История любви

История любви

Я медленно взбирался на университетскую горку по улице Анри Барбюса. Это была привычная, в общем-то пустячная нагрузка, но сердце бешено колотилось. В заднем кармане брюк лежал небрежно вырванный из тетради в линейку листок, с записанным в него телефонным номером Маши. Мы случайно столкнулись на улице десять минут назад. Она сказала мне что опаздывает на работу, а я, как дурак, посмотрел на часы, мол тороплюсь на пару. Она почувствовала моё смущение и рассмеялась. Маша достала из увесистой сумки ручку, и спросила есть ли на чём записать её домашний номер.
Впервые мы встретились на редакционном совещании пять месяцев назад. Журнал наш вскоре закрыли, сотрудников уволили. Друг о друге мы не вспоминали. Любви с первого взгляда между нами не возникло. Во всяком случае так я тогда думал, поскольку мало понимал в любви. Не хватало собственного опыта. Из книг русских классиков давили печальные, всегда плохо заканчивающиеся любовные истории, с экрана телевизора ворковали глупые голливудские фильмы со счастливым концом. Откуда мне было знать, как бывает в настоящей жизни? Мимолётное влечение, возникавшее обычно к незнакомой девице на улице или пляже ничем не заканчивалось, а только тяготило мою мелкую душонку по ночам. Стоило увидеть мало мальски симпатичную девушку, внутри начиналось робкое беспокойство. Знакомиться смелости не набиралось, однако сердце моё беспокойно подпрыгивало. Ночью душевные переживания перерастали в обильные поллюции.   
На редакционном совещании “Капиталиста”, где появилась Маша, я откровенно скучал. Рисовал в блокноте рыцарские щиты, море в виде нескольких закорючек и чаек в форме изогнутой галочки. Главный редактор объявила о задержке зарплаты и  возможном сокращении. Атмосфера в комнате душила всеобщей нервозностью, страхом коллег перед неизвестным и вероятным увольнением. Советское прошлое, где увольнение приравнивалось чуть ли не к смертельному приговору, довлело надо всеми. Для разрядки обстановки на собрании Елена Андреевна спросила нас, начинающих и опытных корреспондентов, куда журналу двигаться дальше в плане новых статей, тем, идей. Да хрен его знает. В России наступил кризис, или дефолт по-ихнему, вот и до нас дополз. Мы здесь в Киеве поначалу руки потирали, сидя в своих закутках, радовались что в соседский дом беда пришла, а потом спохватились, да поздно. Перед неминуемой погибелью журнала редакторша наша поделать ничего не могла, только беспомощно дрыгала ножками, словно жук, перевёрнутый на спину. Во время подобных  импульсивных движений, взываний о помощи творческого коллектива, к взаимной поддержке и прочей дребедени, дверь в комнату тихо открылась. Маша проскользнула внутрь. Она поступила на службу в редакцию недавно и была одной из немногих оставшихся надежд на спасение. Елена Андреевна простила её опоздание и не только не раскритиковала “безответственную непунктуальность”, но, наоборот, поддержала одобрительным кивком "проходите, проходите, пора взбучить засевших здесь сволочей". Она села на свободный стул под стенкой, расстегнув шерстяное весеннее пальто. Длинные, тонкие ноги в чёрных колготках обнажились вплоть до еле заметной полоски мини юбки. Она сосредоточенно записывала что-то за редакторшей в блокнот, положив его на левое колено.          
- Нам нужно увеличить тираж, чтобы не зависеть от издательства и стать наконец полностью само окупаемым журналом, – приободряла редакторша. –  Придумывайте новые материалы, скандалы, пишите по-другому, живее, так чтобы привлечь больше читателей.
- У народа нет денег Елена Андреевна. Хлеб не на что купить… А тут мы со своими необычными идеями лезем во все дыры, - отозвался редактор отдела бизнеса Семенко.
- Ваш скептический комментарий как нельзя кстати. Для бодрости духа коллектива, так сказать. Прошу не забывать, мы пишем не для простого народа который скребёт по сусекам, а для предпринимателей и руководителей. Мы издаём узкоспециализированный журнал. Уж кому-кому, а вам-то следует об этом знать. 
- Будет намного лучше, если коллектив узнает, как в издательстве дела обстоят на самом деле, - не успокаивался Семенко. - Им надо кормить свои семьи. Если лавочка скоро прикроется, то начинать искать другую работу...
- Вместо того, чтобы настраивать себя на поиски новой работы, намного продуктивнее попытаться сохранить эту и измениться, - вдруг заявила Маша. - В конце концов, мы все любим наш журнал, именно поэтому здесь и работаем...
- Мы??? Наш??? - Возмутился Семенко. Он пропахал редактором отдела десять лет, а тут какая-то свежеиспечённая девчонка посмела ему возразить...
- Не перебивайте меня пожалуйста. Сидеть сложа руки и ничего не делать было бы проще всего. - Семенко надулся от злости, покрывшись красными пятнами. Смолчал. В глубине своего едкого сердца знал, девчонка права. - А что если каждый из нас прямо сейчас придумает любую, пусть даже самую мелкую идею по улучшению журнала? Я предлагаю ввести новую рубрику про маркетинг и рекламу. Это было бы хорошим подспорьем для читателей-предпринимателей, с продажами у компаний сейчас туго. Да и вообще, мало кто из читателей знает про маркетинг. 
- Гениально! - воскликнула Елена Андреевна. - Как долго я ждала подобных свежих, новаторских идей. Давайте теперь поочерёдно высказываться, у нас обязательно что-нибудь да получится.
Совещание переросло в бурное обсуждение грядущих перемен. Я что-то ляпнул для приличия, ведь не мог же я, как обычно молчать, когда вокруг происходило подобное воодушевление. По крайней мере, скучно не было. Активность, даже некоторая агрессивность Маши вызвали скорее не восторг, поскольку подобное качество во мне отсутствовало, но любопытство. Я долго её рассматривал, не находя для себя в её внешности ничего притягивающего внимание так сильно, как её длинные ноги, смелость и ум. Жиденькие, покрашенные в рыжеватый цвет волосы, едва ли доходили до плеч. Они не были зачёсаны назад, неряшливо падали по сторонам, покрывая уши. Карие глаза, обрамлённые тонкими бровями смотрели на собеседника, весело, но в упор, будто пытались подавить его волю. Едва заметные бледные ненакрашенные губы при этом быстро шевелились, поскольку говорила она со скоростью света. Длинные ноги в чёрных колготках были сложены одна на другую, острое колено глядело на меня из-под распахнутого пальто.

После совещания мы столкнулись у выхода из здания редакции, возле стеклянных дверей. Я не успел очнуться, как она заговорила:   
- А я тебя видела. Там, наверху. Маша, ваша новая сотрудница. Мне рассказывали про тебя много хорошего. Александр Рыбаков, - ах какой хороший, добросовестный журналист, - только и слышала я от Елены Андреевны. 
- Спасибо. Я был восхищён твоей смелостью на совещании. Только у меня самого ничего путного сказать не получилось. Маша, откуда ты узнала что я Рыбаков?
- Только взглянула на тебя там, в комнате и сразу поняла, ты именно тот самый "хороший, добросовестный" журналист. Сидишь, молчишь, за всеми наблюдаешь, записываешь мысли в блокнот.
Я не стал признаваться Маше в том, что на самом деле скучал, ничего не записывал, а рисовал всякую нелепицу. После двух лет работы в редакции я  успокоился: перестал активно участвовать в совещаниях, придумывать новые идеи для материалов, и полемизировать с редактором. Внешне, однако, я успешно скрывал своё равнодушие ко всему происходящему. Каждую неделю сдавал статью отточенную так, что не к чему было придраться. Правда, написанное совершенно не волновало мою душу, и я начинал ощущать себя в какой-то мере виноватым в распаде журнала. Каждая моя штампованная статейка отворачивала от себя часть читателей, которых невозможно было обмануть красивой формой, но пустым содержанием. Некоторые ловились на эту удочку, поэтому тираж, хоть какой-то, удавалось поддерживать.
- Спасибо, конечно, за похвалу. Слухи обо мне сильно преувеличены, – признался я. – Расскажи лучше в двух словах о себе. Как тебя угораздило прийти сюда на работу?
- Давай будем двигаться… Стоим здесь словно истуканы. Тебе ведь до метро "Лесная"? – Я кивнул и мы быстрой походкой направились вдоль серого бетонного забора к станции. Она продолжила:
- Вообще-то я газетчица, привыкла всё делать быстро. В “Деловом Киеве" приходилось писать статьи или новости каждый день, поэтому я решила изменить ритм жизни. Не то чтобы мне надоело, скорее захотелось открыть для себя что-то новое.
- Бьюсь об заклад, тебе здесь понравится больше. Одна статья в неделю вместо нескольких заметок каждый день предоставляет много времени на раздумья и полёта фантазии. 
- Это как раз то, чего мне не хватало. Давно мечтала всерьез размыслить над материалом. Собственно, о ком и для кого я пишу.   
- Только будь осторожна, слишком долгие размышления могут повредить. Часто случается примерно так. Четыре-пять дней уходит на встречи с людьми, предоставляющими информацию для статьи. В субботу сидишь с диктофоном, слушаешь записанные на него интервью, делаешь заметки. На следующий день нужно написать статью, поскольку в понедельник её сдавать редактору. И вот представь, ты в ступоре перед компьютером глядишь как заворожённая на экран, и много-много думаешь. Вдруг тебя осеняет мысль, что говорившие на диктофон люди для статьи совсем не интересны как личности, да к тому же наверняка наврали тебе с три короба. Материал разрушается на глазах, становится совершенно пустым. Однако завтра тебе надо его сдать, а другого выхода кроме как стать на сторону сомнительных персонажей, и откровенно схалтурить у тебя нет. Напечатанная неправда ещё долго мучает твою совесть, не спится по ночам, снятся кошмары. Неудивительно, большинство журналистов из нашей редакции предпочитает не думать, а просто выполнять задания, общаться с откровенными лгунами, донося их идеи-пустышки до читателей.
- Саша, а ты неисправимый пессимист. Выход есть всегда, – она посмотрела мне в глаза. – Почему бы тебе не написать прямо что думаешь о вралях, мысли которых и выеденного яйца не стоят?… В конце концов, можно отказаться от темы, а если мучает совесть, то уйти из журнала, открыть своё собственное издание, где писать о чём угодно и как угодно.
- Скоро у нас появится такая возможность, сразу после того как журнал закроется, - ответил я. Мы подошли к стихийному рынку, образованному возле станции метро, где копошились и тихо шуршали человеческие тела. Маша стала быстрее пробиваться ко входу в метро, расталкивая острыми локтями суетную толпу. Я искал бегающими по рядам глазами знакомую бабушку, продающую сигареты "Парламент", но сегодня её было не видно. Зато меня обступили со всех сторон другие бойкие бабушки, обмотанные в тёплые пуховые платки.
- Сынку, таки гарнэсэньки яблука, дывысь. - В воздух мгновенно поднимался пакет с прошлогодними сморщенными яблоками.
- Спробуй, яки смачни. - стакан с подгоревшими семечками уже готов был высыпаться мне в карман.
Я не видел их лиц, лишь коричневые пуховые платки и большие, потрескавшиеся как земля от засухи, руки. Перед прозрачными дверьми входа в метро, на асфальте, лежал кусок жирного мяса, видимо свинины, завёрнутый в дешёвую коричневую бумагу, а рядом, на полиэтиленовой плёнке, съежилась от беспомощности посиневшая курица. Маши и след простыл. Бросая голубой пластмассовый жетон в жующий турникет киевского метрополитена я подумал, что мы никогда больше не увидимся.

Почти забравшись на горку, справа я увидел большой куст конопли, растущий прямо у дороги. Столько студентов вокруг, а куст до сих пор не выкорчевали. Ждут пока созреет, или, по простоте душевной, не знают как выглядит чудодейственная трава, хотя курили её тогда многие. Я склонялся ко второй версии. Однокашники, да и я сам, особо не интересовались как выглядит лист табака выкуренной сигареты, куст конопли, или колос ячменя из которого делалось любимое всеми пиво. Мы потребляли что попало, а содержание было нам безразлично. Над последствиями не задумывались и даже чрезмерная рвота, наступавшая после приёма “палёной" водки заботила мало. Главным было получить удовольствие, попробовать новый продукт. Пробовали мы многое, во многом благодаря моей работе в “Капиталисте”. Я был одним из трёх постоянно трудоустроенных студентов в группе из двадцати. У меня всегда водились деньги, и однокашников зачастую приходилось угощать. Делал я это не из-за своего великодушия, а когда меня просили или, скорее, умоляли. Как правило, мои товарищи взывали к состраданию после принятия горючей жидкости внутрь, но в недостаточном для нужной кондиции количестве. Тогда они унижались, умоляя одолжить деньги. Конечно, я всегда мог им отказать, однако внутри, каждый раз когда я становился их спасителем, появлялось согревающее и пьянящее чувство превосходства. Долг они никогда не возвращали.    

Наш полугосударственный университет многие называли "шарашкиной конторой". Руководство арендовало помещения у бывшего строительного техникума, остатки которого размещались на первом этаже. Трёхэтажное жёлтое здание с колонами напоминало мне старую, заброшенную усадьбу хозяева которой давно уехали чтобы никогда не возвращаться. К центральному входу вела широкая каменная лестница, по обеим сторонам росли вековые липы. В тени деревьев, возле входной двери, стояли две кучки курильщиков. Одна, по левую руку, состояла из моих одногруппников, а вторая из наших соседей с первого этажа. Вокруг них была разбросана кожура от семечек. В этом, пожалуй, и состояло главное отличие нашего "университета" от техникума. Студенты не выплёвывали кожуру от семечек под ноги, а складывали в карман. Я подошёл к кучке, состоявшей из Оли, Димы и Артёма, достал купленную на рынке возле Республиканского стадионе пачку "Парламента" и закурил.
- Ты что, влюбился? - спросила Оля.
- Почему ты так решила?   
- Я заметила в твоём взгляде некоторую обнажённость. А когда любишь, всегда голеньким ходишь. - Она засмеялась, и даже её всегда молчаливый приятель Артём, с которым они постоянно курили коноплю, улыбнулся.
- Возможно, - смутился я. - Только что встретил бывшую коллегу, давно не виделись. Я не знаю, любовь ли это или сиюминутная искра, способная погаснуть после двух свиданий.
– Лучше не гадай, а действуй. По ходу разберёшься. - Пухлые, красные, немного пошловатые губы Оли прикоснулись к небритой щеке Артёма.
Через несколько лет эти же самые губы будут целовать меня, когда мы случайно встретимся на Соломенской площади и мы сходу признаемся друг другу что находимся в состоянии невероятного сексуального притяжения. В тот же вечер мы едем на Подол, в кафе на набережной, где выпиваем много крымского портвейна. Однако акт физической близости в туалете того заведения получится каким-то скомканным, и так и не удовлетворит нас обоих. Больше мы не встретимся.
Я докурил сигарету и спросил:
- Вы идёте на лекцию?
- Послушайте, не надо никаких лекций, успеется. - в разговор вступил Дима, любивший приложиться по поводу и без. - Предлагаю пропустить первую пару, вместо чего завернуть в гастроном на углу и выпить кофе с коньяком. Я угощаю.
Среди нас он пользовался большим авторитетом, поскольку играл в преферанс с университетским ректором, носил для важности папку из кожзаменителя, и вообще был старше всех нас на пять лет. Отказать ему было равносильно нанесению персональной обиды самому ректору. За игрой в карты они вдвоём пропускали по нескольку рюмок, и обсуждали всю студенческую подноготную, сплетничали как бабы на рынке. Дима признавался в этом сам, когда перебирал лишнего.
На углу Барбюса и улицы Щорса ютился гастроном со скромным набором утренних напитков, и всегда свежим, пахнущим на весь магазин поджаристым украинским хлебом. Это было удобно, поскольку необходимость в закуске при малых количествах спиртного, автоматически отпадала. Тётя Лариса, всегда стоявшая за прилавком с неизменным презрительно-уничижающим выражением лица, спросила:
- Ну, чого вам ще, хлопци?
- Нам будь ласка кави та коньяку тры зирки, - ответил Дима.
- То ж нэдобрэ спозаранку пити.
- Тётя Лариса, у нас чрезвычайное положение. Саша влюбился, надо разобраться в чувствах. - он любил затуманить её рассудок философскими размышлениями.
- Хм… Дывы на ных, Сашко закохався так одразу коньяку потрибно. А ну, гэть до столу, я вам усэ прынэсу колы будэ готовэ.   
- Дякую.
- Ааа, – она махнула рукой. – Нэ трэба.       
Кофе она варила отменный, клала в пузатую турку по две ложки с верхом на чашку, и со злостью ставила её на раскалённый песок, насыпанный сверху квадратной электрической плиты. Пока мы стояли за деревянным круглым столиком и молча наблюдали за магическими движениями тёти Ларисы, я не переставая думал о Маше, её улыбке и весёлых, вдохновивших меня глазах. Сердце моё уже не подпрыгивало от переполнявших чувств, но я твёрдо решил позвонить ей до выходных и договориться с ней о встрече. Возникло ли это желание от неудавшихся попыток любовных притязаний, от того, что все однокурсницы к которым я испытывал робкое тяготение, как назло на последнем курсе решили выскочить замуж? Я просто её сильно хотел. Хотел обыкновенной животной близости с особой противоположного пола, ведь я оставался девственником, стеснявшимся и боявшимся с кем-то переспать не по любви. А с Машей я не стеснялся. В её глазах прыгали развратные искорки и мне сразу стало комфортно, появилась уверенность. Быть может, именно с этого первобытного чувства охватывающего два совершенно чуждых до воссоединения тела, начинается настоящая любовь. Две звезды, хаотично несущихся в космосе, случайно сталкиваются, слипаются и образуют новую планету.

После медленно выпитой рюмки с кофе, Дима попытался заказать ещё коньяку, но я воспротивился. Следующая лекция по истории международных отношений обещала быть интересной: её должен был читать профессор, приглашённый из Академии наук. Большая часть преподавателей потеряли для меня всякий интерес. Мало того, что их техника обучения состояла в чтении собственного реферата по заданной теме, они были попросту неспособны вызвать любовь к своему собственному предмету. Дружно отказавшись от второй рюмки, в приподнятом настроении мы зашли в аудиторию и, чтобы не мешать начавшейся лекции, уселись на задних рядах. Седой пухлый старичок вдохновенно рассказывал про Тойнби и Шпенглера тихим, спокойным голосом. Вряд ли кто из семидесяти собравшихся понимал о чём речь, да и я сам плохо улавливал смысл теории развития цивилизаций или рассуждений о человечестве в "Закате Европы". Однако в зале стояла полнейшая тишина, никто даже не в силах был за ним записывать, пребывая в состоянии гипнотической любви, исходящей в виде прозрачного чистого света от влюблённого в своё ремесло старичка. После бурных оваций устроенных профессору, - хлопал даже обкуренный пофигист Артём, - я вышел на улицу и вдохнул полной грудью терпкий от опавших листьев осенний воздух. Портить воодушевленный настрой другими лекциями я не стал, а вместо этого решил прогуляться по городу.

