Подо льдом. Часть 2

-6-

С тех пор тренер выпускал меня в каждом матче, и забивал я тоже почти в каждом, прочно закрепившись в составе. Я тренировался с основной командой и переселился в «старшее» крыло, где получил свою комнату. Первое за всю жизнь место, что принадлежало только мне, которое не надо было делить ни с оравой буйных гавриков, ни с Мареком, хоть мне он, пожалуй, и нравился.
Комната была небольшой, безлико-чистой. Кроме кровати, стола, стула и встроенного в стену шкафа там не было ничего. Было ещё окно, что выходило на тренировочное поле и парк за ним - часть зелёного пояса столицы. Снова парк! Но совсем иной – причёсанный, разграфлённый дорожками из красного песка и стриженными изгородями из самшита. Такого глянцевито-зелёного, будто его отливали на фабрике пластмасс.
Парк я не любил и забредал туда, только чтобы подкормить пару бродячих кошек. Зато полюбил сидеть на узком подоконнике, вглядываясь в линию горизонта – неровную от высоток центра. Днём они едва угадывались, отделённые километрами разлившегося, как в половодье, города, но по ночам небосклон затягивался серебряным свечением городских огней. Я плохо спал, отчаянно мандражируя перед играми и мучась от не схлынувшей горячки после, и сидел, сидел в оконном проёме, обхватив руками колени, вглядывался в пепельно-серое зарево, грезя бог знает о чём. А когда наконец удавалось уснуть, видел пронзительно-реальные сны, где играл в ристбол.
Я играл в ристбол во сне и наяву, и ничего не хотел знать, кроме него. Были только игры на сверкающей, как врата в иной мир, арене, тренировки и полуночные бдения у окна. Иногда заходил Марек, смотрел уважительно и будто даже смущённо, рассказывал что-нибудь, звал выбраться в центр, развлечься.
Я отнекивался. Никогда не любил шумное веселье и многолюдство, а тогда так просто нутром чуял: не надо мне этого. Я был так переполнен страхами, надеждами, ликованием, жутью, что, казалось, подлей в этот кипящий котёл ещё толику, - и я взорвусь.
Или сломаюсь.
Вот только имя моё уже понеслось, загудело по невидимым проводам, и столичный мир простёр руку, чтобы вытащить новую игрушку на божий свет.
В тот день игры не было. Только тренировка. Прозрачный осенний воздух, казалось, ещё дрожал от топота ног и стука мяча, когда вместе с остальными я шагал с поля к раздевалке. Работник клуба – седоватый дядечка, что заведовал хозяйством, - окликнул меня:
- Янош! Звонили из главного офиса. Завтра тебя там ждут.
Я остановился.
- Зачем?
- Сказали, тебе надо пообщаться с кем-то из прессы.
Дошло до меня не сразу. Пообщаться с прессой? То есть… дать интервью? Разгорячённого после тренировки, меня вдруг обдало стылой волной. Шедший позади Равич навострил уши.
- О-о! Страна пожелала узнать своих героев. Поздравляю!
Напускное дружелюбие его тона меня не обмануло. Вук Равич – молодой парень двадцати пяти лет, честолюбивый и едкий – бесился, что его потеснил из состава какой-то сопляк, и, хоть и не переходя границы, не упускал случая меня укусить.
- Поздравляю, - повторил он и прибавил: – Только если ты будешь с газетчиками таким же общительным, как с нами, им придётся публиковать белый лист.
Рядом зафыркали.
Я смерил ухмыляющегося Равича взглядом, буркнул: «Не волнуйся» и на одеревеневших ногах побрёл в раздевалку.
В ту ночь я снова горбился допоздна на подоконнике, следил, как разгорается над горизонтом перламутрово-пепельное зарево,  - тревожное, будто вот-вот взойдёт железная ночная звезда, заполонит всё небо, покатится стальными боками по земле. Но свечение не менялось, горя широко и ровно. Я тоже сидел неподвижно, обнимая себя за плечи, и только в желудке подрагивал ледяной ком.
Журналистов я всячески избегал. На тренировочную базу их не пускали, а после игр я прошмыгивал от дверей стадиона до клубного аэробуса, не отзываясь на оклики. Думал, никому нет дела, но, видать, ошибся: неспроста руководство устроило это интервью. Что ж, они в своём праве – пиар, все дела…
Но мне-то зачем эта дрянь?! Я хочу только играть! Магия, что ощущал я в себе на поле, что давала мне силы жить, досуха иссякала за его пределами. Перед журналистами предстанет не талантливый новичок, что дебютировал столь ярко, а тот, кто я есть: странноватый, угрюмый, ненаходчивый парень.
Перед журналистами и теми тысячами, что прочтут их статью.
Стало холодно, и я наконец переполз с подоконника на кровать. Долго ворочался, успокаивая себя: «Ну как-нибудь, как-нибудь…»
Прежде мне казалось, от зелёного пояса, где располагалась наша база, до центра города пилить и пилить. Но в то утро дорога будто ужалась. Аэробус скользил между платформами остановок, словно бусина по невидимой нити, и едва я согрел ладонью металлический поручень, как женский голос проворковал название остановки.
Офисное здание «Алмаза» рвалось вверх острыми гранями и плиссированным стеклом. Я был тут только однажды, - когда подписывал контракт, - но сразу почуял, обстановка какая-то другая. На стоянке теснилась куча машин. Внутри, напротив, сотрудников ходило меньше, чем запомнилось мне по прошлому разу. Те же, что попадались навстречу, выглядели озабоченно и как-то нарочито деловито.
- Сегодня все на ушах стоят, - подтвердил встречавший меня парень. На носу его поблескивали прямоугольники очков, а бейджик сообщал, что их обладателя зовут Феликс и он работает в отделе по связям с общественностью. – Вадим Александрович принимает отчёт клубного руководства.
Вадим Абакумов, владелец «Алмаза».
Я невольно поёжился.
- Так что тебя поручили мне, - продолжал Феликс, окинув меня снисходительным взглядом из-за стёкол. – Присядь. Время ещё есть.
Я опустился на краешек стула. Кроме нас, в помещении за дисплеем сидела девушка и искоса разглядывала меня. Из двух высоких окон на серый ковролин ложились полосы света – такого маслянисто-жёлтого, что я безотчётно втянул воздух, готовый учуять прогорклое масло. Но слышался только фальшивый цитрусовый запах освежителя.
Феликс тем временем бодрым тоном наставлял меня, как вести себя с журналистами. Советы его были банальны и совершенно никчёмны типа «держись поуверенней». «Сам знаю, что поуверенней! Но как?!» - со злобой подумал я.
В офисе было жарко, но внутри раскручивалась ледяная дрожь. Пронзительно затренькал телефон. Феликс поднёс трубку к уху.
- Они уже здесь. Пошли.
Они…
- Ну же! Идём, - поторопил меня менеджер.
Я наконец поднялся. Переминаясь в лифте, что нёс нас наверх, увидел в зеркальной стене своё отражение – долговязое, нескладное, с напряжённо засунутыми в карманы руками. Опустив взгляд, заметил на кедах пыль. Дурак несчастный! Не мог почиститься перед выходом!
- Что делать, если зададут плохой вопрос? – спросил я Феликса.
- Это какой же?
- Такой, на который я не захочу отвечать.
За прямоугольниками очков мелькнуло раздражение.
- Отвечать надо на все вопросы. Это серьёзный телеканал и…
- Что?! – Я выходил из лифта и чуть не споткнулся. – Какой ещё телеканал?! Вы говорили про газету!
Феликс одарил меня уничижающим взглядом.
