Георгий Гамов

Глава из неопубликованной книги И.И.Гарина "Ангелы библиотек". Примечания указаны в тексте книги.

История физики необычайно драматична и изобилует не только войнами за приоритет, но и погостами — кладбищами великих идей, похороненных в результате преждевременных родов. Такова, в частности, история уподобления элекромагнитного излучения газу, принадлежащая русскому физику князю Б. Б. Голицыну (1862–1916). Именно он, набравшись ума в Страсбургском университете, ввел в обращение далеко опережающую свое время идею температуры теплового излучения и описывающего такое излучение адиабатического инварианта.
Впервые, за несколько лет до Вильгельма Вина, Б. Б. Голицын выяснил, что излучение при адиабатическом сжатии ведет себя как идеальный газ с некоторым показателем адиабаты. Позже Эйнштейн понял, что излучение  можно рассматривать как квантовый газ. Здесь важно подчеркнуть, что именно работы Вина помогли Максу Планку ввести представление о кванте действия h и Альберту Эйнштейну — фундаментальное представление о том, что монохроматическое электромагнитное излучение ведет себя как дискретная среда, состоящая из квантов или — позже — фононов. Работ Голицына они не знали, хотя его результаты были опубликованы в немецком журнале Annalen der Physik und der Chemie и затем в английском Philosophical Magazine.
Еще более трагично то, что магистерская диссертация Б. Б. Голицына, представленная физико-математическому факультету Московского университета (1893), получила резко отрицательный отзыв, главным образом именно за то, что он приписал излучению температуру. Против диссертанта ополчились два русских корифея Г. А. Столетов и ботаник К. А. Тимирязев — один за сущность указанного утверждения, другой — за неподобающие диссертанту возражения рецензентам. Столетов искренне считал, что температура электромагнитного излучения — это абсурд, в чем получил полную поддержку европейских корифеев —   Гельмгольца, лорда Кельвина и Больцмана. Это — к вопросу о том, что новое в науке торжествует не по причине истины, родившейся в споре, а в результате отмирания защитников «твердыни». Только к началу ХХ века понятие температуры излучения стало общепринятым, но к тому времени Голицын полностью отошел от исследований черного излучения, став выдающимся геофизиком и сейсмологом.
Любопытно, что подобная история в 1924 году повторилась с гениальным индусским физиком Шатьендрой Натом Бозе — его знаменитая работа «Закон Планка и гипотеза световых квантов» была поначалу отвергнута журналом Philosophical Magazine как не представляющая никакого научного интереса — только энергичная поддержка Эйнштейна позволила Бозе войти в мировую научную элиту.
Почему я начинаю с этого свое эссе о Г. А. Гамове? По очень простой причине: всё великое своими корнями уходит в толщи культуры, и отнюдь не случайны выдающиеся свершения одного из первых русских физиков-теоретиков: учителем Гамова был А. А. Фридман, а учителем Фридмана — князь Б. Б. Голицын *.
А. А. Фридман убедил Эйнштейна в идее расширяющейся Вселенной. Его космологическая теория имела еще и то последствие, что привлекла к физике и космологии многих одаренных молодых людей, в том числе Д. Д. Иваненко. По свидетельству последнего, «влияние Фридмана на Гамова и на всех нас было огромным». С космологией Гамов познакомился на студенческой скамье, слушая лекции Фридмана,  первооткрывателя динамичной Вселенной. Гамов мечтал работать под его началом, но этому помешала преждевременная смерть 37-летнего профессора. Г. А. Гамов высоко ценил фридмановскую теорию расширяющейся Вселенной и хорошо знал историю знакомства с ней Эйнштейна **.  Впрочем, феноменальные научные достижения Гамова связаны не только с учебой у Фридмана.