Полуденное солнце не жгло, как летом, а согревало. Голубое чистое небо кружило голову. Пролетавшие самолёты оставляли белые, мохнатые полосы. Шлейфы от них  медленно расползались, превращаясь в мелкие рваные куски. Я спускался вниз по широкому Лабораторному переулку. Рядом то и дело приземлялись и громко лопались созревшие каштаны. При встрече с асфальтом зелёный плод раскалывался и оттуда выскакивал отполированный, блестящий на солнце, каштан. Они падали неожиданно, словно специально старались испугать. Идущие мне навстречу кавалькады студенток, которым я говорил короткое "привет", при каждом хлопке нелепо бросались в сторону. В негодовании они поднимали кверху глаза, ища провинившиеся ветки никчемных деревьев. Меня такие сцены забавили, но я старался ничем не выдавать свою внутреннюю насмешку. Из арки я вынырнул на Красноармейскую, где суетились, куда-то спешили люди и автомобили, а бегущие к остановке тщетно кричали "держи двери" уходящему троллейбусу. Жизнь на одной из центральных улиц города имела ритм совершенно отличный от нашего тихого, спокойного холма. Наливайка слева от арки была к тому времени уже заполнена. За высокими столиками на улице шло горячее обсуждение привычных для посетителей будничных невзгод. Портить настроение, слушать их я не хотел, портвейн брать передумал и направился в сторону Республиканского стадиона. Широкая улица была по большей части слеплена из старых домов, когда-то давно служивших особняками для городских жителей дворянского происхождения. Между ними нелепо втискивались относительно новые советские конструкции, по архитектуре и маленьким окошкам напоминавшие скворечники. На протянутых нитях через открытые, не застеклённые балконы трепетали на лёгком ветру белые простыни. Они образовывали рябь, бегущую дальше по улице.
Передо мной возник мрачный готический костёл со множеством бетонных башенок и шпилей. Он не давил своей хмуростью уходя ввысь, дотрагиваясь до бирюзовой пелены двумя серо-красными башнями. На их верхушках сидели горгоны, высматривающие кого бы из прохожих им сегодня съесть. Я сбежал от них внутрь костёла. Там было прохладно, слегка пахло плесенью, а из мозаичных окон били солнечные лучи, окрашивая стены в золотистый песочный цвет и поглощая меня своим тёплым потоком. Поднесённый к небесам на жёлтом ковре, я парил вместе с ангелами, не ощущая ни времени, ни пространства, потеряв на миг страх упасть и разбиться вдребезги. В глазах возникла синяя гладь моря, из-за отсутствия волн оно не искрилось на ярком солнце и замерло в бесконечности. Меня, стоявшего посредине костёла между двумя рядами скамеек, легко потрогал за плечо улыбающийся священник в чёрной рясе с выглядывающим белым воротничком.
- Очнитесь, сын мой. Скоро начинается служба, вы можете присесть.
- Ааа... - назвать его отцом или батюшкой я не мог из-за стеснительности и внутренней стыдливости. - Извините, но я, кажется, забылся и оказался где-то очень далеко отсюда.
- Это говорит о том, сын мой, что сердце ваше открыто Богу. Продолжайте быть искренним в проявлении своих чувств. Помните, что Бог любит вас, не требуя ничего взамен. - Он перекрестил меня, поцеловал, и медленно направился в сторону алтаря. Не будучи верующим, а тем более католиком, я сильно удивился своему "просветлению", равно как и словам священника о любви Бога. Представления о нём, сформированные в церкви, при общении с верующими, и прочтении Библии давно убедили меня в главном требовании неустанного соблюдения правил и заповедей. Иначе, говорили они, ты попадешь в ад и Бог от тебя отвернётся. Только следуя заветам, строгим предписаниям, и регулярным посещением церкви я смог бы заслужить любовь, искупив вину за многочисленные грехи. Внутренний мой голос, однако, воспротивился подобному представлению о Боге, как некоему строгому школьному учителю, способному похвалить, пригреть своего ученика исключительно из-за хорошей оценки, а не стараний. Заслуживает ли искренней похвалы тот, кто без особых усилий делает домашнее задание на твёрдую "пятёрку" или же заядлый двоечник, корпевший над простой задачкой несколько часов, а в итоге заработавший хилую, едва видимую, "тройку"? Учительская и родительская любовь доставались всегда лишь тому, кто мог предоставить взамен хорошую оценку. Это не зависело от того что, быть может, внутри отличник или отличница были дрянными людишками, думающими лишь о похвале, злорадствующими в глубине души над товарищами, неспособными получить ни одной записи в дневнике "отлично". Так и тот, следующий всем заповедям и молящийся в церкви человек, идёт домой, и по дороге может совершенно спокойно мечтать о том, как бы сжечь дом соседа. Допустим даже что ни в голове школьника, ни у верующего не возникло бы грязных мыслишек. Неужели лишь они имели право на любовь в то время как остальные были обречены на вечные страдания? Плохие родители способны проявить тёплые чувства только в тех случаях, когда их ребёнок делает то, что ему скажут или ведёт себя, по их мнению, "пристойно". Я часто спрашивал себя почему деревья готовы поделиться своими плодами с кем угодно, не взирая ни на какие заслуги или недостатки перед ними, а Бог, согласно устоявшимся канонам, мог выбирать кого любить а кого нет. Я отказывался в это верить, поэтому слова священника сильно тронули меня. Теперь я твёрдо знал что Бог меня любит. Верующим в привычном представлении в тот момент я конечно не стал, но мне очень захотелось научиться любить Машу, не требуя ничего взамен.

- Привет, это Саша Рыбаков. - сказал я в пожелтевшую трубку телефона-факса. 
- Привет, я узнала твой голос. - ответила Маша. - Как дела? Признаться, не думала, что ты позвонишь.
- Почему?
- Такие случайные встречи часто ничем не заканчиваются. Люди обмениваются номерами телефонов, а потом забывают друг о друге. Ты не ответил, как дела? 
- Всё хорошо, спасибо. Продолжаю поиски работы. - сказал я и сел в "директорское" кресло, приобретённое в лучшие времена для оборудования полноценного рабочего места. - Хотел пригласить тебя на книжную выставку в Планетарии в эту субботу.
- Так ты только хотел или всё-таки приглашаешь?
- Приглашаю конечно.
- Выставка будет целый день?
- Да.
- Давай ты зайдёшь за мной, я живу совсем недалеко от Планетария. В субботу мне предстоит дописать статью, точно не могу сказать когда закончу.
- Хорошо, во сколько тебе будет удобнее встретиться?
- В полдень. Улица Димитрова шестнадцать, квартира пять. На двери подъезда надо будет ввести код "ноль пятьдесят".
- Тогда до встречи. Если что-то вдруг изменится, позвони.
- Ты надеешься на форс-мажор? 
- Ну что ты, просто хотелось проявить вежливость.
- На первый раз прощаю, - Маша улыбнулась в трубку. - До скорой встречи.
- Пока, Маша.


От конечной остановки шестьдесят девятого автобуса до Планетария, да и до её дома было рукой подать. Я приехал раньше времени и слонялся по рынку, расположенному между театром оперетты и входом в метро. Железные контейнеры, пластиковые павильоны, лотки образовывали собой улицы и переулки. Сигареты - Вино - Прокладки - Сахар - Кофе - Лимонад - Петарды - Книги - Батарейки - Мука - Телефоны - Лапша. Вокруг копошились люди, что-то покупали, запаковывали в большие полиэтиленовые сумки, раскрашенные в разноцветные квадраты, и увозили на "кравчучках". На рынке стоял запах табака, плохо сваренного кофе, и шавермы, которую готовили в ларьке возле входа. Разломанная местами брусчатка была покрыта, несмотря на ясную, солнечную погоду, толстым слоем грязи. В киоске с цветами я выбрал три красные герберы, попросил завернуть их в целлофан со звёздочками, и медленно направился в сторону улицы Димитрова.
В десять минут первого я позвонил в обитую зелёным дерматином дверь. На прикреплённой гвоздём белой табличке чёрным маркером была нарисована цифра "5". Никто не открыл. Я прислушался. Тишина. Нажал на кнопку звонка ещё раз. Раздались быстрые, громкие шаги. "Сейчас, сейчас. Надену халат и открою", донеслось из-за закрытых створок. Дверь отворилась. На пороге стояла краснощёкая, разгорячённая Маша с мокрыми волосами. Она заметила как я без промедления, откровенно вперил взгляд в две круглые, большие груди, чётко вырисовывающиеся под шёлковым халатом. Соски были напряжены, образуя собой два острых пика.   
- Чего ты стоишь? Проходи, – сказала Маша и пропустила меня в полутёмный коридор. - Это мне?
- Да, да. Извини, сразу не отдал, - я протянул ей цветы.
- Герберы мне нравятся. Спасибо, - она взяла букет, поднесла к лицу и медленно вдохнула. - Как видишь, я ещё не готова. Только закончила статью. Тебе придётся немного подождать.
Мы зашли в гостиную. Она посадила меня на раскладной мягкий диван, покрытый старым советским ковром, и убежала, изо всех сил вертя своими небольшими бёдрами, в ванную. Комната показалась мне просторной из-за высокого потолка. Впрочем, мебели почти не было. У стенки напротив дивана стоял массивный тёмно-коричневый шкаф. Слева, возле окна, широкий письменный стол был завален кипой бумаг, печатной машинкой "Эрика" и стопкой книг и журналов. Мне показалось странным, что в гостиной не было никакого запаха. Все квартиры должны иметь запах, но здесь его не было. То ли потому что квартира съемная, то ли он уходил, не задерживаясь внизу, под высоченные потолки. Мне захотелось забраться туда, повыше, и проверить. В комнату зашла Маша, молча поставила прозрачную вазу с герберами на письменный стол, и громко, вдавливая пятки в паркет, вышла. Я услышал как в коридоре включился фен. Она долго сушила волосы, потом заглянула в комнату и спросила: "Чай будешь? Мне всё равно сразу после купания лучше не выходить". "Да, с удовольствием", ответил я и добавил: "Тебе помочь?" "Нет, спасибо, я принесу поднос когда будет готово. Ты гость. Я тебя сюда заманила, так что теперь буду за тобой ухаживать". На кухне громко засвистел чайник, потом медленно стих и наступила тишина. Даже с улицы ничего не было слышно. В этой квартире толстенные стены. При товарище Сталине строили добротные дома, не то что сейчас. Я давно мечтал жить в таком доме и про себя обрадовался возможности здесь задержаться подольше. 
Маша принесла на металлическом блестящем подносе заварочный чайник, две пиалы, и глубокую тарелку с насыпанным в неё печеньем. Белый шерстяной свитер облегал её тонкую фигуру с явно выраженной большой грудью, а синие джинсы плотно обтягивали её длинные и худые ножки. Волосы образовывали "каре", которое она так тщательно укладывала в коридоре феном. Губы она покрасила в малиновый цвет, а почти незаметные до этого ресницы чернели вокруг её весёлых карих глаз. Маша села на стул и поставила поднос на свободный, ближайший ко мне, угол стола.
  - Чай должен завариться, погоди, - сказала она, как только я протянул руку к пиале. - Это зелёный чай Оолонг из Китая. Сухие лепестки, свёрнутые в маленькие комочки, раскрываются когда их заливаешь кипятком. Хочешь посмотреть?
- Да, конечно. - Чай Оолонг вызвал во мне неподдельный интерес. Мне даже стало стыдно, что о таком чае я никогда до этого не слышал, довольствуясь обычным чёрным. Из её узкой ладони в пиалу выпрыгнули два сухих сморщенных шарика. Они звонко ударились об стенки пиалы, покрутились немного и, успокоившись, улеглись на дно. Маша взялась за принесённый из кухни чайник с кипятком и облила шары горячей водой. Листья набухли как почки и зашевелились. Они разворачивались, выпрямляя каждую складку. В их раскрытии было нечто сакральное, похожее на появление новой формы жизни. Только в отличие от листьев деревьев, пробуждавшихся каждую весну из почек, эта жизнь возникла прямо передо мной за считанные минуты, словно кто-то проматывал плёнку в ускоренном режиме. Как мало было нужно шарикам чая сорта Оолонг для своего второго рождения. Человек, дошивший до определённого возраста и осознавший, что жизнь была скомкана в шар как чайный лист, тоже нуждался в подобном чуде. Чуде быстрого второго рождения, которое гарантировало ещё один шанс начать всё заново. Много было таких людей вокруг. Потерянных, не знавших куда податься: то ли в челноки, то ли в бандиты, то ли бежать сломя голову за границу. Скорей всего, они так и не найдут заботливую руку, способную ошпарить их кипятком, до конца жизни оставаясь в сморщенном состоянии. Я был убеждён в этом, потому что видел как много вокруг людей равнодушных, людей с презрением смотрящих на своих же собратьев. И поэтому рука Маши, обдавшая кипятком два шарика, показалась мне именно той спасительной силой, способной пробудить в заснувшем человеке новую жизнь. Правда, я ещё окончательно не заснул и не сморщился, но без любви внутри часто ощущал себя сухим листком, гонимым ветром по холодной, пустынной улице.
- Саша, пора пить чай, - сказала Маша и взяла из тарелки печенье. Только сейчас я заметил что из моей пиалы вьётся изящный белый пар Оолонга, а её глаза внимательно изучают меня. Я взял пиалу и сделал короткий глоток. Вкус и аромат был не сравним с чёрным чаем. Мне показалось, запах свежего чайного листа остался на языке, зубах, проник внутрь и разнёсся по всему телу. 
- Спасибо большое. Никогда не пробовал такого вкусного чая. Ты завариваешь, как профи. Где этому научилась?
- У меня подружка увлекается китайской дыхательной гимнастикой "Цигун", недавно ездила в Китай и вот привезла оттуда сувенир. Подумать только, год назад она жила в Каховке, ничего кроме родного города не видела. А теперь покорила не только столицу, но и Китай. Забралась на Великую стену.
- Как ей всё это удалось? - спросил я, ощутив и в голосе Маши, и в своём собственном, нотки зависти.
- Она умна и очень красива. Обычно эти вещи не сочетаются, но Дина редкое исключение из правил. Через три дня после приезда из Каховки она устроилась помощником продюсера на одном из новых коммерческих каналов, СТБ. Сейчас она уже стала продюсером. Ты спросишь как это возможно? Скажу лишь, что она добивается чего хочет любыми способами... В тоже время Дина прекрасный человек. Когда мы познакомились на фуршете, друг от друга оторваться не могли, проговорили до двух ночи.
- Тебя беспокоит её успех?
- Ну что ты, я только за неё рада. - Маша налила ещё чаю. - Мне грех жаловаться. Я сама приехала из Винницы поступать в Универ. Ни друзей, ни родственников здесь не было. На первом курсе жила в ужасной общаге с облезлыми от сырости обоями на стенах комнаты. Нашла работу в "Деловом Киеве" без знакомств и блата, постепенно обзавелась друзьями. По иронии, после закрытия журнала, меня позвали обратно, так что теперь я оказалась на том же самом месте. Вокруг кризис, безработица, а я трудоустроена. Кстати, как твои успехи в поиске работы?
- Пока никак. Продолжаю обзванивать редакции, отсылать резюме. У всех сокращения, и ситуация вряд ли изменится в течение ближайшего года. Хочу попробовать найти работу по университетской специальности. Но что это за профессия, экономист? Слишком обтекаемо, да и не нравится она мне.
- Иногда в жизни приходится делать то, что не очень нравится, - заявила Маша. - Вы, киевляне, слишком избалованы своим привилегированным положением местных жителей у которых есть семьи, квартиры, часто знакомства в тёпленьких местечках. В нынешних условиях надо уметь крутиться, искать что-то нестандартное, вовсе необязательно по-специальности.
- Не все умеют или могут крутиться, - ответил я, словно оправдываясь. - Кроме того, я считаю в жизни надо делать только то, что любишь. Иначе какой смысл жить, мучить себя и других? Работать ради денег или славы мне кажется бессмысленно. Конечно, прокормить себя надо, но перебиться временно можно на любой работе, хоть продавцом в магазине. Впрочем, до этой точки я пока не дошёл. Ты права по поводу некоторой инфантильности киевлян. Именно поэтому приезжие всегда быстрее взбираются по карьерной лестнице. Ну, не пора ли нам на выставку?             
- Я тебя задела. Извини. - Выпалила она и поправила волосы. - Ты не сделаешь мне массаж шеи, до того как мы отправимся на выставку? У меня плохой позвоночник. После долгого сидения за письменным столом шея, предплечья начинают ныть и болеть.
Перед тем, как ответить, я сделал большой глоток из пиалы, и по телу пробежала приятная дрожь в предчувствии скорой физической близости. Ведь что ещё могла означать просьба сделать массаж? В моём понимании, это было равносильно приглашению заняться совокуплением сразу после чая. Ближе к делу, предстояло признаться Маше что сексуального опыта у меня нет, если не считать долгие, страстные поцелуи за кустами смородины в пионерском лагере города Зеленогорска. Тем временем она, не дожидаясь ответа, сняла свитер и обнажила тонкую шею. Под белой футболкой вздымалась сводящая меня с ума округлая грудь с возбуждёнными, острыми сосками. 
- Так как, будешь смотреть или приступишь к делу? - спросила она и протянула мне белую баночку с мазью. - Начни с шеи, а потом перейди к предплечьям, хорошо?
- Дааа, - проблеял я, поднявшись с дивана. Маша сидела на стуле лицом к окну. Её волосы пахли жасмином. Она опустила руки, плечи были расслаблены. Средним и указательным пальцем правой руки я зачерпнул мазь, сильно пахнущую травами. Я начал осторожно растирать её шею, забираясь под волосы. Голова слегка опустилась. На левом предплечье я заметил родинку, наблюдавшую за мной, словно маленький глаз. Обеими руками я массажировал её предплечья, стараясь закрывать эту родинку. Маша тихо постанывала от удовольствия. Грех был не воспользоваться моментом, тем более она его так искусно создала. Я склонился к шее, туда, где заканчивалось её каре, и, уже готовый поцеловать, перестал ощущать паркет под ногами. Голова закружилась, но в нос ударил запах лекарственных трав, исходивший от размягчённой, нежной кожи, и я отпрянул.
- Ну же, почему ты остановился? - мурлыкающим, сонным голосом спросила она. - Устал наверно, да?
- Нет, что ты, - поспешил ответить я и продолжил медленно массажировать шею. - Видимо, подействовал травяной аромат.
Я чувствовал, она только и ждёт, чтобы мои губы коснулись её плеча или шеи. Тело её горело от страстного желания, но сделать первый шаг предстояло именно мне. Сделать его тогда я не решился. Не набрался храбрости, спасовал. Тем самым, как оказалось в дальнейшем, я завоевал доверие и уважение со стороны Маши, рассчитывавшей соблазнить меня в первый же день, а потом выбросить как надоевшую игрушку.

