Время у Пушкина

«Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю», – писал А.С.Пушкин в примечаниях к «Евгению Онегину». Но это не значит, что между реальным временем и его изображением в романе нет никакой разницы. Любое литературное произведение – это «вторая реальность», созданная эстетическими средствами и подчинённая эстетическим законам. М.Бахтин придумал термин «хронотоп» для обозначения пространственно-временного единства, в котором происходит действие художественного произведения.

С незапамятных времён люди задумывались над тем, что такое время: это некая лента, по которой мы движемся в едином направлении, или это, наоборот, нечто движущееся сначала по направлению к нам, а потом – от нас, неподвижных. Пространственное восприятие времени выразилось в таких словах, как «прежний», «прежде» – раньше, то есть «впереди». Нетрудно заметить, что если и осталось нынче такое восприятие, то его направленность изменилась: «всё впереди», т.е. «будет», «всё позади» – «в прошлом». Известно, что субъективное восприятие времени не совпадает с объективным его ритмом. Приятные моменты кажутся нам короче, чем на самом деле, а длительность неприятных мы склонны преувеличивать. Кроме того, у каждого есть так называемая индивидуальная секунда.

В реальной действительности время объективно, независимо от сознания человека, линейно, асимметрично в причинно-следственных связях и необратимо. Художественная литература то и дело разрушает эти незыблемые принципы. Читатель с удовольствием принимает игру, подчиняя объективность своей эстетической потребности.

У А.С.Пушкина особенности художественного времени чётко связаны с жанровой природой произведений, с художественным методом отображения действительности, с хронологией создания произведений, с исторической обстановкой и взглядами автора на историю, с эстетической задачей.

Пушкинское художественное время сочетает в себе черты, присущие новой литературе в целом: неравномерный ход сюжетного времени, задержки в точках описаний, временные сдвиги, отступления вспять, параллельное течение времени в разных сюжетных линиях, – с особенностями художественного времени, присущими разным жанрам фольклора и литературы предшествующих эпох.

Немало сказано о Пушкине как о родоначальнике русской литературы, который не только явился первым по хронологии, но и, главное, сумел обобщить предшествующий опыт и дать магистральную линию развития литературы на будущее. Поэтому он был вынужден постоянно обращать внимание читателя на специфику литературы, в том числе на условную природу изображения времени.
Такое пристальное внимание автора к образу времени особенно явственно в романе в стихах «Евгений Онегин». Это произведение – центральное в творчестве Пушкина и по значению, и хронологически. В.Непомнящий подчёркивает, что годы его создания (1823 – 1830) – это центральное семилетие творческого пути поэта, – и особенную, двойственную природу жанра романа в стихах. Ведя объективный рассказ о героях и событиях, автор упивается лиризмом, постоянно выводя на авансцену своё восприятие описываемых вещей, свои ощущения, свой внутренний мир. И, хотя этот внутренний мир автора нужно тоже воспринимать как «вторую реальность», он влияет на нашу национальную картину мира и тем самым в какой-то мере и на саму «первую» реальность.

Боже, сколько пушкинистов в наше, советское время попалось на удочку Пушкина, высчитывая год рождения Онегина (около 1796), Татьяны и Ленского (1802-1803), время действия каждой из глав... Советская пушкинистика вольно или невольно стремилась всё повествование втиснуть в рамки до 14 декабря 1825 г.
По словам самого Пушкина, действие первой главы разворачивается «в конце 1819 г.» Ой ли? Зимой в широкой летней «шляпе ; la Bolivar» не очень-то пощеголяешь и не напялишь её к «бобровому воротнику». Здесь сразу обнаруживается несоответствие изображённого времени не только фактическому, но и продекларированному автором. Ключ к особенностям восприятия времени героем даёт эпиграф к первой главе: «И жить торопится, и чувствовать спешит». В четвёртой главе наша догадка находит подтверждение. Сам автор говорит о герое: «убил он в свете восемь лет», тогда как в первой главе показал нам один день Онегина – «и завтра то же, что вчера». Восемь лет – как один день. Такой приём обобщения и типизации можно назвать циклическим временем.
Сюжетное время героя может ускорять свой бег при помощи сжатого изложения, словесных формул. Так и в «Онегине»: «Семь суток ехали оне…», «Убив на поединке друга, дожив без цели, без трудов до двадцати шести годов…», «Дни мчались…»

