командиру полка.
- Да, видно, они вцепились основательно. Но зачем вызывать в Петрозаводск?
Кобец при Варенникове связался с Чичвагой и выяснил обстановку. Оказывается, непосредственно в Мурманске стоит 56-ой стрелковый полк 67-ой стрелковой дивизии. Командира этого полка подполковника Александра Васильевича Пащенко выдвигают на заместителя командира 131-ой стрелковой дивизии, которая стоит в Печенге. Рядом, через забор с 56-ым стрелковым полком был штаб дивизии, а через два квартала – штаб 6-ой армии. Поэтому не было того дня, чтобы в полку не маячил бы какой-нибудь визитер.
Кобец – Чичваге в телефонную трубку сердито:
- Так это хрен редьки не слаще, что вы в прошлом предлагали, что сейчас. Передаю трубку Валентину Ивановичу.
- Здравствуйте, слушаю Вас.
Чичвага:
- Ну, Вы поняли обстановку? Однако самое главное в том, что уже есть предварительное решение – командующий войсками округа сказал: “Вот вы, кадровики, в прошлый раз вызывали сюда Варенникова. Вот его и назначить на 56-ой стрелковый полк”. Поэтому сейчас затевать что-то подобное прошлому разу опасно. Генерал Стученко вообще никому по несколько раз должность не предлагает.
279

- Так если все фактически решено, зачем ехать в Петрозаводск?
- Вопрос правильный. Поэтому я постараюсь убедить начальника Управления кадров Вас не вызывать, а сразу прислать выписку из приказа о назначении.
Варенников сидел с командиром полка в его кабинете, и разбирали подробно обстановку. Все было нормально. И, что особо примечательно, до сентября месяца не было ни одного чрезвычайного происшествия! Это в таком-то огромном полку!
Через час позвонил Чичвага и объявил, что командующий войсками округа решил Варенникова не вызывать, а назначить сразу. Телеграмма будет послезавтра, выписка же придет вместе с предписанием на следующий день.
Кобец с печалью в голосе:
- Вот и пришла пора расставаться.
- Скажу откровенно, мне не хочется уезжать, - загрустил Варенников. – Привык так, что все вроде родные. Да и полк, куда я должен ехать, стоит на “лобном месте” – кругом одни начальники.
- Это во многом зависит от командиров. Вот у нас штаб и службы дивизии стоят вместе с нами в одном городке. Но комдив никому не разрешает ходить в полк без его ведома. Только когда какая-то официальная проверка или что-то подобное. А в Мурманске этот полк – как проходной двор.
Кобец вызвал адъютанта и отдал распоряжение, чтобы тот организовал ужин в комнате командира полка в столовой (была такая комната). И стал обзванивать заместителей командира полка. Условились через час встретиться в этой комнате. Боксерману было поручено обеспечить “горючее”. Потом, обращаясь уже к Варенникову, Кобец спросил:
- А где семья?
- Вчера приехала.
- Вот как кстати. Вроде все договорились. Поскольку тебе надо еще собираться, давай сейчас организуем проводы, а там – занимайся своими делами.
Уже от себя Варенников позвонил домой и сказал, что немного задержится: приехал командир полка. Не удержавшись, намекнул жене, что, очевидно, через пару дней поедут в Мурманск. Она немного помолчала, а потом обронила:
- Мы готовы и в Мурманск. За ним – Северный полюс.
- Это – посмотрим, - в тон ей ответил муж.
А ведь сложилось так, что жена, как в воду глядела – после Мурманска они переехали служить и не на Северный полюс, а на полуостров Рыбачий – все ближе к полюсу.
Ну, а на прощальном вечере все было как обычно: теплые слова, добрые пожелания, мудрые наказы и конечно: “Не забывай, не зазнавайся, пиши, звони!” Посидели часа три. Разошлись грустные… Командир полка приказал адъютанту, чтобы помог собраться Варенникову.
Дома Варенникова встретили одним вопросом:
- Куда конкретно и когда?
Естественно, по ходу разговора возникали и другие проблемы. Но самое главное – жилье. Варенников успокоил. Сказал, что Кобец переговорит с командиром полка, а генерал Дудченко – командиром Мурманской дивизии, и этот вопрос решат.
Учитывая, что они уже “обросли” кое-какой мебелью, потребовалось заказывать контейнер.
Пришла телеграмма о назначении Варенникова. Это было основание для выдачи ему проездных документов. А дальше все пошло, как и предполагалось. Ходил по вызову
к командиру дивизии. Он принял его вместе с заместителями командира дивизии.
Поблагодарил за службу, за вклад, который Варенников, по его мнению, внес, и пожелал
280

от имени всех, чтобы полк, которым он будет командовать, был отличным. Зачитал приказ, которым ему объявлялась благодарность и он награждался памятным подарком.
Вечером командир полка собрал офицеров. И тоже выступил со словами благодарности. Все было очень хорошо и от души. Но на сердце, как всегда в таких случаях, тоскливо: жаль расставаться с отличным коллективом и совершенно не ясно, что его ожидает там на месте.
Пришла выписка из приказа о назначении Варенникова командиром 56-го стрелкового полка 67-ой стрелковой дивизии и предписание, подписанное командующим войсками Северного военного округа, где определены сроки прибытия Варенникова к новому месту службы. Семья быстро собралась.


* * *

В Мурманск поезд приходит утром. Не успели вагоны остановиться, как к ним в купе входят два подполковника: один из них заместитель командира полка по политчасти Сбитнев, второй – начальник тыла полка Титов. Они тут же перезнакомились и, разместившись в двух машинах, поехали на квартиру. Первый раз, когда Варенников приезжал в Мурманск на разбор Жукова, город на него особого впечатления не произвел – то ли он должного интереса не проявлял, то ли потому, что сразу с вокзала отправились в Североморск. Квартира хорошая, теплая. Правда, она давно не видела ремонта, но это дело второстепенное. Главное, что она есть. Вдобавок к ней была еще кое-какая мебель, принадлежащая, правда, гарнизонной КЭЧ (квартирно-эксплуатационной части). Они разнесли вещи по разным комнатам. Варенников записал номер телефона и вместе с подполковником отправился в полк, оставив жену с ребятами устраиваться и пообещав скоро приехать. Но приехал только вечером. Хорошо, что Титов проявил заботу и прислал на квартиру командира полка командира хозвзвода полка. Старшина помог хозяйке устроиться и привез для временного пользования кое-какой солдатский скарб, имея в виду, что контейнер подойдет не сразу.
Чем ближе Варенников с подполковниками подъезжали к расположению полка, тем больше Варенников волновался. Удивительно, но он не испытывал этого чувства, когда его вызывал командующий войсками округа, когда предстояла или предвиделась какая-нибудь проверка. Но здесь вроде и причин особых не было, а волновался. Наверное, интуиция подсказывала Варенникову недоброе. Приехали к КПП (контрольно-пропускной пункт), представлявший собой хижину из старых почерневших досок с небольшим окошком. После длительных сигналов из нее вышел замызганный, весь в саже, солдат. Не глядя на них, открыл одну створку ворот, которая тоже висела на одной петле (вторая створка вовсе не открывалась) и, расставив ноги, стал ждать, когда машины заедут в военный городок. У Варенникова сжалось сердце.
Варенников приказал заглушить двигатели и заехать в городок через 20 минут, а они отправились пешком. Все молча вышли, прошли в открытую створку. Варенников отдал честь удивленному солдату, который с любопытством рассматривал их, всё оглядываясь почему-то назад (возможно, предполагал, что Варенников отдал честь кому-то другому). Варенникова поразило, что в городе в основном чисто, дороги и тротуары асфальтированы, а в военном городке, который должен быть олицетворением лучшего, приходится в буквальном смысле месить грязь. Была осень, дожди, но откуда взялась земля для грязи?
Они остановились посреди дороги. Справа шла деревянная стена обветшалого
паркового строения, прямо дорога уходила на тыловой двор, впереди, слева от дороги,
виднелось добротное длинное одноэтажное кирпичное здание – это был штаб и
281

медицинский пункт полка. А строго влево, за большим условным плацем, стояли параллельно две массивные трехэтажные казармы, между которыми образовался еще один небольшой плац.
Они стояли, а Варенников думал: как можно в этих условиях жить? Пролетела мысль: “А ведь здесь и голову можно сложить!” Варенников попросил провести его в кабинет командира полка. Зашли в штаб: светло, чисто, уютно – совсем другой мир. В кабинете командира полка из-за стола встал подтянутый, энергичный полковник. Варенников представился. Он приветливо улыбнулся, пожал Варенникову руку и отрекомендовался:
- Полковник Александр Васильевич Пащенко, командир полка. А это начальник штаба полка подполковник Леонид Андреевич Дубин.
Варенников глянул на краснощекого, но уже значительно облысевшего подполковника и сразу не смог вспомнить – где он его видел? Эти черненькие, быстренькие глазки. На фронте? В Группе войск в Германии или в академии? Ну, где? А он стоял и улыбался до ушей. Наконец, не выдержал и выстрелил:
- Я же Ленька Дубин – редактор школьной газеты!
Господи, это же наш Ленька! Ленька из Армавира.
Они обнялись и долго тискали друг друга в объятиях, не обращая внимания на
окружающих. Пащенко, глядя на них, заметил:
- Вот в народе говорят, что муж да жена – одна сатана. А здесь командир и начштаба – одна сатана. Дело, в общем, будет.
После общей беседы Пащенко отпустил всех. Они остались вдвоем. Варенников понял, что сейчас будет сказано главное. И не ошибся.
- Валентин Иванович, - начал Пащенко, - скажу откровенно – я тебе не завидую. Полк тяжелый, устроен плохо. Никто не хочет заниматься ремонтом. Условия – сам уже видел. Стрельбище далеко. Полк замучили самовольные отлучки. Офицеры обозлены. Боевая подготовка еле-еле тлеет.
И в этом духе “информировал” Варенникова час. А его все подмывало спросить: “Если в полку такая обстановка, то почему же Вас выдвинули заместителем командира дивизии?” Но вместо этого спросил:
- Так что Вы рекомендуете делать? Так же продолжаться не должно!
- Это точно, - согласился он охотно, - так продолжаться не должно. Но так будет продолжаться, пока старшие начальники не повернуться к полку лицом.
- А Вы ставили этот вопрос перед кем-нибудь?
- Конечно, ставил. И мне постоянно отвечали: меры будут приняты. Или просто молчали. И вот мер никто не принимает, а все рассчитывают, что полк все решит сам или обойдется как-нибудь. Поэтому до меня сняли сразу двух командиров полков: один и года не прослужил у нас, а второму дали покомандовать всего шесть месяцев. Лишь я не только продержался полтора года, но и выдвинулся. А что Вас ожидает, я не могу даже предположить, тем более что против Вашего назначения на этот полк и командование армии, и командование дивизии. Вы представляете? Все и все против Вас. У них свои есть кандидаты и первый из них – Дубин, а тут Вы.
- Мне все ясно, - оборвал Варенников его “красноречие”. – Очевидно, мне надо представиться командиру и комдиву, а затем принимать дела.
- Да, пожалуй, надо представиться, - согласился Пащенко. – Что касается приема дел, то все материально ответственные лица представили рапорты, и мы можем подписать документы о приеме и сдаче уже сегодня. Дело в том, что мне приказано завтра утром
выехать в Печенгу к новому месту службы.
Варенникова это крайне удивило, но он согласился. Взяв офицера полка, он поехал
к командующему 6-ой армии. Это минутах в десяти от полка. Оказалось, что командарм
282