Найти место, где можно купить дешёвого бутылочного пива из ларька и заодно согреться, в зимнем Киеве было сложно. Денег на кабаки у нас с Тимуром, моим школьным другом, не хватало. Ни он, ни я не работал. Все карманные расходы за последние два месяца, выдаваемые родителями, я стойко тратил на встречи с Машей. Хотя свиданий у нас за это время состоялось немного, – всего три по причине её вечной занятости, мы успели сходить в театр Русской драмы на тухлую постановку спектакля, название которого вылетело из головы, посмотреть бездарный фильм в кинотеатре Киевская Русь, и посидеть в неоправданно дорогом кафе “Вернисаж” на Андреевском спуске. Каждое свидание заканчивалось у дверей подъезда Машиного дома. Последний раз, после кафе, мы замёрзли и зашли в подъезд. Она пригласила меня на чай, а я, как дурак, отказался. Кружа вокруг остановки автобуса чтобы не окоченеть от двадцати градусного мороза, я неустанно укорял себя за страх физической близости с Машей. Снег хрустел под ногами. С каждым шагом я всё отчётливее представлял себя в её теплой, пахнущей шампунем с запахом жасмина, постели. Подумаешь, что девственник. Столько книжек прочитал, столько картинок с подробным описанием женских половых органов пересмотрел, мне казалось, я сведущ в этом деле. Только практики никакой не было, поэтому шансы на провал сильно превышали шансы на случайный успех. Не проще ли признаться ей в собственной неопытности, раскрыть страшную тайну и отдаться полностью в её руки? Поскрипывая на снегу, к остановке подкатил автобус Икарус с гармошкой. Окна внутри были покрыты толстым слоем изморози, вырисовывая причудливые узоры. Ржавеющий железный пол побелел от мороза. Из дырок в гармошке порошил мелкий, как песок, колючий снег. В салоне было очень холодно и неуютно. Я решил больше вечером домой не возвращаться, и в следующий раз остаться ночевать у Маши.
Мы с Тимуром пили тёмное бутылочное пиво “Гостиный двор” подольского пивзавода, стоя возле деревянных лавок, засыпанных снегом в парке имени Шевченко. Не замерзали. Каждые тридцать-сорок минут, когда бутылка заканчивалась, погружались погреться в подземный переход на площади Толстого. Как мы только спускались с каменной лестницы, нас сбивал запах параши, сочащийся из открытых дверей платного туалета. Туда мы никогда не ходили, слишком дорого: за три билета можно было купить бутылку пива. На противоположной от туалета стороне, вдоль длинной стены, стояло множество пластмассовых ваз, заполненных срезанными цветами. Розы, хризантемы, гвоздики, лилии, герберы, и другие, названия которых я не знал. Стена заканчивалась входом в метрополитен. Из стеклянных дверей дул сильный тёплый сквозняк с привкусом резины. Мы становились греться на ступеньках широкой лестницы, ведущей от входа в метро на площадь, отправляясь через минут пятнадцать в ларёк за пивом.
В очередной, кажется третьей по счёту, бутылке, спасительная жидкость заканчивалась. Я сделал последний глоток. Перчатки прилипли к стеклу. Чтобы отлепиться от пустой, ненужной бутылки и отдать её ждущей за кустом пожилой собирательнице тары, я придержал горлышко второй рукой. Тимур жестом уставшего римского императора бросил свою бутылку в торбу старушки, застегнул кожаную “косуху”, недавно подаренную родителями на двадцатилетие, и печально изрёк: "Холодно, бля". Меня осенила неожиданная мысль обнаглеть, позвонить Маше. Мы бы могли согреться у неё и выпить ещё пива. Вечер казался подходящим, чтобы забраться в её тёпленькую постель и совершить наконец-то, чего мы оба так сильно хотели.
- У тебя есть телефонная карточка? - спросил я Тимура.
- Да, мне родители купили чтобы я им звонил, предупреждал когда домой приду. Ты что, собираешься уже? Рано, только семь вечера. Давай ещё по парочке хотя бы, и поедем по домам.
- Успокойся ты, никто домой не едет. Хочу позвонить Маше, она здесь неподалёку живёт, возле Республиканского.
- Ааа… Ну валяй конечно. Давно пора тебе к ней в гости наведаться и заночевать. Слушай, будешь звонить, спроси если ты с другом придешь, ничего? На ночёвку оставаться я не собираюсь. Только на пару часов, согреться.
- Ладно, главное чтобы она была дома.
Новые телефоны-автоматы Укртелекома стояли прямо на улице и напоминали большие скворечники, прикреплённые к земле длинным железным штырём. На закрытые железные кабинки городскому бюджету не хватало средств. Не снимая перчаток, я набрал её номер. Замерзший экранчик телефона, на котором должны были высветиться цифры номера, признаков жизни не подавал, но из трубки доносились еле различимые пискливые длинные гудки. Они звучали как приговор. Собираясь оторвать трубку от уха, я услышал прерывистое "Алло… алло… алло". Она наверняка только что открыла дверь, и, услышав настойчивые звонки, стремглав побежала к телефонной трубке.   
- Маша, привет.
- Привет Саша. Рада тебя слышать. Только пришла с работы, и тут твой голос. Как дела?
- У меня всё в порядке. Я сейчас на Толстого, думал зайти к тебе, воспользоваться приглашением на чай.
- Заходи конечно! - Голос заметно оживился.
- Ничего, если я буду не один, с другом? - выпалил я.
- С каким таким другом?
- Тимуром. Помнишь, я тебе рассказывал о нём?
- Помню смутно. Вы сейчас вместе?
- Да, я звоню из телефона-автомата.
- Ну что ж, тогда заходите, - сказала она безразличным голосом. - Не на улице же его оставлять... Я должна прибраться, не раньше чем через полчаса, минут сорок. И купите что-нибудь к чаю.
- Спасибо, Маша. Обязательно купим.
Когда я сообщил радостную весть Тимуру, он молча достал из внутреннего кармана косухи двадцатигривневую купюру и заявил: "Осталась заначка со дня рождения. Купи своей мадам торт или пирожные. Ещё на бутылку дешёвого молдавского вина останется". "Может, не надо?", спросил я. "Бери, пока предлагают". Я засунул купюру в задний карман брюк. Мы вышли на угол Терещенковской и Толстого, где купили в ларьке ещё по бутылке пива. Продавщица из открывшегося окошка улыбнулась. Она узнала Тимура по косухе, молча протянула две "Гостиного" и взяла деньги. "Люблю прирученных тётушек, - похвастался он. - Экономят время и нервы". На перекрёстке загорелся зелёный свет, мы начали переходить улицу, чтобы спуститься вниз по Горького к большому супермаркету и купить там сладкого и вина для Маши, как сзади раздался слабый, жалобный голос:
- Тимуууур, подождиии... - Обернувшись, я увидел молоденькое, белое личико его нынешней барышни Оли. Смотреть на её печальные, влажные глаза было грустно. Отвернувшись, я продолжил переходить улицу, остановившись на углу Горького. Мимо плыли дорогие киевские проститутки в длинных песцовых шубах. Во дворе дома с невинными голубыми стенами весь пятый этаж занимал известный в округе бордель. Он притягивал, как улей, всех приличных, - неприличные туда не допускались, - шлюх Украины. Особенно в такие длинные, морозные вечера, когда клиенты хотели согреться в объятиях сразу двух, а то и трёх девушек. Их вздохи и охи были, несмотря на толстенные стены, часто слышны соседу Павлику, который жил этажом ниже. Он преподавал историю в местной школе, по ночам втыкал в уши беруши, и раз в неделю, в пятницу, пил с нами пиво в парке. Добродушный хозяин публичного дома, товарищ Кудиев, чтобы Павлик не нервничал и не звонил по ночам в купленную с потрохами милицию, а днём не писал жалобы в городскую мэрию, где каждый второй чиновник был постоянным клиентом дома любви, раз в месяц отдавал ему на растерзание опытную тридцатилетнюю проститутку Милу. В последующие три дня Павлик не выходил из дома, ссылаясь на страшную мигрень.
Я начал спускаться вниз по Горького, похрустывая снегом. Улица была хорошо освещена и белый, чистый, ещё не запачканный снег искрился под ногами. Он толстым слоем лежал на асфальте, словно небрежно брошенное, бесформенное пуховое одеяло. Под ним было наверняка тепло, вот бы им укрыться. От этой мысли я согрелся внутри, и сделал два глотка из ледяного горлышка. Тимур с Олей догнали меня, звеня на всю улицу бутылками. Тимур держал свою девушку за руку и загадочно улыбался. 
- Подожди. Ну подожди, - попросил он и я остановился. - Послушай, тут неожиданно образовалась возможность хорошо покутить. Оля закончила курсовую для одного однокурсника, двоечника... он принёс в благодарность четыре бутылки хорошего крымского вина. Посмотри сам. - Он снял со своих плеч потрёпанный Олин рюкзак с розовым слоником, нацепленным на замок молнии. Раскрыв его, гордо продемонстрировал неслыханное богатство: "Каберне Качинское", "Мускат Чёрный", "Бастардо", и "Мадера". Вина выглядели очень заманчиво, но не могли остановить сильное, беснующееся на морозе желание забраться сегодня ночью к Маше под одеяло. 
– У меня даже слюнки потекли, – признался я. – Только через полчаса мне надо быть у Маши со сладким к чаю. Если вы хотите кутить вместе, я предлагаю перенести сабантуй на другой день.
- У меня другое предложение, - заговорщическим тоном произнёс  Тимур. - Отправиться всем вместе к твоей барышне в гости.
- Ты в своём уме? Она выставит за дверь и вас, и меня.
- Готов поспорить, – он протянул руку. – Не выставит.
- Я не хочу с тобой спорить.
- Она будет рада выпить с нами хорошего вина, вот увидишь. Тем более о моём появлении ты с ней всё равно уже договорился. - Оля потупила глаза. - Ты ничем не рискуешь в конце концов. Мы попросим разрешения зайти в гости. Если откажет, развернёмся и сразу уйдём, а в качестве компенсации за неудавшийся вечер оставим на растерзание бутылку "Мадеры".   
- Ладно, не оставлять же вас мёрзнуть на улице. – Я сдался. - Только учти, если Маша начнёт крутить носом, вам действительно придётся уйти. Договорились?   
- Друг, условия здесь диктуешь ты. Мы испаримся по мановению хозяйки. - Тимур обхватил правой рукой Олину талию, а левой влил в себя остатки пива и осторожно поставил пустую бутылку на бардюр. Он любил оставлять тару на видных местах и наблюдать за действиями собирателя. Если тот вёл себя слишком нахально, то есть не спрашивал у него можно ли взять бутылку, он громко заявлял: "Не трогайте, я ещё не допил". Уходя, расстроенная жертва поджимала от досады губы, а мы оба ехидно посмеивались вдогонку. Мелкое чувство превосходства подавляло во мне сострадание к людям, оказавшимся в плачевной жизненной ситуации. Проявить сострадание означало бы "упасть" в глазах Тимура, показать себя слабаком, неспособным на жёсткое, точнее жестокое обращение с себе подобными. Мы всё же помогали людям и оставляли бутылки, не отбивая горлышки, как делали некоторые злорадные любители пива. Кем были собиратели? Людьми, брошенными обществом на произвол судьбы. В первую очередь, от них отказывалось государство или семья. Среди них шатались по улицам и школьный учитель, которому за несколько месяцев задерживали мизерную зарплат, и старушка с пенсией достаточной только для того чтобы купить раз в месяц буханку хлеба, молоко, килограмм колбасы, и десяток яиц. От доброй, интеллигентной женщины, прослужившей сорок лет в музее Лысенка, отвернулись собственные дети. Как шакалы, они ждали в сторонке, пока родная мать умрёт и квартира в центре города перейдёт им по наследству. Зря ждали. В один из её самых удачных дней по сбору бутылок, старушка на радостях поделилась со мной большим секретом. Она давно написала завещание в пользу любимого музея.
При входе в супермаркет "Мега" с облепленной снегом ветки на меня упал мягкий белый ком. Пробравшись за шиворот, он уколол меня леденящими каплями. В магазине я купил свежий пражский торт за подаренную Тимуром двадцатку и надеялся на снисхождение хозяйки в отношении непрошеных гостей.   