Наряду с этим, обычным приёмом, Пушкин использует в романе свой, оригинальный приём пропущенных строф, так будоражащий наше любопытство. Вопреки распространённому мнению, некоторые строфы заменены точками или цифрами вовсе не по цензурным соображениям, а для того, чтобы указать, что что-то происходило, хотя и не изображено: то, что и так ясно, например приём Онегина и Ленского у Лариных в третьей главе, либо то, что неважно для сюжета. Яркий пример – цифры VIII и IX в седьмой главе, после чего следует описание свадьбы Ольги с уланом. Сколько времени прошло с момента гибели Ленского? «Не долго плакала она»… День, месяц, год, несколько лет? Пусть читатель судит сам.
Приём пропущенных строф ускоряет бег сюжетного времени. В ногу с ним идут диалоги. Традиционно считается, что описания замедляют ход сюжетного времени.
Особенность «Евгения Онегина» в том, что хрестоматийные, вошедшие чуть ли не в подсознание описания природы могут служить, наоборот, для убыстрения сюжетного времени. Например, начало седьмой главы: «Гонимы вешними лучами…». В четырнадцати строчках – вся весна с середины марта до конца мая, начала июня. Причём интересно употребление грамматических времён: «уже сбежали», «встречает», «блещут», «шумят», «уж пел», то есть временные координаты автора движутся относительно изображаемого процесса. Описание летнего вечера в деревне, Тверской улицы в Москве также не останавливают действие, а движутся вместе с ним, показывая его длительность: «Татьяна долго шла одна. Шла, шла…»; «В сей утомительной прогулке проходит час, другой…»

Авторское время взаимодействует со временем героев, то вклиниваясь в него: «Так уносились мы мечтой к началу жизни молодой», то отводя поэтический сюжет в сторону в так называемых «лирических отступлениях» (которые ни о чего не отступают, но – если говорить об образе времени – переводят его в другой план). Автор создаёт иллюзию реальности событий («С ним подружился я в то время...», «Письмо Татьяны предо мною...»), но сам всё время разрушает её, подчёркивая вымышленную природу литературы («Я думал уж о форме плана и как героя назову…», «та, от которой он хранит письмо…»).

А.А.Потебня справедливо утверждал, что авторское время в лирике –  praesens, настоящее; в эпосе – perfectum, совершенное прошедшее. Двойственная природа романа в стихах проявляется в этом аспекте очень ярко. По словам В.Непомнящего, каждый из главных героев олицетворяет отношение автора к себе самому в разное время. Ленский – изжитое прошлое автора, его юность, по чистоте которой он тоскует, но без жалости распростился с её заблуждениями. Онегин – это недавнее, даже ещё до конца не изжитое прошлое, за которое стыдно и от которого хочется избавиться. Татьяна – это лучшее в представлениях автора о человеке, тот идеал, к которому тянется душа.
Непомнящий видит в авторском сюжете «Онегина» процесс изменения души через создание этого самого романа. Пометка в рукописи при завершении восьмой главы в Болдине: «7 лет, 4 месяца, 17 дней» – авторское, можно даже сказать, биографическое время написания романа, но также и художественное время сюжета о создании романа.

В этой сюжетной линии огромную роль играет образ читателя. Только при наличии такого образа в художественном произведении говорят об особом читательском времени. Авторы сентименталистских романов и до Пушкина обращались к читателю. Пушкин использует традиционный приём для формирования нового отношения публики к литературе, для воспитания художественного вкуса, для очерчивания круга тех, кому адресован роман в стихах.

Читательское время здесь, по расчётам автора, включает в себя не только время, необходимое для чтения, но и время ожидания выхода из печати следующих частей произведения. Так и первое издание «Онегина» выходило отдельными главами. Зная, что между выпуском третьей и четвёртой глав будет большой перерыв (3 месяца), Пушкин за счёт читательского времени растянул время героев. Читатель переживает за Татьяну, перед которой «блистая взорами, Евгений стоит, подобно грозной тени». Но тут следует лукавый пассаж автора:

Но следствия нежданной встречи
Сегодня, милые друзья, 
Пересказать не в силах я,
Мне должно после долгой речи
И погулять, и отдохнуть, –
Докончу после как-нибудь.