Здесь нельзя не отметить, что дореволюционная физика в России была в загоне. Cтав физиком с мировым именем, П. Н. Лебедев (1866–1912) писал: «Я ничего не могу думать, ничего делать, вся моя деятельность насадителя наук в родном отечестве представляется мне какой-то безвкусной канителью, я чувствую, что я как ученый погибаю безвозвратно: окружающая действительность какой-то беспрерывный одуряющий кошмар, беспросветное отчаяние. Если в Академии зайдет речь о преуспевании наук в России, то скажите от имени несчастного профессора Московского университета, что ничего нет: нет ни процветания, нет ни наук, ничего нет».
Мало кто ведает о том, что теорию относительности и квантовую механику в России третировали не только пошлые и малограмотные большевики, но и высоколобые математики, в частности Чаплыгин, который запретил включать общую теорию относительности в аспирантский экзамен, считая ее «западной чушью». Другой крупный русский ученый-математик академик А. Н. Крылов (на дочери которого был женат П. Л. Капица) категорически не принимал теорию относительности и квантовую теорию, открыто заявляя, что эти науки напоминают ему вычисление расстояния до престола Творца.
Русская профессура первых десятилетий ХХ века (в частности ученик Столетова профессор Н. П. Кастерин, сын К. А. Тимирязева А.  К. Тимирязев, профессора Петербургского университета О. Д. Хвольсон, Г. Г. Боргман и Н. А. Булгаков) была совершенно невосприимчива к теории относительности и квантовой механике. Современные курсы по физике не читались ни в одном университете страны. По свидетельству Д. Д. Иваненко, в годы бурного и феерического взлета новых физических теорий советские чиновники от науки считали, что стране нет необходимости иметь больше нескольких физиков-теоретиков…
Было ли это русским консерватизмом или русским патриотизмом, судить не мне. Выдающийся математик С. П. Новиков засвидетельствовал, что даже Чебышев, при всем своем блестящем аналитическом таланте, оказался патологическим консерватором: «А. Ф. Каган рассказывал, что, будучи молодым приват-доцентом, он встретил старого Чебышева, пытался поведать ему о современной геометрии и т. д., а тот презрительно высказался о новомодных дисциплинах типа римановой геометрии и комплексного анализа. Созданная им школа была сильной, но и с сильной склонностью к провинциализму».
Следует отдавать себе отчет в том, что в дореволюционной России практически не было серьезной школы теоретической физики и что князь Голицын, набравшись европейского опыта, стал здесь уникальным исключением. Первые русские теоретики мирового уровня (Гамов, Ландау, Иваненко, Бронштейн, Фок *) появились лишь в 20-х-30-х годах исключительно благодаря возможностям пройти стажировку в лучших европейских университетах. Можно сказать и обратное: после того, как большевики такие контакты прервали, высокий уровень физической науки удавалось поддерживать почти исключительно благодаря «старым накоплениям» — школам Фридмана, Гамова, Ландау, Капицы, Иоффе, Шубникова.
В начале ХХ века борьба за новую физику в России была во многом связана с именем П. С. Эренфеста, вокруг которого кучковались молодые ассистенты и магистранты (В. Р. Бурсиан, Г. Г. Вейхардт, А. Ф. Иоффе, Ю. А. Крутков, Д. С. Рождественский), ратующие за реформу физического образования и критикующие консерватизм русской профессуры. 
В двадцатые годы этому способствовала встреча в Ленинграде «трех мушкетеров» от теоретической физики — Гамова, Ландау и Иваненко (Джонни, Дау и Димуса, как они сами называли себя, а вместе — «джаз-бандом»).  Несколько позже к «джаз-банду» прибился четвертый гений — М. П. Бронштейн, получивший кличку Аббата. По времени эта встреча совпала с открытием матричной и волновой механики Гейзенбергом и Луи де Бройлем. Естественно, переворот в физике глубоко взволновал всех четверых, и с 1926-го они, по признанию Г. А. Гамова, «пытались применить новую квантовую теорию для усовершенствования статистической физики». Теперь борьбу «отцов и детей» продолжила новая генерация физиков-теоретиков, для которых даже члены кружка Эренфеста казались «динозаврами».