- Не выдумывай! Тебе же сказали, интервью будет для … - он назвал популярную еженедельную передачу о ристболе.
«Ничего мне не говорили!» - хотел я крикнуть, но слова присохли к нёбу, когда в конце коридора показались высокие двери клубного пресс-центра. Оттуда доносились громкие голоса. Я замер  – и метнулся обратно за угол, спасаясь из зоны видимости.
- Мне нужно чуточку времени… - пробормотал я ошеломлённому Феликсу.
Сердце колотилось в горле. Я сглатывал, пытаясь протолкнуть его обратно, и почти не вслушивался в бодряческую тресокотню менеджера, что надо успокоиться и взять себя в руки. Феликс потерял терпение.
- Что за детсад! Мне из-за тебя… - он осёкся и схватил меня за руку. – Идём!
Я вырвался и ничего не ответил.
Лицо Феликса пошло пятнами.
– Ты понимаешь, что ведёшь себя неадекватно? – прошипел он. Я снова промолчал: - А ведь меня предупреждали… - чертыхнулся он и неразборчиво добавил ещё что-то, но я расслышал.
Кровь ударила в голову, вытесняя страх. Ах, вот как! Вот за кого меня тут держат! А, может, и правы? Тогда что мне терять?!  Раз для них я шизик, то и буду вести себя как шизик – всё лучше, чем трястись тут от страха. К чёрту всё!
Я бросился прочь.
Феликс настиг меня перед лифтом.
- Стой! Ты куда? Интервью…
- Не буду я! Понял? Не буду!
- Стой, - повторил Феликс, но теперь – шёпотом, глядя куда-то за моё плечо и спадая с лица.
Я оглянулся и затормозил, едва не врезавшись в стоявшую у лифта группу мужчин и женщин в строгих костюмах. В горячке я собирался кинуться вниз по лестнице пешком, когда высокий мужчина с тёмными волосами обернулся на наше бурное появление.
Внутри что-то оборвалось, когда я узнал его. О, чёрт! Что сегодня за день…
- В чём дело? – осведомился Абакумов.
Все повернулись к нам, и наступила тишина.
- Интервью… с Нойманом… в пресс-центре. - Весь лоск сошёл с Феликса и стало заметно, он очень молод.
- Пресс-центр в другой стороне.
- Нойман… - менеджер замялся.
Тёмные глаза владельца «Алмаза» переместились на меня. Я стоял ни жив ни мёртв.
- Здравствуй, Янош, - поздоровались вдруг со мной.
Я пробормотал что-то в ответ. Он знает, как меня зовут!..
Абакумов перестал наконец сверлить меня взглядом и, подозвав Феликса, вполголоса заговорил с ним. Я застыл истуканом, не понимая, что делать. Донёсся негромкий голос: «Я поговорю с ним сам». Абакумов поманил меня.
- Пойдём-ка, - я не двинулся с места, и он повторил настойчивей и мягче: – Пойдём со мной, пожалуйста.
«Не позволю себя оскорблять! Пусть он хоть кто…» - билось в голове, когда я сидел, окостенев, на стуле, слепо уставившись в дымчатое стекло столика. От напряжения я был точно в бреду, не поняв толком, как меня привели сюда, что это за комната, почему на столе режут глаз белизной фарфоровые чашки…
Щёлкнула, закрывшись, дверь, и стул напротив меня скрипнул.
- Кофе или чай?
- Что…
- Чай? Прости, не расслышал. - Абакумов выдержал паузу и, не получив ответа, тем же невозмутимым тоном произнёс. – Янош, успокойся, пожалуйста. А то от твоего напряжения чашки треснут. Никто тебя не погонит на растерзание, интервью отменили.
- Отменили?!
- Перенесли, - уточнил он. – Организовано оно было из рук вон плохо. Работник, которому это поручили, новичок и не справился.
Слово «новичок» что-то всколыхнуло во мне - я тоже был новичком. Ещё не до конца придя в себя, я вступился за Феликса.
- Он не виноват! Не только он… Я тоже… не справился.
- Пожалуй, - согласился Абакумов. – Будет другая возможность. У вас обоих. Так всё же - кофе или чай?
- Чай.
Облегчение накрыло меня. Ну, пусть «перенесли»! Когда это ещё будет! А сейчас страх вытекал, оставляя такое блаженное чувство, какое бывает, когда уходит телесная боль. Рассеялась пелена, и мир вокруг обрёл резкость – орнаменты солнечного света на стенах, кружево комнатных цветов, стол из стеклянного дыма и человек напротив.
Абакумов подцепил за ручку чайник, и тонкая витая струя с журчанием полилась вниз – точно в середину белоснежного венчика чашки. Остро запахло чабрецом.
- Держи.
Я обхватил тёплые бока всё ещё ледяными пальцами и на миг встретился с ним взглядом. Глаза у него были тёмно-карие, будто крепкий-крепкий чай, что я торопливо отхлебнул, заливая остатки нервного холода внутри.
- Спасибо.
Набрасываться на меня он похоже, правда, не собирается. Что ему надо?..
- Давно хотел с тобой познакомиться, Янош, - произнёс Абакумов, будто отвечая на мой невысказанный вопрос. Рядом с ним на столе источал пар кофе, но он к нему не притрагивался. – Я знаю всех игроков «Алмаза», кроме тебя. Надо сказать, ты неожиданно ворвался в основной состав, но это был, - он бегло улыбнулся, - крайне приятный сюрприз. Твой гол, тот, самый первый… «Полёт ласточки», верно? Наконец-то понял, почему этот бросок так называется. Словно спустили с руки птицу, и та, кувыркаясь и играя в воздухе, всё сделала сама. Это один из самых красивых голов, что я видел в жизни, - сердце моё сладко ёкнуло. – Когда ты начал играть в ристбол?
- С десяти лет.
- Чуть позже обычного, - заметил он. - Для столь филигранной техники нужен огромный труд и не меньший талант.
Абакумов принялся расспрашивать меня об играх, тренировках, увлечениях – обо всём.
После резкого перехода от скандала и страха - к теплу, безопасности и душистому тимьяновому чаю меня повело. Хоть ответы мои нельзя было назвать многословными, но против обычного – язык развязался. Меня будто втянул, успокоив и подчинив, неторопливый ритм беседы.
- Любишь читать? – переспросил  Абакумов.
- Ещё как. Хотя сейчас читаю реже, чем прежде. Сам будто в книгу попал, - неожиданно признался я.
- Какую же?
Я понял его буквально.
- Вначале думал, в книгу про Джуда, а теперь не знаю. Джуд это…
- Деревенский парнишка, у которого была огромная мечта, но ему не повезло. Да, это не твоя история, - Абакумов посмотрел на меня, склонив голову к плечу. – Не твоя, - повторил он и, отведя наконец взгляд, пригубил кофе.
Воспользовавшись случаем, я исподтишка разглядывал его. На вид ему было лет тридцать. Тёмно-серый костюм обтекал статную фигуру как литая кожа, замкнутая аккуратным узлом серебристого, перечёркнутого заколкой галстука. Но за элегантной европейской одеждой угадывалась дальняя капля восточной крови: видно, предки его были с Драконьего побережья, что спустя поколения всё ещё проступало в смуглой коже, высоких скулах и этих его тёмно-тёмно-карих глазах – встретившихся вдруг с моими.
Я потупился.
- Ты теперь знаешь о мечтах больше, чем Джуд, - произнёс Абакумов. – Он-то думал, когда мечта сбывается, попадаешь в страну чудес. Но где чудеса, там и чудовища, которых надо победить. Верно?
Я не совсем уловил, о чём он, но вспомнил вдруг слепо-белую дверь пресс-центра. Абакумов тут же подтвердил, я всё понял правильно.