И в четвёртой главе автор не сразу приступает к описанию свидания. Растягивая читательское время, Пушкин не только подогревает интерес к повествованию, но и показывает, как медленно тянулось время для Татьяны (тогда как лишь «минуты две они молчали...»).

Автор «Онегина» раздвигает границы изображённого времени. Он смело заглядывает в «век блестящий и мятежный» римского поэта Овидия; по-свойски приветствует «божественного» Гомера, кумира 30 веков. Благодаря ассоциации с образом «прародительницы Эвы», образ Онегина, стремящегося к запретному плоду, получает колоссальную силу обобщения.

Будущее также подвластно ему. В конце второй главы автор обращает к потомку, будущему читателю, «чья благосклонная рука потреплет лавры старика», наверное, лет через тысячу. Пушкин вспоминает выражение любимого лицейского преподавателя Галича об античных поэтах! Утопия в седьмой главе о дорогах, которые «у нас изменятся безмерно» «лет чрез пятьсот», насквозь проникнута такой современной иронией!

Д.С.Лихачёв среди особенностей новой литературы (в отличие от древней) назвал перспективу времени, т.е. потребность, ведя повествование, не забывать о том моменте, в котором находится пишущий. Например:

Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель.
Там некогда гулял и я,
Но вреден север для меня *.
 
* Писано в Бессарабии.

Пушкин здесь, по обыкновению, сплетает в один узел время героя, читателя и автора. Художественное время всё время маскируется под реальное. Так, будто из самой жизни, въезжает в шестую главу на коне «горожанка молодая», читательница «Онегина». Сам Евгений в восьмой главе читает журналы с критикой романа. Эффект присутствия при создании того самого романа, который читатель держит в  руках, – и в ироническом четверостишии:

И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей
(Читатель ждёт уж рифмы розы –
На вот, возьми её скорей!).

Яков Смоленский заметил, что время в романе «Евгений Онегин» оживлено гением Пушкина. Мы не просто читаем описания зимы, весны, летней лунной ночи – мы как будто присутствуем при происходящем, считает он. Продолжая его логику, можно сказать, что образы русской природы, созданные в романе, находят отражение в сознании при виде соответствующих пейзажей, тем самым расширяя мир «Онегина» и распространяя его художественное время до наших дней.
«Пушкин вступает с нами в диалог», – пишет Ю.М.Лотман. В каждую новую эпоху поэт остаётся современником читателя, начиная с первых строк: «Без промедленья, сей же час, позвольте познакомить вас!» Нравственно-психологические типы Онегина, Татьяны, Ленского встречаются в любых исторических условиях. Открытость художественного времени «Онегина» (точка зрения, при которой предполагается иная реальность, существующая вне пространства и времени произведения) безгранична.

Открытость – это основной принцип изображения времени Пушкиным. «В сущностном пространстве всё обитает одновременно, рядом и связано уже не последовательностью, как в эмпирическом времени, а своего рода расстоянием – иерархией предметов» (В.Непомнящий, «Поэзия и судьба»). В ответ на пробуждение души является «гений чистой красоты», в ответ на «духовную жажду» – серафим, а не наоборот. Чтобы их заметить, надо быть готовым к встрече с ними. Без понимания причинно-следственной и ценностной иерархии нет адекватного восприятия художественной системы Пушкина в целом.

В лирике время представлено наиболее обобщённо. Специфика её как рода литературы – сиюминутное переживание интимного чувства. Действие в стихах происходит «всегда». Читатель, исполнитель – стихи ведь пишутся для чтения вслух – находят созвучие чувствам автора в своей душе, отождествляют авторское время со своим. Лирика Пушкина отражает какие-то факты биографии автора и его отношение к адресатам, претендует на то, чтобы слыть в восприятии читателей лирическим дневником автора (художественным образом) и в то же время интересна нам как выражение наших собственных чувств, переживаний, отношения к людям, явлениям и событиям. Тем самым образ времени в ней расширяется.