генерал-лейтенант Бориков в отъезде, за него остался начальник штаба армии генерал-майор Никитин. Он принял Варенникова сразу. Варенников вошел в кабинет и с порога:
- Товарищ генерал! Подполковник Варенников. Представляюсь по случаю назначения на должность командира 56-го стрелкового полка.
Никитин встал из-за стола и, подавая ему руку, стал прохаживаться по просторному кабинету:
- Здравствуйте, товарищ подполковник. Вы понимаете, получилось какое-то недоразумение. Дело в том, что Военный Совет армии принял решение и представил на эту должность подполковника Дубина. Видно, командующий войсками по каким-то причинам не успел рассмотреть наше решение. Я уверен, что оно будет удовлетворено. Поэтому считаю, что Вам не следует пока принимать полк. Лучше подождать.
- Товарищ генерал, я совершенно не намерен что-то ждать. Мне приказано сегодня прибыть в Мурманск и вступить в должность командира полка. Что я уже и делаю. Если командующий войсками округа изменит свое решение, я сдам полк тому, кому будет приказано.
- Смотрите! Я Вас предупредил, потому что не хотел, чтобы Вы оказались в смешном положении – только принял и тут же надо сдавать.
- Ничего, мы переносили и более сложные потрясения. Если у Вас нет ко мне никаких указаний, то я мог бы действовать.
- Да нет. Указаний никаких.
- Разрешите идти?
- Идите.
Варенников вышел. Но не подавленный, а злой. Что за ханжа? Что за манера разговаривать с новым, совершенно незнакомым офицером? Варенников прибыл к новому месту службы с надеждой, что поддержат, помогут, а здесь все наоборот.
Верно говорится: нам не дано предугадать. Через 20 лет Варенников встретился с Никитиным в Москве. Он был генерал-майором, преподавателем Военной академии имени М.В. Фрунзе, а Варенникова, генерал-полковника, назначили председателем Государственной экзаменационной комиссии по выпуску слушателей академии. В то время Варенников уже несколько лет командовал Прикарпатским военным округом. Начальником академии был генерал армии А. Родзиевский. Делая разбор деятельности профессорско-преподавательского состава академии, Варенников вглядывался в лица людей, участвовавших в этом совещании. И вдруг увидел Никитина. Он мало изменился. Очевидно, он почувствовал, что Варенников его узнал. Варенников закончил выступление, Родзиевский поблагодарил его за рекомендации, заявив при этом, что все они будут выполнены, после чего совещание завершилось и уже в вольной беседе с преподавателями, вместе с Алексеем Ивановичем отвечали на вопросы. Вдруг раздается голос Никитина:
- Алексей Иванович, а ведь генерал-полковник Варенников – это наш с Заполярья. Вот мы кого вырастили.
Алексей Иванович вопросительно посмотрел на Варенникова. Варенников вынужден был ответить:
- Да, было дело – мы с товарищем генералом служили на Севере.
Будучи умным человеком, Родзиевский понял, что ничего хорошего вспомнить о Никитине Варенников не может. На том их встреча и закончилась.
Ну, а в 1956-ом году после “любезной” беседы с временно исполняющим обязанности командующего 6-ой армией Варенников поехал в штаб дивизии. Командира дивизии генерал-майора Давиденко тоже на месте не оказалось – уехал в Москву учиться, за него остался начальник штаба дивизии полковник Крутских. В приемной сидел
лейтенант. Варенников попросил его доложить полковнику о нем. Лейтенант ушел за
283

таинственную дверь. Через минуту вернулся немного взъерошенный, но сообщил:
- Товарищ полковник сказал: “Хорошо”. И больше ничего.
- Ну, раз “хорошо” – будем ждать.
Прошло полчаса. Вдруг дверь кабинета распахивается и на пороге появляется крепкий, среднего роста полковник с крупным лицом. Сделав вид, что не замечает Варенникова, он стремительно проходит мимо и удаляется по коридору. Варенников посмотрел на лейтенанта. Тот пожал плечами, но ничего не сказал. Прошло еще 20 минут. Полковник возвращается и, все так же, не замечая Варенникова, идет в кабинет, плотно закрывая за собой дверь. Минут через пять Варенников, обращаясь к лейтенанту, говорит:
- Доложите полковнику. Если он очень занят и не сможет меня сейчас принять, то я приду в удобное для него время, а сейчас ухожу в полк.
Лейтенант зашел в кабинет и буквально через несколько секунд выскочил, приглашая Варенникова зайти. Варенников подумал: подействовало! И еще пришла мысль, хоть и тяжелая, но ясная и реальная: “Что ж, война – так война! Сдаваться не будем!” С этим он и зашел к полковнику Крутских. Тот стоял посредине кабинета, широко расставив ноги. Не выслушав Варенникова (а тот хотел представиться) и, не поздоровавшись, сразу “взял быка за рога”:
- Чего Вы волнуетесь? Я знаю, что Вы подполковник Варенников, что Вы якобы назначены на 56-ой полк, что Вы даже намерены этот полк принимать, хотя у нас давно вместе с Военным Советом армии принято решение – назначить Дубина. Полк сложный, он все знает (два года начальником штаба), мы его знаем, и это все обеспечит успех делу. Логично! Вы были у начальника штаба армии.
- Во-первых, товарищ полковник…
- Нет! Нет! Вы были у начальника штаба армии генерала Никитина?
- Вы меня не перебивайте, иначе уйду! Я к Вам пришел не наниматься на работу, а довести до Вашего сведения, что, согласно приказу командующего войсками, я с сегодняшнего дня командир 56-го стрелкового полка. Не якобы назначен, а уже командир полка. Нравится это кому-то или не нравится – другой вопрос. Я совершенно не волнуюсь, как Вы заявили. Я более час у Вас в приемной, а Вы не принимаете и даже не ориентируете, когда можете принять! Учтите, пока существует приказ командующего войсками, я буду командовать полком, и никто не имеет права, кроме командующего, отстранить меня от командования.
- Вы что мне здесь читаете мораль? Вы где находитесь?
- Я никогда и никому мораль не читаю, тем более старшим. Я разъясняю. И полностью отдаю себе отчет, где я нахожусь и с кем разговариваю. Есть ли у Вас ко мне какие-либо указания, товарищ полковник?
- Ишь какой…
- Какой уж есть!
- Есть рекомендация – пока в командование полком не вступать, а подождать, когда в верхах разберутся с этим недоразумением.
- Учту Вашу рекомендацию, но полк я уже принимаю. Разрешите идти?
- Идите!
И что-то еще было сказано вслед, вроде того что “… на все четыре стороны”. Варенников вышел, попрощался за руку с лейтенантом и пошел по длительному коридору. В небольшом холле, где лестница шла на первый этаж, было большое окно, обращенное в военный городок 56-го полка (штаб дивизии, как уже сообщалось, находился от полка через забор). Варенников подошел к окну. Это был прекрасный
наблюдательный пункт – все как на ладони. Можно было представить, что каждый начальник, сидя на своем рабочем месте на втором этаже, имел отличную возможность
наблюдать буквально за всем, что происходит в полку. Постоял, погрустил… Представил
284

внутренние проблемы и внешние, которые будут исходить от армии и дивизии, но, не поддаваясь этому настроению, наоборот, еще больше озлобившись на свое будущее руководство, решительно отправился в полк.
Офицер ожидал Варенникова внизу, а машину он отпустил сразу. Варенников извинился, что заставил долго ждать и сослался на обстоятельства. Штаб дивизии располагался в начале небольшого переулка. А на углу, уже вдоль основной магистрали, составляя своей тыльной стеной часть границы военного городка, стоял гарнизонный Дом офицеров. Это длинное двухэтажное здание имело приличный внешний вид и хорошую внутреннюю “начинку”, в том числе отличный зрительный зал.
Обогнув Дом офицеров, Варенников с офицером вошли через знакомый КПП в свой теперь уже родной военный городок. Выскочил дежурный и четко представился. Варенников подумал, что кто-то уже “приложил руку” (наверное, утренняя “прогулка” от КПП до штаба полка стала достоянием начальника штаба). Это хорошо. Дело шло к вечеру. Варенникова ожидал Пащенко.
- Ну, наконец-то! А я уж думал, что эти акулы тебя проглотили.
- Да нет. Вроде все обошлось. Начальники здесь очень любезные и внимательные.
- Мне все известно в деталях, - засмеялся Пащенко. – Крутских мне говорит: “Ну, и тип приехал!”. Валентин Иванович, учитывая, что я завтра утром все-таки должен уехать уже в Печенгу, предлагаю: первое – подписать все документы о приеме и сдаче; второе – направить донесение командиру дивизии; третье – попить чайку на прощание. Я все организовал.
Предложение было принято. Расположились в кабинете командира полка. Начальник штаба представил очередной рапорт - донесение, подтверждающее уход Пащенко. Варенников подписал заготовленное на имя командира дивизии донесение о том, что 56-ой стрелковый полк он принял.
Затем они прошли в кабинет заместителя по политчасти Сбитнева – здесь был накрыт стол. Действительно, был только чай и бутерброды.
- Валентин Иванович, я совершенно не пью, - пояснил Пащенко. – Если желаешь, могут принести.
- Так это же прекрасно – душистый чай! Ничего не надо, тем более что и товарищи, видно, к этому привыкли.
Весь день у Варенникова крошки во рту не было, да и утром он перехватил на ходу, поэтому набросился на бутерброды, которых было предостаточно. Разговор вертелся вокруг полка, вокруг 131-ой печенгской дивизии, в отношении начальников. Варенников, разумеется, только слушал, не высказывая своего отношения ни по одному вопросу. Считал, что просто нетактично что-то говорить человеку, побывавшему всего несколько часов в тех условиях, в которых товарищи “варились” уже годами.
Пащенко особое внимание уделил начальнику штаба дивизии полковнику Крутских:
- Дмитрий Андреевич – своенравный человек, упрямый. Считает, что только он единственный в дивизии мыслит правильно и отдает умные распоряжения. Остальные или заблуждаются, или не полностью представляют проблему, а поэтому идут путем полумер. Особое удовольствие он получает, поучая командиров полков. Вот и сейчас, оставшись за командира дивизии, он по нескольку раз на день дает указания. Я уже привык к этому и,
не желая портить себе нервы, всегда с ним соглашаюсь и делаю свое дело.
- Вот и при встрече с тобой, Валентин Иванович, - продолжал Пащенко,
подталкивая Варенникова к обсуждению темы, - он проявился таким, каков он есть. Приехал новый офицер, тем более на должность командира полка, а он?
Варенников ел и слушал, слушал и ел. Естественно, на шутки реагировал, а
серьезные вопросы старался не обсуждать. Вот и о Крутских, конечно, Варенников
285

совершенно не комментировал его поведение. А, забегая далеко вперед, обязан отметить, что впоследствии он с ним был не только в хороших отношениях, но стал с ним близким другом. То, что впервые он так встретил Варенникова, то куда ему было деваться, когда сверху давил начальник штаба армии.
Было время, предоставлялась Варенникову возможность “отыграться”. После окончания Военной академии Генерального штаба Варенников получил назначение на должность командира 26-го армейского корпуса (Ленинградский военный округ), штаб которого стоял в Архангельске, а одна из дивизий – 69-ая мотострелковая – дислоцировалась в Вологде. Объезжая войска, он поездом прибыл в Вологду. На перроне вокзала Варенникова встречает … - кто бы вы думали? – командир вологодской дивизии генерал-майор Дмитрий Андреевич Крутских.
Вот такие повороты делает судьба на жизненном пути. Но к этому времени они были уже в дружеских отношениях, и все негативное между ними поросло мхом.


* * *

Затянувшиеся проводы Пащенко с прощальным чаем подошли к концу. Он объявил, что за ним уже из Печенги прибыли “его” машина и адъютант и на рассвете он убывает. Проводили его тепло. С офицерами и полком он отдельно, оказывается, уже распрощался.
Уже перед штабом, садясь в машину, Пащенко еще раз сказал Варенникову:
- Сложнейший полк, тяжелейшая ноша. Это только я смог на нем продержаться полтора года. А тебе желаю: “Ни пуха, ни пера!”
Варенников с Пащенко расстались друзьями. А через несколько лет судьба опять их свела. Но теперь отношения были далеко не дружескими.
… Вернувшись с заместителями в помещение штаба, зашли в кабинет командира полка, чтобы договориться о последующих их действиях: на завтра, на неделю и на месяц. Завтра Варенников проводит развод на занятиях и на общем построении представляет себя полку (коль некому это сделать из дивизии или штаба армии); до обеда обойдет и подробно ознакомится со всеми подразделениями и объектами полка на месте; в обеденное время проедет на стрельбище в район выхода полка по боевой тревоге; вечером проведет совещание с офицерами полка, на котором поставит задачи на следующий день.
Распрощались. Начальника штаба и его заместителя попросил зайти к нему с планами боевой подготовки и подъема полка по тревоге.
Посмотрел документы в общих чертах, сказал Дубину, чтобы он провел всю организаторскую работу на завтра и отправлялся домой, а заместитель начальника штаба – ждал у себя, пока Варенников не закончит знакомиться с документами.
План боевой учебы (боевой и политической подготовки) был обычным. Все это Варенникову было знакомо по прежней службе. Не ясно было лишь, в какой степени он выполнен, и с каким качеством. Пригласив заместителя начальника штаба майора Семенова, попросил его в общих чертах дать ему ориентировку в целом и за каждую роту. Оказалось, формально все отмечают, что расписание занятий выполняется, а фактически этого нет: много времени  тратится на дорогу  к учебным полям, к стрельбищу, да и
личный состав частенько направляется на различные работы, в основном на разгрузку
сейнеров с рыбой. Из подробной характеристики каждой роты и батальона, сделанной
майором, следовало, что самым лучшими подразделением является полковая школа майора Терева. Остальные – с трудом тянут на тройку. Но главный бич – чрезвычайные происшествия и самовольные отлучки.
Сложнее обстояло дело с подъемом полка и выходом в районы сосредоточения.
286


Полк в основном уже завершал переход с конной тяги на автомобили (в полку оставалось всего около двадцати лошадей), но мероприятия, обеспечивающие действия полка на автомашинах, еще не только не проводились, но даже не были спланированы. Ни один батальон не проработал выход из парка на основные магистрали для движения в район сосредоточения. Это, вообще, уже ни в какие ворота… Варенников был крайне поражен.
Тут же пригласив заместителя начальника штаба, Варенников продиктовал ему суть содержания приказа командира полка о повышении боевой готовности с учетом перехода полка на автомобильную тягу. Договорились, что до обеда приказ будет готов, Варенников его подписывает, и он доводится под роспись всем командирам подразделений. В этот же день во второй половине дня проводятся тренировки по посадке и высадке личного состава на закрепленный транспорт с предварительным выходом машин в пункт посадки.
Домой приехал поздно, немного уставший, но довольный тем, что уже начал “закручивать”. А дома - все уже сияло. Чисто, аккуратно, светло. Ужин – на парах. Ребята, не дождавшиеся его, спали. Жена поворчала, что он не нашел даже минуты позвонить, но потом притихла, когда он рассказал в общих чертах, что его дела в полку – хуже некуда, да и у него не все гладко.
Поужинав второй раз, Варенников прикинул конкретный план действий на завтра. Все-таки интуиция – большое дело. Понимая, что штаб армии, штаб дивизии будут строить козни, Варенников представлял, что главным коньком они изберут боевую готовность. Следовательно, здесь надо сосредоточить основные усилия. Продумал также детально его предстоящую встречу с личным составом полка. Позвонил в полк дежурному и спросил, какой взвод в полку является знаменным. Оказалось, что он этого не знает. Даже вообще не помнит, когда выносили знамя, хотя служит в полку третий год. Варенников приказал ему, чтобы он разобрался по этому вопросу с начальником и заместителем начальника штаба полка, и чтобы завтра на построении полка было вынесено знамя.
Через полчаса ему звонит Дубин и говорит, что на основном плацу ничего этого делать нельзя – грязь! Можно на малом плацу между казармами, но там будет очень тесно. Варенников утвердил малый плац, но предупредил, что церемониал с выносом знамени и с его уносом должен быть соблюден точно.