Она открыла дверь и молча смотрела на нас. Она стояла в коридоре,  воткнув острый локоть в массивный коричневый шкаф с одеждой. Улыбка быстро сменилась на осуждающе-вопросительный взгляд, пронизывающий всё моё нутро. Я готов был провалиться сквозь землю, или попросту развернуться и уйти, но вместо этого протянул Маше торт.
- Спасибо, - сухо сказала она. - Может, познакомишь меня со своими друзьями?
- Ах, да. Извини. Это Тимур и Оля.
- А я Маша, - она пристально взглянула на Олю. - Что ж, проходите, не будем же мы есть торт в подъезде.
- Вот Маша, хотим угостить тебя крымским вином. - Тимур раскрыл рюкзак и вытащил оттуда бутылку каберне и муската.- Это ей за курсовую таким образом заплатили. - Он кивнул в сторону покрасневшей от стыда Оли. - Надеюсь ты не откажешься разделить с нами сию радость.
- Ну что ты, как можно от такого отказаться. Вы проходите в комнату, бутылки на письменный стол поставьте, я сейчас штопор и бокалы принесу. - Я ступил было по направлению к комнате, но Маша крепко взяла меня за руку и потянула на кухню. Закрыв дверь, она начала искать бокалы и штопор, громко хлопая дверцами голубого настенного шкафа. Так ничего и не найдя, она резко обернулась и заявила:
- Пожалуйста, больше не приводи ко мне в дом шалав.
- Маша, ты что? - Опешил я. - Каких шалав? Это девушка Тимура, моего школьного друга.
- Да? Это ещё ни о чём не говорит. Как вообще можно приводить в чужой дом незнакомых людей?
- Хочешь, я прямо сейчас попрошу их уйти?
- Не надо, но на будущее учти. Я понимаю, он твой друг, и у меня нет повода не доверять ему. С девицей сложнее. Как долго ты её знаешь?   
- Они встречаются два месяца. Она постоянно зависает с нами на Толстого. Ничего дурного за это время я за ней не заметил.
- Знаю, знаю про ваши пивные сборища. Там после одной-другой бутылки вообще трудно что-либо заметить.
- Маш, если тебя это так беспокоит, ну давай я их прямо сейчас вежливо выпровожу.
- Нет, пусть согреются и выпьют вина. Если кто будет выпроваживать, так это я, на правах хозяйки. Ты пойми, у меня печальный опыт с незнакомыми девушками. Полгода назад моя подружка заявилась ко мне в гости со своей подружкой: приятной, но незнакомой мне девицей. После их ухода я обнаружила пропажу любимых серебряных серёжек с бирюзой. Они достались мне от бабушки, и были дороги как память о ней...
- Почему ты мне ничего не рассказывала до этого? Тогда бы конечно никого к тебе не привёл.
- Не было подходящего случая. Сейчас у меня все ценные вещи спрятаны в спальне, а дверь туда закрыта... Ты не обижайся что я так сильно ворчу, на самом деле я рада познакомиться с твоими друзьями. - Она улыбнулась и сжала мою руку. - Теперь пойдём пить вино. 
Маша не нашла штопор и бутылку пришлось открывать старой хозяйской отвёрткой. Пробка крошилась, но двигаться никуда не собиралась, твёрдо засев в горлышке. Я выковырял половину, и только тогда её удалось протолкнуть вглубь бутылки. Она окунулась в вино, выпустив из себя пробковые крошки, которые оставались потом на зубах. После быстро выпитого бокала тёрпкого, сводящего зубы каберне, Маша включила магнитофон. Из двух динамиков громко заиграла песня Girl you'll be a woman soon/"Девочка, ты скоро станешь женщиной" из фильма "Криминальное чтиво". Его пиратскую копию с гнусавым закадровым переводом я недавно посмотрел по местному телеканалу. Маша этой песней сделала весьма прозрачный намёк на сегодняшний вечер. Правда, у меня оставались серьезные сомнения по поводу её девственности.
- О, наш человек! - Воскликнул Тимур и принялся открывать отвёрткой вторую бутылку вина. - Прогрессивную музыку слушаешь, нельзя ли будет переписать?
- Извини, но кассета не моя, одолжила подружка на время, - сухо ответила Маша. 
- А, ну это я понимаю, без проблем, - он ловко поддел пробку отвёрткой и она вылезла из горлышка. Он обернулся ко мне: - Учись, студент!
- У тебя и пробка, и бутылка другие. Мускат совсем не то, что каберне, - сказал я, сползая вниз по дивану, вытягивая ноги по направлению к сидящей на стуле напротив Маше. - Давайте выпьем за хозяйку дома!
Все подняли бокалы, сделав по большому глотку. Она посмотрела на меня с благодарностью, глаза её заблестели в мягком, жёлтом свете настольной лампы. Это была не одна из тех современных, бездушных металлических цапель, которые покупались преимущественно из-за дешевизны и желания придать жилищу евро-вид. На столе стоял старый светильник с плотным матерчатым плафоном оранжевого цвета, доставшийся от хозяйки квартиры. Почти вся обстановка здесь была пропитана былыми временами. Мне это очень нравилось, я полагала что в сталинском доме должна стоять именно советская массивная мебель. Никаких "евро" вариантов тут быть не может, они просто исключали друг друга. Чем можно заменить этот широкий, поскрипывающий, почти воркующий, диван, накрытый красным ковром с многочисленными узорами, или тяжёлый, пузатый шкаф, расположенный вдоль противоположной от дивана стенке, или задумчивый письменный стол с длинным выдвижным ящиком посредине и полированной дверцей сбоку?
В голову наконец ударил алкоголь. Вторая бутылка покатилась под стол, когда Тимур с Олей начали обниматься прямо на диване, и он задел пустую бутылку  пальцем ноги торчавшим из дырявого чёрного носка. Маша недовольно пшикнула, подобрала бутылку и спросила:
- Саш, ты не поможешь с чаем на кухне?   
- Конечно, - ответил я.
- О, отличная идея пить чай. - заметил Тимур, расплывшись в пьяной улыбке. - Выпьем чаю, товарищи, согреемся на дорожку. Не волнуйтесь, мы с Олей вас скоро покинем.
- Мы скоро вернёмся с чаем и тортом. - сказала Маша. На кухне она включила газовую конфорку, осветив сильным синим пламенем мрачноватое, неуютное помещение. Это была кухня человека, не любившего готовить, равнодушно относящегося к всякой дребедени, сопровождавшей готовку. Пустынный прямоугольный стол, две табуретки, чайник. Высоченный потолок и окно с двойными рамами, выходившее на угол забора где студенты университета физкультуры разогнули прутья так, что два человека могли спокойно разминуться, не задев друг друга. Распахнув форточку, она разрешила мне закурить. Я с удовольствием затянулся, выпустив дым наверх, под высоченный, плохо различимый потолок. Маше не нравилось что я курил. Она решила в начале наших отношений позволять такие маленькие прихоти, которые в дальнейшем помогли бы лучше мной управлять, давя на очевидные слабости. Она закрыла дверь в кухню и села на табуретку напротив. Увлажнившиеся глаза выражали ожидание. Ей хотелось, чтобы инициативу проявил именно я, заговорил с ней, сделал бы что-нибудь, а не сидел как истукан. Исключительно из-за страха разгневать Машу я начал плести совершеннейшую пьяную чушь:
- Так хорошо, уютно у тебя. Я очень благодарен за приглашение, не дала замёрзнуть двум, а точнее трём студентам на улице. Мне кажется здесь, на кухне, сотворён целый мир... Ничего кроме него не существует. Только ты и я... - Она медленно моргнула и опустила глаза, указывая на свои губы. Я продолжал:
– Чувство настолько сильное, что охватывает меня целиком... И поднимает наверх, под высоченный потолок. Нет, я не то говорю, совсем не то, что хотел выразить... я... я растворяюсь в тебе как в космосе.
Маша придвинулась ко мне и, закрыв глаза, подставила свои тонкие, полураскрытые, дрожащие губы для поцелуя. Через мгновение её сильный, длинный язык оказался у меня во рту, пробивая себе путь всё глубже, к нёбу. У меня закружилась голова. Громко, протяжно засвистел чайник. Табуретка зашаталась и если бы не удержавшие меня руки Маши, тянувшиеся в то время к моей ширинке, то я бы потерял равновесие, свалившись набок. Она вскочила с табуретки, отставила чайник от огня, нашла в шкафу заварку, бросила в заварочный чайник, налила сверху кипятку, и обернулась ко мне, упираясь своей попкой в кухонный комод. Всё её тело горело одним единственным желанием, и волна этого желания мигом выбросилась на берег. Я лежал там обессиленный. Она слизнула меня с песка, унося в морскую пучину, завладев моей душой и телом. Мы обнимались у комода. Её рука заползла в ширинку и обхватила в кольцо проснувшийся, затвердевший пенис. Пальцы двигалась вниз и вверх, вызывая обильное появление смазки. Языки наши сплелись, рот был уже не в силах сжаться, я сжал её напряжённую правую грудь, забравшись под свитер. Делал я это машинально, не отдавая себе отчёт в происходящем. Под магическим воздействием ловких пальцев Маши, действующих внизу и языка, бьющегося во рту, ум мой отключился, тело охватили флюиды, проносящиеся внутри как вихрь, одновременно придававшие необыкновенную лёгкость. Она расставила ноги. Моя ладонь потянулась туда. Река желания струилась через облегающие джинсы. Маша начала бешено тереться своей промежностью об мою ладонь. Устрица раскрывалась, и внутри, я чувствовал сквозь джинсы, было горячо и влажно. Молния на ширинке не поддавалась, забраться к Маше внутрь не получалось. Семя подступало, я чувствовал что скоро кончу на её пальцы, себе в трусы или ей на свитер, в зависимости от того, как она распорядится направлением струи. За дверью послышался глухой удар, падение человеческого тела на пол. Маша вмиг прекратила работу, с трудом отстранила меня, и поправила свитер, оголивший плоский живот с большим красивым пупком. Она учащённо дышала, её поднявшаяся грудь шевелилась под свитером как волнующееся море. Она дёрнула за ручку двери и выбежала в другую комнату. Я поспешил за ней.
Тимур лежал на спине, рядом с диваном, голова была повёрнута налево, глаза полуоткрыты. Над ним сидела Оля, пытаясь его поднять. Заметив нас, она виновато сказала:
- Напился он. Из рюкзака достал ещё одну бутылку и вылакал, пока вас не было.   
- Ну, этим и должно было всё закончиться, - заявила Маша. - Мне теперь его откачивать придётся. Он хоть не вырвал на диван случайно? - Она внимательно осмотрела ковёр. - Саша, ты может сделаешь что-нибудь со своим другом?
- Да, да, - покорно ответил я. - Отнесу его в ванную, скорее в туалет для начала. Эй, Тимур! - Я подёргал его за плечо. - Тимур, ты слышишь меня?!
- Эээ... слышу, слышу. Спокойно, главное спокойно. - Он приподнял голову и пошевелил ногами, попытавшись приподняться. - Чего кричите в самом деле... Человеку полежать спокойно не даёте.
- Пойдём, пойдём со мной, может тебе полегчает. Давай, поднимайся. Держись за руку… А теперь за плечо. - Поднявшись, еле стоя на ногах, он обвёл меня с Машей блуждающим, стеклянным взглядом. - Молодец, теперь потихоньку надо дойти до ванной. - Левой рукой я держал его руку, переброшенную через мои плечи, а правой поддерживал спину. Мы медленно поплелись в туалет. Когда дошли до узкой комнатушки с унитазом, он с удивлением посмотрел на меня. Наклонившись несколько раз к белому приёмнику, пробурчал: "Не, не хочу". Я вывел его в ванную и помог тщательно умыть покрасневшее лицо холодной водой. Тимур постоянно сплёвывал в раковину, подставляя обе руки под сильную струю.
- Уже лучше, - заявил он. - Спасибо, друг... Мы это, пойдём наверно.
- Ты уверен что сам доберешься?
- К Ольке в общагу поеду... мы вместе будем... не волнуйся. Тут пару остановок на метро. Главное, чтоб на проходной заразы пустили.
- Ладно, до метро вас провожу, - сказал я и помог выйти в коридор. Мы стали медленно одеваться. Перед Машей было стыдно, глупо всё получилось. Я тысячу раз пожалел что привёл их сюда, а теперь был вынужден выпроваживать Тимура, не зная простит ли меня хозяйка и будет ли после случившегося ждать в гости. Она молча стояла в коридоре, сложив руки на груди. Только когда я открыл входную дверь и обернулся чтобы сказать "Пока", она быстро и очень тихо, словно паря по коридору, оказалась возле моего уха и прошептала: "обязательно возвращайся". Окрылённый, я мчался вниз по спуску к Красноармейской, придерживая еле поспевающего за мной Тимура. Оля канючила сбоку: "Ну не спеши же так. Упадёте, под снегом может быть лёд". Действительно, мы оба вполне могли упасть и разбиться вдребезги. Под белой, пушистой периной местами прятался ледяной каток. Но мне было всё равно, я хотел побыстрее избавиться от Тимура и вернуться с Маше. Что же это? Неужели друг перестал быть для меня важен из-за подлой, животной страсти, сделавшей меня безумцем, готовым подвергнуть риску жизнь собственную и пьяного друга? Флюиды страсти до сих пор, даже в сильный мороз, наполняли меня приятным теплом. Мы спустились на Красноармейскую, и понеслись по прямой, плоской улице к видневшейся через квартал зелёной букве "М". И чёрт дёргнул Олю, маленькую сучку, по-другому назвать её не могу, учитывая число соитий с Тимуром и, по его же словам, с громким чмоканьем проглоченной реки спермы, напомнить всем нам про рюкзак. Нет, она не забыла его у Маши. Он у неё тяжёлый от оставшейся бутылки вина и пива, - боже, откуда только взялось ещё и пиво, - она боится что не донесёт до общаги, а если и донесёт, то на проходной всё равно отберёт Антон, мерзкий второгодник-алкаш. Он чуял закупоренную бутылку ровно за двадцать шагов до входа, и становился на проходной с выведенным из подсобки вечно злым ротвейлером по кличке Рэкс. Оле надо было помочь избавиться от имевшегося пойла: одна бутылка Мадейры, две Гостиного Двора и две Черниговского. Завидев проклятые бутылки, я на время позабыл о бушующих во мне флюидах страсти, из чувства солидарности решил не оставлять Тимура в беде. Я повернул в обратную от метро сторону и повёл их в гастроном-наливайку на углу Красноармейской и Фёдорова. Там работала знакомая тётя Нина, знавшая мою физиономию по шумным университетским набегам. Мужиков, профессиональных алкоголиков, она ненавидела и считала их опустившейся кастой. Она никогда не выдавала спиртное в долг. Она брезгливо наливала дешёвую водку, не доливая до сто граммовой отметки на мензурке. Со студентами она в силу своего преклонного возраста, наличия высшего образования и неразделённой любви в молодости, любезничала, была иногда снисходительной, иногда покровительствующей, но никогда брезгливой. Тётя Нина думала, что по её доброй воле в обыкновенной наливайке собираются интеллигентные люди, а не последнее отребье, и старалась держать марку, выделяя студентам с барского плеча закуску: обрезки колбасы, сыра, и куски хлеба, оставшиеся в гастрономическом отделе.
- Александр Евгеньевич, - обратилась она ко мне подчёркнуто вежливо, чтобы разделить от собравшихся вокруг цуцыков. - Что-то вы поздно сегодня. Только занятия закончились?
- Нет, тётя Нина, - от нас она требовала называть её "тётей", убеждённая в своей роли в качестве главы некоего секретного клана. - Вот, друзей провожаю. На улице холодно, решили зайти согреться.
- Ааа… Правильно сделали, детки. Становитесь за тот столик в углу, сейчас принесу вам сырку и колбаски. Пить что-нибудь будете?
- Тётя Нина, у нас есть, - заговорщическим тоном ответил я. - Штопор и стаканы для вина дадите?
- Конечно, не переживай. Всё будет, идите к столику.
В углу, возле белой батареи под широким подоконником, было тепло и уютно. Из окна, через перекрёсток, виднелся побеленный снегом скверик, где с невысоких деревьев свисали пушистые шапки. По грязной, серой дороге настырно мчались автомобили, разбрасывая песок и неизвестную дрянь, накиданную впопыхах пьяным городским коммунальщиком. Тимур ловко открыл пластмассовой зажигалкой "Бик" два Гостиного, и Черниговское для Оли. После первого глотка он приободрился, глаза протрезвели. Странно, но пиво, при любом количестве выпитого им до этого алкоголя, приводило его в порядок, он вдруг становился человеком трезвым. Он входил в состояние эйфории, ему хотелось перевернуть мир, он чувствовал себя человеком способным на любые подвиги. Вот и сейчас он заявил:
- Предлагаю после пивка вернуться к твоей мадам. Поздно сейчас, а мне уже намного лучше. Какой смысл здесь втроём пьянствовать?
- Ты рехнулся? Тебя только что выставили за дверь, а ты собираешься возвращаться. Нет уж, на сегодня хватит, мне не хочется ссорится с Машей из-за такого балбеса как ты.
- Да чего там, она от тебя без ума, это же козлу видно. Влюблённая девушка всё простит, кроме случайно обнаруженного факта, что тебе нравится другая. Тогда тебе несдобровать, будет злой как ведьма. Но тебе-то чего волноваться, кроме неё у тебя никого нет, - он притянул к себе Олю и поцеловал в губы, слизывая с них остатки Черниговского.
- Допустим, она действительно без ума от меня. Как это связано с твоим навязчивым желанием вернуться в Машину квартиру? Пей лучше пиво, не напрягайся.
- Ну что ты, не понимаешь? Не в тему нам сейчас ехать в общагу. Поздно, холодно, от метро телепаться по тёмным закоулкам, к тому же у Ольки соседка по комнате целую ночь ворочаться будет от наших охов и вздохов... - Он прервал своё объяснение. У столика появилась тётя Нина. Она принесла целое состояние: тарелку с нарезанной кружочками колбасой "Докторская" и тарелку "Пешехонского" сыра, лежавшим прямоугольными ломтиками.
- Кушайте на здоровье мальчики и девочки, - сказала она, оглядев Олю с головы до ног.
- Премного благодарен, сударыня, - ответил Тимур, схватив самый большой по диаметру кружок колбасы.
- Какая я тебе сударыня, дурень!? Для тебя я тётя Нина, и впредь не надо со мной поясничать.
- Тётя Нина, не обижайтесь на него... - начал было ныть я, но Тимур прервал:
- Беру свои слова обратно, тётя Нина. Больше этого не повторится.
- Так-то лучше. Ты сам студент или так? - Она упорно называла “так” остальную часть общества, даже если не-студент работал не покладая рук, и заходил на рюмку коньяку всего лишь раз в месяц. Любой студент, заканчивая университет, терял в её глазах всякий авторитет.
- Студент, студент. Только мы с Олей учимся в ином от этого товарища вузе, и на другую специальность. - Он посмотрел на остатки пива в бутылке, медленно взбалтывая пену на дне, намекая что продолжение разговора ему неинтересно. Тётя Нина всё поняла, но не обиделась. Она никогда не обижалась на студентов.
- Ладно, не буду вам мешать. У меня вон очередь из этих поганок образовалась, - она отвернулась и быстро пошла в сторону прилавка. Я проводил глазами тучную фигуру, вдруг мне стало её искренне жаль. Я вообразил, что когда-то она была молодой женщиной, красивой и умной, а потом в жизни что-то случилось, она надломилась, закрылась в себе, возненавидела работу, людей и жизнь как таковую. Без студентов она бы давно угасла.