В 1926-м Гамов и Иваненко опубликовали статью о пятимерном мире Калуцы в связи с квантовой механикой. В этой работе молодые люди, возможно, под влиянием  В. А. Фока, попытались применить только что появившийся аппарат квантовой механики и пятимерной геометрии для решения уравнения Шрёдингера.
Тогда же появилась первая статья Иваненко и Ландау с выводом релятивистского уравнения Клейна-Гордона, исходя из пятой координаты. В конце 1927 года была опубликована совместная статья Гамова, Иваненко и Ландау, посвященная построению иерархии физических теорий с использованием комбинации важнейших мировых констант, к которой восходят более поздние работы этих авторов, развивающие дираковскую гипотезу изменения мировых констант со временем.
В 1928–1931 годах Г. А. Гамов работал в крупнейших мировых центрах физики — Геттингене, Копенгагене и Кембридже. Именно с этим периодом его жизни связано революционное предсказание возможности преодоления потенциального барьера ядра частицами относительно невысоких энергий за счет квантовомеханического туннельного эффекта. Впервые применив волновую теорию к ядерным реакциям, Гамов сообразил, что туннелирование волн-частиц через «потенциальный барьер» ядра объясняет неувязки в экспериментах Резерфорда, а заодно — эмпирическую связь между энергиями бета-частиц, испускаемыми разными радиоактивными веществами, и их периодами полураспада (т.н. закон Гейгера-Нэттола, открытый еще в 1911 году).  В этих работах решено уравнение Шрёдингера для потенциального барьера ядра и показано, что, хотя энергия бета-частиц меньше высоты кулоновского барьера, окружающего ядро, имеется вероятность ее обнаружения за пределами барьера.
В результате этих работ возникло понятие «туннельного эффекта», позволявшего расщепить атомное ядро частицами доступных физике энергий. Истолкование альфа-распада как квантово-волнового проникновения частиц через барьер стало триумфом теоретической мысли, осенившей сразу трех человек — Г. Гамова, а также Р. Герни и Э. Кондона, статьи которых были практически одновременно опубликованы в Nature и Zeitschrift fur Physik.
Здесь, правда, надо иметь в виду, что заслуга Гамова состояла не столько в открытии самого квантового туннельного эффекта при радиоактивном распаде, сколько в обобщении на этот случай математической теории Л. И. Мандельштама и М. А. Леонтовича, в которой впервые говорится о возможности туннельного эффекта прохода частиц под барьером.
Много лет спустя Р. Стьюер в «Калейдоскопе наук» (1986) охарактеризует сложившуюся тогда ситуацию следующим образом: «Георгий Гамов ворвался в европейское сообщество физиков подобно метеору из окружающего пространства».
Говоря о феномене Гамова и об истоках его огромной проницательности, я, прежде всего, обращаю внимание на главную черту его ума — непревзойденную интуицию, без которой невозможна наука. Он обладал редкостной способностью находить аналогии между разными моделями или описаниями природы. Математические расчеты в практике Гамова носили вторичный характер — главным было аналоговое мышление. По словам С. Улама, он мог продвигаться очень далеко исключительно с помощью интуитивных картинок, почерпнутых путем сравнения из области истории или даже искусства.
7 февраля 1929 году, выступая в Кембридже в «дискуссиях по атомному ядру», Г. А. Гамов впервые предложил капельную модель атомного ядра, однако не использовал все ее возможности. Лишь много лет спустя он сокрушался о том, что, додумав эту модель до конца, мог бы еще в конце двадцатых предсказать деление ядер, открытое Ганном и Штрассманом только в тридцатых *. Это была еще одна из упущенных возможностей Гамова, преследовавших его в жизни.
Последующие работы Гамова и Хоутерманса, его встречи с Бором, Резерфордом, Вигнером, Паули и Максом Борном, живое общение с лидерами мировой физики ввело Гамова в высший круг мировой науки, позже расширенный регулярными встречами с Эйнштейном и ведущими американскими учеными *.