- Давать интервью – часть работы профессионального игрока, - сказал он. - Всё же я разрешил бы тебе и дальше бегать от журналистов, от «Алмаза» не убудет. Вот только тебе самому такое поведение сильно повредит. О тебе сейчас много говорят, пишут хвалебные статьи, ты – открытие чемпионата, но если твоё молчание затянется, статьи перестанут быть столь лестными, а потом и того хуже… Тебе нужны проблемы?
Я покачал головой. Остывший чай уже не казался таким ароматным.
- Янош! – Абакумов дождался, пока я подниму на него взгляд, и сказал: – Сегодняшнее интервью было плохо организовано. Но если тебя подготовят, покажут заранее вопросы и посоветуют, как на них лучше ответить, в таком случае ты смог бы пообщаться с журналистами?
Когда самый главный начальник задаёт такой вопрос, есть только один ответ – да. Но тёплый голос его придал уверенности.
- Не знаю. Я понимаю, что должен, но это так… - я закусил губу вместе со словом «страшно».
- Понимаю, - сказал он. – Правда, понимаю. Я ведь тоже публичный человек, и помню, как это было поначалу нелегко.
Нелегко? Ему? Я недоверчиво покосился на мощную, полную спокойной уверенности фигуру Абакумова и спросил:
- Как вы с этим справились?
- Гм, - замялся он, но ответил: - Я старался смотреть на себя со стороны. У тебя, может, выработаются свои приёмы, но мне мой помогал – смотреть со стороны, будто это происходит с другим человеком. В жизни, знаешь ли, можно вынести всё, что угодно, если смотреть на себя со стороны, - с непонятной интонацией повторил он, но тут же взглянул мне в глаза. – Так как, Янош? Сможешь?
При мысли о том, к чему он меня подталкивал, желудок свело. Но в то же время мне вдруг ужасно захотелось, чтобы Абакумов меня похвалил. Да хотя бы просто был обо мне хорошего мнения! Переживу, что Феликс считает меня шизанутым, но если так же станет думать вот этот доброжелательный, внимательный человек…
- Смогу, - пробормотал я и, откашлявшись, повторил громче. – Я очень постараюсь, Вадим Александрович.
- Вот и хорошо, - улыбнулся он. – Допивай чай. Вызовем тебе такси.
Когда мы вышли из здания, осеннее солнце блестело на боках дожидающейся меня авиетки – такой лимонно-жёлтой, что рот наполнился кислой слюной. Кортеж Абакумова – грозный, аспидно-серый, с замершими у кабин охранниками – нагнал на меня страху, но я мялся на крыльце и не спешил, чего-то ещё выжидая.
Бросив пару прощальных фраз клубному руководству, что почётной свитой вывалилось следом, Абакумов повернулся ко мне и протянул руку.
- Удачи, Янош! Ещё увидимся.
Он потрепал меня по плечу – лёгким коротким прикосновением, и спустя минуту авиетки стаей хищных птиц сорвались в небо. Ветер ударил в лицо, затем стих, и я побрёл к такси.
Плечо покалывало щекоткой – будто накинули шаль, что на миг согрела меня.

-7-

Чёртово интервью я-таки дал. Полчаса позора под немигающим оком телекамеры, что парила над полом. Казалось, молол несусветную чушь. Но, когда всё закончилось, журналистка обворожительно мне улыбнулась, а Феликс так просто сиял, явно переводя дух, и я решил, раз им довольно, мне – тем более.
После эфира, показ которого я благоразумно пропустил, на телефон мой с незнакомого номера пришло сообщение. Из одного слова: «Умница!» Без подписи.
«Вадим Александрович», - вбил я номер в память с ёкнувшим сердцем.
Скажу прямо, Абакумов меня покорил. Умный и понимающий человек, дружественный ко мне – прежде жизнь не баловала меня такими встречами. Я навострял уши всякий раз, когда имя его мелькало в разговорах. Выходя на поле, невольно искал взглядом застеклённый прямоугольник ложи на западной трибуне – все знали, Абакумов не пропускает ни матча.
Но время шло, пути-дорожки наши с владельцем «Алмаза» больше не пересекались, и постепенно интерес мой, не исчезнув, всё же вытеснился на задворки.
Было не до того. Национальный чемпионат по ристболу катился к экватору. «Алмаз» и ещё пара-тройка клубов шли ноздря в ноздрю, и об исходе первенства можно было разве что метать кости. Болельщики упивались интригой, игроки выкладывались наизнанку. Игра следовала за игрой, как валы в штормовом море, – не продохнуть. В таком режиме или утонешь, или станешь закалённым бойцом.
Я – не утонул.
Я выходил, и забивал, и снова выходил на матч, и сам не заметил, когда перестал мучиться нервной бессонницей. В снах моих свинцовый шар уже не грозился меня раздавить. Как бы ни были сложны задачи, мне они оказались по плечу.
Чаша «звёздной болезни» меня миновала. Приютское недоверие к подаркам судьбы сыграло роль, и я не по возрасту видел вещи, как они есть. Пока я всего лишь перспективный дебютант. Рукоплескания трибун, интерес болельщиков и журналистов – стоит оступиться, всё схлынет пеной: ещё одна «звёздочка» вспыхнула и погасла. Чтобы завоевать место под солнцем, нужны прочные достижения. Чемпионский кубок и первое место в споре бомбардиров.
Добьюсь и вот тогда… О! Тогда тот жаркий золотой свет, что пронизал меня во время игр, перельётся наконец через край арены, заполнит и преобразит мою жизнь.
Я снова мечтал о будущем – потихоньку, будто грыз единственный кусок сахара. Мечтал тем слаще, чем сильней вступала в спор с мечтами реальность. Ристбол ристболом, но за всё время, что я уже прожил в столице, я не нашёл не то что друзей, но хотя бы приятелей.
Прежде для сверстников из юношеской команды я был слишком ничтожным, теперь – чересчур великим. Во взрослом составе все были старше меня, многие – с жёнами и детьми. Мне было трудно вписаться в коллектив. Меня ценили, да. В перерывах тяжёлых матчей в раздевалке бросали в мою сторону полные надежд взгляды: как там самородок? Вывезет?
Взгляды эти грели, но в остальное время - было что-то ещё. Странный привкус в том, как обращались со мной товарищи по команде. Кроме Равича, никто открыто меня не третировал. Но в отношении ко мне чудилась тайная насмешка. Улыбки, которые я ловил краем глаза. Делано-терпеливый тон, каким отвечали, когда я бывало, расхрабрившись, встревал в разговор. Так говорят с детьми – и дурачками.
Я молча бесился. Опять двадцать пять. За что?!
Вышло так, что именно Равич открыл мне глаза. В последнее время он изрядно скис, подрастеряв гонор на скамейке запасных, и нападки его стали реже. В тот день, заслужив одобрение тренера на тренировке, он на время раздухарился. Я, переодевшись, застёгивал молнию на вороте любимого серого свитера, что перебрался в столицу вместе со мной, когда поймал его колючий взгляд.
- Твоя приверженность моде, Янош, потрясает, - громко произнёс он.
- Моде?
- Угу. Провинциальной, двадцатилетней давности.
Капитан команды – добродушный малый, игравший в полузащите – подавил улыбку и сказал ему замолчать. Но через день-другой выловил меня и протянул стопку ярких бумажек. Рекламки торговых центров, взятые в фойе базы.
- Держи! Выбери, что поближе, и наведайся как-нибудь.
- Зачем?
- Там интересно. Кафе, кино, а ещё можно обновить гардероб.