- За студентов! - Я поднял тост и мы стукнулись пивными бутылками. Раздался звук с явной примесью пустого звона, означавшего скоро придётся открывать вино. Мадейра, или по-Массандровски "Мадера" неплохо сочеталась с пошехонским сыром. Согревающая жидкость проникла внутрь и перемешалась с пивом. Через несколько минут я почти забыл о Маше, краем глаза посматривая на рюкзак Оли где, по моим подсчётам, находилась ещё одна бутылка Черниговского. До неё дело не дошло. Тимур с Олей начали собираться, молча поглядывая в мою сторону в надежде, что я их приглашу в гости. Я этого делать не собирался, несмотря на возрастающую степень опьянения. Когда мы расстались на ступеньках при выходе из гастронома, мой друг показался мне полностью отрезвевшим.
Поднимаясь вверх по заснеженной, тихой улочке, я спохватился. У меня ничего не было с собой из выпивки, а для смелости это бы не помешало. Денег в кармане не хватило бы даже на маленькую бутылку пива. Чёрт с ней, с выпивкой. Маша ждала в гости без неё. Она открыла входную дверь и спросила:
- Где же ты так долго был?
- Провожал их, они всё хотели вернуться к тебе обратно в гости. Я сказал, это невозможно.
- Отчего же, надо было их пригласить. Как я понимаю, в общагу им совсем не хотелось, - она поправила махровый халат на груди. - Конечно, оставлять на ночь людей, впервые мной встреченных, не хотелось, но они твои друзья, тебе я доверяю.
- Спасибо Маша, для меня это очень важно слышать. Они уже ушли, в следующий раз, если разрешишь, могут и остаться.
- Ладно, потом поговорим. Ну, иди принимай душ. Вот полотенце. - Она протянула синее кучерявое полотенце. - Чай будешь?
- Конечно, - я приблизился чтобы поцеловать её губы, но она мягко отстранилась и прошептала: “Иди, иди мыться. Не сейчас”.
В ванной комнате пахло лепестками роз. Глубокая ванна на ножках была вычищена до блеску и сияла белизной. На бортике лежала светлая мочалка из люфы и кусок чёрной пензы. Полка над краном была заполнена шампунями, кремами, и разными видами мыла. Женщина... я чувствовал её здесь и впервые был так близко к ней, к потаённым запахам, вещам, привычкам. Я открывал для себя новый мир, мир наполненный другим светом, другими, отличными от земных, флюидами. Кружилась голова. Под сильной струёй воды мысли уносили далеко в прошлое, где я представлял себя рыцарем на белом коне, а Машу моей возлюбленной в длинном красном платье. Она сидела в осаждённом замке, выглядывая из узкого длинного окна в башне. Я мчался освобождать её по бесконечным зелёным лугам, конь сильно стучал копытами, обливаясь потом. Я чувствовал его мокрую, горячую спину. Маша звала меня, изнывая от жажды, - в том городе не было воды, - за десятки километров сердце моё слышало её шёпот, шёпот волн окружавших меня со всех сторон. Из душа вдруг полилась холодная вода, я вздрогнул, громко крикнув "Аааа". Я услышал громкий топот, в дверь беспокойно постучались.
- Саш, у тебя там всё в порядке?
- Да, да Маша. Горячая вода закончилась.
- А, ну это бывает. Подожди немного, она появится. Если помылся, вытирайся и выходи. Чай готов.
- Хорошо, сейчас выйду, - ответил я и набросил на себя длинное махровое полотенце, висевшее на раскалённой трубе, закрученной змейкой у стены.
В коридоре и на кухне было темно, из комнаты пробивался тусклый свет настольной лампы. На диване сидела Маша, обхватив двумя руками чашку чая. Халат был распахнут внизу, вызывающе обнажая длинное бедро правой ноги, закинутой на левую. Увидев меня, она поставила на стол чашку и чуть слышно похлопала рукой по ковру рядом с собой. Я покорно опустился на диван, обнял Машу за плечи. Влажный длинный язык почти сразу оказался у меня во рту. Не отрываясь, она развернулась и забралась на мои колени, широко расставив ноги, упёршись стопами в спинку дивана. Я забрался к ней под халат, обхватил бедро и стал подбираться к источнику. Её рука, когда я уже был в двух миллиметрах от него, остановила меня. Она прекратила целоваться, горящие губы прошептали на ухо: "Любимый, я после операции и у меня там ещё не всё зажило. Нам придётся с этим подождать". "Хорошо", ответил я поникшим, явно расстроенным голосом. Она отпрянула, но продолжила сидеть на коленях. Она потянулась к чаю. Подала в начале мою чашку, потом взяла свою. Мы смотрели друг другу в глаза и пили чай. Он был вкусный, тягучий, имел классический вкус чёрного чая. Подумать только, впервые меня назвали "любимым", но внутри ничего не перевернулось, сердце не подскочило к горлу, потому что за этим словом последовали какие-то подробности, в которых я мало разбирался, и которые мне показались в тот момент ненужными. Мне хотелось только одного. Добраться к источнику, снять с её небольшой попки трусики, и вонзить туда своё перевозбуждённое, изнывающее от бездействия копьё. Неопытность меня уже не стесняла. Я одурел под воздействием вина и активного Машиного языка во рту. А тут какая-то операция. Наверняка она специально это придумала, чтобы проверить мою реакцию, и вообще затянуть с нашим соитием, полностью перехватив управление и контроль за процессом в свои руки. Опустив глаза, я посмотрел в чашку. Над тёмной жидкостью вился едва заметный пар, почти сразу исчезавший.
- Будешь торт? - спросила Маша, протянув тарелку с нарезанным небольшими кусочками тортом.
- Да, спасибо, - ответил я и взял ближайший кусочек.
- Ты расстроился из-за того что я тебе сказала?   
- Нет, нет, я всё понимаю Маша.
- Ты не умеешь врать, я же вижу как ты поник. Прошу тебя, потерпи немного, осталось всего пару недель. Сейчас ляжем в постель и я сделаю это рукой.
- Не надо. Если ты терпишь, тогда и я должен терпеть.
- Ладно, спасибо тебе за понимание, - она резко вскочила с моих колен, распахнув халат так, что я увидел её розовые полу прозрачные трусики, и пересела на стул. - Ты не представляешь как мне самой этого хочется, я ничего не могу с собой поделать. Мне невероятно тяжело вовремя остановиться, я боюсь чтобы наши поцелуи не зашли слишком далеко. Если я этого вдруг не сделаю, прошу тебя, Саша, сделай это сам, отстрани меня от себя. Я не обижусь на грубость, но допустить нашей близости пока нельзя, иначе вся операция пойдёт на смарку. Ну да хватит об этом. Читал ли ты "Степного волка" Гессе?
- Нет.
- Я сейчас читаю, сносит голову. Хочешь прочту что-нибудь оттуда?
- Да, конечно. Только без заготовок, открой книгу на любой странице и читай.
- Ты думал у меня припасена для тебя нужная фраза из Гессе? - она улыбнулась. - Что ты, я так и думала сделать. Это настоящее чудо, когда открываешь книгу на случайной странице, а оттуда в тебя проникает загадочный, магический мир. Он врывается внутрь словно вихрь, без долгой прелюдии, и уносит с собой всё, что плохо прикреплено.
Маша достала книгу из-под кипы лежавших на столе бумаг, открыла и начала читать:
"Он никогда не отречется от себя, не отдастся ни опьянению, ни аскетизму, никогда не станет мучеником, никогда не согласится со своей гибелью, -- напротив, его идеал -- не самоотречение, а самосохранение, он не стремится ни к святости, ни к ее противоположности, безоговорочность, абсолютность ему нестерпимы, он хочет служить Богу, но хочет служить и опьянению, он хочет быть добродетельным, но хочет и пожить на земле в свое удовольствие. Короче говоря, он пытается осесть посредине между крайностями, в умеренной и здоровой зоне, без яростных бурь и гроз, и это ему удается, хотя и ценой той полноты жизни и чувств, которую дает стремление к безоговорочности, абсолютности, крайности. Жить полной жизнью можно лишь ценой своего "я". А мещанин ничего не ставит выше своего "я" (очень, правда, недоразвитого). Ценой полноты, стало быть, он добивается сохранности и безопасности, получает вместо одержимости Богом спокойную совесть, вместо наслаждения -- удовольствие, вместо свободы -- удобство, вместо смертельного зноя -- приятную температуру. Поэтому мещанин по сути своей -- существо со слабым импульсом к жизни, трусливое, боящееся хоть сколько-нибудь поступиться своим "я", легко управляемое. Потому-то он и поставил на место власти -- большинство, на место силы -- закон, на место ответственности -- процедуру голосования. Ясно, что это слабое и трусливое существо, как бы многочисленны ни были его oco6и, не может уцелеть, что из-за своих качеств оно не должно играть в мире иной роли, чем роль стада ягнят среди рыщущих волков. И все же мы видим, что хотя во времена, когда правят натуры сильные, мещанина сразу же припирают к стене, он тем не менее никогда не погибает, а порой даже вроде бы и владычествует над миром. Как же так? Ни многочисленность его стада, ни добродетель, ни здравый смысл, ни организация не в состоянии, казалось бы, спасти его от гибели. Тому, чьи жизненные силы с самого начала подорваны, не продлит жизнь никакое лекарство на свете. И все-таки мещанство живет, оно могуче, оно процветает. Почему?..."
Она прервалась и с подозрением посмотрела на меня, словно узнала во мне портрет мещанина, так удачно нарисованного Гессе. Я и сам не знал куда мне деться от поразительного сходства. Я достал с тарелки ещё один кусочек торта и, не раздумывая, отправил его в рот, запив остатками тёплого чая. Подумаешь, мещанин. Ничего хорошего в крайностях не было, особенно в век перемен, происходивших вокруг с недавно образованным государством и людьми, пытавшимися себя в нём найти. Выбор между бандитом-бизнесменом, этим современным минотавром, и еле влачившим существование честным человеком, делался легко. И был он как раз посередине. Ничего в этом не было зазорного. Так жили многие, и жили, как мне казалось, правильно. Во всяком случае, особенно не жаловались когда была работа и за неё платили. Проблемы начинались при потере работы, осознания что другой работы сейчас не найти, а кушать надо. Вот тогда-то человек имел шанс впасть в одну из крайностей, если был в силах побороть собственный страх перед неизвестным, рискнуть. Подобным образом поступали немногие и, боюсь, я не был в их числе. Мещане предпочитали дрейфовать по жизни с удовольствием, и минимальными потерями на пути к своему земному счастью. Только в отношении Маши и собственного "я" закрадывались сомнения. Мне придётся пожертвовать собой ради неё, отдать ей то, чего, быть может, я ещё никогда не имел и мне только предстояло это приобрести. Сегодня мною двигало лишь желание удовлетворить обыкновенное физическое влечение, которое неожиданно споткнулось об стену. Вот он, мой шанс позабыть о себе, своих в общем-то низких желаниях, отдаваясь Маше со всей полнотой зарождавшихся чувств. Была ли это любовь, предполагала ли она забвение своего собственного "я"? Ответить "да", не разобравшись было бы слишком просто, поэтому я решил повременить, растянуть удовольствие открытия для себя чего-то нового.         
- Судя по тому, как ты задумался, "Степной волк" тебя тронул. - заметила Маша. - Знаешь, я устала. Ты не возражаешь, если мы ляжем в кровать?
- Конечно нет. Правда, я очень хочу узнать продолжение отрывка и вообще прочитать эту книгу. Она заставляет задуматься, на это способны лишь хорошие книги.
- Именно поэтому я так медленно читаю. Взяла у подружки месяц назад и до сих пор не вернула, представляешь? С удовольствием поделилась бы с тобой книгой, но мне надо обязательно отдать её обратно через неделю. - Маша взяла со стола пустую тарелку и две чашки. - Я пойду на кухню мыть посуду, ты можешь пока почистить зубы, умыться.
- Тебе помочь с посудой?
- Нет, что ты. Здесь немного, сама справлюсь.
- Диван разложить?
- Будем спать в маленькой комнате, там уже всё готово.
Дожидаясь Машу в гостиной, я сидел за столом и читал оставленную сверху кипы бумаг книгу Гессе. Мне сразу показалось что этот роман -- какое-то ужасное откровение самого автора, с радостью обнаружившего в себе признаки сумасшедшего, но совсем не пытающегося бороться со своим сумасшествием, а наоборот, подпитывающего его новыми поступками, не вписывающимися в принятые обществом рамки. Такая книга, будь она в руках человека склонного к помешательству, могла дурно на него повлиять, подтолкнуть к обрыву сознания, сорвавшись с которого один раз, он бы там внизу остался навсегда. В волосах своих я почувствовал нежную руку, мягко поглаживающую макушку, спускающуюся вниз к шее. Я разомлел. Она наклонилась к уху и прошептала: "Пойдём спать". Голос прозвучал так сладко и одновременно настойчиво, что я сразу же закрыл "Степного волка", последовав за Машей.
В комнате она зажгла толстую, быстро заполнившую маленькую спальню ароматом роз, свечу. На стенах я разглядел две акварели. Одна из них, с изображением тёмных скал, синего моря и белых птиц, висела слева от входа, над кроватью. Вторая разместилась на противоположной стене и вся горела языками красно-жёлтого пламени. Свеча и акварели наполняли спальню духом романтизма, отчуждали уютное пространство от внешней безрадостной среды, снега и холода. Раздеваясь, Маша попросила меня отвернуться. Я дождался пока она нырнёт под белое пуховое одеяло, снял одежду и лёг рядом. Её рука сразу залезла ко мне под трусы и начала медленно массировать затвердевшую плоть. Я повернулся к ней, губы наши встретились. Правой рукой я потянулся снимать с неё трусы. Маша резко повернулась ко мне спиной и сказала "Не надо". "Извини", -- ответил я и обнял её за плечи. "Осталось подождать совсем чуть-чуть. Давай потерпим вместе. Мне тоже этого хочется", -- шептала она. "Я совершенно забылся, конечно я буду ждать столько, сколько нужно". -- сказал я. "Спасибо тебе, любимый".
Быстро заснув, я увидел сон будто мы оба, превратившись в дельфинов, уносились вдаль, не оглядываясь назад и не заботясь о том, как далеко мы оторвались от берега и своей стаи. Время от времени, выпрыгивая из воды, я видел как она мне улыбалась, сощурив на палящем солнце глаза. Вокруг нас было только лазурное бескрайнее поле. Мы наслаждались друг другом. Она подныривала под меня и тёрлась своей нежной кожей об мою. Маша-дельфин говорила мне что готова уплыть вместе со мной хоть на край света. Даже если там будет мало рыбы, и она будет вынуждена голодать. Ей было всё равно, повторяла она, ведь я был рядом с ней. Этими словами она придала мне сил, и я мчался ещё быстрее, ещё стремительнее, на встречу неизведанному. Так бы мы неслись по морю бесконечно... Во время одного из прыжков я увидел как она превращается в чайку, медленно отрываясь от воды. Птица долго парила надо мной, постоянно что-то крича, но увы, языка птиц я не понимал. Обезумев, я продолжал свой путь, пока чайка не скрылась за горизонтом. Тогда я стал кружить по поверхности воды и кричать изо всех чил "Чайка! Чайка! Чайка!"
Проснулся от того, что Маша осторожно трясла меня за плечо, а другой рукой гладила моё лицо и шептала "Успокойся, успокойся, пожалуйста успокойся". Я был спокоен. Посмотрев на неё, лежавшую ко мне боком, изо всех сил жалевшую меня, я поразился до чего же она была похожа на чайку. Внешне, пожалуй, только её длинный нос с ямочкой в конце напоминал чайкин клюв, зато я почувствовал поразительное внутреннее сходство. Словно та, улетевшая от меня в море чайка, приземлилась на кровати и лежит сейчас рядом со мной. Её свободный дух, лёгкость отношения к бытию, охватывали меня и покоряли себе, будто она укрывала меня своими чистыми белыми крыльями, не оставляя ни малейшего шанса к сопротивлению.   
- Чайка, чайка, ты моя чайка, - произнёс я непроизвольно.
- Откуда ты знаешь, что я чайка? - спросила она с удивлением.
- Ты -- чайка??? Я не знал, но во сне у меня возникло чувство что ты чайка.
- Это поразительно. Я действительно считаю себя чайкой и даже иногда пишу под псевдонимом "Чайка", - ответила Маша. - В своё время я прочла книгу "Чайка по имени Джонатан Ливингстон" и захотела стать стать именно той самой птицей, не знающей границ, свободной от чужого мнения, стереотипов, и обывательского ханжества. Удивительно, как ты вообще догадался о моей связи с этой птицей. Мы так мало общались, об истории с чайкой у нас точно не было разговора.
- Объяснение очень простое. Ты мне приснилась во сне и превратилась в чайку, улетевшую за горизонт. Поэтому я и кричал "чайка, чайка", не хотел упускать тебя из виду. Очнувшись, я увидел тебя. Быть может, сон слился с реальностью. Ты услышала меня и прилетела обратно, обернувшись в Машу.
- Конечно, как можно было тебя не услышать если ты так громко кричал, что разбудил меня. Зато теперь я точно знаю, что нашла тебя, мой чайк.
- Чайк?
- Ну да. Ведь у чайки обязательно должен быть чайк, - она улыбнулась, обнажив небольшие белые зубы. - Саша, ты - это и есть он. До конца ты этого не осознал, потому что только начинаешь учиться летать. Главное при первых неудачных полётах и насмешках толпы зрителей не сдаться, а настойчиво продолжать свои попытки, падать и снова взлетать. Ты научишься парить вместе со мной, и в один прекрасный день мы вместе отправимся за горизонт... - она начала гладить мои волосы. - Не переживай, я тебе помогу освободиться от ненужных мыслей, сомнений, и побороть свой собственный страх перед неудачами.
- Маша, если я правильно понял, ты говоришь об обретении внутренней свободы. Полёт чайки -- красивая аллегория. Ты верно заметила, что я только начинаю и пока мало знаком с техникой полёта, как и вообще с понятием свободы. - Рука моя скользила по её нежному бедру. - До встречи с тобой я следовал чьим-то советам, прислушивался к мнениям, думал будет ли тот или иной мой поступок осуждён или одобрен обществом. Самому, полностью основываясь на собственных инстинктах и чувствах, мне довелось совершить лишь несколько поступков, один из которых свидание с тобой.
- Я знаю, знаю. Именно поэтому ты мне так близок, - прошептали её губы, дотрагиваясь до моего уха. - Ты искренен и не боишься признаться в собственном несовершенстве. Вокруг так мало правдивости. Все пытаются обмануть самих себя и окружающих их людей, пуская пыль в глаза, строя из себя людей которых хочет видеть общество, но никак не себя. Они боятся правды как огня, поэтому не вызывают ничего кроме жалости... Саша... Как же я счастлива, что встретила тебя.
- Я тоже... -- её губы прикоснулись к моим и я был не в силах произнести ни слова.