Судя по всему, приезд Хоутерманса летом 1930 года на 1-й всесоюзный съезд физиков в Одессу, последующие его поездки в Харьков и Ленинград и, наконец, работа в УФТИ, институте, в котором я проработал всю жизнь, во многом обязаны общению Хоутерманса с Гамовым.
Если в опытах Резерфорда энергия бета-частиц, используемых для разрушения атомных ядер, составляла около трех миллионов вольт, то Г. А. Гамов показал, что гораздо более эффективными «снарядами» для бомбардировки ядер, чем резерфордовские бета-частицы, могут стать ускоренные протоны. Согласно теории Гамова протоны с вчетверо меньшей массой и вдвое меньшим зарядом, чем у бета-частиц, могут вступить в реакцию с ядрами при значительно меньших энергиях, достижимых в те годы в лабораторных условиях.
Липа Розенцвейг любил рассказывать своим студентам о том, как Поль Дирак открыл антивещество с помощью прибора, именуемого ручкой, и с помощью лаборатории, именуемой головой. Здесь важно то, что большая часть парадигмальных открытий в физике делалась именно таким образом. При всей привязанности к опыту в физике очень важно мыслить аналогиями, моделями, находить общее между, казалось бы, несвязанными явлениями, интуитивно схватывать сущность. Как я уже сказал, всем этим Гамов обладал в совершенстве.
В Германии Гамов познакомился с австрийским физиком Фрицем Хоутермансом, который принял деятельное участие в строгих расчетах по теории ядерного распада, а приехав из Германии в Копенгаген, столь увлек своей теорией Бора, что тот без проволочек предложил ему годовую стипендию и возможность длительной стажировки в его институте. Именно здесь Гамов сообразил, что его теория потенциального барьера в равной мере применима как к случаю спонтанного распада ядер, так и к проблеме их бомбардировки быстрыми частицами. Именно Бор настоял на поездке Гамова в Кембридж для ознакомления с полученными результатами самого Резерфорда, заодно подсказав стратегию его психологической «обработки». Препятствием здесь послужило то, что к этому времени Резерфорд попытался объяснить многие свои результаты «классическим» путем и поэтому мог оказать сопротивление квантовомеханическому подходу Гамова.   
Гамов часто сравнивал себя с пауком, который притаился на краю паутины, поджидая легкую добычу. А заметив, что в сеть попала какая-то муха, бросался к ней. Первой такой «мухой» стал альф-распад ядер.
Можно с уверенностью утверждать, что теоретическое предсказание Гамова «развязало» руки экспериментаторам, штурмующим атомные ядра. По словам А. Ф. Иоффе, теория Гамова открыла путь для проникновения в ядро. Одно время прикомандированный к УФТИ *, Г.  А. Гамов настоял на необходимости создания здесь установки, в которой протоны разгонялись до нескольких сот тысяч электрон-вольт — благо необходимая для этого высоковольтная техника была уже создана. Еще раньше, зимой 1928–1929 гг., Гамов доложил о своих расчетах в лаборатории Резерфорда, тем самым стимулировав работы Кокрофта и Уолтона по искусственному расщеплению ядер ускоренными пучками протонов умеренных энергий.
Есть все основания считать именно Гамова главным инициатором работ по бомбардировке ядра протонами как в Кембридже, так и в Харькове. Сохранился препринт работы Гамова «Квантовая теория структуры ядра» с юмористической дарственной надписью «Вальтер Карлычу Антону», то есть А. К. Вальтеру. Потребовалось около трех лет для того, чтобы теория Гамова была экспериментально подтверждена сначала Кокрофтом и Уолтоном в Кембридже и затем группой Лейпунского — в Харькове.
Когда в 1931 году Гамов вернулся из зарубежной командировки, в стране уже царили иные порядки. На многочисленные зарубежные приглашения ему не давали разрешения на выезд, сталинский железный занавес опустился. С Г. А. Гамовым произошло приблизительно то же самое, что позже с П. Л. Капицей — оба попали в советскую мышеловку… Одно время Гамов даже вынашивал план бегства, но попытка «унести ноги» из страны, все больше напоминающей тюремный лагерь, ему не удалась.