* * *

Утром Варенников приехал пораньше. Начальник штаба уже тренировал всю систему, в том числе знаменный взвод. Церемония построения прошла хорошо. Полк стоял с развернутым боевым знаменем. Выступая перед личным составом, Варенников сообщил, что приказом командующего войсками Северного военного округа генерал-полковника Стученко он, Варенников, назначен командиром 56-го стрелкового полка, а полковник Пащенко убыл служить с повышением в соседнюю – печенгскую дивизию. Далее он рассказал о себе, своей службе, о том, что уже приобрел навык жизни в Заполярье. Откровенно поведал и о своих первых впечатлениях, которые сложились у него о полке, похвалил дежурного по полку, назвал его звание и фамилию. Знаю, что
полковая школа, как и должно быть, лидирует в боевой подготовке, поддержании порядка и дисциплины. Всем надо брать пример с командира этого полка. Отметил, что все хорошее он сохранит и будет развивать, а недостатки – будет поправлять. Особое внимание будет обращено на обустройство полка, дисциплину и порядок – все вместе они смогут сделать многое.
287

Отдельно выделили вопрос о боевой подготовке. Подчеркнув, что это первостепенной важности раздел жизни любой воинской части, и имея в виду, что полк перешел на автомобильную технику, но еще не провел ни одной тренировки, Варенников сказал: “Необходимо уже сегодня, во второй половине дня, тактико-строевым методом, по элементам, а затем в комплексе тренировать каждую роту и батарею”. А вечером на офицерском собрании командирам подразделений доложить о проведенных занятиях. Предварительно, конечно, детально рассказал и показал, как это надо делать. При этом предупредил, что в первой половине обойдет расположение всех подразделений. В заключение пожелал хорошо подготовиться и успешно отчитаться на предстоящем итоговой проверке в 1956-ом году.
По всеобщему мнению, все прошло хорошо. Особенно важно было то, что боевое знамя, когда его вносили и выносили, пронесли перед строем полка. Варенников видел, что это тронуло солдат и взволновало. И хотя торжественного прохождения не было (когда было развернуться), но и без него цель была достигнута: он представился полку и намерен вместе со всем личным составом идти вперед.
После построения пошел знакомиться со всеми подразделениями и объектами. Впечатление было самое тяжелое, за исключением полковой школы. Все запущено, ветхое окно, двери и полы сгнили, санузлы в ужаснейшем состоянии. В общем, верно сказал Пащенко: “Тяжелая ноша”. Но раскисать не в правилах Варенникова. Надо искать пути, как выкарабкаться из этой ямы.
Обедал вместе с личным составом полка. Еда понравилась. Но в столовой – как в гробу. Стены и потолок не просто грязные и темные, а черные. После обеда же подписал приказ по полку о повышении боевой готовности полка в связи с переходом на новую технику и уехал на стрельбище. Это в 12-ти километрах от Мурманска, южнее города, недалеко от поселка Нагорновский. На самом стрельбище, кроме двух скромных небольших деревянных вышек (одна – на стрелковом стрельбище, а вторая – на директрисе для стрельбы САУ – самоходно-артиллерийских установок) и огромного ветхого сарая, где складывались мишени, ничего не было.
Значительно лучшее впечатление произвел запасной район сосредоточения. Для всего личного состава отрыты траншеи. На каждый взвод – большой блиндаж с местом для установки печки. Подготовлены места (блиндажи) для ротных и батальонных командиров. Хорошо оборудованы блиндажи для штаба полка. Имеется проводная связь (на столбах) как к самому району, так и внутри него. Оборудован тыл полка и батальонные хозяйственные пункты. Настроение после знакомства с районом сосредоточения поднялось. В этом основном районе сосредоточения были только окопы и траншеи. Но в то время и не разрешалось – в целях сохранения расположения основных районов в тайне – оборудовать там капитальные сооружения типа блиндажей.
Возвращался Варенников в полк в приподнятом настроении. Ощущение начавшегося подъема еще больше укрепилось, когда на офицерском совещании все командиры батальонов и отдельных рот доложили: тренировки с выводом личного состава в пункты сбора и подачей туда автомобилей проведены, все нормально. Варенников поблагодарил офицеров за проделанную работу и предупредил, что вместе со штабом проведет общий подъем полка или отдельных подразделений и надо быть к этому готовыми буквально сегодня с вечера и ночью.
Варенников отправил офицеров по подразделениям, а с заместителями командира полка здесь же, в офицерском классе штаба полка, продолжил разговор. Для начала
поинтересовался:
- Товарищи, какие у вас впечатления после тренировки?
Дубин:
- Конечно, можно было бы провести более эффективно, если бы командирам
288

подразделений дали возможность лучше подготовиться. Это – во-первых. Во-вторых, желательно такие занятия проводить в день только с одним батальоном или только со спецподразделениями полка. Тогда и штабу легче контролировать. В-третьих, в связи с тем, что у нас пока один выход из парка, то при выезде машин произошло форменное столкновение. На наведение порядка тоже потребовалось время. Но в целом определенная польза, несомненно, есть.
Сбитнев:
- Тренировка принесла большую пользу. Ведь первый раз на автомобилях! Уже сам дух у людей другой. Еще бы – на технике. А все те недостатки, что проявились, вполне естественны. К следующему занятию можно подготовиться лучше.
Заместитель командира полка по техчасти Клементьев:
- Разделяя высказанное мнение, я одновременно вношу предложение – уже сегодня, буквально сейчас, сделать два дополнительных выхода из парка. Операция проста – надо лишь снять в этих местах забор. Один выход для 1-го и 2-го стрелковых батальонов, техника которых ближе к тыловому забору парка и там же их пункты сбора. Второй для батареи САУ. Остальные, то есть 3-ий стрелковый батальон и специальные подразделения, выходят по старой схеме через центральный выход.
Все поддержали это предложение. Варенников вызвал инженера полка и поручил ему силами саперной роты “смастерить” эти два дополнительных выхода, проделав проемы в заборе и подступы к ним с обеих сторон, то есть дорогу. Начальник штаба получил задание организовать в парке и на территории военного городка четкое регулирование движения, а заместителю по технической части провести занятия с водителями автомобилей 1-го и 2-го стрелковых батальонов под общим руководством представителей командования этих батальонов и батареи САУ. И хоть Дубин немного ворчал – “Ну, зачем горячку городить? Сделаем все, не торопясь!” – но принятый план выполнили полностью.
Пока проводили дополнительные тренировки да возились долго с этими двумя новыми выходами, пролетело время. Разошлись поздно. Когда ехали домой, Варенников предупредил водителя, что, возможно, сегодня ночью его вызовет, так что машину надо поставить прямо к дежурному по парку. Ну, а если кто-то объявит тревогу, то тут же жми на все педали.
Предположения Варенникова оправдались. В три часа ночи начальник штаба армии с оперативной группой и начальником штаба дивизии нагрянули в полк и объявили тревогу: через 15 минут Варенников был уже в полку. Представился начальнику штаба армии. Тот молча поздоровался за руку. Варенников выслушал дежурного по полку – все ли оповещены. Получил положительный ответ. Рядом и несколько в стороне от входа в штаб был поставлен по ранее отданному приказу командира полка большой стол, за которым сидели заместитель начальника штаба с картой и журналом регистрации докладов. Здесь же был установлен выносной телефонный аппарат и подстанция командира полка, по которой командиры подразделений должны были докладывать с пунктов сбора о готовности к движению в район сосредоточения. Стол был освещен приглушенным светом лампы от аккумуляторной батареи.
В кромешной темноте, поскольку начальник штаба армии приказал электричество выключить, полк шевелился, как разворошенный муравейник. Лишь отдельные ручные фонарики в помещениях – керосиновые лампы и в парке – подфарники машин позволили
как-то ориентироваться.
Начальник штаба полка Дубин, бегая по своему кабинету, кричал на коменданта:
“Где лампы, чтобы зажечь их и создать рабочую обстановку в кабинете?” Варенников сказал дежурному по полку, который был рядом с ним:
- Пригласите ко мне начальника штаба полка и вызовите начальника связи.
289

Подошел Дубин, и с огорчением развел руками.
- Не можем найти лампы…
- Да пускай этим занимается комендант, а вы с заместителем начальника штаба садитесь за этот стол и принимайте доклады. Командир 2-го батальона и командир батареи САУ уже доложили, что они в полном составе находятся в пункте сбора и готовы к движению в район сосредоточения.
Действительно, эти доклады по радио только что прозвучали, и генерал это слышал. Дубин успокоился, уселся за стол и стал принимать остальные доклады. Заместитель начальника штаба записывал их в журнал и проставлял время.
Подошел начальник связи. Варенников обратился к генералу:
- Разрешите уточнить – полку выходить в запасной или основной район сосредоточения?
В это время подошел полковник Крутских:
- В казармах сейчас проверяют: кто остался, и что осталось, - доложил он генералу, - а Варенников был в парке. Не знаю, как только они никого не задавили?
- Вообще, у них все суетятся, мотаются туда-сюда, не представляя своей задачи, - вторил ему генерал.
Варенников, конечно, не выдержал:
- Все идет по разработанному в полку плану. Еще не прошло и 30 минут с объявления тревоги, а подавляющее большинство подразделений доложили, что они со всем личным составом и транспортом уже находятся в пунктах сбора. А то, что отдельные суетятся, так это было всегда. Человек может что-то забыть или бежит с каким-то докладом. Не это главное. Главное – в принципе – справится полк или не справится с поставленной задачей.
- Нам виднее, что главное, - сухо отвечал генерал. - Мне вот непонятно - через въездные ворота не прошло и половины полка, а вам докладывают, что все уже в пунктах сбора.
Здесь вроде как выручил их, вмешавшись, Крутских:
- Они в парке сделали проломы в заборе и через эти проломы вывели много подразделений.
- Это не проломы, а два оборудованные вчера выхода их парка. Все делается по плану, - поправляет его Варенников и, обращаясь к генералу, говорит: - Прошу все-таки уточнить, в какой район сосредоточения выходить полку. Время идет. Это же учитывается.
- Что Вы со своим районом носитесь? – взъерепенился генерал. – Надо будет – поставлю задачу.
- Но я хотел вперед послать оперативную группу и роту связи, чтобы к приходу полка они все организовали, в том числе связь с пунктом постоянной дислокации по телефону.
- Откуда там может быть телефонная связь?
- Она уже существует. Я вчера все это сам видел.
Генерал и Крутских переглянулись.
- Посылайте телефонный взвод роты связи, и все. Оперативную группу посылать не надо, - распорядился генерал.
Варенников сказал, чтобы Дубин отдал необходимые распоряжения.
Поинтересовался, кто еще не доложил о прибытии на заданное место сбора. Оказалось, доложили все, некоторые даже по несколько раз, и просили уточнить дальнейшую задачу.
Дубин поставил задачу начальнику связи. Однако в это время генерал разрешил включить в военном городке электроосвещение и приказал дать отбой, технику поставить в парк, личный состав вернуть в казармы, проверить и утром сделать подъем на два часа
290

