Рос во дворе тутовник

Алия Маматказина
Деревце тянуло вверх свои зелёные клейкие листочки, подставляя их солнцу. Солнце было весеннее и нежаркое. Дул лёгкий ветерок.

Дом, возле которого росло деревце, стоял на юру, на окраине небольшого кишлака. От его новеньких стен тянуло запахом  свежей глины. Небольшой, с одним маленьким окошком и плоской крышей, дом был гордостью молодого хозяина. Тот недавно женился. И по обычаям узбеков родители отделили его...

Дом, а вернее, домик, строили всей большой семьёй отца хозяина. Засучив шаровары до бёдер, братья месили глину в большой яме. Время от времени они подсыпали туда саман. Сам отец, покрыв голову тряпицей, по четырем углам завязанной узелками, брал лопатой большие пласты этой глины, называемой в народе пахса, и укладывал в стены будущего дома…

Когда строительство дома уже подходило к концу, во дворе около него посадили небольшой саженец тутового дерева, в народе называемого просто тутовник. Какой же дом без дерева, дающего тень в нестерпимую летнюю жару? Да и плоды тутовника – любимое лакомство узбекской детворы. А их хозяин планировал завести много, столько, столько даст Бог… Да и мало ли для чего нужно дерево во дворе крестьянина?

Деревце не знало о планах хозяина и просто росло и радовалось жизни. Над ним голубело небо и светило солнышко. Его поливала молодая хозяйка, появившаяся в новом доме. Каждый день, закрыв лицо паранджой, она с кузой в руках ходила к роднику, который находился недалеко от кишлака…

Домик, а вернее, его подворье, не было ещё огорожено глиняным дувалом. И со двора были видны соседские дома, да и весь небольшой кишлак, расположившийся на равнине.

Жизнь шла своим чередом…

Дом огородили дувалом. И теперь деревце – подросток уже не могло видеть, что творилось за ним. Но ему было интересно и в своем дворе…

С раннего утра здесь кипела жизнь. Едва проснувшись, молодая хозяйка подметала и поливала двор, ставила на огонь между большими камнями закопчённый чайник и кипятила чай. Раз в неделю она разжигала из сухих сучьев огонь в тандыре и пекла лепёшки. Запах горячего, свежего хлеба доходил и до деревца…

Молодого хозяина деревце видело только ранним утром, когда, позавтракав чаем и лепёшкой и вскинув кетмень на плечо, он уходил на работу, и вечером, когда он, усталый, возвращался домой. Зайдя во двор, он скидывал кетмень с плеча, а молодая хозяйка из кувшина поливала ему воду на руки. Пофыркивая, он умывался, а потом садился за дастархан, заботливо накрытый молодой женой.

Зимой, когда было холодно, хозяева ели в доме. А когда было тепло, садились на супу, которую хозяин соорудил из глины прямо под деревцем. И тогда ему было слышно, что молодые говорили о чём-то своём и улыбались друг другу. Когда на чёрном небе загорались яркие звёзды, то тут же, на супе, постелив курпачи, они и спали. А деревце охраняло их сон до самого первого луча солнца…

Так и жили они втроём: он, она и деревце…

Но однажды в руках у молодой хозяйки появился маленький свёрток. Когда его впервые положили на маленькой курпаче на супу под деревцем, оттуда на него глянуло глазёнками небольшое существо с красным сморщенным лицом и носиком – пуговкой. Время от времени оно кричало, и тогда хозяйка, отложив домашние дела, садилась на супу под деревцем и кормила его грудью. Комочек мирно посапывая носиком, сосал грудь, а потом засыпал.

В тени подросшего деревца для малыша установили деревянную люльку - бешик, и теперь, когда молодая хозяйка занималась домашними делами, оно охраняло покой нового члена семьи…

Иногда молодая хозяйка садилась под деревом, возле люльки и что-то шила или пряла, напевая песню и время от времени откидывая полог и проверяя, не мокрый ли малыш. Если сосуд, прикреплённый под люлькой и соединенный с ней отверстием, заполнялся, то хозяйка выливала его содержимое и вновь крепила на прежнее место…

Жизнь шла своим чередом…

И маленький хозяин бешика уже стал делать на радость матери и отца первые шаги. Это был мальчик в коротком полосатом чапанчике без рукавов – аскарче и штанишках, сшитых матерью…

Но люлька не осталась пустой. Новое маленькое существо с красным сморщенным лицом и носиком – пуговкой заняло её…

Шли годы…

Во дворе кроме хозяина и хозяйки теперь было уже трое детей: два мальчика и девочка… Дерево же стало выше глиняного дувала и теперь могло видеть всё, что творилось в округе.