Моя жизнь наполнилась смыслом от ясного ощущения что я кому-то нужен. Это было прекрасно. Просыпаться, чистить зубы, умываться, идти в университет, зубрить бухгалтерский учёт, выпивать в наливайке на углу. Каждый день, когда мы не могли увидеться, я звонил Маше. Мы часами разговаривали по телефону и квадратная трубка телефона-факса "Шарп" оставляла красный след на правом ухе. Всё перестало быть обыденным, скучным, серым, и словно по мановению волшебной палочки превратилось в мир, где чудеса совершаются каждое мгновение. Сама жизнь стала чудом. Я больше не бродил по земле в одиночестве, а парил в небе вместе с ней. Уроки давались нелегко, и часто, жадно взлетая ввысь, я не мог удержаться, пикировал вниз. Тогда она подхватывала меня, перенося на нужную высоту. Я часто падал, когда думал о собственном мутном будущем, о теперешнем положении безработного, но Маше, как оказалось, было всё равно были ли у меня деньги. Ей просто хотелось чтобы я занимался своим делом и реализовал себя в том, что любил делать. Правда, тогда я не понимал что любил, зато понимал кого. Этого было достаточно для беззаботной жизни до окончания университета. А там... Я старался не задумываться что было там, на расстоянии каких-то шести месяцев. Разве не прекрасно жить сегодняшним днём, не задумываясь о завтрашнем? Особенно, когда любишь. Мгновение казалось мне вечностью, которая, даже если завтрашний день не наступит, обязательно унесёт нас далеко за горизонт. От жизни и быта оторваться насовсем было нельзя.
Приближался новый год, Маша потребовала настоящего праздника с шампанским, снегом и гуляньями до утра. Она была девушкой общительной, любящей заводить новые знакомства и быть в центре внимания. В её представлении новый год не был праздником семейным, интимным, и скорее служил лишь поводом пойти в гости или пригласить кого-нибудь к себе. Её постоянно тянуло в новые компании, особенно она стремилась к знакомству с моими друзьями и однокашниками из университета. Это было вызвано желанием во всём контролировать меня, и через друзей воздействовать на мои взгляды, решения. Своим подругам она доверяла гораздо меньше, точнее совсем не доверяла, твердила о постоянной зависти с их стороны, об их частых, непрекращающихся предательствах. Она ревновала меня к ним, почитая за свою собственность, и крайне редко показывала своим подругам. Надо отметить, подруги были у неё несимпатичные, так что всякие опасения были напрасными. Я же со своей стороны её совершенно не ревновал, со смелостью представляя в компаниях, приглашая даже на мужские посиделки, которые она всегда скрашивала живостью ума и бодростью духа. Появляясь как правило к концу нашего пиво пития, она быстро оказывалась в центре внимания, а я совершенно был в её власти после нескольких незаметных для друзей требовательных прикосновений Машиной руки под столом. Особенно она любила пробираться в ширинку под массивными дубовыми столами кабака "Ольжин двор", расположенного неподалёку от Андреевского спуска, рядом с трёхсотлетней липой. В подвальчике было прокурено и темно. Там наливали тёмное пиво Янтарь, после двух бокалов которого становилось легко и радостно. За неделю перед новым годом сидевший у стенки Дима, после бокала пива и рюмки водки Немиров медовая с перцем, проговорился:
- Бля, а вы знаете что я еду на новый год за город? Меня школьный друг пригласил. Там рядом с домом лес, поле, и настоящая ель растёт на участке. Снег должен по-любому лежать, даже если в городе оттепель, - он закурил, глубоко затянувшись. - Вот он, настоящий праздник. Не то что здесь. Целый вечер сидеть в четырёх стенах телик глядеть, да слушать скучные тосты родоков.
- Дыма, слушай, а нэльзя с тобой поехать? - спросил Вано, наш однокашник-грузин, разместившийся на скамье рядом с Димой. Глаза у него загорелись. Он слыл известным ловеласом в универе, не упуская случая познакомиться с новыми девушками. Кроме того, ему нравились большие, шумные компании, в которых он зачастую, из-за акцента и необычной для наших широт внешности, оказывался в центре внимания. Большие чёрные глаза, густые брови и огромный нос, который ему словно было тяжело с собой носить, всегда вызывали неподдельный интерес.   
- Поехать-то можно, - ответил Дима. - Но видишь ли, мне не хочется встречать новый год в одиночестве. Я говорю о сердечном одиночестве. Внешностью я не вышел, поэтому знакомства с девушками завязываются у меня крайне тяжело. Короче, если кто хочет ехать со мной, то главное условие это предоставление девушки. Вано, ты спроси у своей Ленки, у неё наверняка есть подружка или даже две...
Вано задумался. Нос его опустился в бокал с пивом. Не отрываясь, он сделал несколько глотков и сказал: "Хорошо, мы посовещаемся". Его девушка Лена занималась несколько лет в детстве балетом, а сейчас училась в институте международных отношений. Она производила впечатление крайне утончённой натуры, оторванной от реальности. Большие компании она не любила, предпочитая уединяться с Вано или встречаться со мной и Машей вчетвером. Её подружки-мажоры, по рассказам Вано, ездили на иномарках купленных родителями, и фыркали каждый раз когда видели какую-то, как они выражались, "гадость". Нет, их затащить на дачу к неизвестному школьному приятелю Димы шансов у Вано точно не было. Зато у Маши наверняка было много знакомых из общежития, - а у неё везде много знакомых, - которым на новый год не посчастливилось уехать домой и теперь они скучали в своих холодных, неуютных комнатах. Такие только спасибо скажут за приглашение.
- Попробую спросить у Маши, - сказал я. - Не гарантирую успех, но подружек у неё хватает. Одна из них должна согласиться. Скорей всего кто-то из общежития, если тебя это не смущает конечно.
- Что ты, меня только порадует девушка из общаги, - ответил Дима. - Они там более развязные, без комплексов. Столичные штучки мне нравятся меньше. Постоянно придираются к чему-то, вечно недовольны. Ты позвони сейчас Машке своей, чтобы определиться наконец с составом. В обшем так, - он выпил ещё одну рюмку медовой с перцем. - Если у неё найдётся подруга, возьму и тебя, и Вано.
Немедленно поднявшись из-за стола, я направился звонить Маше к барной стойке, этому возвышающемуся над соседним залом деревянным редутом. Бармен протянул старый дисковый телефон тёмно-зелёного цвета. Вставив указательный палец в цифру "2", я остановился. По ушам била громкая музыка, очередная подборка хитов неопределённого жанра. Сидевшие за столиками буквально тащились от мелодии, их довольные, немного искривлённые лица пускались в пляс с бокалами пива. Едкий сигаретный дым, от которого слезились глаза, поднимался к потолку и висел там густым белым облаком. В такой обстановке звонить ей было нельзя. Она услышит музыку, почувствует всеобщее веселье и начнутся ненужные расспросы, приводящие обычно к её появлению в кабаке. Этого нельзя было допустить. Если она сейчас увидит Диму с его мешками под глазами и припухшей физиономией, то точно не согласится ехать с ним за город на новый год.
Накинув на плечи куртку, я поднялся из подвальчика по рыжим кирпичным ступенькам на улицу. Было мокро и зябко. Под ногами хлюпала грязная кашица, образовавшаяся из мокрого снега и соли, которой обильно посыпали тротуары. Когда я наступал на ком, он клочьями разлетался по сторонам. Фонари еле мерцали. Городские чиновники экономили на свете для народа, вкладывая "свободные" средства в свои загородные виллы. Лужи расползались по асфальту как чёрные чернильные пятна. Впереди, над Софийской площадью, в небо поднимался свет. Собора не было видно, но снизу его обильно подсвечивали прожекторами. На углу Владимирской и Большой Житомирской, на ступеньках закрытого уже магазина-кондитерской, я увидел чертёнка с протянутой рукой. До видневшихся под стенами старинного дома телефонов-автоматов оставалось каких-то двадцать шагов. Я поспешил к ним, не обращая внимания на хлюпанье под ногами. Он побежал за мной. Копытца стучали по асфальту, забрызгивая мою правую штанину холодной кашицей. От него разило свежими шоколадными конфетами с ореховой начинкой. Похоже, "Белочкой".
- Не найдётся ли у сударя немного денег? - спросил он писклявым, простуженным голосом.
- Вот, возьми, - я насыпал мелочи в протянутую лапу, напомнившую по форме беличью.
- Здесь ровно тридцать семь копеек. Спасибо, - ответил чертёнок и продолжил: - На добро я всегда отвечаю добром. Не совестно ли тебе будет невинную девушку из общаги отдавать на новый год в лапы этого развратного пьянчужки Димы, а?
- Нет, совсем нет. Я лишь знакомлю их, потом пусть сами разбираются между собой. Взрослые люди в конце концов.
- Ах да, я об этом совсем не подумал. Действительно, как ты можешь отвечать за действия и поступки других людей. Предоставь это мне. - сказал он и куда-то исчез.
Подобные видения случались со мной и прежде, но здесь всё произошло так натурально и естественно, что я не мог не поверить в чертёнка в обмотках. Хоть этот малый и был похож на местного бомжа-забулдыгу, чёрное личико с красными глазками, копытца, и эти маленькие беличьи ручки выдавали в нём посланника царства теней. Он не был страшен, скорее вызывал жалость. Становилось грустно от его несчастного, ободранного вида. Неужели у них не нашлось денег на приличную одежду? Обмылся бы хоть от конфет, которые он своровал из магазина-кондитерской и съел, размазывая остатки в карманах своими горячими лапами. Вот откуда взялся запах конфет с орехами. Из его карманов, от его измазанных в шоколаде (сразу я не догадался, было слишком темно) протянутых рук. Тридцать семь копеек. Я отдал то, что было не жалко. На эту мелочь всё равно ничего не купишь, кроме коробка спичек.
Я подошёл к телефону-автомату, вставил в него телефонную карточку на сто единиц и набрал Машин номер. На экранчике появились первые две цифры её номера, "22", дальше следовал набор каких-то электронных черточек.
- Аааллоо, - раздался в трубке вальяжный женский голос.
- Добрый вечер. Будьте добры, Машу к телефону. - Я знал, что кроме Маши в квартире никто не жил, тем не менее позвал её, не захотел вешать трубку.   
- Маши у нас нет, - ответил голос. - Зато есть Даша и Лера. Они готовы выполнить любые твои капризы, - голос становился низким, слышалось её дыхание прямо в трубку. - Ты забудешь обо всём, когда они начнут делать тебе глубокий минет...
- Извините, я ошибся номером. - сказал я и быстро бросил трубку. Признаюсь, её голос не на шутку меня возбудил, но подобый разговор показался мне постыдным. Тем более, что денег на проституток не было, да и сама идея платного секса вызывала отвращение. Правда, отвращение вызывалось скорее общественными стереотипами о моральной недопустимости подобного акта и об опасности сношений со жрицами любви. Ведь где-то в глубине души, на не совсем уж беспросветной глубине, где меня легко мог разбудить голос жрицы, я признавался себе в страстном желании встретиться и с Дашей, и с Лерой, и с манящей меня по телефону незнакомкой. Чтобы прогнать развратные мысли, я набрал Машин номер ещё раз.
- Алло.
- Маша, привет.
- Привет, Саш. Как дела?
- У меня хорошие новости. Однокурсник Дима приглашает встретить новый год за городом, на даче у своего школьного друга.
- Это просто супер! - воскликнула она. - Молодец, что договорился. Мы поедем на одну ночь или на две? Ты уточнил?
- Пока не уточнил, но думаю только на одну, на новогоднюю... Маш, у тебя нет подружки которая бы хотела поехать с нами? 
- Зачем? Тебе меня не хватит? - Спросила она с раздражением в голосе.
- Дима не хочет встречать новый год в одиночестве, для компании попросил найти подружку.
- Понятно. Получается, если мы не предоставим ему девушку для траха, то он нас с собой на дачу не возьмёт. Ты в своём уме? Думаешь, я только со шлюхами общаюсь?
- Ладно, Маша. Я скажу, что мы не поедем.
- Подожди. Он что, рядом с тобой сейчас?
- Нет, но неподалёку.
- Вы где-то выпиваете?
- Да, возле его дома, - соврал я.
- Сегодня ко мне приедёшь?
- Приеду конечно.
- Скажи своему Диме, что я найду подружку. В общаге была у меня соседка, которую надо бы немного проучить... Барышня она привыкшая к разврату, сильно даже не обидится. Не забудь уточнить на сколько ночей мы поедем. К которому часу тебя ждать?
- Часам к одиннадцати.
- Раньше не получится?
- Постараюсь, Маш. Не знаю как повезёт с транспортом.
- Буду тебя ждать, любимый. До встречи.
- Пока, любимая.