позже, а далее – все по распорядку дня. К этому моменту подошли все заместители командира полка. Генерал подумал и добавил:
- Я не намерен делать специальный разбор. Вы сами видели, как много было недостатков. Особенно эта бестолковая беготня. И правильно отметил полковник Крутских, что только чистая случайность не привела к ЧП.
Варенников молчал, а внутри все кипело: почему же не сделать разбор? Почему не назвать конкретные цифры и факты?
Генерал, между тем, продолжал свое наставление:
- Сами разберитесь, а штаб армии и штаб дивизии дадут вам необходимые материалы. Кстати, и начальнику штаба полка надо не плашки какие-то разыскивать во время тревоги, а вместе с командиром управлять полком.
Варенникову было жаль Леньку Дубина. Однако упрек был справедливый, хотя Дубин в ходе событий не смог собраться. Под конец генерал сказал, что он и все офицеры дивизии уезжают, а Варенников обязан позвонить и доложить дежурному по штабу армии, когда все и всё вернутся в казармы.
Генерал уже собрался уезжать, как вдруг дежурный по полку доложил, что командир телефонного взвода связи звонит из района сосредоточения. Генерал подошел к телефону сам, переговорил с лейтенантом, а затем обратился к Варенникову:
- Пускай сворачиваются и возвращаются в Мурманск. До свидания.
Они распрощались. Начальство уехало, а полку предстояло все две тысячи человек уложить на отдых и доложить в штаб армии. Позвонив в район сосредоточения, Варенников объявил лейтенанту и всему взводу благодарность, приказал все свернуть и аккуратно, без происшествий, вернуться в полк. Оповестил, что полку объявлен отбой.
Пока подразделения возвращались в казармы, руководство полка сделало предварительный разбор. Все пришли к единогласному выводу, что принципиально полк с задачей справился. Очень важно, что ранее провели тренировку. Однако в ходе и тренировки, и этой проверки вскрылось много дополнительных вопросов, которые надо решать. Договорились, что штаб напишет краткий приказ, в котором отметит лучшие подразделения и отличившихся офицеров, начиная от заместителя командира полка по техчасти, который предложил создать два дополнительных выхода из парка. К этому приказу будет приложен план мероприятий по совершенствованию боевой готовности подразделений и служб полка.
Итак, жизнь Варенникова в новом полку началась с весьма бурных событий. Но главное – коллективом он был принят нормально, хотя и прошло несколько дней. Это придало ему дополнительные силы. А уже через месяц появилось чувство, будто командует полком уже не первый год. Вскоре приехал новый командир дивизии герой Советского Союза генерал-майор Федор Васильевич Чайка – мудрый, опытный командир. Всего лишь на пять лет старше Варенникова. В любой обстановке сразу отыскивал главное и безошибочно сосредотачивал здесь все усилия. Но главными достоинствами Федора Васильевича были два: первое – он никогда не подставлял подчиненных, а, наоборот, при всех обстоятельствах защищал их и отстаивал, беря вину на себя; и второе – давал полную инициативу подчиненным, максимально развивал их творчество. Разумеется, в том случае, если и подчиненного была разумная инициатива. Но если он нес несусветный бред – все в корне пресекалось. Были у него и другие качества характера, связанные воедино, они и составляли его неповторимую суть. Например, он терпеть не
мог длинных докладов. Еще больше не выносил, когда у него что-то просили. В таком случае он обычно говорил так:
- Тебя назначили единоначальником! Понимаешь? Е-ди-но-на-чаль-ни-ком! Ты изначально должен делать сам. Командир полка это такая фигура, что он должен уметь все, ясно? Для выполнения всего этого государство дает необходимые средства. А ты
291

какие-то просьбы?! Командир дивизии, к твоему сведению, должен со своим штабом следить, чтобы ты выполнял утвержденные планы и не забуравил бы куда-нибудь в сторону. Так что способы решения всех задач отыскивай сам. А вот если изобретешь что-то новое, особенно в боевой подготовке – звони. Проведем показные занятия.
Чайка, конечно, видел, что полк находится в сложных условиях. Поэтому приказал без его ведома никому в полку не появляться, а если у кого-то идея помочь – связывайся с командиром полка и решай проблему.
Для Варенникова самым главным было – создать благоприятные условия солдатам и офицерам для жизни и быта. Тогда можно спрашивать и требовать, в том числе и высокую боевую подготовку. Этот принцип соблюдался им на протяжении всей службы, когда командовал и полками (а их было четыре), и дивизией, и армейским корпусом, и армией, и войсками округа, и работая в Генеральном штабе, и, наконец, являясь Главнокомандующим Сухопутных войск – заместителем Министра обороны СССР.


* * *

Взять, к примеру, полки.
Первым из них был 56-ой стрелковый. Полк не располагал никакими фондами. Даже изгороди приличной не было. Проходной двор. Но где взять средства для ремонта и строительства? Ни один вечер просиживал Варенников с начальником тыла, прикидывая различные варианты. Кое-что удалось найти. По команде штаба армии или штаба дивизии полк безвозмездно направлял свои подразделения на разгрузку рыбы с приходящих из океанов сейнеров. Варенников поехал в порт, повстречался с соответствующими начальниками и попросил, чтобы они сами дали ему справку о том, какую в этом, 1956-ом году, военные выполнили у них работу, и сколько это стоит. За прошлые годы, так и быть, вспоминать не будем. На эту сумму будем просить приобрести полку набор музыкальных инструментов (гармонь, баян, гитару, мандолину, балалайку и т.п.) для каждой роты, батареи и отдельного взвода, а их в полку 28.
Руководители порта согласились с ним, что дальше на халяву дело не пойдет. Солдаты – не дармовая сила. Если они помогают – то и к ним надо относиться соответственно.
Таким образом, потихоньку оснастили каждое подразделение. Затем “освежили” инструменты в полковом оркестре. Приобрели новый радиоузел, телефонный коммутатор, инвентарь для спортзала, имущество, особенно мебель для многих классов, медицинского пункта.
Но не это было главным. Нужен был капитальный ремонт всех зданий, особенно казарм и столовой. Нужно было строить как минимум спортзал, здание для учебных классов и бытового комбината. Как воздух, полку необходимы большой асфальтированный плац и также благоустроенные дороги, в том числе в парке. Наконец, полностью надо было построить стрельбище и переустроить парк.


* * *

Что делать? Планы – грандиозные, а возможности – нулевые.
И вдруг Варенникова ошеломила мысль: а не использовать ли лес-кругляк,
который штормом сбрасывало с верхней палубы лесовозов (раньше из Мурманска возили лес на мировой рынок) и выкатывало на берег? Весь Кольский залив по периметру был

292

завален таким лесом. Прикинув объем этих “залежей”, Варенников понял, что нашел “золотую жилу”. Однако теперь предстояло самое трудное – найти каналы реализации идеи.
Перво-наперво он поехал в горисполком к работникам, с которыми уже был в тесном контакте. Там он произнес пламенную речь:
- Товарищи, ну до чего мы дошли?! В Мурманске постоянно пребывает много иностранцев, особенно моряков. Они везде шляются и фотографируют не только достопримечательности, но и картинки, которые нас порочат. Возьмите берег залива, хотя бы в границах города. Ведь все завалено кругляком!
- Ну, а что мы сделаем? – услышал он ответ на свою тираду.
- Так мы можем помочь очистить берег хотя бы в границах города. Напишите только официальное письмо с просьбой – и мы будем действовать.
Выслушав в связи с этим тысячу благодарностей и получив буквально на следующий день такое письмо – просьбу горисполкома, Варенников стал действовать дальше. Теперь надо было найти пилораму. В городе свободной не нашлось. Пришлось обращаться к председателю колхоза в Мурмашах, что южнее города километрах в 25-ти.
- Вот, приехал познакомиться, проведать соседа, а заодно и поговорить о деле, - начал Варенников издалека.
- Оно-то хорошо, когда соседи в ладах, - степенно вторил ему председатель.
- Тем более богатые соседи, - в тон ему говорил Варенников.
Председатель с хитринкой покосился на Варенникова глазом. А затем они стали рассказывать друг о друге. Оказывается, председатель тоже воевал – здесь, в Заполярье. После ранения остался в этих краях, и вот уже 12 лет возглавляет колхоз. А до войны работал сантехником в Медвежьегорске, в Карелии. Здесь колхоз небольшой, но все есть. Народ доволен.
- А как со строительством? Дома колхозникам строите?
- А как же! Пока, правда, только деревянные, но скоро будем ставить и кирпичные. Кирпичный завод сделали. Хоть и плохонький, но свой. Беда с глиной. Нашли одно место, но там она уже кончается, да и качество не то…
- А деревянные избы из бруса или кругляка ставите?
- Так это дело вкуса. Из бруса вроде красивее, а из кругляка дом столетия будет жить, потому как бревна цельные, структура не порушена. Монолит! Надо только хорошо очистить от коры, чтобы не было гниения. А если бревна еще чем-нибудь смазать – так это вообще дом вечный.
- Столярку сами делаете?
- Ну, как же, как же. Все сами – и столярку, и половую доску, и брус, и вагонку-шалевочку. Есть и пила и строгальные станочки.
- Да это богатство. А как с лесом?
- У нас свой небольшой лесок. Но мы его бережем, а возим из Карелии. Дороговато, но внакладе не остаемся.
- А на сторону кому-нибудь пилите?
Председатель расхохотался.
- Ну, так бы и сказал, что тебе надо напилить… (они уже перешли на “ты”).
Естественно, его заразительный смех, а главное – “разоблачение” Варенникова заставили его расхохотаться тоже.
- Ты прав! Надо мне напилить досок, - переводя, наконец, дух, сказал Варенников.
- Много ли?
- Много.
- Да если много, то сложней. Но нашим защитникам надо помочь.
- А когда можно возить лес?
293

- Да хоть завтра! Чем раньше привезешь, тем раньше получишь доски.
- А с расчетом как?
- Как со всеми: пятьдесят на пятьдесят. Сто кубов привез – пятьдесят пилим тебе, а пятьдесят наши.
- Да ты что? Креста на тебе нет, - воскликнул Варенников. – Это грабеж среди белого дня. Побойся Бога. Хотя бы одну третью брал, ведь сам говоришь, защитникам надо помочь.
- Вот Бог и велит по справедливости поступать, – не сдавался председатель – хитроват.
- Мы вам пилим на этих условиях. И все довольны. Потому что справедливо. А что пильщики скажут, если я прикажу за работу брать треть леса? Они прямо скажут: председатель занимается махинациями. И никого потом не переубедишь.
- Да, ну, ты даешь! 50 процентов!
- Только так, дорогой сосед, и никаких торгов. Не нравится – поищи других. Но они предложат те же условия, если не хуже.
- Ну, ладно! По рукам!
Так Варенников начал большое дело, которое легло в основу всего его “предпринимательства”, без которого невозможно было вытащить полк из той ямы, в какую он попал.
Итак, договорившись с председателем о распиловке, Варенников вернулся в полк, вызвал начальника инженерной службы и командира саперной роты. Объявил им, что от них зависит спасение полка.
- Справитесь с этой задачей – оставите память навечно.
Обещая им всяческую помощь и защиту, если “обрушатся” старшие начальники.


* * *

А дальше события развивались так. На побережье работала команда, которая с помощью лошадей подтягивала добротные бревна к дороге, где все это грузилось на грузовики и отправлялось в Мурмаши на лесопилку. Инженер полка лично отвечал за учет.
На хозяйственной части территории полка отвели большой участок для хранения досок, обнеся его проволочным забором и выставив охрану, которая подчинялась только командиру полка и полковому инженеру. Сделали на эту территорию отдельный въезд. Система заработала, доски стали поступать. Заместители командира полка стали наседать на командира полка: что из этого каждому из них будет выделено, так как  на стрельбище надо, и на караульное помещение надо, и на парк надо, и на склады надо. Всех предупредил: пока ничего не просить и вопросов не задавать. Все будет – дайте только срок. Спасибо председателю – хотя и содрал три шкуры, но и пилил в три смены.
Одновременно через деловых лиц в горисполкоме, в порту и других организациях Варенников пытался отыскать канал, по которому можно было бы сбыть доски, а на вырученные деньги купить тоже пилораму. Наконец, эта проблема была разрешена.
Купили “Колхозницу”. Эта пилорама брала бревна в 35 сантиметров, не больше. Установили ее на отведенной территории по всем правилам и тоже стали попиливать. Потом построили огромный цех из расчета еще на одну, но более крупную пилу. Своих планов относительно ее Варенников никому не рассказывал. И хотя заместители опять стали к нему подступаться – никому ничего не давал. Наконец, приобрели большую, на 75 сантиметров, пилораму, точно такую же, как у председателя. И работа закипела! Теперь они лес больше в колхоз не возили – сами все распиливали. Полкового инженера
294