В отличие от молодого Ландау, Гамов прекрасно понимал звериную сущность коммунистического режима, а его идеологию и философию уподоблял средневековой схоластике (здесь их взгляды полностью совпадали). По этому поводу я хотел бы привести бытовавший тогда каламбур, представленный в виде анекдотического вопроса: «В чем различие и сходство между матом и диаматом?». Ответ: «Матом кроют, а диаматом прикрываются, однако и то, и другое является мощным оружием в руках рабочего   класса».
В 1933 году Гамов получил приглашение принять участие в Сольвейговском конгрессе, в работе которого участвовали самые выдающиеся физики, и совершенно неожиданно получил разрешение на выезд *. На родину Гамов не вернулся, большую часть жизни проработав в США — вначале в столичном университете Джорджа Вашингтона (1934–1956), а с 1956 года и до смерти в университете города Боулдера (штат Колорадо) **.
Если бы Георгий Антонович остался в СССР, то с учетом отрицательного отношения к большевизму, его судьба была бы предопределена — через четыре года он попал бы в жернова, перемоловшие почти весь цвет советской физики. Впрочем, ему досталось и вдогонку — 20 мая 1938 года Общее собрание АН СССР приняло позорнейшее решение о лишении академических званий большой группы выдающихся ученых, в том числе Гамова ***.
Причина бегства Гамова из СССР ясна и определенна — он жаждал свободы, общения с ведущими физиками мира, странствий по миру, не хотел зависеть от произвола советских чиновников, ненавидел власть и убогость советского существования. Впрочем, меркантильные соображения, как мне кажется, не стояли у него на первом месте, и вообще его любовь к материальным благам несколько преувеличена биографами. Гамов на дух не переносил советскую власть, хотя один из ее создателей учился у его отца ****. Кстати, все друзья его молодости — Ландау, Иваненко, Бронштейн — через несколько лет после бегства Гамова были репрессированы, так что фактически тогда своим бегством он спасался от смерти…
Гамова в равной мере интересовали микро- и макромир — от альфа-распада в ядерной физике до Омеги в космологии. В США Гамов занимался уже не внутриядерными, а внутризвездными процессами: эволюцией звезд, звездными взрывами, белыми и черными карликами, скоростями звездных термоядерных реакций, образованием химических элементов во Вселенной и т. п. процессами. Здесь он получил еще несколько результатов Нобелевского уровня, которые вполне могли бы не состояться без эмиграции из СССР (вспомним судьбу того же Бронштейна!). Это теория рождения Вселенной путем первичного горячего взрыва, теория бета-распада (совместно с Э. Теллером), а также всестороннее исследование генетического кода ДНК. Без преувеличения можно сказать, что именно Гамов стоял у истоков новой космологии, расцвет которой начался после публикации его работ.
Теория Большого Взрыва («hot big bang») соединила геометрию и динамику модели Фридмана с ядерной физикой. Сам Гамов считал, что идея горячего начала мира принадлежала Фридману. Вселенная берет начало из сингулярности, в которой «плотность и температура вещества были практически бесконечными». В центре гамовской космологии стояли два вопроса: синтез элементов и космическое излучение. Свою роль он видел в обогащении этих представлений оценкой роли ядерных процессов и объяснением происхождения химических элементов. Он исходил из идеи, что высокие плотность и температура вещества на ранней стадии развития Вселенной были тем «атомным котлом», в котором «варились» (синтезировались) все химические элементы *.
Гамовская теория «Большого Взрыва» — результат синтеза физики ядра с космологией Ж. Леметра **. В рамках этой теории Гамов предсказал существование реликтового излучения, экспериментальное обнаружение которого было позже отмечено (с целым рядом казусов) Нобелевской премией.