Капитан хлопнул меня по плечу и ушёл. Я остался с глянцевым ворохом в руках и нахлынувшем чувством униженности от позднего понимания.
Да! То, что было очевидно для всех, до меня дошло только теперь. Всё это время я жил одним ристболом, едва замечая мир за пределами поля. Сверкающий столичный мир, в котором другие игроки – любимцы публики-ристболисты – были как рыбы в воде.  Премьеры кино и театра, что гремели из конца в конец мегаполиса. Авиетки, новёхонькие и всё равно меняемые каждый сезон. Марки одежды, названия которых звучали чужестранным языком. Каждый стремился быть на высоте и не отстать от других.
Каждый, кроме меня.
Пропуском в тот мир служили деньги, и у меня их теперь куры не клевали. В том-то и была затыка. Помню момент, когда впервые после подписания контракта я сунул карточку в терминал – и остолбенел, увидев на экране сумму. Всё по договору и всё-таки до конца не верилось – тысячи крон. Эти деньги правда мои? Я купил телефон, пару книжек и кило конфет, и всё равно осталась прорва. Через месяц пришло ещё столько же, затем ещё, и я испытал дурацкое чувство, когда хочется сказать: «Горшочек, не вари».
Глупо, да, но с деньгами у меня отношения не складывались. При всём моём честолюбии я никогда не мечтал разбогатеть. В приюте иногда хотелось иметь ту вещь или иную, но чтобы быть богатым вообще… Я просто не думал об этом и теперь не понимал, что должен делать. Другие игроки покупали дома и машины, тратили деньги на одежду и развлечения. Меня же устраивала моя комнатка, а мотовство претило.
Так ничего и не решив, я просто отодвинул вопрос в сторону, погрузившись в то, что считал единственно важным, - ристбол. Может, я разберусь с этим позже. Я не понимал, что со своим взращенным бедностью аскетизмом и приютскими обносками выгляжу для всех юродивым прямо сейчас.
Наконец понял, и вместе с унижением накатила злость. Будто мало было преград между мной и людьми, так теперь ещё это. Среди приютских я тоже никогда не был своим, но там хоть мой образ жизни никому не казался из ряда вон – все жили так же.
«Какое им вообще дело?!» - бесился я, выбрасывая рекламки в мусор. Жаль, мысли из головы нельзя было выкинуть с такой же лёгкостью. Стало ясно – надо что-то решать. Этот мир – такая же чужая для меня стихия, как аквариум с тропическими рыбами, – шёл в нагрузку к ристболу, от него нельзя было отвертеться. Мне придётся жить в столице годы. Может, всю жизнь. Каково моё место в этом новом мире? Как войти в него? И главное – хочу ли я этого…
Декабрь накрыл город туманом, и на душе было так же смутно, как в дымно-сером небе мегаполиса. Приближались рождественские каникулы, когда на время праздников чемпионат замирал. Я ждал перерыва как манны небесной. Выдохнуть хоть чуть-чуть и, выйдя на время из бешеной гонки, разобраться в себе.
Но прежде, решил я, съезжу в центр. Встряхнусь и поглазею, как украсили город к празднику. Я и не думал, что скоро окажусь не то, что в центре, а в эпицентре великосветских торжеств.
На перерыв «Алмаз» ушёл на третьем месте в турнирной таблице – неплохой плацдарм для рывка. После последней, победной, игры в раздевалке царило приподнятое настроение. Появилось запретное прежде шампанское, звучали шутки и смех.
Я собирался уходить, когда капитан окликнул меня.
- Янош! Это тебе. - Он протянул мне прямоугольник матовой бумаги с завитками официального шрифта.
- Что это?
- Приглашение на рождественский приём у мэра. На твоё имя.
- Что это? – повторил я, и не думая брать бумагу.
- Каждый год в ратуше собирают видных людей столицы. Всех, кто привлёк внимание в бизнесе, искусстве и спорте. Большая честь, что ты попал в их число.
- Какое рождество без сиротки, - проворчал из своего угла Равич.
- Довольно, Вук! – оборвал его капитан и принялся уговаривать меня. – Говорят, каждый приём – просто фантастика. Ты пожалеешь, если не увидишь. Там будет полтыщи людей, никто не станет до тебя докапываться. Хочешь, можешь вообще рот не раскрывать. Разве что с Абакумовым поздороваться.
- Вадим Александрович там будет?
- Ещё бы. Ну, как? Идёшь?
- Да! - Я схватил приглашение и, достав из рюкзака книжку, бережно положил между страниц, чтобы не помять.
Через два дня авиетка, подрагивая на виражах, несла меня над рождественскими огнями столицы. Горло стягивал галстук костюма – подарок от клуба. Было жутковато, но и весело, как в карнавальную ночь. Вот и посмотрю, на что похожа эта светская жизнь, думал я. Может, я зря боялся. Может, мне понравится.
Признаюсь в несусветной наивности: приём, рисовавшийся мне в воображении, сильно смахивал на подлакированную версию школьных праздников, что устраивали в районном доме культуры. Я был не готов к тому, что увижу, когда полозья авиетки коснулись земли.
Дворец ратуши – неоготическая громада – горел янтарём стрельчатых окон. Машины, похожие на рой стрекоз, прибывали и прибывали, выпуская из своего нутра десятки нарядных людей. Шорох шагов их звучал по мокрым после зимнего дождя плитам, ведущим к высокому крыльцу.
А внутри…
Внутри шёл снег. Валил хлопьями с каменных сводов. Я протянул руку. Снежинки, коснувшись ладони, рассыпались белыми цветками остролиста. Душистый ветерок, веявший в вестибюле, схватил их и бросил на высокую причёску дамы, что проходила мимо. Женщина, запрокинув голову, звонко расхохоталась и прошествовала дальше, в анфиладу помещений, куда вливался поток гостей. Один я стоял на обочине.
- Позвольте показать вам дорогу, княж Нойман.
Служитель учтиво поклонился. Я вытаращил глаза. Никто и никогда за всю мою жизнь ещё не называл меня таким почтительным обращением, и я смешался, как ответить.
- Я сам провожу… княжа Ноймана, - раздался  звучный баритон.
Абакумов, приблизившись, окинул меня взглядом и тепло улыбнулся.
- Привет, Янош. Хорошо выглядишь.
Владелец «Алмаза» выглядел куда лучше. В строгом костюме цвета графита и с тёмно-алым галстуком, что притягивал взгляд, он показался мне ещё импозантней и в то же время приветливей, чем я запомнил его по первой встрече.
- Пойдём потихоньку. – Абакумов чуть сжал мне локоть, подталкивая. – Программа вечера состоит из двух частей. Сначала концерт, а затем можно будет пофланировать в зале. Сидим мы порознь, но потом я тебя найду, и мы поговорим. Расскажешь о своём житье-бытье. Идёт?
- Идёт.
- Наслаждайся вечером, Янош. Ты заслужил.
Чтобы перекрыть говор толпы и скрип сидений, Абакумов на миг склонился ко мне, и я уловил в воздухе свежую горьковатую ноту. Чабрец.
Абакумов двинулся между рядами дальше, а я устроился на своём месте, раздумывая, не приложил ли он руку к моему приглашению. Затем свет притух, стены переполненного зала раздвинулись, открывая ночной снежный лес, ярко вспыхнула огнями сцена, и я забыл обо всём, кроме действа, что развёртывалось передо мной.
После поздравительной речи мэра зрелища сменялись калейдоскопом – классические и джазовые оркестры, оперные арии, танцы. В яркой череде всего сильней поразила меня пляска феникса – женщины, объятой огнём, что шипел и метался, подчиняясь взмахам её рук. Пламя было такой же иллюзией, как лес и снегопад в фойе, но от безрассудных прыжков и вращений плясуньи нельзя было оторвать взгляд.