А видело оно такие же глиняные домики и дувалы, пыльную дорогу с колеями от арб. Эти арбы время от времени медленно тащились по дороге. В них были впряжены животные с длинными ушами и задумчивыми глазами. Такое же животное появилось однажды и во дворе хозяина. И дерево слышало, что хозяин называет  его ишаком…

В один из летних дней на одной из арб приехал молодой человек, одетый непривычно для кишлака. У него в руках была связка книг. Это был учитель из города. Что такое "город" и что значит слово "учитель" дерево не знало. Но оно слышало разговор, который вел хозяин с этим учителем, пришедшим к ним во двор. Учитель говорил, что настали другие времена, что надо учиться, что старший сын хозяина должен ходить в школу.

Видимо, учителю удалось уговорить хозяина. И теперь, вместо того, чтобы  играть с ровесниками в ашички, сын хозяина с самодельной тетрадкой в руках по утрам стал уходить со двора. "В школу…"- гордо думало дерево, уже ставшее большим, и чуть слышно шелестело листвой…

Как – то раз в кишлаке случилось что - то странное. Вместо арб с запряжёнными в них медлительными ишаками по пыльной кишлачной дороге с гиком и свистом промчалась группа людей с оружием. Дерево не знало, кто это, но ему стало почему-то страшно от этой орущей, потной толпы. А потом оно увидело, что из одного из домов неподалеку эти люди вытащили учителя и стали что - то кричать. О чем они говорили, дереву не было понятно, но оно видело, что парень стоял спокойно и старался объяснить что-то разъярённой толпе.

Вдруг кто – то из этой толпы щелкнул затвором. В воздухе прозвучал выстрел. На светлой косоворотке учителя, подпоясанной красным платком – бельбогом, стало расплываться красное пятно. А сам он стал медленно оседать и, наконец, упал на землю, глядя в небо широко открытыми глазами…

… Но жизнь продолжалась...

И однажды дерево увидело, как на кишлачную дорогу въехал странный железный зверь. У него впереди было два маленьких, сзади - два больших колеса. Он тарахтел, и от него шел какой – то непривычный, странный запах. На нём сидел человек в кепке и кожаной куртке. За "зверем" бежала детвора, а взрослые опасливо шли сзади и повторяли: "Шайтан". Потом дерево услышало, что "зверя" жители кишлака называли "Фордзон", и узнало, что никакой он не зверь, а трактор.

Много новых слов, которых раньше никогда не слышало, стало теперь известно дереву. И одно из них - слово "колхоз". Что оно обозначало, ему было не совсем ясно, но, став уже большим и развесистым, оно видело появившиеся недавно на окраине кишлака ровно вспаханные рядочки земли, которые люди называли агатами.

С утра до вечера на них работали жители кишлака, сажая, поливая, окучивая какие-то растения. Те были очень странными: летом на них распускались большие жёлтые цветы, а осенью вместо цветов на них появлялись коробочки с ватой. До самого первого снега люди ходили по этим полям и собирали то, что они называли хлопком...

Жизнь шла своим чередом…

Старшие дети хозяина подросли, появились ещё четверо маленьких. Да и сам он был уже не такой молодой. Волосы под тюбетейкой покрылись серебром, а безусое когда-то лицо тронули морщины. Да и хозяйка изменилась. Лицо, которое когда-то давно, когда деревце было совсем ещё юным, кроме дерева и хозяина никто не видел открытым, теперь было без паранджи, и на нём проступила сеточка морщин. И две косы, которые она расчёсывала и заплетала, сидя под деревом, тоже побила седина.

Да и сам двор изменился. На крыше домика и возле тандыра лежали большие охапки гузапаи – стеблей, оставшихся после сбора хлопка. Под навесом стояла корова, а в загоне - бараны. По двору бегал пёс с обрубленными, по местным обычаям, кончиками ушей, которого звали Алабай. В доме горел уже не светильник из масла и скрученного из ваты фитиля, а большая лампа с высоким стеклом. Свет от неё ярко освещал всю комнату, где холодными вечерами собиралась вся семья. Старший сын оканчивал школу и мечтал поехать в город и стать учителем...