командир полка послал к председателю – поблагодарить и сказать, что подвоз леса временно прекращается. Просил также передать, что он сам к нему заскочит.
Через некоторое время Варенников приобрел четыре финских строгальных станка: два делали половую доску, два – вагонку. Полк зажил. Теперь не он, а уже к ним возили лес на распиловку. Расчет, естественно, был по мурмашским стандартам – 50 на 50. Вскоре на побережье в черте города полк убрал все бревна: хороший лес вывезли к себе, гнилой обливали соляркой и сжигали за городом.
До наступления холодов по периметру территории полка поставили на бетонной основе столбы для будущего забора и сразу на нескольких участках стали ставить ограждения из вагонки. Параллельно строили огромные, массивные, но красивые въездные ворота (за размеры их потом окрестили “Бранденбургскими воротами”) и в унисон им – контрольно-пропускной пункт из нескольких комнат, одна их них предназначалась для посетителей. Все ограждение было поставлено буквально за три недели: ограждение было покрашено в светло-зеленую, “играющую” на солнце краску. Полк засиял. Подходишь к нему – и тебя охватывает чувство радости и уважения к армии. Что значит все-таки внешний вид!
Ну, а внутри пока еще серьезных изменений не произошло. Кое-какие двери, правда, залатали, но главное готовили на весну и лето следующего года. А сейчас навалились на стрельбище. Построили центральную вышку, вышку на танковой директрисе (для стрельбы САУ и артиллерии прямой наводкой), поставили участковые пульты управления – небольшие, но добротные теплые домики. Но гордостью полка были три сборно-щитовых казармы на ленточном бетонном фундаменте, добротные хранилища для мишеней и стрельбищного оборудования. Здесь же была и мастерская для универсального ремонта – ремонтировали все, как шутили солдаты, кроме самолетов и кораблей. Здесь располагался и полевой парк, стоянка машин с водомаслогрейкой и теплым контрольно-техническим пунктом.
Сборно-щитовые казармы полк выменял в порту на половую доску и вагонку. Одна казарма предназначалась для общежития и столовой офицеров, две другие – для личного состава. Одновременно в них мог разместиться стрелковый батальон и одна-две отдельные роты (батареи). Правда, в разгар работ полк постигло несчастье – не успели построить центральную вышку, как на ней случился пожар, и она сгорела дотла, остался один фундамент. Но уже в стужу полк поставил еще более мощную и благоустроенную вышку с большими крыльями – классами. По соседству находился медицинский пункт. А хозблок, точнее, полевая кухня стояла между солдатскими и офицерскими бараками. Пункт боепитания – возле универсальной мастерской. Здесь же была и электростанция.
Словом, все было предусмотрено. Условия для учебы на стрельбище были созданы нормальные. Полк целый месяц потратил на переоборудование всех блиндажей на стрельбищном поле – обили их доской, поставили лавки и столики, сложили печи, подвели телефонную связь и электричество низкого напряжения, создали элементарную механизацию для показа мишеней, поскольку другого не было. В целом стрельбище полностью отвечало требованиям времени. Поэтому подразделения охотно тянулись на стрельбище. Солдатам было там лучше, чем на зимних квартирах. Батальон выходил на неделю и прекрасно занимался, сосредотачивая основное внимание, разумеется, на
огневой и тактической подготовке. Уже через месяц все офицеры заявили: все, что создали на стрельбище, благотворно сказывается на боевой учебе.
А в военном городке в полку была проведена настоящая революция с дорогами. Сняв толстый слой грязи, увидели, что под ним булыжник. Хоть и плохой, корявый, с выбоинами, но булыжник! Эта мостовая шла по прямой линии на 120 метро от ворот, а он нее отростки уходили влево: один проходил перед всем штабом до казармы, а второй – за штабом, где был вход в медицинский пункт полка.
295

Когда грязь вычистили, аккуратно кюветы обложили дерном, вдоль дорог посадили елочки, то общая картина и внутри городка повеселела. К тому же с первыми заморозками пригнали каток и, как следует, укатали главный плац. И хотя он был земляной, но им уже можно было пользоваться. Зная, что зимой в Кандалакше даже днем темно, Варенников решил, что надо сделать необходимое освещение. Сказано – сделано. И вот уже все дороги и дорожки в городке залились ярким освещением. Плац освещался дополнительно тремя рамами, в каждой – по шесть прожекторов. Их установили также с умом: один на казарме, другой – на штабе, третий – на парковом помещении. Когда включалось это освещение, то на плацу становилось также светло, как на освещенном ночью футбольном поле стадиона. Однако к этому прибегали только по необходимости. А в целом уже даже без капитального ремонта городок дышал теплом и уютом.
На плацу построили добротную трибуну. Каждый день на полковом разводе, встречаясь с личным составом, Варенников отмечал отличившихся. Например, вся саперная рота была выведена из строя полка и показана всему личному составу. С приказом по полку объявлялась благодарность за самоотверженный труд. В порядке поощрения вся рота получила возможность в этом году поочередно съездить домой в краткосрочный отпуск. Отмечались также лучшие по боевой подготовке офицеры, сержанты и солдаты. Ротам вручались наборы музыкальных инструментов – подарки шефов (а точнее, плата за труд солдат по разгрузке рыбы).
Полк постепенно подтягивался.
Вместе со штабом и начальником тыла командир полка набросал планы их действий  с наступлением весны. Заранее заключили с ремонтными организациями соглашения, и по только им известным каналам сделали необходимую предоплату.


* * *

1956-ой год закончился. В полк позвонили  с командой - проверить самих себя и подвести итоги. Это ставило Варенникова в сложное положение. В этом случае, какие бы оценки он ни поставил – старшая инстанция, если уже не скажет, то обязательно подумает, что оценки завышены или занижены. Но выход все же был. Проверки провели. Преобладали тройки, правда, по огневой и политической подготовке шли четверки.
Вскоре началась подготовка к новому учебному году. Пошла серия сборов разной категории. Командир дивизии решил проводить сборы командиров батальонов дивизии на базе стрельбища их полка. Это, конечно, налагало на полк Варенникова большую ответственность. Надо было хорошо подготовить занятия по тактике, огневой подготовке. Особое внимание уделили боевой подготовке учения с боевой стрельбой по теме: “Наступление стрелкового батальона усиленного минометной батареей и батареей САУ полка”. Задание оказалось сложным, но все получилось.
В общем, с задачей справились, и командир дивизии их отметил. Более того, они почувствовали, что он принял решение на будущее – все сборы и различные показные занятия проводить на базе их полка. Это, конечно, почетно, но было ясно, что жизнь и деятельность всего коллектива очень усложнится. Но это реальность и ее надо
воспринимать такой, какая она есть.
Задолго до весны, по решению командующего войсками Северного округа, командиров стрелковых полков собрали в два потока на два месяца на курсы по подготовке танковому делу. Варенников попал в поток. Кстати, туда попал и Николай Трегубов. Курсы были организованы на базе отдельного окружного учебно-танкового батальона, который дислоцировался под Медвежьегорском в Пиндушах. На сборах капитально изучали материальную часть танка Т-85, который должен был поступить на
296

вооружение стрелковых полков, занимались стрельбами и вождением этих боевых машин. Конечно, это было у многих дальновидное решение. Оказывается, инициатива принадлежала Г.К. Жукову.
Прошел зимний период обучения. Подвели итоги и стали готовиться к летней учебе. И наконец-то начали капитально ремонтировать все основные здания, строить современный спортзал и комбинат бытового обслуживания.
Для обеспечения условий для ремонта фактически вывели полк на стрельбище и в запасной район сосредоточения, расположенный рядом со стрельбищем, где тоже поставили одну сборнощитовую казарму для офицеров, а личному составу разбили палаточный городок. На зимних квартирах остались только ремонтно-строительные бригады полка. Центральный въезд в городок был закрыт, так как началось асфальтирование всех дорог, тротуаров и главного плаца полка. А к казармам сделали временный тыловой въезд.
Параллельно ремонтировались все здания и строились новые. Благодаря тому, что все заготовки были сделаны в прошлом году и в зиму с 56-го на 57-ой год, за четыре месяца все преобразилось.
В начале августа Варенников проходил далеко от Мурманска учения с одним из стрелковых батальонов. Неожиданно прибыл командующий войсками округа. Он посетил полки дивизии, затем – в Печенге. По рассказам начальника штаба полка, все прошло нормально, за исключением одного казуса. Осмотрев уже фактически готовую казарму, командующий, спускаясь по лестнице, потрогал на лестничной клетке оконную раму. Она была только вставлена в свой проем (все окна и двери заменили), но еще не закреплена. К всеобщему ужасу рама падает… на плечи командующего. Хорошо, что она не была еще застеклена. Генерал почертыхался и уехал.


* * *

В сентябре полк собрался и въехал в фактически новые, сияющие казармы с первоклассным оборудованием (особенно классов, бытовых комнат, санузлов). Столовая и спортзал просто благоухали. Варочный и другие цеха – одно заглядение. Только штаб капитально не ремонтировался, однако, как и другие здания, был снаружи и внутри покрашен и выглядел нарядно.
Во второй половине сентября командующий войсками приезжает в полк Варенникова вместе с только что назначенным на должность начальника тыла – заместителем министра обороны маршалом Советского Союза Иваном Христофоровичем Баграмяном. Варенникову позвонили из штаба армии: “В ваш полк выехал командующий войсками и маршал Баграмян…”
Это было как гром среди ясного неба. Только Варенников выскочил из штаба, как увидел, что ворота уже распахиваются и на территорию городка медленно въезжает ЗИМ, останавливается, и из него выходят двое в лампасах и два полковника. Конечно, Варенников мчится к ним навстречу, потом переходит на строевой шаг и рапортует маршалу. Он внимательно его выслушал, подал руку, поздоровался, окинул взглядом полк
и медленно говорит:
- Удивительно! В Заполярье такие красивые военные городки.
И действительно, все вокруг было красиво. С березок еще не опала ярко-желтая листва, темно-зеленые елки, такие же кюветы. Перед штабом и казармами – цветники с осенними цветами, а сами казармы – как нарядные невесты, свежие, с ясными окнами-очами приветливо улыбаются вместе со всеми другими зданиями. Варенников окинул все каким-то новым взглядом, и ему тоже понравилось. Один из полковников, улыбаясь из-за
297

спины маршала, показал Варенникову большой палец.
Позвольте доложить Вам, товарищ маршал, расположение объектов полка.
Перечислив все здания, дал им краткую характеристику. Предложил посмотреть вначале казармы. Баграмян согласился. Зашли в первую казарму, и он сразу прошагал на третий этаж, не торопясь, осмотрел буквально все. Особо ему понравились умывальники и бытовые комнаты – чистые, светлые. А когда в каждой ленинской комнате увидел целый набор музыкальных инструментов, а также услышал, что это шефы проявляют заботу – вконец подобрел. Второй и первый этажи смотрел так же детально, до каптерок включительно, и спросил, как они обеспечены, чего не хватает, что они хотели бы иметь.
Когда покончили с первой казармой и вышли наружу, то командующий предложил пройти в столовую (очевидно, чтобы сократить время), но маршал сказал, что надо посмотреть хоть один этаж в другой казарме. На первом этаже была полковая школа. А там был всегда не просто отличный, а образцово-показательный порядок. Зашли в школу. Последовала команда “Смирно!”. Маршал дал команду “Вольно” и поздоровался с дневальным, дежурным, начальником школы. Прошел по коридору в спальное помещение и замер. Долго стоял, рассматривал все подробно. Действительно, здесь все было образцово. Видимо, сказывалось и то, что курсанты располагались в один ярус. Поэтому помещение было по-казенному уютным. Прошли по всем остальным комнатам. Всюду порядок идеальный. У Варенникова на душе, естественно, все пело.
Маршал поблагодарил начальника школы и все отправились в сторону столовой. Кивнув на полковой медпункт, он все-таки уточнил: это медпункт?
Варенников подтвердил, и все направились за ним. Здесь тоже, осматривая все детально, он задержался в стоматологическом кабинете и перевязочной. Перевязочная больше походила на маленькую операционную. В медпункте был стационар на 12 мест. Лежало трое: один после небольшой операции на пальце ноги, другой с пневмонией (на стрельбище уснул на земле), третий – с гнойничковым заболеванием. Маршал с каждым подробно побеседовал. Затем прошел в небольшой комбинат бытового обслуживания, спортивный зал (хотя там был не только зал) и, наконец, направился в столовую. Тут уж он отвел душу. Мало того, что обошел оба обеденных зала, хлеборезку и все цеха, так он еще и начал с толком, не торопясь, пробовать пищу (время приближалось к обеду). В залах было уютно, светло. В цехах чисто, все на своем месте. В варочном цехе сделана хорошая вытяжка, и поэтому воздух был свежим. Даже в посудомоечной было чисто и сухо, чего почти не бывает никогда. Просто маршалу (а точнее Варенникову) повезло, что он попал в его полк в такое время дня, в такой месяц, да еще и после капитального ремонта.
Выйдя из столовой, маршал дал ряд рекомендаций начальнику тыла полка, сделав запись в журнале, и все отправились в сторону парка. Слева просматривался хоздвор, где был, так сказать, “лесопильный комбинат”. Чтобы отвлечь внимание маршала, Варенников начал оживленно давать справку о парке – сколько машин, какие марки, какие орудия, система техобслуживания… Но Баграмян вдруг спрашивает, показывая на хоздвор:
- А что это?
- Это хозяйственный двор. Там хранятся уголь, дрова, лес. Имеется небольшой цех
по обработке древесины. Вот и все.
- А где у вас свинарник?
- За чертой города. Санэпидемстанция не разрешила нам держать здесь свиней.
Все отправились в парк. Варенников с облегчением: пронесло! Хорошо, что в это время пилорамы уже не работали. Неизвестно, как бы все обернулось, если бы маршал заглянул на “лесопильный комбинат”.
Они остановились на центральной дороге парка, и Варенников дал подробное
298

пояснение, как все расположено, каковы система выхода по тревоге и техническое обслуживание машин. Вопросов не было. Они вышли из парка и подошли к ЗИЛу. Прошло два с половиной часа визита. Маршал в раздумье говорит:
- Хорошо у вас в полку. Здесь можно и служить хорошо.
- Это у нас средненький полчок, - поддержал разговор командующий. А Варенников про себя подумал: “Мудрый командующий. Если это даже не средненький, то можно представить, как выглядят хорошие, а тем более отличные”.
Маршал посмотрел на Стученко, улыбнулся. Никаких комментариев не последовало. Потом снова, обращаясь к Варенникову, спросил:
- А книга отзывов у вас есть?
- Товарищ маршал, такой книги нет, но есть формуляр полка.
- Пусть мне его принесут.
Варенников отдал распоряжение, а пока оно выполнялось, принялся рассказывать об учебном центре (стрельбище и т.д.), который расположен за городом, о том, какие там созданы условия для личного состава. Буквально через пару минут прибыл начальник штаба полка с формуляром. Маршал развернул его прямо на капоте автомобиля и изложил свои впечатления на целой странице формуляра, не соблюдая никаких граф. После чего тепло распрощался со всеми.
Командующий тоже пожал всем руку, но ничего не сказал. Да и что он мог еще добавить? Ведь все уже было “выдано”: “Это средний полчишко”. Но Бог с ним! Руководство полка было радо, что все обошлось. Как мало надо человеку за его труд! Просто скажи ему спасибо, и он будет вкалывать еще больше.