Из концертного зала я вышел будто во сне. На круглых столиках пузырилось шампанское, и всё огромное помещение, тянувшееся куда хватало глаз, полнилось смехом и ровным журчанием речи.
Абакумова нигде не было видно. Я встал у колонны и решил не сходить с места, пока он меня не найдёт. Я не пригубил вина, но в голове шумело как во хмелю. Рядом беседовали и прохаживались люди – женщины в струящихся платьях и мужчины, похожие на рыцарей со средневековых гравюр.
Будто в сказке, думал я. Будто на эльфийском балу. Как же здесь чудесно! Ну и пеньком я был, когда лишал себя этого. Игры – моя жизнь, но что было между ними? Я сидел в своей клетушке, читая книжки и считая парковых кошек за окном. Люди правильно делали, что держали меня за чудика.
- Вы не поможете?..
Узкий позолоченный ноготь указывал на бокал шампанского, что стоял на столике рядом. Глаза женщины-феникса были цвета шафрана, почти вровень с моими. Я подал фужер.
На миг она задержала мою руку в своей.
- Что-то ещё, княжина?
- Нет, - ответила она после паузы. – Ничего.
Выпустила мои пальцы и, бросив на прощание взгляд, растворилась в толпе гостей. Я ещё смотрел ей вслед, когда услышал:
- Да вы кремень! Отклонить благосклонность такой красотки.
Приблизившись, незнакомец раздвинул губы в улыбке. Я сказал – незнакомец, потому что не знал его, но в этот момент готов был поклясться, что видел прежде это породистое лицо с чёрной, будто нарисованной, бородкой-эспаньолкой и прозрачными глазами навыкате.
- Она просто попросила вина.
- Разумеется. Янош Нойман, не так ли?
Не назвав своего имени, он протянул мне руку. Пожатие его было сухим и крепким.
- Признаюсь, с большим интересом слежу за вашей судьбой, молодой человек, и рад видеть вас здесь. Отрадно, когда даровитые выходцы из низов достигают жизненного успеха.
Из «низов»? Я пристально посмотрел на него.
- Вы болеете за «Алмаз»? – спросил, помолчав.
- Не то чтобы. Я всей душой болею за процветание нашего общества, что невозможно без притока свежей крови. Достойной и здоровой крови, конечно.
И тут я его вспомнил. Имя ускользало из памяти, но лицо его часто мелькало по телевизору. Крупный банкир и один из руководителей правящей партии – консервативной Лиги хранителей. Политику я не любил, но посматривал новости, где таких рассуждений было хоть ложкой ешь.
- У меня самая обычная кровь. Если бы не ристбол, я бы сейчас тут не стоял, а работал за гроши в шахте.
- Шанс есть у всех, и раз вы здесь, значит, свой вы не упустили. Поздравляю! – Банкир взял со столика два бокала вина и протянул один мне. – Я рад дважды. Как частное лицо и как государственный деятель, который видит, что верный курс приносит плоды. Плоды в виде энергичных и честолюбивых молодых людей, которые, поднявшись снизу, составят славу нашей страны.
Похоже, в его системе координат есть только два направления – верх и низ, подумал я со злостью.
- А вы вообще кто? – спросил я.
- Хм. Не думал, что есть нужда представляться. Меня зовут Гедимин Тракай. Слышали про «Тракай-банк»?
Меня будто чёрт дёрнул.
- «Сраный банк»? Нет, не слышал.
Банкир, склонив голову к плечу, посмотрел на меня. Выражение благосклонности пропало с его лица.
- Тра-кай, - повторил он по слогам.
- Сожалею, ослышался.
- Мой вам совет, молодой человек, держите уши востро. Если не хотите вернуться на ту помойку, откуда выбрались.
Тракай повернулся, чтобы уйти. Но застыл – когда красное вино из моего бокала заструилось по его лицу и белоснежной манишке. Мгновение мы буравили друг друга взглядами. Бешенство во мне боролось с ужасом перед тем, что я натворил.
Не дрогнув ни мускулом, Тракай достал платок и вытер лицо.
- Щенок помойный, - произнёс бесстрастно.
Я кинулся на него. Но прежде, чем успел ударить, сильная рука схватила меня за плечо, удержав на месте.
- Что тут происходит? – Абакумов, не отпуская меня, перевёл взгляд на заляпанную сорочку банкира. Рука на моём плече сжалась крепче. – В чём дело?
- Вадим Александрович! Мне необходимо с вами переговорить, - процедил Тракай.
- Мне с вами тоже. Через минуту. Иди за мной! – бросил он мне.
Глаза Абакумова метали молнии, но, сдерживая себя, он шёл по залу неторопливо и кивал знакомым. Стоило выбраться наружу, как он прибавил ходу, и я почти бежал позади. Грохот шагов метался по пустым коридорам.
Абакумов втолкнул меня в какое-то помещение.
- Жди здесь.
Стукнула, захлопнувшись, дверь, и в наступившей тишине я остался один. Я находился в небольшой комнате, похожей на кабинет – стол, пара шкафов, стеллажи с рядами папок. Пыл стычки схлынул, и я без сил повалился на стул.
Вот тебе и «бал эльфов»! Купился, как ребёнок на фантик, под которым – гниль. Денежный мешок просто вытер об меня ноги. Не зря я бежал мира богатых как от чумы, мне тут не место. Но в одном он прав, возвращаться на «помойку» я не хочу. Выходит, мне нет места нигде. Нигде в мире, где есть «низшие» и «высшие» - мудаки вроде Тракая.
Абакумов – такой же, ничуть не лучше. Я пытался распалить себя, но сердце переворачивалось при воспоминании о взгляде, каким он меня одарил прежде, чем уйти. Я утратил его расположение. Дружбу единственного человека, которому было не наплевать на меня. Зачем всё так вышло?!
За дверью раздались, приближаясь, шаги, и я поспешно вскочил. Вытер глаза и выпрямился.
Минуту Абакумов молча изучал меня. Лицо его ничего не выражало.
- Сядь, - приказал он.
Я опустился на стул. Абакумов встал напротив, смотря на меня сверху вниз.
- Гедимин Ольгердович был так любезен, что согласился не накалять ситуацию и счесть происшедшее досадным недоразумением. Другие гости ничего не заметили. Но для меня - инцидент не исчерпан. Я хочу знать твою версию. Рассказывай!
Я пересказал, что случилось.
- Поведение Тракая было не вполне тактичным и только, - подвёл итог Абакумов. – О чём ты, чёрт возьми, думал, когда бросался на него с кулаками?! На приёме у мэра, среди гостей. Тронь ты его хоть пальцем, и все двери навсегда закрылись бы перед тобой.
В глубине души я надеялся, что, выслушав меня, Абакумов примет мою сторону. Его жёсткий тон меня обозлил.
- А кто вам сказал, что я хочу входить в эти двери?! Мне от этих людей не нужно ничего!
- Ты ещё более дикий, чем показался мне в первый раз, - после паузы произнёс Абакумов.
Я задохнулся. Вот, значит, как!
- Для вас я тоже зверёк из приюта, да?!
Я нападал на Абакумова и приготовился встретить шквал, но в лице его что-то дрогнуло.
- Нет, - ответил он.
Он отвернулся и, отойдя от меня, пересёк комнату. Заложил за спиной руки и, упёршись взглядом в ряды стеллажей, неожиданно спросил:
- Янош! Ты знаешь, что твои родители в некотором роде работали на мою семью?
