Те, что уходят

Перевод Анны Дудки
страничка здесь: proza.ru/avtor/sireng

Подсохли, съёжились перезрелые осенние тучи. Подсушились в последних теплых погожих днях. Собрались, точно обиженные, те тучи, на севере горизонта небольшой стайкой. Терпеливо ждали излюбленную дождевую пору. Мозаика жёлто-багряной листвы укрывала скошенные левады, что убегали к реке. Играла ярко роса на земле в лучах солнца. Убегала от легкого порыва ветра.

Из густых зарослей черемухи высыпал за наседкой десяток только что вылупившихся цыплят. Семейка инстинктивно тянулась к залитой солнцем поляне. Озабоченная наседка не обращала внимания на журавлиный крик, который доносился из-за верхушек деревьев. Кому впереди теплые края, а кому - зима…

До подворья Лунька Вериги, густо обросшего высоченными вязами и тополями, потянулись отовсюду односельчане. Всех толкала в спину весть: «Дед Лунько помер». Вчера вечером зашёл в сарай, видно, почувствовал боль в груди и непривычную слабость в ногах. Лег на сенник, вдохнул напоследок аромат заботливо высушенной отавы и навсегда закрыл глаза.

Через час жена Вия нашла его уже остывшим. Нет, она не голосила. Сучка на привязи действительно заполошно завывала, а жена поглядывала на задубелые потрескавшиеся ступни мужа, на ременные самодельные сандалии, что стояли у входа. Поглядела, вытерла скупую слезу и прошептала: «Что, Лунько, оттопали босые ноги твои, отходили…»

Два часа спустя деда Веригу уже гуртом помыли, переодели, прихорошили, обули в ботинки и положили на широкую лавку. В хлопотах Вия несколько раз наступала на рыжего кота Лемура, который крутился около покойника. Пыталась его прогнать, да все напрасно. Наконец кот примостился на подоконнике и не мигая смотрел на хозяина зелёными глазами.

Около полуночи Вия снова зашла в комнату, где лежал умерший, села рядышком. Догорала свечка в красном углу, коптила напоследок, превращалась в лужицу расплавленного воска на дне глиняной миски. Кот сидел на подоконнике в той же позе.

- Пошли, Лемур, - тихонько позвала. - Тут тебе нельзя. Завтра еще будет день…

Кот даже ухом не повёл. Бабуся взяла его на руки, вынесла во двор, бережно отпустила в темноту.

Кричала наутро крупная дочка Вериги:

- Мама! Пойдём туда скорее! Там дохлый кот лежит! Распластался у отца на груди. Я боюсь!

Вия удивлялась, часто хлопала глазами.
- Как он залез в комнату? Дверь вчера прикрыла, когда выносила его. Окна закрыты…

Она спокойно сняла мертвого Лемура, завернула в цветастый платок с кисточками, положила под лавку. Жене припомнилось, как кот всегда встречал Лунька с работы. Сопровождал до дома, терся о ноги, урчал. А потом терпеливо ждал, когда муж, поужинав, откинется на стуле в добром настрое.
И вот, наконец, их взгляды встречаются. Лунько хлопает ладонью себя по груди, кот прыгает и замирает на нём распятием. Замирает на несколько минут, и только кончик хвоста ритмично машет с боку на бок. В такие мгновения жене казалось, что они слушают, как стучат сердца друг у друга.

…Подворье Вериги, нашпигованное разномастными хозяйскими механизмами да приспособлениями, постепенно заполнялось людьми. Гости неспешно и как-то боязливо переступали порог, заходили в дом. А там замирали около покойника, поглядывали на него, шевелили губами, что-то говоря про себя. На подворье выходили уже другими. С клеймом чужой смерти, которое помимо воли проступало в выражении лица, осанке или походке.

Кое-кто из ровесников Лунька пытался тут же сесть, обессилев от немилосердной слабости в ногах. Удобная скамейка у ворот усадьбы собрала трёх дедов-односельчан, которым под восемьдесят. Посредине - дед Ефрасий. Невысокого роста, худенький и совсем седой. Обычно говорливый, теперь он сидел задумчивый и молчаливый.