В.Непомнящий видит в стихотворении «Осень» (1833) образ вселенной. В 12-ти «разомкнутых на вечное» строфах, пишет он, наглядно представлен образ времени в виде восходящей спирали. Исследователь считает, что время-спираль, поднимающее Пушкина вместе с собой, объединяет всё его творчество в целом. Так, элегия «Желание» (1816) содержит в себе уже элегию 1830 г. «Безумных лет угасшее веселье…» «Домовому» (1819) – домашнее завещание потомкам, как «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836) – поэтическое завещание и руководство к действию. Можно не ограничиваться лирикой и продолжить, что «Дубровский» (1833) – это зерно, из которого выросла «Капитанская дочка» (1836). Разоблачение «романтических ужасов госпожи Радклифф» сменилось изображением «русского бунта, бессмысленного и беспощадного».

Спиральность, концентричность образа времени у Пушкина можно проиллюстрировать, сравнив описания одного и того же пейзажа в стихотворении «Деревня» (1819), в начале 2-й главы «Евгения Онегина» (1823) и в стихотворении «Вновь я посетил...» (1835).

«Деревня» вся устремлена из настоящего а la сентиментализм в прекрасное будущее, в котором хочется быть: «Увижу ль, о друзья, народ неугнетенный...» и проч.

«Деревня, где скучал Евгений», манила сосланного на юг автора своею недосягаемостью, отсюда и каламбурный эпиграф из Горация. Вся 2-я глава проникнута жаждой духовного родства с Россией, с деревней.

Лирический герой стихотворения «Вновь я посетил...», умудрённый опытом жизни, отмечает покорность человека и природы общему закону смены поколений, течения времени. Работая над этими стихами, Пушкин стремился к сочетанию предельной искренности, интимности с обобщением, опять же до предела. Среди стихов на любимую Пушкиным тему воспоминания это – одно из наиболее ярких. Лирический герой в данный момент речи охвачен воспоминаниями. Он вспоминает прошлое и как он тогда «воспоминал с грустью...», он представляет, как в будущем его внук «вспомянет» о нём не как о поэте, а как о своём предке. Чувства, выраженные в стихотворении, близки каждому, где бы и когда бы он ни родился. И в то же время, посещая пушкинское Михайловское, мы очень конкретно соотносим все эти строчки с жизнью Пушкина.

Результатом предельной обобщенности в лирике выступает «вечное» как высшая форма вневременного. Ещё в Лицее Пушкин полемизирует с «арзамасцами», непосредственными предшественниками, насчёт времени и конечности бытия: «Моё завещание. Друзьям» (1815, см. Непомнящего). Тема смерти – одна из постоянных на протяжении всей творческой жизни Пушкина. Его лирика развивала эту мысль от эпикурейского «Миг блаженства век лови» (1814) к ужасу осознания, что всё преходяще: «Ничтожество меня за гробом ожидает» (1823), от веры в загробную жизнь: «Так иногда в родную сень летит тоскующая тень...» («П.А. Осиповой», 1825); «И, верно, надо мной младая тень уже летала» («Под небом голубым...», 1826), к осознанию вечности как способа существования поэтического дара: «Душа в заветной лире...» («Я памятник себе воздвиг...», 1836).

По словам В.С.Непомнящего, «его время было безграничным», он был современником всех, о ком писал...

Художественное время драмы – это время исполнителей, и оно же – время зрителей. Пушкин сознательно выбрал драматическую форму для «Годунова» и говорил о событиях истории: «Это волнует живо, как свежая газета» («C’est palpitant, comme un journal d’hier» – из письма к Н.Н.Раевскому-сыну). Театральная условность помогает Пушкину подтверждать конкретными примерами вечные аспекты бытия.

В драме, как и в лирике, всё происходит сейчас и вообще. Пушкинская драма выросла-то из лирики. Драматизированную форму имеют полностью или частично стихотворения «Разговор книгопродавца с поэтом», «Сцена из Фауста», «Поэт и толпа», «Герой», поэма «Цыганы». В драматических произведениях Пушкина эффект присутствия, сиюминутности происходящего соединяется с предельной обобщённостью.