Я помолчал, не понимая смены темы. Для меня Абакумов прежде всего был владельцем «Алмаза», но богатство его зиждилось на металлургическом концерне, который перешёл к нему по наследству. В карьерах рядом с моим родным посёлком добывали никель, и местная контора была «дочкой» концерна. Когда погибли родители, во главе его скорей всего стоял не сам Абакумов, а его отец.
- Знаю.
- То, что случилось с ними, подпадает под несчастный случай на производстве. В каком-то смысле компания теперь отвечает за тебя. После твоего выхода из приюта тебя бы не бросили на произвол и оказали поддержку.
- Зачем вы это говорите?
- Просто хочу, чтобы ты знал. Но ты прав – теперь это ни к чему. Ты сам смог пробиться в жизни, да ещё так рано. - Абакумов наконец перестал сверлить взглядом стеллаж, взял стул и, подойдя, сел рядом. – Теперь ты успешен и известен, и я пытаюсь понять, какого чёрта ты ведёшь себя так, будто ты всё ещё нищий и гордый мальчик из приюта?
Я вздрогнул – именно так я себя и чувствовал.
- Давай-ка расскажи, как ты живёшь, - потребовал Абакумов. – Я хочу разобраться. С кем ты больше всего общаешься в клубе?
- С Мареком, он играет за молодёжку.
- А из старших?
Я пожал плечами.
- Ясно. Как насчёт учителей в школе? – заметив, что я поперхнулся, Абакумов сощурился. – Кстати, когда ты там в последний раз был?
Я уставился на носки своих ботинок. Когда я играл за молодёжную команду, тренеры время от времени гнали нас в классы, заставляя делать необходимый минимум, чтобы получить аттестат. Перейдя во взрослый состав, я вышел из-под их надзора, но под ничей другой не попал. Главному тренеру, бьющемуся за чемпионство, моя школа была до лампочки. Я не появлялся там уже месяц.
- Ясно, - в тоне Абакумова скрежетнул металл. – Чем ты вообще занимаешься, кроме игр?
Я попытался отмолчаться, но он не отступал.
- Куда ходишь? Что покупаешь? У тебя большая зарплата. Куда ты тратишь деньги?
Под этим допросом я чувствовал себя как уж на сковороде.
- Я… я покупаю книжки и всякие пустяки. Когда помню.
- Как это, когда помнишь?
- Иногда я забываю, что у меня есть деньги. Вижу журнал с ристбольным постером и думаю по привычке: будь у меня деньги, я бы это купил. Иду дальше и только потом вспоминаю, что деньги-то у меня теперь есть.
После моих слов воцарилось молчание. Затем грянул хохот – звонкий, как у мальчишки. Я вскинул на миг глаза. Абакумов смеялся до слёз.
- Ну, ты даёшь! Всегда думал, стоит дать молодому парню деньги и волю, он будет пить, курить, чёрте чем заниматься. Выходит, бывает и наоборот.
Он вдруг посерьёзнел и, упёршись локтями в колени, наклонился ко мне. Я раздул ноздри, вдохнув горький запах трав.
- Янош! Ты бы хотел вернуться домой?
- Нет, - ответил я. – Нет.
Приют никогда не был мне домом.
- Тогда тебе придётся привыкать к жизни в столице.
Я перевёл взгляд со своих ботинок на сверкающе-чёрные туфли Абакумова.
- Сказать правду, - продолжал он, - я не особо виню тебя за Тракая. Это такой тип, что меня самого иногда подмывает запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Но, Янош, не все такие, как он. Ты можешь найти своё место в жизни, не теряя себя и не прогибаясь.
- Я бы так этого хотел, Вадим Александрович! Но я гожусь только на то, чтобы играть в ристбол. У меня не получится.
Широкая ладонь легла мне на лоб и надавила, заставив поднять взгляд. Тёмно-карие глаза Абакумова были прямо напротив. Губы его тронула улыбка.
- Придётся тебе помочь, рыженький, - сказал он и взъерошил мне волосы.

-8-

В представлении Абакумова помочь значило – дать пинка и проконтролировать результат. Все каникулы мне было велено дважды в неделю являться к нему в «Фантасеадор». Модную ресторацию на Предсердии – острове в центре столицы. За окнами проплывали под мостами суда и кричали речные чайки. Внутри фантопликаторы превращали каждый столик в уединённую беседку среди плетей дикого винограда.
Здесь Абакумов обедал, отвлекаясь от работы, и мог выделить на меня час своего времени, что стоило дороже, чем алмаз в его перстне.
Посещение ресторации поначалу напрягало – не стушеваться перед блеском и пышностью, самому сделать заказ. Но я приноровился и, тыкая вилкой в тарелку, докладывал, как разгребаю завалы по учёбе и выполняю поручения, что давал Абакумов.
- Выберешь банк и откроешь там счёт, - сказал он, изложив мне финансы для «чайников».
- Зачем?
- Не хочешь тратить, тогда копи. Логично? А если серьёзно – мне главное, чтобы ты перестал трястись, будто тебя там сожрут.
- Может, - не удержался я, - мне податься в «Тракай-банк»?
- Выгодных процентов не жди, - фыркнул Абакумов.
Я уже выведал, что с Тракаем они на ножах. Крупный бизнес был накрепко спаян с политикой. Тракай играл за консерваторов, Абакумов – подкидывал денег их заклятым противникам, оппозиционерам из «Гражданского прогресса». Моя выходка на приёме у мэра вбила ещё один клин в их вражду, но Абакумова это, похоже, только забавляло.
Счёт я-таки открыл, но и потратиться тоже пришлось, когда Абакумов отправил меня в торговый центр прикупить одежды. Там меня ждали и приволокли кучу всего. Я не стал мерить, забрал и уехал.
- Не хочешь – не носи, но пусть будет, - сказал Абакумов. – У меня одна просьба, Янош, надень обновки хотя бы раз и покажись мне. Я хочу посмотреть.
Я выбрал самое простое и тихих цветов – брюки и серую рубашку из мягкой ткани, с шитьём на вороте и груди.
Оглядев меня, Абакумов поднял большой палец.
- Шейный платок поярче, и будешь щёголь. Но и так хорошо. Образ строгого стильного отрока тебе идёт.
- Ну вы скажете!
Я вспыхнул, а он, довольный, расхохотался – таким звонким и чистым смехом, какой не ждёшь от прожжённого бизнесмена.
Любопытно, если бы я упёрся и отказался делать, что говорят, то что бы было? Как бы поступил Абакумов – махнул рукой или обломал мне рога? Не знаю, потому что я с азартом выполнял все его задания, что должны были чуточку обтесать меня по меркам столицы. Это было будто проходить квест в компьютерной игре, где наградой – вход в новую жизнь, необходимость чего я понимал, и - одобрение Абакумова.
Встречи с ним стали главным событием. Час пролетал как миг. Была в Абакумове некая магия, или мастерство, но в его присутствии у меня отверзались уста, и я потрясённо обнаруживал, что могу поддержать разговор, временами – даже в лад. Правда, слушать мне всё-таки нравилось больше.
В беседу Абакумов нередко вставлял истории из своей юности – того времени, когда десяток лет назад, совсем молодым ему пришлось возглавить концерн. В виде баек рассказывал, как строил отношения с подчинёнными, что были куда старше него, журналистами, конкурентами.
Я понимал, зачем он это делает – хочет подать пример и воодушевить. Приходилось скрывать, что по всем доступным в сети источникам я проштудировал его биографию вдоль и поперёк.
Вадим Абакумов происходил из семьи «князей металла» - половина руд страны принадлежала им. Второй сын, он должен был получить долю состояния, но не контрольный пакет. Абакумов учился за границей, когда его отец и старший брат погибли при крушении авиетки – даже тузы ходят под богом.