По бокам от него - Джува и Теребко. Теребко обнял руками верхушку резного костыля в форме шара. Опирался на него, чтобы хоть немного унять изматывающую дрожь в конечностях. Слева сидел высокий и сгорбленный Джува, в черном костюме, который выглядел огромным. Джува, уставившись на тот искусный костыль, спросил:

- Хороший костыль, это Лунько выточил?
- А кто ж ещё? Тут пять пород дерева, посмотрите. Наборный. Десятый год служит. Такого токаря уже не будет…

Теребко передал костыль, а сам сложил крепко ладони, чтобы не дёргались. Ефрасий гладил отполированный за долгие годы шар и наконец не спеша заговорил:
- Друг сердца моего умер… Я расскажу вам историю. Как-то раз давно шли мы с ним ночью из Лютенских Будищ. Зима. А каменку-дорогу только начали строить. Камни валяются где попало. Снегом припорошённые. Морозяка кусючий такой. И вот на полдороге я вывихнул себе ногу. Да так, что ступить не могу… Сижу на снегу и прошу Лунька: «Ты иди сам. Дома в селе найдешь коней и санями заберешь меня. Я посижу тут». - Ефрасий замолчал от спазма в горле. Его глаза наполнились слезами. Проморгался, вытер глаза и продолжил изменившимся голосом: - Шесть километров нёс меня на себе! Не оставил… Хоть и мелкий я, а все ж за полцентнера весил тогда…

- Крепкий был человек. И не говорите, - встрял в разговор Джува. - Летом бывало стоит у токарного станка босиком. Всё ему жарко ногам было… Сам видел, как Верига своими босыми ногами утрамбовывал металлическую стружку в ящике.

Теребко в знак согласия закивал головой.

Оставим на минуту беседу дедушек, чтобы дать некоторые пояснения. В 1940 году местная «Сельхозтехника» неимоверно разбогатела на токарный многошпиндельный станок концерна Круппа из города Ессен. В придачу к нему Германия поставила ещё и уникальные запатентованные твердосплавные резцы «widia», которые не тупились, когда резали наилучшую сталь.

В 1943 году, отступая, войска вермахта прихватили с собой тот станок, так как он мог, например, легко и непринуждённо вытачивать стволы наилучшей пушки Второй мировой - FlaK41, знаменитой «восемь-на-восемь». Говорят, что не довезли - станок громоздкий и убегали слишком быстро. Как бы там ни было, однако в 1945-м, уже из Магдебурга, подобный станок привезли как трофей. Сметливый Лунько Верига освоил крупповскую технику для ремонта многочисленных комбайнов, тракторов и сеялок.

Подвигнуть Лунька разуться и ходить босиком могло много причин:
теплый летний ливень. И тогда его ступни сорок пятого размера месят грязюку, а она щекочет, вытекая между пальцами.

Лишняя чарка горилки, обычно после работы. И тогда ботинки на шнурках болтаются на плече, а Лунько идёт босиком посреди улицы, слегка пританцовывая, чеканит пятками землю.

Раскалённое помещение инструментального цеха летом. И тогда босые ноги мужчины вбирают прохладу из бетонного пола, выложенного кафелем.


А еще: ранняя роса лугов на косовице; вечерняя прохлада песчаного пляжа задумчивой реки; хождение за конным плугом на весенней или осенней пашне; и даже первые хлопья снега, что устилали подворье Вериги, заставляли его носиться босиком.

Но вернёмся к воротам Веригиного жилища. Хорошо ещё видевший для своих лет Теребко разглядел, что по улице приближается Стефка Ярчаковна.

- Стефка вон идет! - выдохнул.

Три слова магически подействовали на дедов. Беседа стихла. Все напряженно вглядывались в поступь женщины в черном платке. Приближалась непривычной походкой: боком, точно на ощупь. Голова задрана немного, а левая рука слегка вытянута вперед.

- Она совсем слепая? - тихо спросил Ефрасий.
- Я спросил как-то. Говорит, что светлое небо отличает от земли. И против него видит нас как тени. Видит силуэты деревьев и домов, - шепотом ответил Теребко.

Недалеко от ворот Стефка остановилась, прислушалась, почтительно пропустила наседку с цыплятами, которые переходили дорогу. Потом зашла на подворье. Люди расступились, дочка Вериги взяла её под руку и повела в дом. Кое-то из женщин, охваченных непреодолимым интересом, потянулись за незрячей гостьей. Со временем они разнесут по селу фантастически приукрашенные минуты прощания Стефки с Луньком.

А на деле всё вышло предельно открыто, искренне и просто. Дотронулась до груди мужчины, провела легонько ладонью по лицу усопшего, задержала руку на лбу на какое-то мгновение и сказала:
- Я всё ещё люблю тебя, Лунько.

И тихо вышла из дому, гордо неся свою голову, со взглядом, который блуждал над головами толпы. Провожала Вия печальными глазами Стефку Ярчаковну, смотрели вслед поникшие деды на скамье.

- А как она бурьян на грядке полет? - снова спросил Ефрасий.

- Она их выщипывает, пальцами вырывает. На ощупь, - ответил Джува.

Продолжил потом:

- Жена моя ходила смотреть… Пришла и плачет. Говорит: ни одного бурьяна. Цветник прямо пышет… Такого другого нет нигде. Прочеши село насквозь и не найдешь лучше. Вот ведь, выращивать целую плантацию цветов и не видеть их…

- У Стефки еще девушкой лучший цветник был, - вспомнил Теребко. - Да и она сама хороша была! А теперь? Все скоро в землю ляжем…

Деды снова затихли. Каждый думал о своём. Они знали друг друга сызмала и потому молчание никого не угнетало. На верхушках тополей неподалёку переговаривались два ворона.