* * *

Буквально через два дня в полк пожаловал начальник финансовой службы армии. Полковник поведал, что недавно на Военном совете армии выступил заместитель командующего по боевой подготовке и сказал, что Варенников деньги, предназначенные по статье 32 на боевую подготовку, тратит не по назначению – на забор, музыкальные инструменты и т.д. Надо проверить. Варенников позвал заместителя командира полка и начфина и попросил их создать все условия для работы комиссии – прибыло четыре человека. На третий день полковник, придя к Варенникову, сообщил, что в полку очень много финансовых нарушений. Все будет доложено командующему.
Через неделю приказом по армии Варенникову объявляется выговор за грубые финансовые нарушения.
Печально, но факт. На офицерском совещании Варенников лично зачитал этот приказ командующего армией и сказал, что действительно были нарушены некоторые каноны, но у нас не было другого выхода. Однако выводы он для себя сделает.
В тот же день в полк пришел комдив генерал-майор Чайка:
- Читал приказ командира?
- Так точно! И сегодня довел всему офицерскому составу.
- Зачем? Там же сказано: “Довести до командиров частей и им равных”.
- Но это – для других частей, а в нашей все должны знать, все офицеры. Я считаю это правильно.
- Какой же стервец этот Никитин! Это же его работа. Он подбил заместителя по боевой подготовке, чтобы тот выступил на Военном совете. Я ему этого не прощу. Завтра утром к тебе придет командарм. Представить ему все. Я уже с ним переговорил.
Действительно, на следующий день утром приехал командующий 6-ой армией генерал-лейтенант Баринов. Он появился минут через тридцать после развода на занятия,
299

о чем Варенников очень сожалел, поскольку церемония развода на занятия и прохождение всех подразделений полка торжественным маршем были очень четкими и эффективными.
Конечно, Варенникову хотелось, чтобы командарм увидел это.
Варенников встретил и сразу хотел предложить ему ту схему, что была у маршала Баграмяна. Однако после долгих раздумий, рассматривая военный городок, он сказал:
- Полк я знаю, хоть и бывал здесь очень давно. Все как-то езжу по тем частям, что подальше стоят. Я позавчера приехал из отпуска, и мне доложили, что у вас были допущены финансовые нарушения при  ремонте.
Варенников молчал, а командарм не настаивал, чтобы он как-то все объяснил. Тогда он добавил:
- Доложите также, что приезжал в армию и был у вас в полку начальник тыла ВС маршал Баграмян (почему-то о командующем войсками округа не вспомнил, видно, по причине обоюдной неприязни). Интересно, какие он сделал замечания?
- Принципиальных замечаний не было.
- А какие непринципиальные?
- Дал рекомендации по жизни и быту личного состава, по организации питания. В целом перед отъездом сделал запись. Если требуется – я готов доложить.
- Конечно, требуется. Но к этому мы вернемся после осмотра полка. Начнем с парка стоянки машин.
И пошли в парк. Это Варенникова удивило потому, что прежние условия жизни личного состава в полку были плохими, и Варенников считал, что это главное и с этого надо начинать. Но потом убедился, что командарм по-своему тоже прав. Полк перешел с конной тяги на автомобильную – это для полка революция! И солдаты, и особенно офицеры попали в совершенно другие условия, при которых кардинально меняются и тактика действий, и система управления, и самое главное – в жизнь полка вливается динамизм. Конечно, надо было посмотреть, как размещается техника (они практически заново переустроили парковые помещения, везде забетонировали полы), какая система обслуживания машин (они построили теплый пункт технического обслуживания со смотровыми ямами и отдельно – теплую мойку и водомаслогрейку), как решается задача с выходом машин из парка (дополнительно построены два выхода, которые проверены во время тревоги).
На все вопросы командарм получил ответы – с ними был и заместитель командира полка по технической части. На заключительном этапе осмотра парка Баринов уже никаких вопросов не задавал, много ходил и смотрел. И лишь перед тем, как покинуть парк, сказал:
- Вот представьте: солдат - механик-водитель САУ или водитель автомобиля, или, наконец, просто ремонтник – закончил работу, весь в мазуте, солярке, масле. Где ему привести себя в порядок?
Они провели командующего в водомаслогрейку, где отдельно было отгорожено большое помещение для раздевалки, оборудованное умывальниками с горячей и холодной водой и тремя душевыми установками. Здесь же мыло, мочалки и т.д.
Увидев все это, командующий ничего не сказал, но лицо потеплело. Ведь это все в Заполярье! Далее осмотрел медпункт, бытовой комбинат, спортивный комплекс, причем
детально все комнаты секционной работы, а не только спортзал, затем – столовую и в заключение – одну из казарм. Кстати, ту же, что и Баграмян. Молча лазил везде. А о чем спрашивать, если все налицо. Опытный командир сразу поймет, что к чему. В одной из ленинских комнат взял баян и сыграл куплет “Катюша”. Тоже молча. Затем все они вышли на плац. Огромный, весь заасфальтированный и разбитый полосами для проведения строевых занятий и торжественных прохождений, их плац впечатлял. По его периметру стояли стенды с изображениями в нормальный человечески рост воинов в
300

различной форме одежды и при выполнении различных строевых приемов. Было несколько больших зеркал. То есть все то, что требовалось по приказу № 30 министра обороны СССР маршала Г.К. Жукова.
- Когда же вы успели все это сделать?
Командующего не интересовало, где взяли средства на это строительство. Его лишь интересовало, когда сделали. Действительно, все это они сделали в максимально короткий срок. Однако этому предшествовала длительная, фактически годовая подготовительная работа. А это касается изыскания средств, так командующий – человек опытный, понимал и знал, как это все делается. Поэтому вопросов по этой области не задавал. Но заметил:
- А ведь и правда въездные ворота смахивают на Бранденбургские. Вы действительно по 32-ой статье их построили?
- Товарищ командующий, тех денег, что нам дают по 32-ой статье для боевой подготовки с учетом интенсивных стрельб, в том числе учений с боевой стрельбой, не хватает даже для покупки фанеры на мишени. А мы в нашем учебном центре сделали современную учебно-материальную базу.
И Варенников подробно рассказал, что там построено.
- Ну, ладно! Что написал маршал Баграмян?
- Я сейчас принесу, - сказал Дубин.
- Принесите. А как с районами сосредоточения полка и с выходом по тревоге?
Варенников начал докладывать, но Дубин быстро обернулся туда и обратно, открыл ту часть формуляра, где была запись, и вручил командующему.
Генерал-лейтенант Баринов прочел один раз, потом, очевидно, перечитал отдельные фрагменты, закрыл журнал, увидел, что это полковой формуляр, подумал, передал его Дубину и объявил:
- Очевидно, мы проведем смотр всех военных городов армии. Готовьтесь.
Попрощался и уехал.


* * *

А через неделю полк получил два приказа командующего армией – с доведением только до командиров частей, в котором с Варенникова снималось взыскание, как объявленное ошибочно на основании недостаточно проверенных материалов. Второй - с доведением до всего личного состава об объявлении смотра всех частей армии. Еще через несколько дней пришла  вначале телеграмма, а затем сам приказ командующего войсками Северного Военного округа о том, что объявляется смотр-конкурс на лучший военный городок. По условиям этого конкурса каждая дивизия округа выдвигает на смотр один полк. Чувствовалось, что округ перехватил, точнее, погасил инициативу руководства армии, потому что потом пришло устное, через командира дивизии, разъяснение, что коль округ взял это в свои руки, то армия будет только помогать, а не проводить свой конкурс отдельно.
В итоге первые три места в смотре-конкурсе распределились так:
первое место – 56-ой стрелковый полк 67-ой стрелковой дивизии;
второе место – Бабичинский стрелковый полк 45-ой стрелковой дивизии 30-го армейского корпуса (Выборг);
третье место – 251-ый стрелковый полк 54-ой стрелковой дивизии (Кандалакша);
Таким образом, два полка были из 6-ой армии. А для полка Варенникова это вообще была великая победа, тем более что вместе с благодарностью командиру полка и его заместителям (персонально) объявлялась благодарность всему личному составу и
301

выделялась значительная сумма денег для приобретения памятных подарков и награждения ими от имени командующего войсками всех отличившихся солдат, сержантов и офицеров полка. Рекомендовалось дать солдатам и сержантам краткосрочные отпуска домой. Хотелось бы особо подчеркнуть мудрость наших начальников, которые отмели все наносное по поводу финансовых нарушений и прочее. Конечно, если формально копаться во всех этих вопросах, то, конечно, можно найти даже в идеальном ведении финансового хозяйства какие-то нарушения. Но важны два момента: чтобы была высокая эффективность и польза для дела, а с другой стороны, чтобы никто не посмел заниматься злоупотреблениями, махинациями, присвоением имущества или каких-либо ценностей.
В полку Варенникова все было честно, открыто, чисто.
А вот в верхнем армейском эшелоне, как стало известно, случился небольшой скандал. В связи с чем родился приказ об отмене наказания для Варенникова. А через месяц или полтора Заполярье покинул вначале начальник штаба армии генерал-майор Никитин, а вслед за ним и командующий армии генерал-лейтенант Баринов. Для этого были причины более глубокие.
Командовать армией приехал тогда Герой Советского Союза, как и Баринов, правда, пока только генерал-майор Олег Александрович Лосик. Начальником штаба у него был полковник Иван Ильич Белецкий.
Между тем, полк окреп капитально. Поднялся уровень военной дисциплины, порядка и организованности. Все это опять благотворно сказалось на боевой и политической подготовке, в целом на боевой готовности полка. Офицеры действовали уверенно.
В своей последующей службе Варенникову не раз еще приходилось прибегать к предприимчивости.


* * *

Но вернемся в Заполярье. Для Варенникова и его семьи оно уже стало родным. Все-таки за плечами была Кандалакша, а сейчас уже второй год Мурманск. Его полк был на высоте. Все показательные, методические и другого типа занятия для дивизии или для армии готовились и проводились на базе его полка. А командир дивизии Чайка вообще “заболел” этими показными занятиями. Минимум раз в неделю, обычно в пятницу, звонит и говорит:
- Ну, как?
- Все в порядке. Происшествий нет.
- А что новое вы там придумали?
Это касалось всего, но в первую очередь, конечно, боевой и политической подготовки, поддержания внутреннего порядка, несения караульной службы и т.д. Кстати, на одно из занятий в полк пригласили командование дивизии с семьями. Праздник проводили в Доме офицеров – это был и полковой клуб. Выступала самодеятельность полка. Ее руководитель, он же и дирижер полкового оркестра, был исключительно
одаренным и действительно влюбленным в свое дело человеком. Поэтому
самодеятельность была на уровне профессионалов. Наши “артисты” покорили всех.
- Это чьи? – спрашивает Варенникова Федор Васильевич Чайка по окончании концерта.
- Как, чьи? Наши!
- Так это же артисты. Готовь любые показные занятия, а в заключение покажем самодеятельность. Я приглашу командование всех частей с женами. Надо, чтобы они
302

