Радуги больше не будет

     Финал престижного "Блэк-Джека" (Самиздат).
      
      
      Каждое утро Трофим Денисович Лысенко наведывался в лабораторию к своему закадычному другу Ивану Ивановичу, несущему по жизни не совсем благозвучную фамилию Скамейкин. Обычное дело: перекинуться парой слов и отправиться дальше по делам.
Аккурат в девять ноль-ноль Трофим сунулся головой за дверь, автоматически отбарабанил:
     – Приве!.. – и замер с недовыговоренной "т", сражённый увиденным.
Помещение, ещё вчера похожее на заваленный хламом чулан, выглядело теперь как съёмочная площадка под рекламный ролик "Наука сегодня". Три ряда столов с аккуратно подписанными образцами в запечатанных колбах, баки термостатов, стеллажи с оборудованием, пол, поражающий незнакомым фиалковым цветом, и поголубевшее небо за вымытыми стёклами.
     Сам Вэ Вэ, сложив пухлые руки на животике, сидел боком на рабочем столе возле атомного силового микроскопа, болтал ногами и разглядывал вошедшего, подобно удачно отстрелявшемуся херувиму. Он разве что не гудел себе под нос в такт включённой аппаратуре.
На краешке стола, на самом видном месте, сиротливо стоял наполненный стакан.
    – Комиссия? Из Москвы? – почему-то шёпотом поинтересовался Лысенко, притворяя за собою дверь.
    – Любовь творит чудеса, – раздался слева весёлый голос.
Трофим Денисович вздрогнул. Не замеченная ранее Марья Ивановна Парамонова, в неизменных роговых очках на резинках, рассматривала что-то на мониторе. Она повернулась и по-свойски, в стиле футбольных фанатов, помахала рукой. И это неприступная "комиссар-дева Мария"?
    – Любовь? – переспросил Лысенко. – С вами расплатились за все восемь месяцев, что не выдавали зарплату?
    – Не.
    – Дали в подчинение цех и подогнали лаборанток из школы?
    – Да нет же.
    Насколько Трофим знал, последняя работа отдела была завязана на заказе от Сибирского отделения, от Казначеева, – попытка вскрыть информационную матрицу воды, её скрытую память.
    "Чего ж они такого накопали?" – озадачился Лысенко, вспоминая опыты Масару Эмото и Влаиля Петровича по вербальному воздействию:
    – Вы что, случайно произнесли древнее заклинание?
    – Где ты видишь пентаграмму, прорицатель? – перестав сиять, Иван спрыгнул на пол и кивнул на микроскоп. – Глянь лучше сюда.
    – Мы вчера управление кантилевером замкнули на обратную связь по величине туннельного тока, – заметила Марья Ивановна.
    – Вот как?
    – Вот так. И нечего иронизировать, – пожевал губами Ван Ваныч. – Когда нет связи, нет и общения.
    Трофим ткнулся лицом в резиновый нарамник.
    Сверкающие замёрзшие бисеринки – атомы. Он уже видел раньше подобное. То был лёд, ничего особенного. Просто другой размер, иной цвет... Он собрался было убрать голову, как часть крохотных шариков, потемнев, сложилась в надпись: "Как поживаете, Трофим Денисович?" Лысенко сморгнул и почувствовал, как горло обезвожилось в пустыню Сахару.
    "Попейте водички", – возникла новая надпись.
    Лысенко уставился на своего товарища и перевёл взгляд на стакан. Тот был гранёный, как из-под наковальни. Из таких обычно пьют что ни попадя. Иной раз с риском для жизни.
    "Как поживаете? Это мы-то? Поживаем?" Что-то внутри Трофима нервно хихикнуло, и он, не выдержав, рискнул. Один глоток, и на Трофима Денисовича, конструктора, специализирующегося на авиационных бомбовых средствах поражения, оружии ближнего боя и минометных выстрелах нового поколения, снизошло откровение.
    – А ещё обучающиеся нейронные сети Хопфилда.
    "Это уже не так важно, - подошедшая Мария кокетливо заправила седой локон за ухо. От её близорукого прищура и след простыл. – Главное – последствия", – она покачала указательным пальцем у своих неподвижных губ и улыбнулась.
    – Вот так, да? – и Лысенко ощутил, как выверенная доза адреналина впрыснулась из надпочечников в кровоток. Телепатия. Чужие мысли возникли в голове именно как мысли. Не как слова, не как образы. Хотя, возможно, это зависело от пожелания собеседника. А ещё он прочувствовал особенную мягкость мысли этой женщины, будто смесь аромата и музыкального касания. Как подпись автора, его идентичность.
    – Да, миленькое ощущение... Сладко-щемящее. Словно всю жизнь знал, потом забыл, а вот теперь вспоминаешь. Хочется ещё и ещё. Любовь? Хм.
    Стакан оторвался от стола, грациозно приподнялся на высоту двух метров от пола и, слегка покачиваясь, двинулся к окну. Там он, под нахмуренным взглядом Лысенко, завис над подоконником. Затем развернулся, поплыл обратно и, поднырнув под локоть Скамейкина, вернулся на прежнее место.
    – Уф, – Вэ Вэ уважительно глянул на Трофима. – Поздравляю. Теперь и телекинез... – Он мечтательно улыбнулся. – Увеличение возможностей идёт по экспоненте. Если я, первым отпив водички, с ходу решил теорему Гёделя и обнаружил в себе талант счётчика, то, приобщив Машу, мы прочитали в наших головах всё, что думаем друг о друге. Заодно и порядок навели.
    – Вы получили разумное сообщество атомов, – кивнул Лысенко.
    – Не получили, – поправил Ван Ваныч. – А научились с ними общаться.
    – Вот тебе и информационная матрица. Бери – не хочу...
    – Счастье для всех! – всплеснула руками Мария Ивановна. – Старички, а ведь у нас наметился клиент. Отблагородим?
    Одна и та же мысль посетила их ясные головы: да будет свет, разгоняющий тьму.