В «Маленьких трагедиях» и в «Русалке» вневременной характер изображённого подчёркивается наименованиями героев: Князь, Дочь, Она, Барон, Герцог, Председатель, Молодой человек… Имя Дон Жуана взято как нарицательное.
Чтобы понять смысл «Моцарта и Сальери», надо учитывать, что персонажи интересуют драматурга не как конкретные исторические лица (отравил – не отравил), а как два типа художников вообще. Герои этой трагедии живут в разных системах координат. Сальери живёт «здесь и сейчас» и растягивает эту точку во времени и пространстве по своим интересам.

«Что пользы, если Моцарт будет жив?…
…Что пользы в нём? Как некий херувим,
Он несколько занёс нам песен райских,
Чтоб, возмутив бескрылое желанье
В нас, чадах праха, после улететь!
Так улетай же! Чем скорей, тем лучше!»

Он считает себя вечным, а Моцарта смертным. Вместо мира, в центре которого Бог, он создаёт свой мир с собой в центре и сердится, что в его пределах правды нет ни «на земле», ни «выше». Он не понимает ущербности, одномерности своего мира. Там всё перепутано: есть яд – надо найти врага, нет врага – убью друга. Он остаётся со своим злодейством несовместен с гением Моцарта, потому что по большому счёту, в вечности, их «хронотопы» не совпадают. Для Моцарта главное – божественная гармония музыки, а не собственное «божество». Мир Сальери конечен вместе с ним, а мир Моцарта вечен, как вечно искусство.
Прозы в русской литературе до Пушкина практически не было. Пушкинская проза началась с автобиографических записок, цель которых – запечатлеть важные моменты своей жизни в общей картине эпохи. Поэтому в них, наряду с описаниями, сильно лирическое, личностное начало. Фрагмент <«Державин»>, например, воссоздаёт облик немощного старика, оживить которого смогла только поэзия. Здесь же с юмором дана несобственно-прямая речь Дельвига и его впечатление от великого поэта прошедшей эпохи. «Я прочёл мои “Воспоминания в Царском Селе”, стоя в двух шагах от Державина». Ясный, живой, взволнованный голос человека, который много лет хранит в своём сердце чувства, вызванные этой встречей, кажется, звучит «в двух шагах» от нас. Да сколько же лет этому Пушкину, если он видел Державина и запросто беседует с нами?!

С прозой Пушкина надо быть начеку. «Путешествие в Арзрум» основано на путевых записях поэта. Но, говорят, хронологически он не мог встретиться с телом убитого Грибоедова. Значит, здесь, как в художественной литературе, присутствует вымысел.

В прозе Пушкина всегда можно выделить образ повествователя, будь то герой, названный по имени, или некая система отношений к описываемому, выраженная языковыми средствами. Например, в повести «Пиковая дама» (1833) повествователь – человек высшего света, хорошо знакомый с игрой в карты, современник Пушкина. В «Капитанской дочке» повествователь – сам главный герой, Гринёв, со своей стилизованной под XVIII век речью. В «Повестях Белкина» своё художественное время имеют и каждый рассказчик, и сам И.П.Белкин, и «издатель». Значит, здесь можно выделить время повествователя, которое очень даже может не совпадать  со временем героев.

В повести «Пиковая дама» время повествователя максимально приближено к времени написания. Время героев в него постоянно вклинивается. Сюжетное время I – VI глав прошлое, перфектное, хоть и недавнее по отношению к моменту речи повествователя. Заключение – настоящее, продолжающееся. Время игры в карты – время взаимодействия с инфернальными силами. Повествователь не даёт однозначного ответа на вопрос: повторяющиеся события – совпадение или воля потусторонних сил?