После паузы Теребко заговорил первым:

- А что? Разве я неправду говорю? Сколько нам осталось? Много пережили… Отчего, например, у меня руки трясутся? Я думал. Это, наверно, те проклятые вёдра их подорвали в детстве. В сорок седьмом... Да вы же знаете, что тогда голод натворил… Пацаны еще. Мне девять лет. А нужно вставать еще до света. И бежать в конюшню, и ложиться в ясли. Коней всего шестеро, а голодных хлопцев – очень много. Если проспал, припозднился, то в яслях уже кто-то занял место. Придет конюх, шестеро будут возить воду на поле, а тебе не повезло. Ты будешь ходить по стерне целый день и носить воду жницам. Десять килограммов ведро, и в тебе… разве что чуть больше. И все это за одну галушку с кулак. Жуёшь, жуёшь, а она не глотается… Стерня прокалывала босые ноги так, что живого места не было ниже икры. Приду домой, мама глянет на те покалеченные ноги, а они чёрные от пылищи. И давай их отмывать.

Дед Теребко замолчал на миг, совладал с собой и продолжил:
- Стыдно сказать, я описался тогда от боли…

Вдруг дед Ефрасий вскочил на ноги, прислушался к шуму и оживлению на подворье, промолвил не своим голосом:

- Нашего побратима, друга сердца несут!

Деды дружно замерли навытяжку у ворот, спинами ко гробу. А потом обреченно пошли гурьбой за грузовиком с покойником по узкой извилистой улочке. Проводили до центральной улицы села и повернули назад. До кладбища ещё целый километр. Путь, непреодолимый для их старческих ног.

Сидели снова на завалинке, растерянные и молчаливые. Отвязанная сучка неприкаянно бродила по двору. Непривычную тишину, что заполонила усадьбу, слегка нарушали методичные звуки наседки, которые долетали из кустов неподалёку.

А там, на погосте, случится такое, что со временем тоже вдохновенно дорисует человеческая молва. Вия положит мертвого кота в цветастом платке к ногам Лунька. «Канонический» священник будет возмущаться таким грубым нарушением церковных канонов. Но Верижиха будет непреклонна:

- Кот умер на груди у мужа. И они будут лежать в гробу вместе, Отче.

Пойдут возвращаться односельчане с кладбища небольшими группами. Громко будут разговаривать и резво жестикулировать забулдыги в предчувствии скорой рюмки. К сидящим в сторонке сановитым дедам на завалинке подойдёт далекий родич Лунька Вериги, который приехал из города.

- Я вижу, вы хорошо знали покойного. Скажите, пожалуйста, Лунько ведь когда-то построил самолёт. Какая судьба у того летательного аппарата?

Деды переглянутся. Ефрасий усмехнется про себя. Теребко ткнет своей клюкой вперед:

- Вон там в кустах кабина валяется. И пропеллер. Лунько только один раз и взлетел. От этого забора и до речки. Вон туда вниз. Сказал, что тяжело крутить педали. Глаза на лоб лезут от натуги. Чтобы взлететь…

Далекий родич Вериги найдет в кустах остатки фюзеляжа с брошенным гнездовищем посредине. Там наседка недавно высиживала осенних цыплят. Ржавые цепи от велосипедов, что переплелись, какие-то алюминиевые трубочки, шестерни да наполовину истлевший деревянный пропеллер… Вот и всё, что уцелело от самодельного летательного аппарата.

Быстро вечерело. Дымила осенняя река за лугами, выстуживалась, щедро отдавала своё тепло. Опустело подворье Вериги от людей, разошлись по домам и деды-побратимы. Поблескивали штучным светом окна в хатах. Наступала дивная пограничная пора на селе, когда брали своё сумерки. Вся живность прислушивалась, будто стряхивала с себя тяжесть пережитого дня и готовилась к ночи. Вдалеке за рекой тревожно перекликались журавли.

А мне, случайному свидетелю этой истории, все же хочется верить, что в такую сумеречную пору босые ноги Лунька, которые исходили и это подворье и эти левады, теперь смелее шагают по небу. Чтобы летать среди звёзд.


Рецензии
Уходят наши старики. Поколение босоногих мечтателей, тружеников. Уходят на небо.
Спасибо Вам за рассказ.
С уважением

Любовь Павлова 3   19.06.2014 08:57     Заявить о нарушении
Наши старики сохранили в себе душевность, пережив лихолетия. Их внутренний мир для меня очень привлекательный.
Благодарю, Любовь!

Петро Домаха   19.06.2014 13:27   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.