    Лавр Варфоломеевич Каганович был солидный мужчина. Всё у него было крупное, выступающее. Уши, нос, синий с блёстками костюм в тонкую белую полоску и галстук цвета разрезанной вишни. Особой примечательностью являлся волосатый кадык. В прошлом Каганович работал на страну. Результативно горбатился колбасы ради, по его собственному признанию. Когда страны не стало, начал трудиться на себя, обогащаться. И на сём поприще преуспел. Каким образом бывший бухгалтер смог произвести рейдерский захват научно-производственного предприятия, входящего в первые пять стратегических столпов государства, уволить бывшего директора и главного инженера, можно было только догадываться.
    – Тэ-экс, – заявил Каганович, обводя помещение взором изголодавшегося грифа. - Гражданин Ска-амейкин, если вы, мнэ-э, пригласили меня по поводу увеличения жалованья, уволю. Пока вы тут прохлаждаетесь и совершаете недобросовестные для науки опыты, ваши собратья мрут. Мрут, извините, как навозные мухи. Без средств к существованию, заметьте. В то время как я изо всех сил решаю проблему кинематики движения заряжающих...
    Бесцельно блуждающие глаза его сфокусировались на Лысенко, мигнули и начали приобретать металлический блеск.
    – Трофим, уважаемый Денисович. Вы-то здесь что в ступе толчёте? Половина десятого, на чужом рабочем месте... Вы что же? Деньги мои воруете?
    Последняя фраза была произнесена шипящим шёпотом. Почему-то присутствующие поняли, что предложить попить водички не получится.
    – Доходили про вас слухи, м-дя... У меня все рогом землю боронят. Я пахал и вам велел.
    – Человек не скотина.
    – Instrumentum vocale, токарь, ты уволен.
    – Моя профессия – фрезеровщик, – возразил Трофим Денисович. – Шестого разряда. Вам, процентщику, не понять, но учтите. На фрезерном станке форма детали образуется в результате согласованных между собой вращательных и прямолинейных движений заготовки и режущей кромки металлорежущего инструмента.
    – Чего? – искренне удивился гендиректор.
    – Приходится соизмерять движения инструмента и болванки.
    На этом дискуссию пришлось свернуть, поскольку на слове "болванка" глаза Кагановича зажглись воспалённым красным светом, как у Дарта Вейдера – на джедая. Единое сознание сработало быстро и синхронно, точно знаменитые офицерские часы. Уровень воды в стакане понизился на треть. Марья Ивановна взглянула на головку системы пожаротушения, и в полутора сантиметрах под термочувствительной колбой вспыхнул почти невидимый огонёк.
    Дождь из форсунок брызнул внезапно. Капли забарабанили по темечку ничего не подозревающего Лавра Варфоломеевича. По круглому оазису мозолистой проплешины в окружении чёрных непроходимых зарослей.
    – Ой, – сказал он и принялся быстро-быстро дышать. Вода потекла по лицу, устремилась ручейками за шиворот. Гендиректор судорожно открыл рот, глотая брызги, и... пропал.
    – Какого?.. – вскинулся было Трофим, но тут в подсобке железно загрохотало, посыпалось, и через стену полез излучающий довольство Каганович. Начал он, конечно, за здравие, на кавалерийском скаку, рельефно высунувшись из стены по пояс, но неожиданно увяз, подобно комару в смоле, и, судя по меняющемуся выражению на лице и выступившим каплям пота, крайне этим озадачился. В руках он что-то держал, тяжёлое, неудобное. Но пытался это скрыть, прижимая кисти к груди. Нечто блестящее, с чем явно не хотел расставаться.
    – Налицо новый физический эффект, – воодушевился Скамейкин, заглядывая Кагановичу за спину, и проводя пальцем по линии "среза". – Сверхпроницаемость. Пока не знаю: к добру это или?..