Ночь в доме графини и сутки похорон расчислены с указанием часов и минут – это средство создания образа пунктуального Германна. В образе графини – игнорирование хода времени. Она, модница шестьдесят лет назад, следованием моде юности пытается остановить время для себя. Лизавета Ивановна, которая живёт, повторяя чужую жизнь, – двойник графини, гарант отсутствия живой жизни в свете. Можно предугадать, что произойдёт с её воспитанницей.
Для усиления читательского интереса автор использует временные сдвиги: сюжетное время возвращается вспять, чтобы объяснить происшедшее, – в «Повестях Белкина», в «Дубровском». В «Капитанской дочке», кроме того, параллельно течёт время разных сюжетных линий: Гринёв под арестом – Маша в Царском Селе.

Есть соблазн сравнить образ времени, его оценку и т.п. в повести «Капитанская дочка» и в историческом труде «История Пугачёва» (цензурное название – «История пугачёвского бунта»). Объективный взгляд Пушкина-историка ужаснул эстетическое и нравственное чувство  Пушкина-поэта, и появляется повесть (Марина Цветаева назвала её «сказкой») о крестьянском царе, человечном и великодушном: «Казнить, так казнить, жаловать, так жаловать…» Отношение автора-рассказчика к пугачёвской эпохе в этих двух работах очень сильно различается. Бесстрастный историк и тонко чувствующий поэт, Пушкин уравновешивает фактографическую точность одной работы «возвышающим обманом» другой. 

Питая напряжённый интерес к истории, Пушкин глядит на неё с позиций поэта и в других художественных произведениях: в Х главе «Евгения Онегина», в «Борисе Годунове», в «Медном всаднике», в «Полтаве» и др. Особенность исторического времени новой литературы, включая сюда и Пушкина, – обобщение, вымысел и домысел. Так, например, историческая Матрёна в последней романтической поэме Пушкина «Полтава» названа поэтическим именем Мария.

Пётр I был любимым историческим деятелем Пушкина. Его образ дан во многих лирических, лиро-эпических и даже прозаических произведениях Пушкина.

Решил Фиглярин, сидя дома,
Что черный дед мой Ганнибал
Был продан за бутылку рома
И в руки шкиперу попал.

Сей шкипер был тот шкипер славный,
Кем наша двигнулась земля,
Кто придал мощно бег державный
Рулю родного корабля...

(«Моя родословная», 1830)

Явлением Пушкина Россия ответила на петровские реформы. Пушкин возвратил России национальный язык, национальный дух, национальный характер. С Петром он сравнивал Николая I: «Начало славных дел Петра мрачили мятежи и казни» («Стансы», 1826). «Во всём будь пращуру подобен», – т.е., умея наказывать, умей и прощать, – поучает Пушкин царя в стихотворениях «Стансы» и «Пир Петра Первого» (1835). Поэмы «Полтава» (1828) и «Медный всадник» (1833) показывают про¬тиворечивый, «ужасный» и «прекрасный» облик царя Петра I, победителя врагов и стихии, основателя города, который стал «полнощных стран красой и дивом». Причём «Медный всадник», как поэма, сплошь пронизанная символами, выдвигает на первый план «вечное», затушёвывая привязку изображаемых событий к определённому времени.

Начало романа о Петре и его крестнике арапе Ибрагиме (1827, редакторское название «Арап Петра Великого») прямо предшествует «Петру I» (1945) А.Н.Толстого по замыслу широкой исторической картины.

Исторические события для Пушкина – повод к развитию своей поэтической мысли.
Новаторство Пушкина, определившее магистральную линию развития национальной литературы, связано с традициями словесности предшествующих эпох. Художественное время фольклорных жанров, литературы античности и средневековья, а также современной Пушкину словесности остроумно переосмыслялось им, служа для построения оригинального образа времени.
Например, в «Капитанской дочке» он использовал как кирпичики для построения своего художественного мира древние типы ценностных ситуаций: идиллическое время в отчем доме («Я жил недорослем...»), авантюрное время испытаний на чужбине (служба в Белогорской крепости и пугачёвский бунт), мистерийное время схождения во ад (военный суд над Гринёвым).

Замкнутое время сказки не подразумевает других событий, кроме описанных. Дети чувствуют эту особенность в пушкинских сказках («А море, наверное, высохло», – о том, что было после конца «Сказки о рыбаке и рыбке»). В сказке события заведомо вымышленные, время и пространство заведомо фантастические. Описания движут действие фольклорных сказок (Д.С.Лихачев). А в пушкинской «Сказке о мёртвой царевне...» описание, например, горы с норой тормозит действие. В «Сказке о рыбаке и рыбке» повторяющиеся с вариациями описания также тормозят действие.