Последний день нового года проходил в суете. Маша с самого утра принялась делать салат оливье для компании пятнадцати человек, из которых мы знали только Диму, Вано и его подружку Лену. В загородный дом мы должны были отправиться через несколько часов на Диминой "Таврии". Таня из Машиной общаги согласилась поехать с нами, идея загородного дома прельстила её больше, чем очередное новогоднее бухалово в соседской комнате. Я помогал Маше чистить и резать овощи для салата. Когда я снимал кожуру с проваренной картошки, она спохватилась что нет зелёного горошка и зелени, отправила меня на Владимирский рынок. "Только поскорее, у нас ещё много дел", сказала она. Я вышел из подъезда, завернул за угол дома, к дырке в заборе проделанной студентами университета физкультуры, и обернулся. В окне кухни стояла Маша. Увидев меня, она приложила губы к стеклу. До высокого окна было не дотянуться, я послал ей воздушный поцелуй и нырнул в дырку. На Красноармейской было относительно спокойно. Из гастронома на углу вышли перекурить уже начавшие отмечать новый год, у меня промелькнула мысль забежать и пропустить сто грамм, заодно поздравить тётю Нину с праздником. Нет, задание было важней. "Только поскорее". В сквере напротив гастронома, возле скамеек, несколько компаний провожали старый год. Вокруг было серо и мрачно. Праздничная, скудная иллюминация была выключена, небо как назло затянулось свинцовыми низкими тучами. Под ногами расползался грязный мокрый снег, разноцветные дома с барельефами казались унылыми. Но там, за большими высокими окнами, за толстенными каменными стенами, происходило основное предпраздничное действо. Из кладовок доставали пыльные коробки с елочными игрушками, рассматривали их, спорили куда повесить колокольчик, а куда вот этот фиолетовый шар. На кухне что-то варилось, из кастрюли медленно, поднимая крышку, выползало подошедшее тесто. Женщины придумывали что одеть ближе к вечеру, а мужчины подсчитывали количество спиртного на праздничном столе. Новый год был тем единственным в году праздником, когда выпивки должно не только хватить, но оказаться больше. На следующее утро из недопитых бутылок шампанского, оставленных на балконе и закрытых пластмассовыми пробками, лилась холодная влага, орошая высушенный за ночь организм.
Возле входа на Владимирский рынок стояло несколько киосков-наливаек, где можно было рискнуть и выпить водки из пластмассового стаканчика. Сегодня нельзя было рисковать, последствия отравления могли быть непредсказуемыми. Я зашёл в проверенный за годы учёбы павильон со спиртным и купил чекушку медовой с перцем. Мир показался краше. На асфальте, вперемешку с кашицей, я увидел осыпавшиеся иглы с елок и сосен. Хвоя пахла новым годом. На рынке прилавки были заполнены мандаринами. Грузинскими, испанскими, турецкими. Было не протолкнуться. Люди, словно обезумев, покупали мандарины, и шли дальше, вглубь. Там начинались овощные ряды и мясные лавки. Между рядами сновали рэкетиры в спортивных костюмах. Сегодня у них тоже праздник. Они перестали заниматься рэкетом и "скупались", не жалея денег. В конце концов, они были "не хуже людей".
На металлических столах лежала связанная в пучки зелень. От базилика и кинзы шёл сильный, пробуждающий аппетит запах. Он освежал. Я допил медовую, закусив запахом зелени. Для салата мне нужны были петрушка и укроп, которые Маша решила добавить в оливье. Не знаю, понравится ли это всем в компании. После нескольких бокалов шампанского должно быть всё равно. Я купил по два пучка у старушке в махровом платке и направился к выходу. В киоске с колбасами приобрёл зелёный горошек. Миссия была выполнена. Вернувшись домой, - Машину квартиру я начинал считать своим домом потому что впервые за двадцать один год жизни почувствовал себя желанным, нужным кому-то кроме своих родителей, - я застал её за нарезкой варёной колбасы. Увидев меня, она отложила нож и спросила:
- Ты не дорежешь остатки? У нас всего два часа до выхода, а мне ещё предстоит принять душ, подобрать наряд и накраситься. - Я кивнул, Маша продолжила:
- После колбасы добавь горошка, перемешай и посмотри может чего не хватает. Ещё лучше попробуй на вкус. Если всё хорошо и тебе понравится, порежь туда зелени. 
- Не волнуйся, я всё сделаю. Иди занимайся своими делами.
- Спасибо, чайк. Не скучай тут без меня.
Салат получился на славу. Мы впервые готовили вместе. Совместная готовка сближает, любое блюдо становится вкуснее. В дополнение к миске салата мы должны были принести две бутылки шампанского. Они лежали в морозильной камере. Я их вытащил, засунул в полиэтиленовый пакет и поставил в коридор. В дверь позвонили. Маша закричала из ванной "Саша открой, это Таня!"
На пороге стояла рыжеволосая девушка с пухлыми губами и широко открытыми зелёными глазами. Она растерянно улыбнулась и спросила:
- Можно зайти?
- Ты - Таня?
- Да. А ты - Саша? 
- Он самый. Проходи, проходи. Маша должна скоро выйти из ванной.
В коридоре она сняла лёгкую кожаную куртку, чёрную матерчатую сумку, перекинутую через плечо и повесила их на вешалку. Только сейчас я заметил как её худенькое, маленькое тело дрожало от холода. На ней была надета хлопковая клетчатая рубашка, из под которой выступали острые худые плечи. Небольшую грудь было практически незаметно. Она наклонилась вниз чтобы развязать шнурки на чёрных промокших туфлях, по краям которых выступали белые полоски соли. Одновременно она выставила на обозрение большую и круглую попу. Такую красивую, выпуклую попу в обтягивающих синих джинсах я видел впервые. Она манила своей теплотой и щедрой беззастенчивостью. Я не мог отвести от неё взгляд. Таня обернулась. Её глаза поедали меня живьём. Спасла вышедшая из ванной Маша.
- О, привет! Здорово, что ты пришла.
- Привет. Спасибо за приглашение. Рада, что ты не забыла про меня.
Они обнялись и поцеловали друг друга.
- Вы не подождёте меня в комнате? – попросила Маша. – Я должна высушить голову и одеться.
Мы с Таней прошли в комнату и молча сели на диван. От её попы, разместившейся в двадцати сантиметрах от моей правой ноги, исходила бешенная энергия, словно рядом неслась горная река, готовая забрать меня с берега в любую минуту. Сердце колотилось, выпрыгивало из груди. Она повернула своё невинное личико и спросила:
- Ты давно знаком с Машей?
- Нет, относительно недавно. Мы работали вместе в издательстве короткое время, осенью случайно встретились. 
- Мы жили в общаге на первом курсе, - сказала Таня, проведя рукой по вьющимся волосам. - Она быстро, через три месяца, переехала в эту квартиру, я осталась в той же комнатушке. Через полгода заканчиваю универ, а перспектив никаких. Ни работы, ни жилья.
Их обоюдная зависть была очевидна. Маша завидовала Тане из-за её привлекательности и сумасшедшей сексуальной энергии, та, в свою очередь, Машиной хватке, способности пробиться, выжить в любых условиях. Что же могло между ними произойти? Да всё что угодно. Я подозревал, первый молодой человек Маши был нещадно отбит и покорён Таней. Самым обидным для моей возлюбленной было наверно то, что Таня не прилагала к этому особых усилий. Он сам, когда пришёл к ним в общагу в гости, не выдержал и начал гладить её большую сочную попу прямо при Маше. Я не успел заметить, как моя собственная рука непроизвольно потянулась к Таниному сокровищу. Если бы из ванной не раздалось: "Саша, принеси фен пожалуйста!", остановиться не представлялось никакой возможности. Быстро вскочив с дивана, я взял со стола фен и постучал в дверь ванной. Маша отозвалась "Ну заходи же". Она стояла перед зеркалом, растирая под напряжёнными грудями какой-то пахнущий миндалем крем. Закрыв дверь на защёлку, я обнял её. Языки наши сплелись, но ненадолго. Она повернулась ко мне спиной, нагнулась вниз и поставила левую ногу на бортик ванны. Я вошёл в неё быстро. Она вызывающе громко кричала. Маша использовала меня сейчас, чтобы разозлить сидевшую на диване Таню, и хоть как-то ей насолить в последний день уходящего года. Я не возражал. Сношение в ванной с любимой выглядело пристойнее бесчестия с развратницей, чреватого разрывом отношений с Машей и предпраздничным скандалом.
Я дождался пока она высушит волосы, - не хотел испытывать судьбу и уединяться с Таней снова, - и мы вместе вышли из ванной. Гостья сидела за столом и читала какую-то книгу. Её попа еле помещалась на стуле, выходя полукругом за края.
- С лёгким паром, - сказала она, обернувшись.
- Спасибо, - ответила Маша. - Что читаешь?
- Да вот, взяла из университетской библиотеки "Степного волка" Гессе. Теперь оторваться не могу.
Мы сели на диван. Маша удивлённо посмотрела на неё, не ожидая что Таня была способна переварить книгу Гессе. 
- Я её недавно прочла. Тяжёлая вещь, громоздкая и сумасшедшая. Но ужасно затягивающая, провалилась в неё как в бездну.
- Точно ты сказала. Как в бездну. Дна в этом произведении нет. - Таня закрыла книгу и аккуратно положила в висевшую на спинке стула матерчатую сумку. - Так какие у нас на сегодня планы?
- Это лучше у Саши спроси, мы к его друзьям едем.
- К другу моего однокурсника, - уточнил я. - Через час мы должны встретиться с Димой на Республиканском, потом заехать за Вано с Леной, и оттуда уже отправиться в загородный дом отмечать новый год.
- Из компании я знаю только вас... - вздохнула Таня.
- Ничего страшного, я тоже почти ни с кем не знакома, - сказала Маша. - Зато нам представится шанс сблизиться с новыми людьми. Всегда мечтала встретить новый год в подобной для себя компании.
- Да... тебе хорошо, ты общительная. А мне всегда было сложно сходиться с людьми, - она взглянула на меня, быстро переведя взгляд на Машу. - Всё равно я рада, что вы меня пригласили. Лучше чем праздновать в общаге.
- Да уж, это точно, - подтвердила Маша. Она встала с дивана, подошла к шкафу и, открыв со скрипом дверцу, начала копошиться в висевшей на вешалках одежде.
- Кстати, с меня причитается. С пустыми руками ехать неудобно. Что для них лучше купить? 
- Мы берём с собой две бутылки шампанского, - ответил я. - Если ты добавишь третью, этого будет вполне достаточно.
- Отлично, тогда я схожу в магазин пока Маша одевается, - она приподнялась со стула.
- Сиди, сиди, куда ты! - воскликнула Маша. - Выйдем все вместе из дома через час или того меньше, шапманское купим где-нибудь по пути.               
По дороге к стадиону мы спустились вниз, к гастроному на углу. Танино тельце в кожаной курточке дрожало. Она шла слева от меня и время от времени утыкалась в меня своим острым плечиком. Чайка летела справа, в чёрном кашемировом пальто, подарке её отца на двадцатилетие. Ей было тепло и хорошо, она крепко держалась за мою руку. На душе стало гадко от чувства несправедливости. Я не был праведником, но Таня показалась мне беззащитным птенцом, которого мы, взрослые, циничные и уверенные в себе птицы, толкаем к краю обрыва. И если она туда сорвётся, а именно ей самой предстояло сделать последний шаг, то пути обратно наверх уже не будет. У неё не было денег на тёплое зимнее пальто, а у меня хватило смелости заявить ей о шампанском. Возможно, она копила себе на новогодний подарок, теперь же вынуждена из-за дурацкой солидарности покупать пойло. Она была не виновата в том, что у неё большая, сочная и сексуальная попа, которой многие, включая Машу, завидовали, а мужчины бесприкословно вожделели, теряя самообладание. Она была той самой Еленой, перед её порочной красотой не могли устоять даже боги, вовлекая в постоянные вихри раздоров и несчастий. Мне захотелось сделать ей что-то приятное, что-то от души. Я протянул тёте Паше деньги за бутылку шампанского, отодвинув в сторону маленькие холодные мальчики Тани, державшие помятую в кармане купюру. Маша, отвернувшись, смотрела в окно. С серого неба срывались большие, жирные хлопья мокрого снега. Они летели по прямой. Утыкаясь в асфальт, быстро таяли. Тётя Нина не взяла деньги. Достав из под прилавка бутылку Артёмовского "Крым", самого лучшего в то время шампанского, она торжественно её мне вручила и произнесла:
- С Новым годом мальчики и девочки! Будьте счастливы, любите друг друга! - Подмигнув мне, добавила: - Почаще заходите в гости, для вас всегда гостинец найдётся.
- Тётя Нина, неудобно как-то получается... - промямлил я. - У меня для вас ничего нет... Можно мне воон ту коробку шоколадных конфет. - Я указал на "Вечерний Киев".
- Чего вздумал, не надо мне никаких конфет. Не строй из себя миллионера. Лучше для девушки своей что-нибудь купи. - Маша обернулась от окна и одобрительно улыбнулась.
- Спасибо, дорогая наша тётя Нина. - сказала она. - Вы такая участливая, добрая. Я верю, что в новом году обязательно сбудутся ваши мечты.
- Ой, ну ты меня прямо растрогала. - ответила тётя Нина, глаза её засияли. - Подарков теперь не надо никаких, ведь что может быть лучше доброго, искреннего слова. Да... мечты. Когда-то их было так много... - Она обвела нас отсутствующим взглядом и задумалась. Чтобы ей не мешать, мы тихо вышли из гастронома. По улицу ударили мокрые, холодные хлопья снега. Серое, тоскливое небо нависало над городом. Тучи собирались вместе. Они обнимались, словно давно не виделись. Снегопад усиливался. Под ногами хлюпала свежеобразованная кашица. Мне очень хотелось чтобы мечты тёти Нины сбылись. Она с такой грустью упомянула о том, что когда-то их было много. Не могли же они просто взять и исчезнуть? Мечты жили внутри, только были запрятаны в глубине её сердца, и показывались на свет только когда она о них вспоминала. А вспоминала тётя Нина о них редко. С утра до вечера на работе, на выходных убирала квартиру, стирала и готовила на неделю. Так и жизнь её пролетала. Ничего плохого или постыдного в такой жизни не было, скорее наоборот, она ведь приносила людям, особенно студентам, много пользы. Но кроме этого было в её жизни что-то ещё, пока ею неисполненное. Тётя Нина хваталась за мечты, как за волшебную палочку. Только она не знала как ею пользоваться, что и продолжало мучать.
Дима стоял под козырьком ларька-наливайки с белым пластмассовым стаканчиком в руке. На бумажной тарелке рядом лежал надкусанный бутерброд с копчёной колбасой. По количеству жира она была похожа на "Московскую". Я всех познакомил. Он был мрачным, видимо пока мало принявшим, и на Танину крупнокалиберную задницу внимания не обратил. Вместо этого он просунулся в окошко ларька и вынырнул оттуда с тремя стаканчиками. Его непосредственность, нахрапистость в отношении выпивки нельзя было не любить. Он никогда не уговаривал пить вместе с ним, просто его собеседнику становилось так неудобно не пить с Димой, что рука невольно тянулась к предложенному стакану. Потом второму, третьему...
- Не рано ли? - спросила Маша, посмотрев на часы.
Дима проигнорировал вопрос и молча протянул нам стаканы.
- Девушки, для вас Люба налила крымское шампанское. Давайте за уходящий год. Пусть там всё плохое останется, а хорошее перейдёт в новый.
Мы чокнулись. В мой стакан с водкой попала крупная снежинка. Я потянулся к бутерброду, но Дима остановил меня: "После первой не закусывают". Из окошка налили ещё.
- Друзья, за знакомство! - Он только сейчас посмотрел на дрожащую Таню. - Не холодно тебе в кожанке? - Не дождавшись ответа, снял свою дублёнку, подошёл к ней и аккуратно набросил на плечи. Она посмотрела на него влюблёнными глазами. Никто и никогда не набрасывал ей дублёнку на плечи. Она сразу втюрилась в неизведанную форму заботы. Для согрева он навернул ещё стаканчик. Он отвернулся в сторону окошка наливайки, там что-то проворковала Люба, и он, уже в приподнятом настроении, вышел из-под козырька. 
- Пора. Надо ещё Вано с Леной забрать по пути, - сказал он и быстрой походкой направился в сторону театра оперетты. Во дворике между зданием театра и разваливающимся домом под наблюдением местных алкоголиков собравшихся вокруг скамеек, присыпанных снегом, стояла неприметная "Таврия" бежевого цвета. Димин запорожец последней модификации "Таврия" был одним из тех автомобилей, которые ездят вопреки законам физики, наперекор всем поломкам. Он сам не понимал, почему четыре колеса продолжали крутиться, а двигатель урчал. Правда, периодически под капотом высмаркиваясь. Развалина досталась ему от отца, у которого забрали права за неоднократное вождение в пьяном виде. Дима был более стойким. Когда выпивал, он не терял ощущение равновесия и баланса. Таврия ехала ровно и прямо. Скорость он тоже не превышал, так что останавливать его не было никакого резона. Что можно взять с человека, сидящего в самом дешёвом автомобиле в мире? Со скрипом откинув переднее сиденье, мы с Машей залезли, согнувшись в три погибели, назад. Тане он выделил почётное переднее сиденье, включив печку на полную катушку чтобы она согрелась и перестала дрожать. "Это пока Вано не появится", предупредил Дима. "Он у нас вдвое больше тебя, на заднем сиденьи не поместится".
Как приятно было катится в тёплом, прогретом автомобиле по мощёным центральным улочкам Киева, покрытым коричневой кашицей. Жужжащие под нами колёса нещадно разбрасывали её по сторонам, и запорожец казался настоящим вездеходом. Хлопья мокрого снега прилипали к лобовому стеклу, дворники с пронзительным писком, еле еле справлялись. Серые пальто и неестественно раздутые пуховые китайские куртки мелькали на улицах, бежали, торопились сделать последние покупки, некоторые тащили ели и сосны с обглоданными верхушками. Они тайно, про себя, завидовали нам, как и всякой проезжающей мимо машине. Конечно, "Таврии" завидовали меньше чем какому-нибудь внедорожнику, небрежно забрызгивающему брюки и пальто прохожих. От такой беспечности, вседозволенности, веяло, как они думали, страшной силой. И хотелось в эту силу кинуть камень, так чтобы заодно со стеклом он разбил бы морду водителю. Из щелей "Таврии" сильно дуло в правый бок, повёрнутый к окну. Холодно не было, но влажный воздух проникал под джинсы и кальсоны. Я обнял Машу. Она положила голову на моё плечо. Мы взялись за руки. Стало намного уютней, я задремал. Проснулся от того, что чайка гладила мои волосы. Я поцеловал её руку. Она улыбнулась. Я посмотрел в окно. 
Вокруг белыми штырями торчали безликие железобетонные высотки.  Вано жил в Лениной квартире на окраине, в районе метро "Героев Днепра". После провозглашения независимости на станции торжественно заменили две буквы Е на і: "Героів Дніпра". Я был там один раз, когда провожал домой девушку-фотографа, работавшую в редакции нашего журнала. Она была на десять лет старше меня и жила с девятилетним сыном. Пригласив меня домой, в одну из многоэтажек, она спросила "Тебе это надо? Ты ещё молодой, встречайся с кем-нибудь помоложе". Выкурив сигарету, я ушёл. Спустившись на станцию, я ждал последнего поезда и от нечего делать разглядывал стену. Тогда я и заметил следы от двух снятых букв "Е". Кроме этих букв, здесь со времён советского союза ещё много чего поменялось. Вдоль улиц, прямо на пешеходных тротуарах, стояли ларьки со стандартным набором: пиво, чипсы, жевачка, презервативы и сигареты. Прохожие, которых я наблюдал из окна новейшей модели запорожца, имели потрёпанный вид. Они казались в отличие от их собратьев в центре Киева давно уставшими от жизни. Они никуда не торопились и не бежали, новый год был лишь поводом выпить. В каждом движении членов тела, этих рук, засунутых в карманы, головы, слегка опущенной вниз, неторопливо, лениво переставляемых ног, была дремучая безысходность. Родившиеся, выросшие, и живущие в околдованном лесу домов-штырей, у них не было шансов выбраться отсюда. Только такие белые вороны как Лена, отец которой купил ей двухкомнатную квартиру в новом доме возле лесополосы и Днепра, могли вдохнуть во всепоглощающую безысходность надежду на перемены. Она выходила каждое утро из дома и пешком шла к метро. Зимой она носила белое меховое пальто и красный биретик. Он очень подходил к её чёрным глазам и густым, длинным бровям. Она здоровалась с каждым встречным, а возле метро останавливалась возле местных бабушек, продававших собственные маринады и собранные в лесу травы. Лена спрашивала как их здоровье, желала хорошего дня, и спускалась на станцию. Её не трогали ни местные насильники, ни воры. Они часто специально проходили мимо неё, чтобы заглянуть ей в глаза и услышать от неё "Доброе утро". Это их вдохновляло на занятие творчеством, они изобретали в своей профессии что-то новое и вскоре поняли, что жить без Лены не могут. Поэтому она пользовалась их особым покровительством, а Вано, как он мне признался, предупредили "Смотри генацвали, если обидишь её, будешь иметь дело с нами".      
Дима медленно затормозил впритык к подъезду номер три двадцатиэтажной кирпичной башни. Тормоза скрипели на всю улицу. Куривший возле подъезда вахтёр в накинутом поверх тельняшки ватнике усмехнулся. Да, это был явно не один из его жильцов, подъежавших обычно на иномарках или, уж в крайнем случае, на "Ладе" девятой модели с тонированными стёклами.
- Вы к кому? - спросил вахтёр вышедшего из авто Диму.
- К Лене Григорьевой в сто пятую. Я заходить не буду, только по домофону позвоню сказать что мы их ждём внизу.
- А, ну тогда конечно звоните. Она должна быть дома. - Дима нажал на кнопки "один" "ноль" и "пять".
- Даа... - из домофона раздался звонкий женский голос.
- Лена, это Дима. Мы уже внизу, вас ждём.
- Мы уже почти собрались. Может, вы подниметесь в гости?
- Нет, времени мало. Нам ещё ехать целый час. Поторопи там Вано, хорошо?
- Хорошо, хорошо. Скоро будем.      
Дверь подъезда открылась минут через двадцать. Появился расплывшийся в улыбке Вано в обнимку с коробкой "Советского" шампанского. Мы с Димой успели выкурить по три сигареты, стоя под козырьком подъезда покрывая матом в разговоре ни о чём нашего грузинского друга. Вано был страшным копуном. В нём срабатывал рефлекс замедления при каждых сборах, при каждом выходе из дома. Он начинал ходить по квартире и с обречённым взглядом выкладывал из шкафа одежду на диван, потом уходил в кухню, возвращался и убирал одежду обратно в шкаф. Он выдвигал ящик письменного стола, смотрел внутрь, перебирал бумажки, и закрывал его. Торопить его было бесполезно, Вано раздражался, и копался всем назло ещё дольше. Лена бесилась. Она была чересчур аккуратной и пунктуальной. В доме царил идеальный порядок, для всего было установлено своё время: для просыпания утром, завтрака, выхода из дома, возвращения, ужина, и ежедневной уборки, пока не появился в её жизни Вано, перевернувший всё вверх дном. Лена не могла его переделать, выходила из себя, но мирилась со всеми его странностями потому что сильно любила. Вот и сейчас она шла вслед за ним взяв под руку и улыбаясь.
- Вано, дорогой, откуда столько шампанского? - спросил Дима, открыв багажник.
- Отцу из Москвы три коробки "Советского" брюта прислали. Абрау-Дюрсо. Самое лучшее, слушай. - Вано поставил коробку внутрь и начал её распечатывать. - Он говорит возьми одну себе на Новый Год, а я не отказался. Эй, много никогда не бывает. - Он достал одну бутылку: - Это нам в дорогу.
- Наш человек, - одобрил Дима. - У меня в бардачке есть одноразовые стаканы. Ну всё, пора ехать. Садимся.
Таня вышла из машины. Я откинул переднее сиденье, нырнув внутрь. Рядом села Таня. Я оказался зажатым между Машей, сидевшей у окна, и рыжеволосой русалкой, плотно прижимавшейся ко мне тёплым левым бедром. Лена втиснулась последней и села у противоположного окна. Маша положила руку на моё колено и стала гладить ногу, медленно подбираясь к ширинке. Раздался хлопок вылетевшей из бутылки пробки. Девушки вскрикнули. Вано налил вино в белые одноразовые стаканчики и обернувшись, подавал нам по одному, начав с Маши. Рука её отвлеклась от ширинки и была теперь занята шампанским.
- Давайте выпьем за дружбу, - начал Вано тост. - За то, что есть такие настоящие друзья как Дима, которые с открытым сердцем делают доброе дело для своих товарищей. Вы только подумайте, чтобы мы без него делали? Сидели бы в своих квартирах. Четыре стены, балкон, ну выпили бы, посмотрели телевизор, съели бы этот салат... Ааа, всё время забываю. - "Оливье" подсказала Лена. - Спасибо, любимая. Оливье, да. Ну и утром пошли бы спать. А так мы едем с шампанским на природу, там лес, елки, воздух чистый, хорошая компания, и телевизора этого дурацкого нет. В общем, за наших друзей и за то, чтобы такая дружба в новом году только крепла.
Мы тихо чокнулись и каждый сделал по глотку. Дима въехал в ямку. Шампанское из поднесенного ко рту стаканчика Тани выплеснулось мне на джинсы. Она испугалась, покраснела и стала искать в своём крохотном рюкзачке платок или салфетку. "Пустяки, - сказал я. - Скоро высохнет". Маша бросила на неё недовольный взгляд, но смолчала и достала из кармана пальто белую бумажную салфетку, которую приложила к пятну. Мы допили шампанское, Вано собрал стаканчики, сложил один в другой, и засунул обратно в бардочок. За окнами смеркалось. Наша тряндящая Таврия минула Харьковский массив, его бело-серые колонны домов вдоль дороги и выехала на Борисполькую трассу. На остановке автобуса, сразу за постом ГАИ голосовали люди не успевающие домой на новый год. Они были рассыпаны вдоль мокрой трассы, отчаянно махая руками словно птицы крыльями, не могущие взлететь. Кто-то брёл вперёд, в сторону аэропорта, в надежде что подальше от толпы у них будет больше шансов, но мчащиеся автомобили только забрызгивали их коричневой жижей не останавливаясь.   
Темнеющий лес окружал нас с обеих сторон. Точнее, это был уже не лес, а лесопосадка, за которой быстро вырастали новые посёлки из дачных и жилых домов. Когда деревья редели, - в лесопосадку нуворишы или их слуги ходили за дровами, - были видны трёхметровые каменные заборы и скромные двух-трёхэтажные имения. В окнах горел свет, в некоторых висели гирлянды. Там тоже был праздник, семья собирались вокруг новогоднего стола, а на утро под ёлкой обнаруживали подарки. Недавно на месте их дома росло не меньше двадцати пятидесятилетних сосен. Киев когда-то не был городом, и состоял из зелёных холмов, покрытых лиственными и хвойными лесами. Этого не вернёшь, как не вернёшь и прореденный лес, превращённый в лесопосадку. Наступлением цивилизации, естественным отбором оправдывалось всё. Издевательства сильных (людей) над слабыми (животными), уничтожение природы, растущий уровень потребления и необходиомость предметов роскоши. Даже строительство развлекательно-банного комплекса "Казачок", отхватившего пару гектаров лесополосы, но всё же сохзранившего деревья на своей территории, было направлено на жизнь "Гуляй вовсю" как следовало из светящейся красно-жёлтым неоном вывески.   