Но в один день всё изменилось. Из чёрного репродуктора на столбе посреди кишлака послышались слова, которые люди сначала, как показалось дереву, не поняли. Они застыли, услышав речь, которая шла оттуда, и глядели недоумённо друг на друга, как бы спрашивая, правильно ли они её поняли…

Так в жизнь дерева вошло страшное слово - "война". Оно не поняло его смысла, но видело, как куда-то стали уезжать из кишлака мужчины. А однажды собрался со двора и хозяин. Собирая его, хозяйка смахивала с глаз слезы...

Старший сын сказал отцу: "Отец, я пойду с Вами!"

- Доучись сначала. Да и матери помощник нужен. За старшего остаёшься…

Хозяина провожали всей семьёй…. Сев на подводу с другими мужчинами, он уехал, а его семья, так же как и другие оставшиеся семьи жителей кишлака, долго смотрела вслед отъезжающим….

Потом потянулись долгие дни ожидания. Деревце видело, как вздрагивала иногда хозяйка, услышав стук в калитку.

Из-за дувала ему было видно, как женщина с кожаной сумкой на плече стучала время от времени в калитку кого-нибудь из сельчан и вручала им какие-то белые треугольники. Такие треугольники иногда приносили и к ним во двор. И тогда лица хозяйки и детей были радостными...

Сидя под деревом, они перечитывали вслух написанное в них по нескольку раз. И дерево помнило всё, что было написано там корявым химическим карандашом. Половину письма занимали приветы и пожелания здоровья жене, детям, односельчанам. А самое главное, в них сообщалось, что хозяин жив - здоров и бьёт фашистов. И эти слова - "жив – здоров" особенно радовали хозяйку и детей…

Иногда приход женщины с сумкой во двор кого - то из односельчан не очень радовал их. После того, как она вручала кому - то из них четырёхугольный конверт с маленьким листочком из какой - то сероватой бумаги внутри него, в доме поднимался плач. Сюда собирались соседи, и все вместе плакали с хозяевами дома, которым пришло "кора хат" – чёрное письмо…. С ними вместе плакала и женщина, принёсшая это письмо в дом. Дерево видело, что вместе с другими односельчанами уезжали на подводе её муж и сын…

Однажды "кора хат" пришло и в дом, где росло дерево. Было холодно, шёл снег, дерево стояло без листьев, раскинув голые ветки…. Оно слышало, что в доме поднялся плач, сбежались соседи… Наутро хозяйка и её дочери вышли во двор в белых траурных платках…

Ранней весной, когда на дереве стали набухать почки, вечером во дворе дома, на супе, где сидела осиротевшая семья, состоялся разговор матери со старшим сыном. Он был недолгим.

Сын сказал: "Онажон, я попросил в военкомате, чтобы меня взяли на фронт…"

"Не пущу! – закричала она – хватит того, что эта проклятая война унесла вашего отца!.."

Но сын твердо сказал: "Я мужчина. И должен пойти…"

На "эту проклятую войну" ушёл старший сын хозяина. Потом его подросший брат…

А жизнь во дворе шла своим чередом…

Мать вместе с оставшимися детьми уходила с утра на колхозное поле.

Даже дети – школьники летом и осенью трудились там. Летом занимались чеканкой хлопчатника, осенью - сбором хлопка, который потом увозили на подводах с надписью: "Всё для фронта! Всё для победы!" И дерево целыми днями оставалось верным хранителем дома…

Однажды во двор вошёл старший сын хозяин. Один из рукавов его выцветшей гимнастёрки был пустым…. Но всё равно с его возвращением во двор и дом пришла радость и тихая надежда. Надежда на возвращение второго сына…

А потом была победа. Что означает это услышанное им слово, которое радостно повторялось в доме, дерево не знало. Но, возвышаясь высоко над дувалом, видело, что в кишлак стали возвращаться уходившие на войну односельчане…

В домах, куда они возвращались, звучали дутары и песни. А председатель - человек совсем преклонного возраста, которому тоже принесли "кора хат" на сына, распорядился устроить той.

На общем дастархане, накрытом на всех жителей кишлака, была небогатая крестьянская снедь, но зато рядом варился большой казан с пловом. И ничего, что вместо мяса там было много моркови. Всё равно, все радовались, пели и танцевали….

А в доме, где рос тутовник, ждали другого сына. Но от него не было никаких вестей….