В двадцать лет на его плечи легла забота о матери и младших сёстрах – и ответственность за громаду концерна, что трещал по швам без твёрдой руки, под щёлканье зубов конкурентов. Абакумов выстоял и преуспел.
Я знал – злопыхатели шушукались, что для него семейная трагедия обернулась «удачей», дав то положение, которое бы иначе он не получил никогда. Я не понимал, как относиться к этим толкам. Абакумов – глава концерна и владелец клуба – казалось, занимал место, для которого был рождён. Но сквозь шутливый флёр его рассказов проступало воспоминание о тех днях как о времени изматывающей смертельной битвы, что сближало меня с ним.
И было что-то ещё. Абакумов, рассказывая,  шутил, смотрел через стол лучистыми глазами, но запах травяной горечи, что всегда витал рядом с ним, в эти минуты будто становился слышней. Сокрушается об отце и брате?..
- В то время вам хотелось вернуть всё назад? – отважился я как-то спросить.
- Речь не обо мне, Янош, а о тебе.
- Ну да, но всё-таки?..
- Назад дороги нет. Просто нет. Понимаешь?
Я так и не понял, как он относится к повороту в своей судьбе, но кивнул. Он поднёс к губам фарфорово-белую чашку и сделал глоток, и я сглотнул вместе с ним. Все невзгоды, что пришлось вынести, -  не зря, раз я нахожусь здесь и сейчас. Я бы хотел перенести в тысячу раз больше, чтобы только…
- Тебе пора, Янош. Пойдём провожу до машины. - Абакумов встал из-за стола, и я, как привязанный, двинулся следом.
Не буду тянуть кота за хвост. Может, я был наивен, но дураком не был, и скоро понял, что со мной творится. Понял, что значит, когда ты не в силах отвести взгляд от губ и длинных смуглых пальцев. Когда задыхаешься от случайного соприкосновения рук. Когда даже спортивная растирка пахнет чабрецом. Когда срамные сладкие сны, что прежде были редки и безлики, накатывают каждую ночь, обретя наконец черты.
Я понял, что это значит, и что с того, если то были мужские черты. Ещё один пункт – в череде слишком многих, - что разделял большинство и меня. Да и так ли уж страшно это здесь, в столице, где я своими глазами видел держащихся за руки парней, и девушек, что целовались посреди людной площади. Я принял себя естественно и просто, как весной трава принимает дождь.
Мысли мои поглощало, не кто есть я, а – кто такой Абакумов.
Личная жизнь его была под замком. Он не был женат и, ведя бурную светскую жизнь, ни разу не появился на приёмах со спутницей – или спутником. Единственное, что я откопал, давнишнее фото на сайте одной жёлтой газетёнки. Абакумов в строгом костюме с искрой спускался по ступеням какого-то здания. Юноша рядом с ним – в лиловом берете на светлых локонах – будто вышел из-под кисти ренессансного живописца. Они не держались за руки и даже не смотрели друг на друга, но в лёгком касании плеч было нечто такое, от чего спирало дыхание, и я понимал, почему в статье под снимком щелкопёр разразился пикантными намёками.
Я не знал, кто этот парень в берете, и других фотографий с ним не нашёл.
А и будь между ними что – для меня-то ничего не менялось. Абакумов держался со мной дружелюбно и ровно, но панибратство исключалось на корню. Не дотрагивался до меня, кроме как в приветственном рукопожатии. Мы были начальник - и подчинённый, которого он на время взял под крыло, и только.
И всё равно – никогда ещё я не был так счастлив, как посреди этого промозглого января. Потухли на улицах рождественские гирлянды, свет разгорался во мне. Пусть всё будет так, как сейчас, я справлюсь и не выдам себя, лишь бы встречи эти под сенью фантомных лоз продолжались.
Так я хотел, но никто меня не спросил.
Поездки к Абакумову были назначены на время каникул. Каникулы подходили к концу.
На базе возобновились тренировки. Команды достиг слух, что на приёме я окатил одного из гостей, и теперь Абакумов «учит меня манерам», точно какого-нибудь маугли из джунглей. Надо мной трунили. Я был так подавлен, что даже не огрызался. В голове не укладывалось - вот-вот встречи наши прекратятся, и для меня Абакумов снова превратится в слепое стекло ложи на матчах.
Надо было что-то делать. Я сам до конца не понимал, чего хочу добиться. Было такое чувство, будто меня схватила могучая сила и тянет к краю пропасти. Я должен перемахнуть через провал или, оставшись на этом берегу, жить как прежде. О третьем исходе я старался не думать.
В беседах наших нередко возникала тема книг. Абакумов много читал и собирал коллекцию книжных редкостей, среди них - инкунабулы.
- Инкунабулы, Янош, это…
- Я знаю! Первые печатные книги.
- Не перестаю удивляться твоей начитанности, - покачал он головой.
- А какие у вас инкунабулы?
- Моя жемчужина – Васильковая летопись.
Я округлил глаза. Древнейшая хроника, составленная государыней Василисой Премудрой. В школе рассказывали, когда изобрели печатный станок, эту летопись напечатали самой первой.
- Вот это да! Такая древность.
- Что есть, то есть. Надо бы тебе как-нибудь показать.
Разговор отложился в памяти и всплыл теперь. Не из хитрости, но от безысходности я надумал разыграть эту карту.
- Что скажешь, Янош? – спросил Абакумов с порога, и я понял: эта встреча – последняя.
- Эм… Вы мне очень помогли.
- Ты и правда так расцвёл, что не узнать.
Он пододвинул мне тарелку, а я трясся как лист осины. Надо было решать – опустить руки или рискнуть. Я заговорил о книжной новинке, про которую судачили в столице, и каким-то чудом вырулил на древние инкунабулы.
- Гляжу, они поразили твоё воображение.
- Про Васильковую летопись я только в школе слыхал. Интересно, на что она похожа.
Абакумов повертел в руках чашку.
- Что ж. Почему бы тебе и не узнать, - он наконец посмотрел на меня. – Приезжай ко мне завтра вечером. Выпьешь кофе и взглянешь на книги. Пусть это будет наградой за прилежание, что ты проявил. Идёт?
- Идёт.
Я понял, что совершил ошибку в тот самый момент, когда авиетка пошла на посадку. В подсветке огней особняк Абакумова напоминал жар-птицу, что раскинула пламенные крылья на берегу океана. Стеклянный купол здания играл искрами.
Неужто в этом дворце живут?! Ну да, ведь он - «князь металла». В тёплой камерности застольных бесед я позабыл о границе, что пролегала меж нами и вот  – напомнила о себе.
«Глупо было рыпаться, - думал я, тащась за обтянутой чёрным шёлком рубашки спиной Абакумова сквозь великолепие помещений. - Побуду полчаса и уйду».
Гостиную, куда он меня привёл, освещали золотые светильники. На диване лежала полосатая подушка.
- Садись. Кофе?
Я помотал головой и было примостился, когда подушка вскочила на четыре лапы и задрала хвост, подозрительно на меня уставившись. Упитанную гладкую кошку покрывали такие ровные чёрно-белые полоски, будто её раскрасили кисточкой.
- Янош, это Зёбра. Зёбра, это Янош. Будьте знакомы.
Я протянул ладонь. Зёбра деловито её обнюхала и, подумав, потёрлась щекой, ставя метку. После чего позволила себя погладить.
- Смотрю, ты умеешь ладить с кошками.
- В парке рядом с базой подкармливаю парочку.
- Зёбра! Ах ты, изменница, – расхохотался Абакумов, когда та затарахтела, как трактор.
С меня упала тяжесть. Ристбол, книги, кошки – у нас столько общего!