Взяв за основу два числа — возраст мира и среднюю плотность вещества во Вселенной, Гамов получил третье — температуру реликтового излучения, то есть первичного излучения, возникшего в момент Большого Взрыва и сохранившегося до наших дней (как и первичное вещество), только в охлажденном за счет расширения виде.
В определении температуры этого излучения я вижу прямое наследие, идущее по линии Голицын-Фридман-Гамов. Теоретический расчет Г. А. Гамова, Р. Альфера и Р. Хермана привел к значению температуры реликтового излучения в 5–7 К, тогда как непосредственные измерения А. А. Пензиаса и Р. А. Уилсона — к значению в 3,1 К (окончательное ее значение — 2,726 К) ***.
Предсказание реликтового излучения в космологии Фридмана-Гамова, бесспорно, стало одним из величайших триумфов науки ХХ века. После этого открытия Гамов вместе с учениками много занимался космологическими проблемами звездной энергии и происхождения элементов, высказав ряд плодотворных идей, впоследствии приведших к протон-протонному циклу Ганса Бёте. Гамов не любил длинных расчетов и буквально «сорил» идеями, когда, интуитивно понимая физику явления, делился ими с более сильными математиками. О себе он говорил, что в истории с ядерными источниками энергии звезд сыграл роль катализатора: всё устроил и с чем вошел, с тем и вышел — как углерод у Г. Бёте.
Вот как оценил вклад Гамова с сотрудниками в современную космологию крупнейший западный историк науки С. Вайнберг: «[Они] заслуживают колоссального уважения помимо всего прочего за то, что захотели серьезно воспринять раннюю Вселенную и исследовать то, что должны сказать физические законы о первых трех минутах [Вселенной]».
После открытия структуры ДНК Д. Уотсоном и Ф. Криком в 1954 году, тоже удостоенного Нобелевской премии, именно Гамов впервые теоретически обосновал, что эта структура содержит в себе генетический код, определяющий морфологию зародившегося организма. Он высказал предположение о существовании триплетного кода из четырех символов («оснований»), управляющих развитием жизненных процессов — божественного кода, как называют это современные мистики.
Главная идея Гамова заключается в том, что строительный материал жизни — 20 аминокислот, из которых строятся все белки и которые несут генетическую информацию, —  записывается из четырехбуквенного алфавита (адеин, гуанин, цитозин и тимин в ДНК *) трехбуквенными словами. Эта идея стала очередным триумфом генетики и последним личным успехом Гамова в большой науке.
У Гамова имеется еще один «вклад» в физику, часто опускаемый его биографами. Его  иногда называют «дедом водородной бомбы»: в ранней молодости он высказал соображение, что термоядерные реакции могли бы привести к высвобождению огромных количеств энергии, а позже совместно c австрийцем Хоутермансом и англичанином Аткинсоном занялся теорией термоядерных реакций. Когда в 1934 году Гамову предложили должность профессора в университете имени Джорджа Вашингтона, он попросил университет пригласить еще одного теоретика — чтобы было с кем говорить о теоретической физике. Это был венгерский физик Эдвард Теллер, с которым Гамов подружился в Институте Бора и который в те давние годы Э. Теллер еще занимался молекулярной химией, а не созданием термоядерного оружия. Много позже, отвечая на вопрос о роли Гамова в этом отцовстве, Теллер писал: «Джо был полон идеями, в основном ошибочными. Однако у него было чудесное свойство не обижаться на критику и даже с готовностью ее принимать. В тех же, относительно немногих, случаях, когда он не ошибался, его идеи были по-настоящему плодотворны».
Здесь стоит также напомнить, что еще в начале 30-х Гамов был инициатором создания в Ленинграде Института теоретической физики. Вместо него был основан Физическтй институт Академии наук (ФИАН), который в 1934 году переехал в Москву и стал убежищем для научной школы академика Леонида Мандельштама. Именно выпускники этой школы Андрей Сахаров и Виталий Гинзбург в конце 40-х годов выдвинули ключевые идеи первой советской водородной бомбы. Таким образом, Гамов действительно заслужил титул «деда», породившего настоящих «отцов» как в США, так и в СССР.