обязательно посмотрели.
- Ну, если Вы хотите пригласить с семьями, то тут никакие показные занятия не подходят. Можно часа за полтора-два до начала концерта показать жизнь и быт полка. Затем обед в офицерской столовой, но – из солдатского котла и в заключение – самодеятельность.
- Вот-вот. Так и сделаем.
Через неделю и провели намеченное. И все хорошо получилось. И цель – распространять передовой опыт – командиром дивизии была достигнута. Однако жизнь сложна, когда полк “под боком” у начальства. Но в то же время приятно, что на полк Варенникова опирались, доверяли.
В зиму с 1957-го на 1958-ой год по плану командующего войсками Северного Военного округа проводилось тактическое учение с 131-ой мотострелковой дивизией (к тому времени и 67-ая стрелковая дивизия перешла на новый штат и именовалась 116-ой мотострелковой дивизией). Она дислоцировалась в районе Печенги, то есть у государственной границы с Норвегией. По замыслу учения, дивизия должна была из этого района перейти в наступление в общем направлении на Мурманск. При этом, используя две дороги: магистральную, действующую – Печенга - Мурманск и вторую – полевую, от Луастари через Большой Коринвиш к реке  Титовка, а затем к реке Большая Западная Лица. Дивизии ставилась задача: прорвать тактическую зону обороны на рубеже Титовки, развить наступление, с ходу овладеть второй полосой обороны на рубеже Большая Западная Лица и далее, применяя обходящие отряды, стремительно выйти к Кольскому заливу – овладеть портом города Мурманск.
На противоположной стороне в качестве обороняющегося действовал 266-ой мотострелковый полк, который имел на своем вооружении, кроме всего остального, гусеничные транспортеры. Они были средством транспортировки, в том числе по бездорожью, стрелковых подразделений и отличными тягачами для полковой артиллерии (в зимнее время орудия и 120-миллиметровые минометы ставились на лыжи).
Оборона должна была строиться на широком фронте, поэтому могла быть только очаговой, то есть с созданием узлов сопротивления на дорожных и на наиболее доступных направлениях, перехватывая все командные сопки, при этом имея сильный второй эшелон и резерв, а также заранее подготовленные несколько рубежей в глубине.
У Варенникова было два преимущества.
Первое – чтобы наступающая дивизия не прошла, учениями разрешалось применять все (естественно, кроме применения боевого оружия и боеприпасов), особенно различные обманные действия – контратаки на неожиданных направлениях, создание огневых мешков и т.п. На всем протяжении в полосе действия войск были участковые посредники, которые на своих участках могли вынести соответствующий вердикт в пользу той или другой стороны. А во всех подразделениях, начиная от батальона и выше, имелись войсковые посредники, которые давали оценки командирам и личному составу за их действия.
Второе преимущество – к тому времени выпало огромное количество снега. К концу февраля, когда проводилось учение, снег в связи с резким потеплением, опресовался и его можно было буквально резать или пилить. Причем первый слой
сантиметров на 30 был всегда свежим и рыхлым (на машине не проедешь), а глубже – это
до трех и даже четырех метров – можно проделывать целые тоннели. Чем они и занимались. Учитывая, что полку для устройства всех рубежей было дано достаточно времени, в полку смогли обстоятельно подготовиться. Как-то руководитель учения – командующий войсками округа генерал-полковник Стученко приехал на командно-наблюдательный пункт. Перед этим командиру полка позвонили: “Встречай”. Варенников стоял на дороге один, а КП у дороги, ждет. Подъезжают два автомобиля. Поскольку
303

Варенников был один, да еще в белом маскхалате, машины вполне могли проскочить мимо, не заметив, как Варенников поднял руку. Машины остановились. Подходит, докладывает командующему войсками, что полк находится в обороне и имеет задачу не допустить прорыва “противника” к Мурманску. Стученко вышел. Посмотрел вокруг – никаких признаков жизни. Была середина дня, поэтому небо было уже светлое, хотя солнце не поднялось. Однако все вокруг было белым-бело.
- Понятно… - медленно произнес командующий, хотя Варенникову совершенно не было понятно, что ему “понятно”.
- Ну, куда ехать? Где ваш командно-наблюдательный пункт?
- Никуда ехать не надо. Мы находимся на КП. Разрешите проводить Вас на рабочее место?
И Варенников удивленного командующего и не менее удивленных его сопровождающих повел в снеговой “замок”. Буквально в пяти метрах от дороги был вход вниз. Метрах в двух-трех заподлицо было сложено из снежных блоков добротное, с крышей, укрытие для парного поста, охраняющего вход на КНП со средствами связи. В амбразуру просматривались глаза часовых. Варенников сделал пояснение, тем более что с дороги пост можно было и не заметить, и они спустились по ступенькам (они были деревянными, чтобы не разрушались, а сверху присыпаны снегом) почти на три метра вниз. Потолок был на высоте двух метров. Следовательно, над ними было еще не менее метра снежного покрова. Справа и слева были вырезаны в снегу комнаты, где за столами-раскладушками сидели офицеры и работали. Надо заметить, что и в самом ходе сообщения, особенно там, где были эти комнаты, имелись крепления – подпорка из деревянного бруса (как в шахте), чтобы не было обвала.
Для освещения справа и слева были вырублены ниши, где стояли фонари “летучая мышь”. Через каждые 15-20 метров вверху были проделаны люки, тоже укрепленные брусом, через которые и поступал свежий воздух и дополнительный свет.
- У вас не КНП, а какой-то снеговой дворец! А где место, откуда можно наблюдать? – спросил командующий, - однако по его тону нельзя было понять – то ли командующий раздражен, то ли приятно удивлен.
- Мы уже подошли, - коротко ответил Варенников.
Ход сообщений кончался Т-образным перекрестком. Здесь справа и слева были вырублены в снегу “комнаты” для работы, прямо шли широкие удобные, тоже укрепленные ступеньки, они выводили к площадке для наблюдения за полем “боя”. Площадка была широкой и длинной. Она была “облицована” брусом, впереди и по сторонам имелись амбразуры, откуда открывался хороший обзор, сверху все было обложено снежными блоками. Здесь стояли стол с картами, стол с телефонами и радиовынос, здесь же была установлена стереотрубка. Несколько биноклей лежало прямо на амбразуре.
- Ну, а если надо прямо выйти наружу? – все тем же тоном спросил командующий.
- Пожалуйста! – ответил Варенников и вывел его наверх – был у них такой предусмотрительный выход.
- Теперь доложите мне по порядку: боевую задачу, как вы намерены ее выполнить, что уже сделали для подготовки обороны, что еще должны построить, покажите на
местности боевые порядки.
Вначале Варенников сделал это на карте. За его объяснением внимательно следил начальник штаба Дубин, который специально пришел с КП на КНП по этому случаю. Затем Варенников все представил на местности. Все были предупреждены и готовы к действиям, поэтому Варенников без особого труда смог представить командующему все элементы боевого порядка. По его команде по телефону обозначился передний край, серия ракет взлетела вдоль первой траншеи каждой роты первого эшелона. Затем
304

представил резервы и второй эшелон, артиллерию.
- А вы подготовили какие-нибудь контратаки? – поинтересовались представители командования.
- Разумеется. Вот перед вами 1-ый мотострелковый батальон. У него боевой порядок – в два эшелона. Рота второго эшелона на сопке – впереди справа. Склоны сопки, обращенные к противнику, обрывистые, а вот обращенные к дороге, то есть к нам – относительно пологие. Учитывая, что противник будет сосредотачивать основное усилие вдоль дороги и может прорваться, предусмотрена контратака этой роты во фланг вероятному противнику.
- Вы можете это продемонстрировать?
Варенников ответил утвердительно. Командующий дал вводную, что противник вышел на дорогу, и разрешил действовать. Варенниковым были отданы команды артиллерии на подавление прорвавшегося противника и батальону – на проведение контратаки.
- О готовности к контратаке доложить!
Подполковник Дубин предложил использовать для контратаки и взвод разведки полка, который находился слева, то есть на другом фланге. Варенников приказал его готовить тоже. Через 15 минут все были на старте. Варенников дал команду о переносе огня артиллерии в глубину – по батареям противника и резервам, а батальону и разведчикам перейти в контратаку. Все получилось удачно. Особенно хорошо “сработала” рота. Она неслась по склонам сопки, ведя огонь на ходу. Именно огонь (конечно, холостыми патронами) выдавал их контратаку. Все были в белых маскхалатах, и вести по ним прицельный огонь противник почти не мог.
Командующий войсками по телефону переговорил с командиром батальона, объявил ему благодарность. Потом обратился к Варенникову:
- Как комбат?
- Хороший, высокоподготовленный, окончил Военную академию имени М.В. Фрунзе.
- Так бери его себе начальником штаба, а Дубина выталкивай на полк.
Варенников поблагодарил командующего войсками за внимание и обещал сразу после учения предпринять шаги, но добавил:
- Если нас всех после учения не поснимают.
- Это почему такие мысли?
- А вдруг “противник” прорвется к Мурманску?
Командующий войсками посмеялся и уехал. А командование полка, вдохновленное неплохим началом, приступило к действиям. Ведя разведку визуально, установили, что противник проводит рекогносцировку – большие группы офицеров появились в разных районах вблизи своего передового края. Следовательно, он готовится к активным действиям или к смене войск. Такого рода донесение было отправлено в вышестоящий штаб, а на учениях для них таким вышестоящим штабом был штаб руководства. Получив донесение, он прицепился к штабу полка:
- Так все-таки противник будет проводить смену войск или наступать? И чем все это обосновываете? Доложите.
Конечно, они в своем кругу посмеялись, прочитав это требование, но решили
играть свою роль до конца:
- Безошибочно такой вывод может сделать только стратегическая разведка. Что же касается данных разведки полка, то нам можно сделать только предположение. По тем признакам, которыми располагаем, считаем, что противник перейдет в наступление. Обосновали: во-первых, проводимая им рекогносцировка особое внимание уделяет дорожному направлению, а не распределяет его равномерно по всему переднему краю.
305

Во-вторых, если бы он ставил перед собой лишь задачу провести смену войск, то мог бы ограничиться только проводниками, которые бы вывели новые подразделения на свои подразделения. Здесь же налицо не только рекогносцировка, но и одновременно командирская разведка – офицеры противника изучают нашу оборону. В-третьих, на наш взгляд, если противник не намерен наступать, то нет смысла и делать смену войск в целом – с имеющимися войсками можно годами сидеть в обороне, меняя личный состав в целом и группами, но сохраняя при этом преемственность. В-четвертых, что особо важно, противник в светлое время хоть и на большой высоте, но применяет разведывательную авиацию, чего раньше не было.
С учетом всего этого Варенников принял решение: силами разведывательного взвода пока провести глубокую разведку, при благоприятных обстоятельствах захватить “языка”, а также провести другие мероприятия, позволяющие подтвердить его предположения о готовности наступления, и нанести ущерб противнику.
Его план был утвержден. Еще до начала активных действий кто-то из командования полка предложил – при очередном обсуждении обстановки в узком кругу - смелую, но шальную идею – заслать в тыл противника нашу группу, которой поставить задачу: когда с наступлением темноты 131-ая дивизия начнет выдвижение в исходное положение, снять всех регулировщиков в районе Печенга – Луастари, поставить своих, заменить дорожные указатели населенных пунктов и направить силы, выходящие из Печенги, не на Титовку и Мурманск, а на Луастари и Никель.
Мысль была заманчивая. Провернуть это – значит сорвать наступление в намеченные сроки. Но в то же время дело опасное – это же ведь учение. А за его срыв не похвалят. В общем, риск был большой. Но они на него пошли.
Конечно, предварительно велась самая настоящая разведка в штабе руководства, чтобы знать точную дату и время выхода на занятия 131-ой дивизии своего исходного положения во время перехода ее в наступление. Этим занялся лично Дубин с учетом своих знакомств. Конечно, с формальной точки прием недозволенный. Однако они себя успокаивали тем, что в действительности (то есть на войне) стратегическая разведка, конечно, могла располагать такими данными, и войска или, во всяком случае, командиры дивизий и полков могли бы получить информацию о возможных действиях противника и сроках таких действий.
Итак, они пошли, так сказать, ва-банк. Когда посылали разведчиков, все страшно переживали – ведь надо было ночью пройти около 15 километров по пересеченной местности (по бездорожью), не заблудиться среди сопок и выйти на станцию Печенга (это в 5 километрах от самой Печенги), там днем пересидеть, а в следующую ночь – а это уже была ночь начала выдвижения дивизии – действовать.
Принципиально все получилось. Но командир взвода не стал разбивать своих людей на две группы, как предполагали вначале (одна действует в районе Печенги, а вторая – в районе Лаустари). Командир имел на то санкцию – действовать по обстоятельствам. А погода, между тем, ухудшилась: температура понизилась, подул ветер, началась пурга. Группы с трудом добрались до станции и, передневав, набрались сил. Для прикрытия, если кто-то поинтересуется: “Кто такие?”, представились армейской лыжной командой. С приходом на станцию белые маскхалаты сняли и сложили в вещевые
мешки, заняли укромное место в углу на вокзале и всласть поспали.
В связи с тем, что они действовали только в районе Печенги, то эффект был процентов на 50-60 от запланированного. Но и это сорвало сроки перехода “противника” в наступление на сутки. Части печенгского гарнизона в основе своей ушли не в сторону Титовки и Мурманска, а на Луастари. Всю ночь разбирались, что ж произошло? Почему части заблудились?
Обратно разведчики шли в светлое время. Но главное – пришли все, целые и
306