Абакумов искоса посмотрел на меня.
- Что? – спросил я.
- Правду говорят, у неулыбчивых людей – самые красивые улыбки. Ну что, пойдём в библиотеку.
Всякая роскошь вызывала у меня неприязнь и только в том, что касалось книг, восхищала. Библиотека была – будто башня звездочёта.
Сквозь стеклянную кровлю искрилась ночь. Настенные лампы золотили сумрак. Шкафы, стеллажи и этажерки, набитые книгами всех времён и стран, превращали огромное помещение в лабиринт, что манил потеряться навеки.
- Узнаю этот блеск в глазах, - сказал Абакумов. – Сам такой же. Давай посмотрим.
На меня будто пали чары. Я брёл наугад, выхватывая с полки то томик стихов с засушенным цветком, то старинный атлас, где разевали пасти морские страшилища. Абакумов, заглядывая мне через плечо, рассказывал, что это за книга и как попала к нему. Зёбра шныряла под ногами, водя ушами от любопытства.
На полках тут и там попадались диковинки – раковины, друзы кристаллов, статуэтки. Блеснул металлом предмет, похожий на механического кузнечика на колёсах.
Я остановился.
- Что это?
- Просто игрушка, модель робота.
- Никогда таких не видел.
- Это робот для изучения дальних планет и лун. Когда я работал в проектном центре, разработчики держали эти модельки как талисманы, мне тоже такая перепала.
Я посмотрел на него, и он улыбнулся.
- Ты не знал, что я учился на инженера-робототехника? На старших курсах я стажировался в международном центре, где разрабатывали робота для исследований Европы.
Я распахнул глаза. Европа, спутник Юпитера.
- Вокруг Юпитера чудовищная радиация, - продолжал Абакумов, заметив мой интерес. – Пилотируемый полёт туда пока невозможен. Мы пытались создать робота, который бы высадился на спутнике и, пробурив сто километров ледяного панциря, добрался бы до подлёдного океана.
Я обожал читать про космос и сразу вспомнил снимки Европы – снежно-белого шара в алых разводах трещин, так по-особому замерзали, поднявшись снизу, солёные воды неведомого моря. Жизнь первых поселений на Марсе была на слуху, новости из Дальнего Внеземелья – всё ещё труднодостижимого и опасного – приходили нечасто. Я не помнил, чтобы на Европе высаживался какой-нибудь робот.
Тут у меня в голове щёлкнуло.
- Когда вы возглавили компанию, вам пришлось уйти из центра, да?
Абакумов забрал у меня «кузнечика» и поставил на полку.
- Задача была сложной, разработка продвигалась медленно, да ещё финансовый  кризис нагрянул. Проект вскоре прикрыли, так что я ничего не потерял. - Пальцы его пробежались по фигурке, стряхивая пыль. - Жаль, так и не довелось узнать, что там, подо льдом.
До инкунабул мы добрались только через час. Посмотрели прорву чудес, но древняя летопись не померкла на их фоне. Покрытые печатным шрифтом страницы обветшали, но миниатюры, что расписывали от руки мастерицы-монашенки, проступали так же ярко, как и тысячу лет назад.
Инкунабула в переводе «колыбель». Когда, надышавшись ароматом старины, я закрыл книгу и зажмурился, мир под веками закачался, полыхая красками – золото, киноварь, лазурь…
В гостиной Абакумов, вытянув ноги, расположился на диване с бокалом вина. Я – в кресле с чашкой шоколада. Зёбра, свернувшись, дрыхла на коврике. Трещали поленья в камине, не фантомном, а настоящем и жарком.
Я поймал на себе взгляд тёмных глаз и вдруг понял – как тих и пустынен дом.
- Тут ещё кто-нибудь есть?
- Кто тебе нужен, Янош? У входа в парк, в привратницкой – охрана.
- А где ваша семья?
Он ответил не сразу.
- Кора и Инга, - его сёстры, понял я, - учатся за границей. Мать живёт с ними.
- Выходит, вы живёте один?
- Как это один? А Зёбра? - улыбнулся Абакумов. Я открыл было рот для нового вопроса, но он напустил на себя суровый вид: - Если бы я не знал твою манеру спрашивать в лоб всё, что взбредёт в голову, то рассердился.
Я уткнулся в чашку, изображая раскаяние. На самом деле – чтобы скрыть, как полыхают щёки. Абакумов живёт один! Может, тот парень в берете был неспроста. Может, Абакумов такой же, как я. Может, он развлекал меня битый вечер не только из дружбы…
- Подай бутылку, пожалуйста. - Бокал Абакумова был пуст.
Вместо того, чтобы протянуть, я встал и, обогнув столик, опустился на диван рядом с ним. Пока я наполнял его фужер, Абакумов не проронил ни слова.
- Спасибо… Янош.
Он пригубил вино, пламя камина золотилось в его глазах.
- Твоя очередь рассказывать. Я почти не знаю, как ты жил до приезда в столицу. У тебя были друзья?
Я покачал головой.
- Девушка?
- Не… - я хотел сказать «нет», но вспомнил Липу. – Немного.
- Немного была?
- Ну да. Она хотела быть со мной, а я с ней – нет.
- Почему?
Я чувствовал, как колотится в груди сердце. Отблески огня играли на скулах Абакумова. Ну же! Теперь или никогда.
- Потому что мне не нравятся девушки.
Бокал в его руке замер.
- Мне нравитесь вы.
Вот и всё, терять уже нечего. Я сгрёб его за воротник и рванул на себя, прижался губами к его губам. Они были терпкими от вина. На миг мир вокруг исчез. Были только он, я и грохот моего сердца. Затем Абакумов с силой отшвырнул меня от себя.
- Вот так номер, рыженький.
Я закрыл лицо, сгорая от стыда перед тем, что натворил, и кинулся удрать. И не понял, как вышло – я лежу на спине, и тяжёлое тело вжимает меня в диван. Абакумов развёл мне ладони и заткнул губами рот. С треском выдернул рубашку из-под ремня, горячие руки зашарили по груди и бокам. «Он такой же, как я!» - сверкнула мысль, и мир ухнул в тартарары.
Абакумов сминал меня жёстко и грубо, будто наказывал. Под его тяжестью я едва мог дышать. Но когда выпростал руки, вместо того, чтобы скинуть с себя, схватил его за плечи и прижал сильней. Раздвинул ноги, подставляясь.
- Делайте со мной, что хотите.
Он застыл, хрипло дыша. Когда я потянулся к нему, скатился с меня и встал.
- Ты не вещь, чтобы делать с тобой, что угодно.
Грохнула стеклянная дверь, что вела из гостиной в парк, и я остался один. Камин прогорел, тлея щепоткой углей, комната погрузилась в тень. Я заставил себя подняться и выйти наружу. Абакумов стоял, впившись пальцами в парапет. Деревья гнулись под порывами стылого ветра. Я обхватил себя за плечи.
- Вадим Александрович!
Он бросил на меня короткий взгляд.
- Приведи себя в порядок.
Я застегнул рубашку и заправил полы в брюки. Абакумов, повернувшись, наконец посмотрел на меня.
- Прости, Янош. Я не должен был звать тебя в гости. Не должен был… - он осёкся. – Возвращайся на базу.
- Вадим Александрович… - я шагнул к нему.
Черты его исказились.
- Живо! – гаркнул он, и ветер, будто повинуясь взмаху его руки, стегнул меня по лицу.


Рецензии
Слушайте, Юлия, вы так классно пишите, такой хороший слог. И даже не чувствуется, что это женская рука.

Наталья Караева   28.01.2016 19:56     Заявить о нарушении