Выдуманный мир «У Лукоморья» – это не просто присказка, которая вводит в сказку. Это памятник няне Арине Родионовне, народной музе Пушкина, образ её «исполнительского» времени. Это и изображение всего мира, в котором автор – свой человек. Дуб – древо жизни. «По ту сторону» изображаемого ничего не происходит, говорит сказка. Она всегда воспевает вечные ценности, торжество добра над злом, а любви над завистью – в этом смысл пролога к «Руслану и Людмиле».

Называя своё произведение сказкой, автор поэмы сближает его время с эпическим временем былин: «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». Одновременно это и цитата из Оссиана, связь со скандинавским эпосом и произведениями российских предромантиков...

В поэме «Руслан и Людмила», в отличие от сказки и былины, время не однонаправленное – есть временные сдвиги, вставные эпизоды. История Финна и Наины разоблачает неправдоподобное течение времени в рыцарских средневековых романах: Финн добивался любви красавицы, не думая о том, что оба постареют (а в рыцарских романах, например о Тристане и Изольде, сколько бы времени ни прошло, герои остаются молодыми и красивыми).
В отличие от фольклорных произведений, в «Руслане» авторское время присутствует («Найду ли краски и слова...», «моя прекрасная Людмила...» и многое другое). Среди сказок Пушкина внятным авторским началом отли¬чается «Сказка о мертвой царевне...», что сближает её с поэмой («Вдруг она, моя душа, пошатнулась не дыша...»).

Южные, романтические поэмы по определению: «исключительные герои в исключительных обстоятельствах» – должны быть похожи на сказки. Время в них фантастическое, заведомо вымышленное. Но место действия в какой-то степени конкретизировано: Кавказ, Бахчисарай, бессарабская степь. По-сказочному замкнутым время не является: у пришлого героя есть краткая предыстория. Но сюжет исчерпывает себя, что после конца – не важно.
Работая над «Борисом Годуновым», Пушкин изучал «Историю» Н.М.Карамзина, летописи. В его трагедии отразились особенности древнерусского летописного времени. События даются в хронологическом порядке, с указанием дат и места, мелкие и великие события в одном ряду (например, баба с ребёнком, слюни и венчание на царство). Причинно-следственные связи не подчёркиваются композиционно (на взгляд традиционной драматургии). Летописи так проявляли веру в Божественный промысел. Но Пушкин тоже показывает факты и события как ответ «сверху» на то или иное действие. Например, как ответ на незаконный захват престола Борисом следует сцена в келье Чудова монастыря.
Летопись призвана к объективной записи событий, но их оценка и осмысление содержатся в самом их отборе. Как Пушкин, так и его Пимен, один из персонажей, олицетворяющих совесть народа, не могут писать, «добру и злу внимая равнодушно». Они пишут, «не мудрствуя лукаво», т.е. без приписок и лакировки.

Однако в летописи, в отличие от драмы, нет единства действия – целенаправленности, связности и стройности событий и поведения героев. В летописях нет интриги, т.к. нет противопоставления частных людских интересов божественному смыслу бытия. А в «Борисе Годунове» интрига почти детективная, сюжетных линий несколько. Пушкин взял не современные себе события (как летописцы), а прошлое; выбрал драматическую форму, в которой событие не описывается и не фиксируется (как в летописи), а совершается на наших глазах. В летописи повествование конкретизировано, у Пушкина – обобщено.
«Повести Белкина» (1830) как своего рода пародии на сентименталистские и романтические жанры, существовавшие во время Пушкина, вскрывают и разрушают их приёмы. Иллюзионистическое время сентиментализма («В мечтах все радости земные», 1815) оказывается либо бытовым как низ-шей формой вневременного («Барышня-крестьянка»: «Читатели избавят меня от излишней обязанности описывать развязку»), либо поднимается до сим¬вола («Станционный смотритель») и т.п. В повести «Метель» разоблачается авантюрное время случая – время вмешательства иррациональных сил в человеческую жизнь (см. М.Бахтина). Девица К.И.Т., источник анекдота, явно верит в эти иррациональные силы, но И.П.Белкин, по-моему, нет.