Шли годы… Ствол у тутовника стал толстым, кора покрылась трещинами, как морщинами. Весной в его раскидистой кроне звонкими голосами перекликались птицы. В начале лета на нём созревали чёрные сочные ягоды. Их собирали уже подросшие младшие дети хозяина. А ягоды с самых верхних веток, которые они не смогли достать, созрев, смачно падали на землю. И супа под деревом и почва вокруг него была чёрной от упавших и разбившихся о землю ягод…

Не один раз зимы и лета сменяли друг друга. Были во дворе и свадьбы сыновей, и проводы в другой дом подросших дочек, вышедших замуж. И сам дом изменился: его покрыли шифером. Потом на нём появилась антенна… И теперь под деревом вечерами собирались оставшиеся члены семьи и смотрели в какой-то ящик, который они называли "телевизор".

Изменился и кишлак. В нём появились новые дома, улицы его покрылись асфальтом, по которому теперь вместо подвод ездили красивые автомобили, грузовые машины и мотоциклы. Кишлак, который раньше был далеко от города, стал его пригородом…

В один из дней во дворе случилось что-то нехорошее.

Здесь собрались все дети и внуки хозяина, все соседи. Они плакали и кричали. А потом мужчины вынесли на носилках и понесли в сторону сельского кладбища завёрнутую в ткань и покрытую сверху куском бархата старую хозяйку дома, тихо и незаметно скончавшуюся под утро.

Дерево не знало слово "любовь", но оно очень привыкло за все эти годы к этой скромной, немногословной женщине… Ему было очень жаль её… И даже шелест его листьев в эти дни стал печальным…

А потом жизнь опять пошла своим чередом…

В доме осталась жить, по обычаю, семья самого младшего сына… И теперь уже его дети ходили в школу, смотрели за скотиной, обирали тутовник… А потом и они женились. И теперь уже во дворе появились внуки….

Тутовнику никогда не было скучно. Он продолжал шуршать своей могучей кроной. А во дворе  подрастали другие, недавно посаженные деревья: урюк, алыча, гранат. Тутовник был среди них аксакалом, старожилом, хранителем памяти этого дома…

Однажды к дому на красивой иностранной машине подъехал внук нынешнего хозяина дома. Он жил в городе и назывался незнакомым для дерева словом "бизнесмен".

Вместе с ним из машины, из открытых окон которой звучала громкая музыка и песня, слова которой дереву были  непонятны, вышла молодая женщина в брючном костюме и коротко стрижеными волосами…

Вечером  во дворе дома, за дастарханом, состоялся разговор.

Внук говорил: "Дед, до каких пор Вы будете жить в этой развалюхе? Сейчас другая жизнь. Ведь уже не в кишлаке живете. Городские. Друзей стыдно привести в гости в Ваш дом… Нет денег на перестройку – я дам Вам сколько надо"…

Дед говорил что - то о доме предков, о памяти. Но внук упорно настаивал на своём…. Потом дед махнул рукой и ушёл в дом….

С домом же и двором стало твориться что-то странное. Сюда стали подъезжать грузовые машины со стройматериалами, появились люди в рабочей одежде…

Во дворе стал расти новый дом, двухэтажный, с колоннами и пластиковыми окнами. Так и не успевших стать большими урюк, алычу и гранат вырубили. Вместо них во дворе, тщательно распланированном, появились какие-то странные, тоненькие, как свечки, деревья. Их называли кипарисы….

И только толстый, шершавый от возраста тутовник не вписывался теперь в этот красивый современный пейзаж…

…Однажды ранним утром дерево вдруг вздрогнуло от боли. Что-то острое впилось в его ствол. Двое мардикёров, взяв по топору, начали рубить его ветви. Потом принесли электропилу …

Дерево всеми силами держалось за жизнь. Боль пронзала всё его существо… Если бы оно могло говорить, то люди слышали бы его крик: "Что вы делаете?! Я единственный, кто остался во дворе с первых его дней!!!"…

Вздрогнув в последний раз обрубленными ветками - руками, как бы прощаясь с небом, солнцем и птицами, дерево рухнуло вниз.

На местах среза лежащего на земле ствола тутовника и толстого пня, ещё остававшегося в земле, проступили чуть заметные капельки светлой жидкости… Была ли это его кровь, были ли это его слёзы – кто знает?..

Изуродованное, без веток, дерево лежало на земле. Оставшиеся на нём кое-где листья стали вянуть…

Жизнь из дерева ушла... Оно тихо умирало, и никто из людей, сновавших по двору, не знал, как ему больно было умирать…

Когда то, что осталось от дерева – старожила, убирали со двора, к нему подошёл хозяин. Старик, смахнув слезу, прикоснулся к уже безжизненному стволу и тихо сказал: "Прости нас!.."

Но дерево этого уже не слышало…