Сам Гамов признался, что главным его вкладом в проблему бомбы было то, что «он перетащил Теллера в Америку». Здесь нет необходимости разбираться с долей участия Гамова в создании американской водородной бомбы, но у двух великих физиков — Гамова и Теллера — было несколько совместных работ, в том числе касающихся известного правила отбора Гамова-Теллера для бета-распада. Судя по всему, работа Гамова в области атомных взрывов в США, к которой он был допущен в 1948-м, во многих точках пересекалась с аналогичными расчетами Ландау в СССР — теоретический анализ воздействий ударных волн.
В обязанности Гамова в качестве университетского профессора входила также организация международных конференций: до начала второй мировой он успел провести пять крупных форумов с участием Бора, Ферми, Бёте, Дельбрюка, Чандрасекара и других выдающихся физиков.
В последние годы жизни любопытство Гамова было приковано к возможной изменчивости фундаментальных физических постоянных, однако решить эту проблему он уже не успел… Преждевременному уходу из жизни (1968) в какой-то мере способствовала прогрессирующая с годами алкогольная зависимость…
Свою автобиографическую книгу Гамов назвал образно и символично «Моя мировая линия». Первую свою книгу «Атомное ядро и радиоактивность» он издал в 26-летнем возрасте, и она несколько раз переиздавалась в СССР и за рубежом. В Америке он написал два десятка великолепных книг по истории физики и популяризации науки, получивших мировое признание за ясность изложения и удивительный талант говорить просто о сверхсложных вещах. Возможно, эти книги привлекли к занятию физикой сотни и тысячи талантливых молодых людей, что само по себе является огромным вкладом в науку.
Позором для СССР стал запрет на упоминание имени и работ Гамова вплоть до начала 80-х годов. Его книги хранились только в спецхране, а первые отечественные мемориальные работы о нем датируются 1989 (!) годом — это при том, что за рубежом опубликовано огромное количество материалов о жизни и творчестве этого выдающегося физика. АН СССР посмертно восстановила Гамова в списках своих членов лишь 22 марта 1990 г. среди 49 (!) репрессированных и эмигрировавших из страны ученых.
Дабы как-то «оживить» литературный портрет Гамова, слывущего человеком безграничной энергии и юмора, украшавшего любую компанию изобретательностью и весельем, приведу несколько характеристик этого экстравагантного ученого, на мировой линии которого столько бифукационных точек или идей. Г. Меллер, анализируя ранние годы становления института Н. Бора, пишет о Гамове: «Временами возникало ощущение, что на самом деле он [Гамов] использует всё свое время и энергию на придумывание шуток и грубоватых острот и что он именно это считал, так сказать, своей главной задачей, а что важные  статьи, которые он писал тогда об бета-распаде и свойствах атомных ядер были лишь побочными продуктами его деятельности».
Аспирантка Гамова в университете Джорджа Вашингтона 50-х годов, а ныне известнейший американский астроном Вера Рубин: «Он не умел ни писать, ни считать. Он не сразу сказал бы вам, сколько будет 7х8. Но его ум был способен понимать Вселенную».
Еще одно свидетельство Э. Теллера: «Да, Гамов обладал плодотворным воображением. Он был исключительно милым парнем и, более того, это был единственный из моих друзей, кто серьезно считал меня математиком… Он был из тех, кто не склонен молиться на свои изобретения. Он мог предложить занятную идею, и если она не проходила, тут же обращал это в шутку. С ним было поразительно приятно работать вместе».


Рецензии
Блистательный глубокий очерк. СПАСИБО! С уважением

Александр Багмет   03.07.2014 07:29     Заявить о нарушении
Дорогой Александр, Вам тоже спасибо за понимание и оценку.
Здоровья и успехов!
Ваш

Игорь Гарин   03.07.2014 11:13   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.