    – Вы на что намекаете? – нервно облизнулся Лавр Варфоломеевич.
    – Как бы не пришлось уталкивать обратно.
    – Не надо обратно. Лучше помогите выбраться.
    – Я уволен, – напомнил Лысенко.
    – Приняты. Без испытательного срока.
    Каганович вытянул руки вперёд. В каждой ладони покоилось по слитку золота:
    – Как вам? Неприступная Форт-Нокс. Три тонны. Плёвое дело. Одна нога здесь, другая там. Никто и не заметил. Раз-зявы!
    – Телепортация, – прокомментировала Парамонова. – Также налицо сжатие времени. Одного не пойму, Варфоломеич, какого рожна вы тут встряли?
    Каганович покраснел и уставившись на Лысенко, попытался высверлить в нём дыру, возможно и не одну. Но чего-то не высверлилось.
    – Готов поделиться искусно нажитым добром. Даю десять процентов, – Каганович оглядел присутствующих и, недовольно засопев, процедил сквозь зубы. – Ладно. Прошу прощения: за грубость, хамство и тэ пэ.
    Трофим переглянулся с Иваном, хмыкнул, обхватил Кагановича под мышки, сцепил зубы и дёрнул что есть мочи на себя. Несмотря на статус, разило от гендиректора, как от старожила зоопарка.
    – Вот, – оживился бывший пленник, почувствовав под ногами опору, – Правильно говорят – деньги решают всё.
    – Да просто пожалели мы тебя, непутёвого, – обронила Парамонова. – Человек всё же.
    Тут Лавр Варфоломеевич на время потерял интерес к собравшимся и обратил взор на собственный костюм. Чудо импортного швейпосылторга выглядело не ахти. Больше всего оно походило на изделие, которое трансгрессировали через канализацию. На двадцать тысяч лье или около того.
    – Кстати, по поводу золота, – скептически скривился Вэ Вэ. – Всего лишь позолоченный вольфрам. Китайцы обожглись уже.
    – Да? – Лавр Варфоломеевич пошевелил шеей, потрогал кадык и пару раз чихнул. – Верно, оплошал. А плевать, мнэ-э. Найду кому всучить, заглотят, как миленькие.
    После чего извернулся из остатков пиджака, сорвал галстук, скомкал всё это и запихал в мусорное ведро. Брюки гендиректор снимать не стал, убоявшись, видимо, нанести культурологический шок...
    Сомнение вкупе с беспокойством сродни зуду в неподходящем месте. Не чувствовалось, чтобы Каганович проникся возвышенным. Похоже, он и не собирался. Не в силах терпеть, Лысенко решился прочесть, что за мысли у гендиректора на уме, да не смог. По всей видимости, в обиталище тьмы действовали иные физические принципы.
    "Вот, – подумалось Трофиму, – в ответ на телепатию мыслеблок появился".
    – Но-но, – гендиректор внушительно погрозил Трофиму мосластым кулаком, засучивая рукава. – Вы это бросьте, я вам совсем не дурак.
    Он плюхнулся на стул у входа, перебросил стакан к себе в ладонь, глянул на свет и разочарованно поцыкал зубом:
    – Лучше придумайте, умники-жалельщики, как сделать вторую фракцию, очищенную. Или новую порцию. Воды – кот наплакал.
    Планы, что строил для себя гендиректор по поводу "живой" воды, в перспективах будущего не прослеживались, но отголоски последствий пахли скверно, убого и низко. С непривычки могло и стошнить. Счастье для всех откладывалось.
    – Вот нам и ваше благородие, – скривился Скамейкин. – Очеловечивать надо было. Каганович, у вас вообще совесть есть?
    Лавр Варфоломеевич указал пальцем в потолок и изрёк:
    – Кабы я приобрёл совесть, то вы все потеряли работу.
    – Ну и козёл вы, – очень вежливо выразила общее мнение Марья Ивановна. – Понимаете, пока мы все вместе, в когнитивном резонансе – мы сила, без нашего товарищеского плеча – вы никто?