Запорожец мчался по трассе со скоростью восемьдесят километров в час. Дима упёрся ногой в педаль газа, но больше выдавить не мог. Мы ехали в правом ряду, нас все обгоняли. Фуры злорадно забрызгивали стекла. Автомобиль гудел, внутри трясся и казалось вот-вот распадётся на ходу. Иногда он даже кашлял как чахоточный. Дима продолжал жать на газ, поглаживая руль, приговаривая "Давай же, родная, ещё немного осталось", и стонущая машина всем на удивление его слушалась. Миновав аэропорт, мы свернули на проселочную дорогу. Снег. Впервые за долгое время я увидел белые бескрайние поля. Снег здесь был чистым, каким-то удивительно девственным и спокойным. Солнце погрузилось в серые тучи, но растянувшаяся до горизонта перина светилась сама по себе. Вдоль дороги стояли заснеженные высоченные тополя. Словно пух, к ним прилипал снег. Скоро начались заборы. Каменной, непрерывной стеной тянулись они вдоль дороги. За ними наверняка прятались каменные "дачи", но с дороги их было не разглядеть. Дорога сужалась, Запорожец нырнул в тёмный переулок справа. Под колёсами заскрипела щебёнка. По обе стороны тянулись железные ворота гаражей, заборы, и фасады строящихся кирпичных домов. Чернели дыры, оставленные строителями для окон. Ночь овладевала землей, вокруг не было ни одного фонаря. Единственным источником света были тусклые фары "Таврии". Они еле доставали на пять метров вперёд. Вскоре ничего кроме щебёнки, перемешанной со снегом проехавшими до нас автомобилями, было не разглядеть. Дима плутал по улочкам тёмного посёлка минут пятнадцать, пока оба светящихся глаза запорожца не упёрлись в зелёные железные ворота которые со скрипом  открылись во внутрь заасфальтированного двухэтажного имения. Таврия медленно проехала вперёд. Слева стоял каменный двухэтажный домик, справа небольшой сруб где была баня. Из трубы в крыше шёл густой дым, а перед срубом лежали замёрзшие, облепленные снегом дрова.
- Димооон! Наконец-то! Дай тебя обнять! - Его одноклассник, высоченный детина в дублёнке, набросился на Диму как только тот открыл дверь запорожца. - Ну, рассказывай, как добрался. Без приключений? Гостей с собой привёз? С шампанским?
- Обижаешь, Серёга. С целой коробкой приехали. - Он ловко выскользнул из под пытавшегося его расцеловать друга и представил нас всех. Серёга заявил, что имён ему наших с первого раза всё равно не запомнить, и пригласил в дом познакомиться ближе, за бокалом шампанского. Внутри, вокруг кухонной стойки, стояли шесть человек: три девушки в белых песцовых шубах и трое парней в чёрных дублёнках. При знакомстве все они жеманно, как-то натянуто заулыбались. Каждый держал в руке наполненный до половины длинный бокал шампанского на тонкой ножке и, по-видимому, строил из себя аристократа. Мы не были людьми их круга. Они смотрели на нас как на зверушек в вольерах, - с интересом, но чувством собственного превосходства и какой-то глубинной жалости от того, что мы в клетках сидим а они-де на свободе.
- Вы где-то учитесь или работаете? - Спросила разукрашенная девица, из под полы её песцовой шубы торчали длинные ноги, завёрнутые в чёрные колготки.
Мы по очереди ответили. Они с удивлением посмотрели на Лену. Она выходила из скучного ряда зверушек, числившихся в отряде "экономист - инженер - журналист". В институте международных отношений учились только блатные, поэтому они её сразу зауважали противным словом "респект", нарисованным в глазах собравшихся, но к оставшимся потеряли всякий интерес и стали трепаться о чём-то своём, торгашеском. Я обнял Машу за тонкую талию. Она слушала их разовор. До меня долетали обрывки фраз:
- Купил импортного баночного пива на десять штук в ларёк, так половина испортилась...
- Наверно, ты срок годности забыл проверить.
- Ха ха ха... - все надрывно засмеялись. 
- А я вот машину из Германии перегонял, так уже здесь оказалось наши умельцы почти все родные детали Мерса поменяли на какую-то липу.
- Капот надо открывать когда покупаешь. Это знаешь, как лошади на зубы смотреть.
- Ха ха ха... - раздался тот же смех.
Вано достал из коробки бутылку шампанского и они оживились.
- О, Абрау-Дюрсо. Моё любимое, - заявила крашенная брюнетка с томным взглядом.
Она первой подставила свой бокал под наклонённое горлышко бутылки, извергающей из себя белую пену. Все жадно протягивали бокалы, Вано открыл вторую бутылку. Мы чокнулись. Люди в дублёнках и шубах подобрели после шампанского, но их помпезность, подчёркнутое высокомерие к нам, простым смертным, мне всё равно не нравились. Только Серёга, молча подпирающий высокий трёхкамерный холодильник, вызывал во мне любопытство и сочувствие тому, что он, человек простой, настоящий, оказался среди этих кривляк. Их разговоры меня не интересовали и я стал целовать Машу, чтобы хоть как-то себя отвлечь, а заодно занять её делом. Я поцеловал её в ухо, потом в шею. Она повернулась ко мне и наши губы вместе с языками крепко, как лианы вокруг дерева, сплелись.
- Люди, кто будет оливье? - Спросил Серёга. - Пора подкрепиться, только стола нет, так что придётся вот за этой длинной кухонной стойкой. У нас будет фуршет!
- Ах, фуршет... это ведь так современно, давайте же устроим пиршество, - воскликнула барышня с длинными ногами в колготках.
- Да, давайте! - подвтердила другая, крашеная брюнетка.
- Это намного лучше, чем сидеть за столом, - продолжала первая. -  Нескучно. Можно выходить с тарелкой и бокалом, на улицу, в мороз. Освежаться там.
- А ещё пища лучше переваривается, быстрее.
- Ну, вы тут целую теорию развели, - заметил Дима. - Давайте лучше приступать к трапезе. Надо закусывать, дамы и господа. Иначе мы долго не протянем. - Он достал из внутреннего кармана кожаной куртки бутылку "Смирнова". - Не одним же шампанским заправляться целый вечер.
- О, Димон! Ты с этим делом как всегда вовремя. - Серёга похлопал его по плечу. - Кто из девушек будет водку? - Они покачали головами. - Никто? Ну и отлично, тогда на пятерых сообразим. Как раз по сто грамм на каждого. Он открыл дверь холодильника и достал готовые бутерброды с московской колбасой и сиявшими на свету шпротами, накрытыми дольками лимона. Он поставил их рядом с миской салата, и стал раскладывать оливье по пластмассовым одноразовым тарелкам, на каждую из которой он положил пластмассовую вилку в паре с ножом. Тогда это только входило в моду. Одноразовая посуда, которую не надо мыть, а только выбрасывать, вместе с объедками, в мусорные вёдра. Мусоросборщики ранним утром отвозили огромные мешки за город, где над цепями смердящих гор вились голуби и речные чайки. Сама жизнь становилась одноразовой, всё можно было из неё выбросить, как ведро мусора по утрам в стоящий во дворе обкаканный голубями железный контейнер. Выбрасывалась одежда, книги, старые инструменты, человеческие отношения. Знакомишься вечером, а утром человек становится тебе неинтересным. Ты его выбрасываешь с лёгкостью, словно мешок с ненужным добром, так и не поняв что скрыто внутри, что самое ценное как раз и не успел разглядеть. Люди перестали заботиться о сохранении, задумываясь лишь об одной единственной ценности, деньгах. Только они сохранялись, купюры накапливались и к ним люди испытывали необъяснимую тягу, будучи неспособными без них жить.
Все взяли тарелки и начали есть. Дима поднял тост за здоровье. Кратко и содержательно. Он вообще был кратким и содержательным человеком. После выпитых ста грамм он как ни в чём не бывало обнял Олю за талию. Она даже глазом не моргнула, продолжая запихивать в свой маленький ротик горку оливье  пластмассовой вилкой. Она была вечно голодной студенткой и хотела наесться на несколько дней вперёд.
- Горошка мало положили, ты не находишь? - Обратилась к подруге крашеная брюнетка.
- Мне кажется горошка хватает, а колбасы недостаточно, - она задумчиво поковыряла вилкой в салате.
- По мне так всего достаточно, - сказал Серёга. - Не занимайтесь ерундой, давайте праздновать. Он открыл дверцу морозильной камеры и вытащил литровую бутылку "Грэй Гуса", соблазнительно покрытую толстым слоем инея. Дима сразу повеселел и ещё сильнее сдавил Олину талию.
- О, вот это я понимаю. Молодцы, хорошо подготовились, - он подставил свой пластмассовый стакан под горлышко бутылки и потянулся за Олиным. Она крепко держала его в руках и не отпускала.
- Я буду шампанское, - тихо произнесла она, потянувшись за бутербродом с московской колбасой и заодно освободившись от Диминых объятий. Салата в миске не осталось. Маша развернула пакет и достала нашу кастрюлю с оливье, вывалив его в миску, к которой потянулись руки с пустыми пластмассовыми тарелками.
- Вкусный салат, ничего не могу сказать, - прокомментировала блондинка и в первый раз удостоила Машу взглядом.
- Спасибо, мы вместе делали, - ответила Маша, кивнув в мою сторону.
- Слышь, Паша, они вот вместе готовили, - блондинка толкнула острым локтём в бок стоявшего рядом дылды в дублёнке. Он сморщил низкий лоб и усмехнулся. Промолчал, не найдя слов для ответа. Только глаза его метались из стороны в сторону, перескакивали с миски на Машу, с Маши на меня, а с меня на блондинку. Набравшись смелости, она продолжила:
- Ничего милый, в следующий раз мы с тобой вдвоём будем овощи рубить. Вкуснее получится, как у них.
- Угу, - подвтердил он, заедая выпитый стакан "Грэй Гуса" чёрным бородинским хлебом со шпротами. Блондинка прижалась к нему, положив голову на грудь. Он обнял её, нежно поцеловав в макушку. Вано открыл очередную бутылку шампанского, никто из девушек водку не пил. Оля начала дрожать от холода и прислонилась к кухонному столу, рядом с Димой, снова давая ему возможность обернуть руку вокруг своей талии.
- Ты замёрзла, выпей лучше водки. Зачем эту шипучку тянуть?
- Нет, водку пить не хочу. От неё в голове мутит.
- Ладно... Как хочешь, моё дело предложить.
- Димон, в доме действительно холодно стало. Пора бы растопить камин, - заявил Серёга. - Во дворе дров полно, только поколоть их надо. Кто готов стать добровольцем?
- Конечно я, - вызвался Вано. - В деревне, когда был ещё мальчиком, столько этих дров переколол. Сейчас быстро разведём огонь, чтобы все согрелись. Они вышли во двор вместе с Серёгой. Я осмелел после шампанского с водкой и последовал за ними, чтобы научиться колоть дрова. Многих элементарных для деревни и деревенских жителей вещей я, городской житель, просто не знал. Забросил бы меня кто в незнакомый лес, пропал бы я там в тот же вечер. Не знал я не только как колоть дрова, но и как развести огонь без спичек, как устроиться в лесу на ночлег и находиться в безопасности от диких зверей.
Вано с лёгкостью заносил длинный, тяжелый топор над поленьями. Они, беспомощные, с треском раскалывались пополам. Он брал оставшиеся половинки и разрубал их топором ещё на две части. Серёга собрал вязанку и отнёс её в дом. Через пять минут белая струя дыма побежала из дымохода в тёмное, едва подсвеченное луной небо. Тучи постепенно сдавались, снег идти перестал, и теперь, хотя они ещё затягивали небо, их поедала ночная мгла, а луна разгоняла своим бледным сиянием.
- Хочешь попробовать? - Спросил Вано, протягивая топор.
- Да, хочу. - Ответил я и взял топор за рукоятку одной рукой.
- Ээээ нет, ты двумя руками бери, ближе к концу. Вот так, да.
Я размахнулся, но побоялся занести топор подальше за спину, вдруг что-нибудь сзади заденет. Лезвие встряло в полено. Я попытался его вытащить, ударяя полено об пень снова и снова.
- Нет, нет, - закричал Вано. - Обухом бей, переверни топор. Я стал бить обухом, полено отвалилось и грохнулось на землю. - Бей сильнее, размахнись как следует. Не бойся.
Я замахнулся и изо всех сил вонзил топор в пень. Снова в пень. Попал в полено с третьей попытки. Наполовину расколоть не удалось, но четверть полена отлетела в сторону.
- Ай молодец! Как по маслу! - Воскликнул Вано. - Давай, руби ещё!
Во двор вышла Маша. Она внимательно смотрела как я изо всех сил пытался расколоть полено. Я почувствовал на себе её взгляд и был готов провалиться под землю. Так смотрят на неудачника, ей было нужно чтобы во всём я был первым и обязательно успешным. Успех! Успех! Успех! Ты должен быть успешным, твердила она по утрам после ночи любви. Её коробило от того, что я бездельничаю, а она целыми днями пишет сухонькие статейки та тему финансов и экономики. Меня же коробило от её скучных статей. Я предпочитал ничего не писать.
За спиной хрустнул снег. Маша подошла ближе. В руке она держала бокал шампанского, медленно потягивая из него. Справившись молча с поленом, я отдал топор Вано и подошёл к ней сделать глоток шампанского. Она смотрела на меня влажными, страстными, жаждущими секса глазами. Маша обняла меня, прижавшись ко мне всем телом, но в первую очередь своей большой, вздымающейся под одеждой грудью.
- О, ты такой влажный. Вспотел с непривычки.
- Да, точно, - я почувствовал как под напором её груди мокрая футболка прилипла к телу. - Впервые в жизни колол дрова.
- У тебя хорошо получалось, - соврала она и поцеловала меня в губы. - Это так по-мужски.
- В городе такого нет, сидим на готовеньком. В дикой природе я бы наверно не выжил.
- Не страшно, я тебе не дам погибнуть, - Маша улыбнулась, обнажив маленькие острые зубки. - Теперь вот знаешь как колоть дрова, значит не замерзнешь в незнакомом лесу.
Я посмотрел в сторону забора. Под светом фонаря сверкал перекинутый через забор белый платок пушистого снега. Сосна в углу участка, наряженная разноцветными гирляндами и елочными украшениями переливалась жёлтыми, красными и зелёными огоньками. Было по-новогоднему красиво, совсем не так как было бы в слякотном городе. Хотелось выпить ещё. Я дотронулся до Машиного бокала, она отпустила руку. Там оставался один глоток.
- Пойдём внутрь, за шампанским, - предложил я. Вано раскалывал очередное полено. Топор влетел громко, оно распалось на две половинки словно скорлупа ореха. Щепки разлетелись во все стороны. В доме разгорался камин, становилось теплее. Дрова медленно, тихо потрескивали. Дима с Олей стояли в обнимку возле камина. Он держал в руке большой гранёный стакан, наполненный водкой, она -- бокал шампанского. Пузырьки поднимались наверх. Я взял открытую бутылку с кухонного стола. Налил себе и Маше.
- Не хочешь выйти на свежий воздух? - Спросила она.
- Да, конечно.
Снег хрустел под ногами. Мы открыли калитку и попали на плохо освещённую улицу. Дорога уходила в темноту, на небе загорались звёзды. Созвездие большой медведицы склонялось над нами, и, казалось, она пыталась дотронуться до нас своей лапой. Вдоль дороги, слева, тянулся хилый деревянный забор с многочисленными дырками размером с кулак. Я примкнул к одной из них. За ним простиралось поле, покрытое снегом. Справа стояли двух- и трёхэтажные дома, окружённые высокими каменными заборами, и только через калитки можно было разглядеть горевшие в них окна. Везде праздновали Новый Год. Оттуда, из тёплых просторных домов доносилась громкая музыка. Судя по однообразному ритму, невыносимая Сердючка, быстро набиравшая популярность.
- Давай через забор и в поле, - предложил я.
- Нууу... давай. Только ты первый. - Маша крепко взяла меня за локоть.
- Хорошо. - Я допил шампанское и поставил бокал в снег возле забора. Он провалился, снег был глубоким. Запрыгнув, я схватился за плоские концы досок и подтянулся. Перекинув одну ногу через забор, я подал Маше руку. Она проворно забралась и спрыгнула на стороне поля. Я прыгнул за ней, в мягкий пушистый снег. Он сверкал под луной, неполной, но яркой луной. Взявшись за руки, мы побежали по полю. Снег был глубоким, почти по колено, но нам было легко бежать вдвоём. Мы не знали, куда и зачем летели по полю. Нам просто было хорошо. Не это ли было свободой, настоящей свободой, - лететь по заснеженному полю, не имея цели, не представляя что нас ждёт впереди. У нас будто выросли крылья, и мы приземлились в стоге сена, забытого с осени, покрытого толстым слоем снега. Внутри снежной перины было тепло. Мы легли на спины и смотрели на мерцающие звёзды. Их становилось всё больше и больше, тёмная ночь захватывала в свои объятия широкое поле и казалось что ничего, кроме нас, звёзд, и заснеженного стога сена, в мире не существует. Здесь образовалась наша маленькая галактика. Всё вокруг расплывалось, растворялось, наши тела уносились куда-то далеко, и становились невесомыми. Я даже не заметил, как её язык очутился у меня во рту. Он был мокрым и горячим, с привкусом шампанского, от которого помутился рассудок и наступило необыкновенное облегчение, будто я сам стал той белоснежной периной, на которой лежал.
Мы очнулись только когда послышались крики "Эгэгей! Эгей! Эйй". По полю прыгали искристые лучи. Они искали нас с фонариками. Оказалось, мы пропустили новый год и фейерверк. Нас не досчитались во время поднятия бокалов под звук курантов. Идти по полю обратно было тяжело. Ноги еле вытягивались из глубокого снега. В тёплом, натопленном доме, пропахшем березовыми дровами, мы обнаружили, что промокли насквозь, снег в ботинках растаял, внутри хлюпала вода. Серёга отвел нас по деревянной лестнице на второй этаж, указал на кровать у окна с тёплым ватным одеялом, дал полупустую бутылку водки, холодную бутылку шампанского, и сказал: "Раздевайтесь немедленно, ложитесь под одеяло и растирайте друг друга, иначе грозит воспаление лёгких. Поняли?" Он убедился, что мы поняли, начав быстро скидывать с себя мокрую одежду, дрожа как цуцыки, и спустился вниз, к притихшей компании. Снизу доносилась романтическая мелодия песни "It must have been love" и парочки наверняка тацевали медляк. Мы с Машей обнялись, и наши холодные, дрожащие под одеялом тела начали согреваться, отдавая друг другу тепло. Она повернулась ко мне спиной, и протянула руку вниз, обхватив холодный, еле живой член, который в ладони стал оживать и твердеть. "Мне нравится, когда он преобразуется в моей руке. Это возбуждает", сказала она и прижалась к нему своей мягкой попкой. Я вошёл в неё тихо. Там было влажно и жарко. Она ждала меня. Мы сделали это медленно и спокойно, кончив одновременно. Маша застонала, прикрывшись одеялом.
Я проснулся от едкого запаха, и непонятной суеты, доносившейся снизу. Она проснулась вслед за мной, и сказала что у неё слезятся глаза. "Пойди проверь что там творится". Мне не хотелось выбираться из под тёплой норы, сделанной нами из ватного одеяла. "Давай лучше спать, - ответил я. - Сейчас это выветрится". "Выветрится? Ты серьезно? У меня слёзы из глаз идут. Если ты не хочешь спускаться, я сама сейчас оденусь и пойду вниз". "Хорошо, хорошо. Не ходи никуда, сейчас я проверю что там случилось". Я натянул брюки, футболку и спустился по лестнице. Запах газа был сильным и едким. Возле камина стоял Дима в трусах, а в метре от него Оля в нижнем белье, державшая в руке газовый баллончик. Из его красных глаз текли слёзы, он тёр их рукой, повторяя "Бля... бля... сссука..." Дима попытался подойти ближе к Оле.
- Куда? Ещё захотел? - Она заметила меня. - Скажи ему, чтобы ко мне не приближался, я весь баллон на него вылью.
"Ссука, ссука", повторял он. 
- Димон, ты что? Девушка не хочет близости с тобой. Разве непонятно? Иди промой глаза и ложись спать.
- ...Вот гадина, разделась передо мной, а потом прыснула газ в глаза.
- Разбираться будет утром. Давай, умойся и в постель, - я взял его за плечо и повёл в сторону ванной комнаты. - А ты поднимайся к нам наверх. - Обратился я к Оле. Дима покорно последовал со мной в ванную и попросил оставить его одного.
- Ты точно будешь в порядке?
- Да, не волнуйся... Вот сука.
- Ладно, согласен. Спокойной ночи.
Я поднялся наверх. Маша включила свет и открыла окно. Она сидела в кровати, закутавшись в одеяло и смотрела на меня осуждающим взглядом. В глубине комнаты я заметил широкую кровать. На поднятых подушках показывались головы Вано и Лены. Оля стояла рядом с их кроватью и всхлипывала.
- Ну, не стоит, успокойся, всё уже прошло. Ты в безопасности, - Лена протянула из под одеяла руку и начала гладить руку Оли. - Залезай к нам под одеяло, кровать у нас большая, мы все поместимся.
Вано промолчал, только громко закряхтел, перевернувшись на бок спиной к Лене. Я машинально открыл бутылку шампанского, всё ещё холодного. Стаканчиков у нас не было, я жадно отпил "с горла" и предложил Маше. Она повертела головой, но спустя мгновение протянула руку к бутылке. Я подошёл к кровати с Вано, Леной и Олей. Он притворялся что спит. Лена сделала несколько глотков. Вано очнулся.
- О, слушай, как вовремя! Умираю от жажды, какой молодец, а!
Когда запах газа почти полностью выветрился, а в комнате стало так холодно, что наши тела снова задрожали под одеялом, я медленно вошел в Машу сзади. Мы сделали это почти неслышно, после чего заснули сладким, крепким сном, проснувшись на следующее утро позже всех. Лёжа на правом боку, лицом к лестнице, я открыл левый глаз. Напротив кровати сидел улыбающийся Вано с бутылкой шампанского. Голова моя раскалывалась, внутри груди горело, я высунул руку из-под одеяла и обхватил холодный сосуд. Из горлышка полилась долгожданная прохлада. Присев в ногах у Маши, опершись об холодную стену, я продолжил пить. Каждый глоток собирал отколовшиеся кусочки головы, туманность сознания рассеивалась. Я отдал бутылку Вано. Он допил остатки и поставил её на пол. Мы молчали. Маша спала. Я подумал было бы хорошо, чтобы весь год прошёл так же беспечно.
Год оказался разрушительным и хлопотливым, хотя начался он с усиления наших взаимных чувств, достигших, видимо, своего апогея. В январе мы с Машей всё сильнее влюблялись, и она даже повезла меня знакомиться со своими родителями в Умань, рассчитывая что я прямо там буду просить её руки, сделаю ей предложение. "Брачный" порыв случился после того, как я подарил Маше розу на длинной ножке. Роза через несколько дней пустила в вазе корни, на стебле появились зародыши листьев салатового цвета, распустившийся бутон не увядал. Она подумала, что это и есть знак свыше, символ нашей неувядающей любви, вечно цветущих чувств, приводящих к женитьбе. Я был почти готов к торжественному мероприятию, но после визита к родителям, котлет и глупых расспросов о том, как же я представляю своё будущее в плане зарабатывания денег и поддержки будущей семьи, охота жениться у меня пропала. Не помогло даже наше бешенное слияние в её бывшей комнате, когда родители уехали за колбасой. Она легла на меня и зажала член между двумя круглыми, возбуждёнными сиськами. Я забрызгал спермой нас обоих. Маша вытолкала меня в ванную. Её родители вскоре приехали, запах спермы ещё не успел выветриться. Они всё поняли без лишних вопросов, удалившись на кухню резать колбасу для бутербродов. Именно в тот день, в день когда они ждали от меня предложения руки и сердца, но так и не дождались, между мной и Машей что-то надломилось, появилась невидимая трещина, ползущая как тёрн по сердцу.
Чтобы залепить трещину на день влюбленных я купил три фрезии по дороге к Маше. Их продавала бабушка в переходе станции метро "Республиканский стадион". Её седые, густые волосы покрывали голову и она показалась мне постаревшей снежной королевой в потрёпанном пальто. Это всё, что у неё было. Три фрезии. Я заплатил десять гривен, на две больше, чем она просила. Старушка отдала их с радостью, будто пыталась избавиться от цветов в холодный зимний вечер и побыстрее убраться из грязного, торгашеского перехода.
Маша ожидала от меня большего. По её суровому взгляду я понял, что три фрезии на день влюбленных было недостаточно. Она понюхала нежные цветы и улыбнулась. Ей понравился запах, сладкий запах весны и любви. Она подобрела и достала из шкафа подарок для меня, одеколон "Аква ди Джио". Дорогой и вкусный. Хотя я не стоил подобных трат, она была готова одаривать меня, потому что любила и работала. Любила и работала. А я валял дурака, учился и покупал три фрезии у старушки в переходе. Маша сходила с ума от фрезий целый вечер, и когда мы трахались при свете свечей, она смотрела на три цветка, - - жёлтый, красный и бордовый, бешено теребя свой клитор. Он был так похож на нежную фрезию. Они цвели пять недель, пустив корни в оранжевой вазу. На третью неделю Маша нарисовала картину акварелью. Три зелёных круга с распустившимся бутоном фрезии в каждом из них. Она подарила её мне, и до сих пор, когда я приезжаю в Киев, то смотрю на фрезии в рамке за стеклом, вспоминая ту ночь и дурманящий, немного терпкий Машин клитор.
Когда любовь, если она есть, или, по крайней мере, близкие отношения между людьми, дают трещину, её невозможно ничем залепить. Никаким пластырем в виде фрезий. Она необратимо раскалывает сердце, и ствол дерева, доселе бывший одним целым, раздваивается.
В марте мне взбрела в голову идея продолжения учёбы в Петербурге, и я поделился мыслями с Машей, -- мы сидели на скамейке возле её дома, в вишнёвой аллее института физкультуры. Она спросила "А как же я?" с трудом сдерживая слёзы. Мне нечего было ответить, потому что я уже мало задумывался о нас как едином целом, и всё чаще погружался в съедавший меня изнутри эгоизм. "Мы будем ездить друг к другу", сказал я и погладил Машу по спине. "И потом, это же ненадолго", добавил я с надеждой что она успокоится. Вскоре послышались тихие всхлипывания, она сидела на скамейке неподвижно, словно истукан. Взгляд её замер на одной точке и на мои поглаживания она не обращала внимания. Я закурил. Через пять минут, после того, как я выбросил окурок в чугунную урну, Маша повернулась ко мне с заплаканным лицом. Под глазами неряшливо растеклась тушь.
- Знаешь такую песню "С любимыми не расставайтесь"? - Спросила она.
- Конечно, но мы не расстаёмся, это всего лишь временная разлука. Мы обязательно будем вместе, обязательно, - твердил я, переставая верить своим собственным словам.
 
    
            
      
   


      
               




            

      


Рецензии