невредимые, выполнив задание.
Из штаба руководства в полк прибыл полковник и спросил:
- Вам что-нибудь известно, что происходит в частях противника?
- Да, но в определенной степени. Получив вот этой телеграммой разрешение штаба на понесение ущерба замыслу противника, от полка послали в тыл разведывательный взвод, который, во-первых, опросом военнослужащих уточнил сроки возможного перехода в наступление, а во-вторых, в район Печенги отрегулировал выдвигающиеся части в другое направление.
- А что дальше?
- Разведчики вернулись без потерь, задачу выполнили, а противник, наверное, собирает свои части.
- Это верно – собирает. А как с наступлением?
- Думаю, что завтра вряд ил у него это получится. А вот послезавтра – это реально.
Полковник уехал. Все руководство полка было мрачным, в ожидании чего-то. Но телефоны молчали. И они тоже. Уж лучше кто-нибудь обругал бы их, что ли, или сказал бы: правильно сделали. Кстати, и на разборе обошли этот вопрос. Только отметили: “По причине неорганизованности дивизия не смогла перейти в наступление в установленные сроки”.
Но в полку были довольны и тем, что эти занятия “не вышли боком”. А дальше ученее развивалось, как было спланировано: дивизия, имея трех-четырехкратное превосходство, прорвала оборону и начала теснить наши подразделения, а полк, несмотря на проведение контратаки, вынужден был отходить на последующие, подготовленные в тылу рубежи. Посредники делали свои дела, невзирая на решения командиров и действия подразделений.
Однако мысль лихорадочно работала: надо обязательно сделать что-то такое, чтобы, если уже не сорвать наступление дивизии, то хотя бы “насолить противнику”. И такой случай представился. На дороге от Мурманска до Печенги, между рекой Большая Западная Лица и Мурманском (ближе к реке) стоит небольшой поселок, в котором живут дорожники, обслуживающие эту магистраль. Поселок стоит сразу за длинным озером (если ехать в сторону Печенги). Дорога проходит оп самому берегу. Слева – озеро, а справа – огромная, обрывающаяся под дорогой скалистая сопка. В радиусе 15-20 километров это место не объехать.
Варенников принимает решение: подорвать скалу и завалить участок дороги валунами и горной породой. Докладывает своему посреднику, тот в штаб руководства. Оттуда: “Ни в коем случае. Сорвется завершающий этап”.
Варенников звонит в штаб руководства. Настаивает утвердить его решение. Ему не разрешают, но говорят: придумайте что-нибудь другое, полегче.
Тогда он, ничего больше не докладывая, на самом узком месте дороги, где может пройти только одна машина, ставит танковый тягач, вместе с экипажем садит туда начальника разведки полка и ставит задачу: стоять насмерть – уходить с этой точки только с его разрешения – и так объяснять любому начальнику. Если только тягач возьмут таким же танковым тягачом или танком на буксир - заводить двигатель, включать заднюю передачу и тянуть их к себе.
Экипаж обеспечили хорошим питанием, двумя большим термосами горячего
сладкого чая и дополнительной радиостанцией, чтобы “противник” не обошел по озеру, взорвали толстый лед поперек, создав огромную полынью. А дороги по тому берегу озера не было.
Когда передовые подразделения наступающих войск прошли по этой узкой дороге почти два километра и уперлись в тягач – начались “концерты”. Все и всё встали. Колонна растянулась по дороге на несколько десятков километров. А руководство штаба считало,
307

что если передовые подразделения выйдут к Кольскому заливу, то можно считать – дивизия с задачей справилась, и учения надо заканчивать. И вдруг срыв! Все недовольны. Один в полку Варенников не знает, что им делать – радоваться или горевать. Все зависело от того, как расценит их действия руководство учения.
Из тягача ребята постоянно докладывают, что им стучат, угрожают, говорят, что подожгут или сбросят в озеро, если по-хорошему не уйдут сами. Из штаба руководства Варенникову звонят:
- Ну, как?
- Стоим. И они стоят. Хоть через Кили-Явр можно было бы сделать обходной маневр. Но это большой труд и времени потребуется не меньше суток.
Штаб руководства решений не принимал. А командир 131-ой мотострелковой дивизии генерал В.Т. Ягленко считал, что он здесь на дорожном направлении имеет достаточно сил, чтобы протаранить эту оборону. В реальных боевых условиях таран, безусловно, был бы произведен. Наконец, Виктор Титович Ягленко через узел связи штаба руководства вышел по телефону на Варенникова:
- Слушай, Валентин Иванович, ну, убери ты этот ржавый тягач. Ведь на войне так не бывает. Я бы его разнес в прах. А из-за него учения остановлены.
- Товарищ генерал, дорогой Виктор Титович (у них были добрые отношения) поставь себя в мое положение. Полку поставлена задача: не допустить прорыва противника (то есть 131-ой дивизии) к Мурманску. Вы правы – на войне тягачом дорогу не перекроешь, но я хотел подорвать скалу у озера и завалить дорогу. Вы вообще бы эту недельку копались, коль уперлись только в дорогу, хотя можно сделать и глубокий обход.
Виктор Титович был эмоциональный и экспансивный:
- Мать-мать-перемать! Убери тягач или я его утоплю в гнилом озере, - потребовал он.
Но Варенников и не думал сдаваться.
- Уберу, но только по приказу штаба руководства, - ответил Варенников на все его грозные тирады.
- Ну, ладно! – чертыхнулся он.
А дальше события развивались банально. Видимо, Ягленко удалось выйти на руководство учения, по-своему “доказать” свою правоту и тот поручил начальнику штаба руководства передать Варенникову, чтобы злополучный тягач убрали. Что и было сделано. Однако при этом распоряжении начальник штаба руководства добавил:
- Руководитель учения сказал, что ваш полк со своими задачами справился.
Все воспряли духом. Но задолго до этого разговора, а точнее, как только поставили тягач на дороге, полк устроил противнику на передовом рубеже западню. Дорога в одном месте проходила среди сопок, которые образовывали как бы естественный, в несколько километров, коридор, а далее она сворачивала направо. За этим поворотом полк и сделал на дороге снежный завал. А на сопках справа и слева посадили по батальону, которые должны были по сигналу расстрелять колонну противника холостыми патронами и снарядами.
Посреднику при полке Варенников пообещал:
- Сейчас вы увидите, как мы уничтожаем противника.
Когда тягач был убран, все ринулись вперед с радостным чувством: скоро
Кольский залив. Но их снова встретила преграда, хоть и не страшная. Тем не менее, голова колонны остановилась, и, пока принимали меры по расчистке, не могли тронуться с места. А количество машин здесь все увеличивалось и увеличивалось. Когда их стало очень много – Варенников дал команду открыть огонь. Если бы противник оказался в таком огневом мешке, конечно, в настоящем, а не в учебном бою, то от него остались бы только рожки да ножки.
308

Однако это был уже последний эпизод, правда, весьма эффективный.
На разборе учения 131-ая дивизия получила удовлетворительную оценку при условии, что будут устранены все недостатки, отмеченные в его ходе. 266-ой полк Варенникова получил хорошую оценку, но с оговоркой: ‘Конечно, полк был в более выгодных условиях – сама местность ему способствовала”. Правда, все интересные эпизоды, которые устраивал полк, в разборе были упомянуты.


* * *

В день проведения разбора учения Варенников из полка пошел домой пешком, чтобы немного развеяться, подумать. В голову лезли разные мысли, в том числе о том, как сложно проходило его становление в полку. Мало того, что штаб армии и штаб дивизии (точнее – начальники этих штабов) выступали против его назначения, так они долгое время не могли успокоиться, когда еще до приезда на дивизию генерала Ф.П. Чайки Варенникова предложили послать в Управление кадров Сухопутных войск кандидатом на учебу в ракетные войска Сухопутных войск. Этот род войск только организовывался. Варенникова вызвали в отделение кадров дивизии. Подполковник из Москвы начал уламывать его, что бы он дал согласие пойти на эти курсы, мол, после них Варенников получит ракетную бригаду.
- Престижно, отвечает духу времени и Вашим призваниям, которые были проявлены в годы войны, - подслащивал пилюлю подполковник.
Но Варенников отвечал сухо:
- Каждый из нас должен был защищать страну, как мог. А сейчас выбор сделан, я окончил общевойсковую академию, вступил в должность, меня это устраивает, отвечает интересам, да и сразу здесь встретился с такими проблемами, решать которые надо немедленно.
- Валентин Иванович, - не унимался подполковник, - но ракетные войска – это новый род войск в Сухопутных войсках. Туда подбирают самых лучших. Это же ракетчики! Давайте договоримся так: сейчас Вы окончательное решение не объявляете, подумайте, а затем мы решим.
- Нет! Возвращаться к этому вопросу я не намерен. Решение принято окончательно.
- Ну, все-таки подумайте. Через месяц позвоню.
Варенников понимал, откуда “дует ветер”. Здесь сказывалось не только то, что он в годы войны командовал артиллерией стрелкового полка, сколько стремление Никитина и Крутских все-таки избавиться от него. Аргумент о его прошлом был, конечно, весомый, но и его настоящее, а самое главное – желание, тоже было не последним фактором.
Действительно, через месяц к этому вопросу вернулись снова – из Управления кадров Сухопутных войск пришла телеграмма, из которой следовало, что Варенников должен прибыть на беседу к Первому заместителю министра обороны Главнокомандующему Сухопутными войсками маршалу Р.Я. Малиновскому.
Варенникова вызвал комдив Чайка и, зачитав телеграмму, спросил:
- Зачем вызывают? Чья это работа?
Варенников все подробно рассказал, что было и что он предлагает. Федор
Васильевич в сердцах выругался (Варенникову от этой “солидарности” стало даже легче). Затем упорно начал названивать всем кадровикам – армейскому, окружному, в Сухопутные войска. Добравшись до начальника Управления кадров Сухопутных войск и поздоровавшись, Федор Васильевич степенно начал докладывать:
- Костя, вот у меня в кабинете командир полка нашей дивизии подполковник  Варенников. Человек только принял полк, взялся с охотой за работу и никуда, ни в какие
309

Ракетные войска переходить не намерен, а вы его вызываете на беседу к Главкому.
Варенников, естественно, не слышал, что говорилось на другом конце провода, зато комдив распалялся все больше:
- О каком списке может идти речь, если он не дал никакого согласия. Доложи маршалу, что Варенников не желает возвращаться в Ракетные войска.
Вероятно, начальник Управления кадров СВ предложил комдиву позвонить маршалу и сообщить ему об этом.
- Ну, почему я должен ему звонить? Ты же начальник Управления кадров, твои ребята затеяли все эти дела, ты и предложи.
Тот, вероятно, не соглашался.
- Ну, хорошо, хорошо. Где сейчас маршал? У себя? Буду звонить, но тебя прошу поддержать.
Комдив достал трубку, закурил, поворчал на наших общих “друзей“ и начал опять звонить. Оказывается, он звонил непосредственно Главкому Сухопутных войск Р.Я. Малиновскому.
- Товарищ маршал Советского Союза, докладывает командир 67-ой стрелковой дивизии Северного Военного округа генерал-майор Чайка.
Вероятно, услышав телефонный звонок, маршал уточнил, кто звонит.
- Так точно, генерал-майор Чайка, Герой Советского Союза. Товарищ маршал, вынужден обратиться непосредственно к Вам потому, что кадровики сказали, что решить этот вопрос можете только Вы. У меня в дивизии командует одним из полков подполковник Варенников. Всего два месяца, как принял полк и выполняет свой долг отлично. Кадровики беседовали с ним на предмет перехода в Ракетные войска Сухопутных войск. Он категорически отказался. Однако…
Маршал, вероятно, уточнил, какой он окончил ВУЗ.
- Нет, он окончил Военную академию имени М.В. Фрунзе, а до этого был два года заместителем командира стрелкового полка…
Маршал дал добро.
Комдив поблагодарил маршала. Попрощался:
- До свидания, товарищ маршал Советского Союза.
У Варенникова на протяжении всего этого разговора было максимальное напряжение. Затем Федор Васильевич позвонил еще раз начальнику Управления кадров Сухопутных войск генерал-лейтенанту К. Майорову и передал ему решение Главкома. Кстати, тот сообщил, что командир уже получил его. На этом история Варенникова с его выживанием из полка закончилась.


* * *

В начале лета Варенников отправил жену с малышами на юг, на море. Договорились, что семья вернется в начале августа. Во-первых, потому, что во второй половине этого месяца будет сложно с билетами. Во-вторых, их старшему сыну, который уже окончил 1-ый класс, надо подготовиться к школе, адаптироваться, да и август в
Заполярье, как правило, месяц хороший.
Как-то Варенников приезжает на стрельбища. Уставший, но довольный – стреляли хорошо. А уставший, потому что был день и “ночь” на стрельбищах (летом ночи нет). Заходит возбужденный Дубин. У него что-то произошло. Варенников ему говорит:
- Садись, рассказывай, - а сам сделал вид, что ему вроде что-то известно.
- Да чего рассказывать. Плохи мои личные дела. Вызывал меня командарм, генерал Лосик. Предлагал должность командира отдельного полка, но на полуострове Рыбачьем.
310

Я отказался. До меня он вызывал еще двух и тоже с выжиданием отказались. Вот теперь не знаю, какая моя будет дальнейшая служба. Ведь начальство как может расценить мой отказ? А-а, не захотел? Ну, и сиди до увольнения. Или на военкомат запрут.
- Я не думаю. Коли они за Вас взялись, то еще поступят предложения. Вы, очевидно, обосновали свой отказ?
- Да, я сказал, что если ехать на полк, то надо на несколько лет. У меня же