    – Ага, – проворковал Лавр Варфоломеевич, не выпуская стакан из рук, и небрежным жестом поочерёдно бросая слитки через плечо. Свистнув, те впились в стену и, не оставив следа, прошили насквозь:
    – Бум-бум, – прогрохотало с той стороны.
    – Я с вас ещё за душ не спросил, мнэ-э. Забыли, одухотворённые? Бытиё определяет сознание. Так сделайте меня лучше. И я подымусь над собой. Стряхну, так сказать, оковы старого мира.
    Бывший бухгалтер изгалялся. Не скрываясь. Понимал: без него они потеряют. А с ним... Что ж, придётся смириться с неизбежным злом.
    – Так что? Вы за белых али за красных?
    Манипулирование эмоциями – старый метод, проверенный. Маша Парамонова была женщиной слабой, подонков не переваривала ни под каким соусом. А уж с Кагановичем у неё и без того были застарелые счёты. Особенно после того, как бывший директор скончался от инфаркта, когда дуболомы генерального выволокли его из кардиологии, собираясь отвезти на заседание суда по фальшивому обвинению в растратах.
    – У них спроси, – Марья вспыхнула и ткнула пальцем в сторону АСМ. Что-то она ещё хотела прибавить вдогонку, да прикрыла себе рот рукой, а Варфоломеич хмыкнул и навис над микроскопом:
    – И спрошу. Сформулирую, так сказать, с подвохом. Мерси.
    Скамейкин вскочил:
    – Блокируй, – панически бросил, пытаясь ментальным ударом вырубить Кагановича, да куда там. Лампы под потолком мигнули, на ближайшем мониторе скакнула кривая потребления мощности, и ухмыляющийся гендиректор снова исчез. Пожалуй, это начинало входить в привычку.
    Тишина, как говорят в таких случаях, наступила мёртвая. И тут же навалилась тяжесть. Словно незримая гробовая плита придавила сверху.
    – Эт-то ещё что за фокусы? – побледнел Скамейкин.
    – Это я, – ворчливо произнесли из пустоты.
    – Каганович, ты где? – нахмурилась Марья Ивановна.
    – Да здесь я, здесь. Место предложили, мнэ-э. А я, старый осёл, согласился.
    – Опять? - повысила голос Парамонова.
    – Меня подставили, – взвизгнул Лавр Варфоломеевич. – Тут столько дел. Невпроворот. Страждущие. Нуждающиеся. И все взывают...
    – Ты?
    – Ну да-да-да. Я – Бог. Истина, благодать и всё такое. Вот только сотворю третью фракцию. Что я, лучше себе места не подыщу? Без святого духа? Не комильфо мне здесь. Сейчас... Сублимирую. Уже...
    В воздухе звонко клацнуло, пахнуло серой, и давящая тяжесть отпустила.
    – Лавр? – Скамейкин воздел глаза к потолку. – Эй?
    – Ведь предупреждали, – шмыгнула носом Марья Ивановна. – Не разевай рот, подавишься.
    Где-то за домами сверкнуло, прогремел гром. На подоконник упала капля, вторая. Пошёл дождь.
    – Надеюсь, это то, что я думаю? – сказал Лысенко, слизывая дождевые капли с ладони.
    – Нет, – озабоченно пробормотал Скамейкин, – только начало.
    – Начало – чего? – Трофим Денисович воспарил к потолку и, поглядев сверху на опечаленную Парамонову, поманил её к себе пальцем. В это же время на фоне кирпичной заводской трубы по небу проплыла сцепившаяся в ком группа молодёжи. Несмотря на мокрый вид, парни и девушки дружно размахивали руками, ногами и распевали что-то героическое.
    – Вот этого самого, – прошипел Ван Ваныч, вцепившись в столешницу и пытаясь удержать себя на месте. – Потопа.

   (C) Yeji Kowach 05/06/2014


Рецензии
На Стругацких похоже, весело. Заходите играть в наш конкурс коротких фантастических рассказиков! Будет здорово!

Стеллариус Конкурс Рассказов   09.09.2014 22:59     Заявить о нарушении
Спасибо! :)
По поводу участия... не уверен. Времени нет, да и не умею я в быстрые шахматы играть. Но подумаю. А конкурсы ваши где-то почитать мона?

Сергей Ковешников   14.09.2014 13:18   Заявить о нарушении