Вообще Пушкин часто любит подшутить над своими героями, нарушая объективные характеристики того, что мы называем временем.
Необратимость времени персонажа разрушается в «Подражаниях Корану» (ч. IX) с мультипликационной виртуозностью. «Минувшее в новой красе оживилось»: вера в Аллаха повернула время вспять, и ста¬рик помолодел, и кости ослицы превратились в живое животное.
Черти в отрывке «Сегодня бал у Сатаны» (1825) уверены, что после «вечности» будет для них припасено что-то ещё: «Ведь мы играем не из денег, а только б вечность проводить!» – в ожидании, видно, чего-то более интересного.
Нереальное время сновидений в «Руслане и Людмиле», в «Евгении Онегине», в «Борисе Годунове», в «Капитанской дочке» оказывается в художественном плане симметричным биографическому времени героя. Что тут причина, что – следствие? Сновидения обнажают связь с «миром иным», а в реалистических произведениях – и с психологией персонажа.

Ю.М.Лотман в нескольких работах («Замысел стихотворения о последнем дне Помпеи» и др.) рассматривал долю фантастического в таких образах, как «каменный гость», «золотой петушок», «медный всадник» и т.п. «Кумиры» оживают в нереальном времени героев, охваченных страстью, тогда как для автора («показалось ему, что грозного царя, мгновенным гневом возгоря, лицо тихонько обращалось», «сказка ложь...») или для других персонажей («Статую в гости звать! Зачем?») продолжается фактическое время. В «Пиковой даме» нереальное время видений Германна параллельно реальному времени повествователя.
Какими языковыми средствами Пушкин создаёт образ времени? Историческое время требует исторического колорита, архаизмов, историзмов (бояре, ассамблея, ведать, помога и т.п.). Для нас устаревшими являются многие слова, рисующие современную Пушкину эпоху («усеян плошками кругом, блестит великолепный дом», «сливки мальчик подавал», прогоны, на почтовых, ямская карета, «бывало, он ещё в постеле» и т.д.).

В проникнутом светом поэзии Пушкина наиболее употребительное слово с временным значением – «день» (по Дж.Т.Шоу, встречается 422 раза в стихотворных строчках). Далее идут «ночь» (345), «час» (273), «вдруг» (262), «пора» (247), «год» и «лет»(100 + 145) как супплеттивные формы одного слова. Затем – слова «тогда» (157) и «время» (151).

В соответствии с поэтикой XIX в. слова, обозначающие время дня, года, употреблялись в переносном значении. В «Евгении Онегине» читаем: «утро года» – имеется в виду весна, «весна моих промчалась дней» – говорится о юности, «полдень мой настал» – о зрелости. Такие перифразы создают эффект поэтической условности.
Метафоры в стихотворении «Телега жизни» (1823) служат для маркировки философских представлений автора о смерти:

Катит по-прежнему телега,
Под вечер мы привыкли к ней
И, дремля, едем до ночлега,
А время гонит лошадей.

«Ночлег» – метафорическое обозначение смерти, «телега», очевидно, тело (каламбур!), бег лошадей – субъективное восприятие времени, тогда как «катит по-прежнему телега», т.е. ход времени всегда одинаков и не зависит от желания «пассажира».

А.С.Пушкин создал в своём творчестве образ художественного времени, в котором собраны черты прошлого, настоящего, будущего, мифологического, фантастического, вечного. Главное в художественном мире Пушкина – не пространственно-временные, а нравственные отношения.

Художественное время Пушкина продолжается «всегда», включая в себя время читателя, идя в ногу с ним и поднимая с собой автора как особую, пушкинскую точку зрения на материальный и духовный мир. Здесь, по-моему, уместно вспомнить слова Гоголя «...чрез 200 лет», но, конечно, нельзя понимать их буквально. Смысл их в том, что «русский человек в его развитии» должен ориентироваться на Пушкина, на идеал русской нации, созданный поэтом.


Рецензии