Мозаика. Биографические заметки

      
      "Печально я гляжу на наше поколенье!
      Его грядущее - иль пусто, иль темно..."
      
      Михаил Лермонтов.
      
      
      Примечание: стихи в тексте - кроме специально оговорённых, написанных Александром Ждановым и Иной Дмитриевой - мои. (Л. П.)
      
      
      Часть I
      СЛОВО О ХУДОЖНИКЕ АЛЕКСАНДРЕ ЖДАНОВЕ
      
      
      Содержание:
      
      Глава 1. К вопросу о канонизации.
      
      Глава 2. "Триумвират".
      
      Глава 3. Пращуры и предтечи.
      
      Глава 4. Групповой портрет с Александром.
      
      Глава 5. "Квадрига".
      
      Глава 6. В Москву, в Москву!
      
      Глава 7. Единство и борьба противоположностей.
      
      Глава 8. Цвет времени.
      
      Глава 9. Чёрно-белое зазеркалье.
      
      Глава 10. Ностальгия.
      
      Глава 11. Чур, меня, Родина, чур...
      
      
      
      Глава 1. К вопросу о канонизации.
      
      А что? Если какая-нибудь из многочисленных американских церквей канонизирует Александра Жданова - Бог возрадуется. Я - тоже. Как и многие, из близко знавших этого гениального художника. Ибо вся его жизнь - есть духовный подвиг. Да, ошибался, грешил, потакал своим слабостям и порокам - но! Отдав всё своё время, все физические и духовные силы служению красоте и истине - как он их понимал - Александр Жданов уже в этой жизни подошёл к Богу куда ближе, чем многие из признанных ортодоксальными христианскими церквями святых. И не имеет значения, насколько Жданов был религиозным в традиционном значении этого слова - ибо Богу нужны не посты и молитвы, а только любовь к людям. Да, в отношении Александра подобное утверждение звучит парадоксально: все, более-менее близко сталкивавшиеся с этим художником, знают и о его нелёгком характере, и о деспотических замашках, и о ярких проявлениях авторитаризма - но! С ним близко дружили такие разные люди, как утончённый индивидуалист Стуканов, доморощенный либерал-гуманист Пузин, махровый анахорет Собко. И, значит, за внешней грубостью и поверхностным эгоизмом в сердце Александра Жданова таилась любовь. Конечно, несовершенная - вперемешку с ревностью и жёлчью - но, спрашивается, может ли быть совершенной человеческая любовь? Разумеется - нет! Главное, что, при всех изъянах, в душе Александра Жданова жила любовь. И, стало быть - Бог.
      Простите за затянувшуюся преамбулу - перехожу к сути дела.
      С Александром Ждановым я близко познакомился поздней осенью 1966 года - будучи на третьем курсе живописно-педагогического отделения РХУ. До этого для нас, поступивших в 1964 году, имя Жданова было скорее легендой, чем образом реального человека. Хотя после своего второго, (а никак не третьего или четвёртого!) изгнания Александр несколько раз появлялся в стенах трёхэтажного жёлтого здания - по слухам, бывшего до революции борделем - но, видевшие его студенты, говорили об изгнанном сокурснике как о привидении: "Тсс, на тёмной лестнице ЧЕТВЁРТОГО этажа имярек видел самого Жданова!"
      Да, ещё, разумеется, Александр был "букой", которой администрация училища пугала первокурсников, предостерегая их от увлечения "формализмом". Вообще, надо сказать, время с 1962 по 1968 годы - с момента печально-знаменитого посещения Н. С. Хрущёвым выставки тридцатилетия МОСХА и преступного расстрела мирной демонстрации Новочеркасских трудящихся до Брежневского ввода войск в Чехословакию - было весьма странным временем. С одной стороны, свирепые гонения на "формализм" в искусстве, дело Синявского и Даниэля, с другой - я, студент-первокурсник РХУ, мог свободно читать в библиотеке ростовского университета Ницше, Фрейда, Владимира Соловьёва. Простите - отвлёкся. Итак, возвращаясь к Александру Жданову:
      Когда он появился в нашей группе, первое впечатление у меня от него было следующее: Человек-Стихия! Мощный, активный, крупный, не считающийся ни с какими условностями. Мы тогда писали голову натурщика на сравнительно небольших холстах - по академическим канонам считается, что изображение головы должно составлять примерно три четверти от натурального размера - и вдруг этот "Человек-Гора" приносит огромный, почти метровый лист плотного картона, громадными гвоздями прибивает его к мольберту и без подготовительного рисунка (сразу красками) начинает писать. Вдвое, если не втрое, больше натурального размера. Наш преподаватель живописи и рисунка Пётр Николаевич Черенов - странно, что создатели сайта "Неофициальный Ростов 1980 - 1990" не смогли выяснить имена учителей Александра Жданова - долго присматривается к работе "новичка" и делает ему замечание примерно в таком роде: "Ах, Жданов, к вашей бы живописи да немного рисунка". (О П. Н. Черенове - фронтовике, танкисте, потерявшем в бою правую руку, выпускнике "Суриковки", ученике Соколова-Скаля, известном ростовском художнике - подробнее я скажу позже).
      После этого замечания учителя, внимательно присмотревшись к работе Александра, я заметил, что начатая им голова натурщика хоть и не лезет ни в какие рамки - и в прямом, и в переносном смысле этого выражения - но удивительно красива и, главное, совершенно необычна по цвету. Нет, тогда я ещё не понял, что Жданов от природы обладал абсолютным чувством цвета, но сразу откликнулся на его необычайную художническую одарённость.
      Позднее Александр Жданов мне рассказывал, как произошло его восстановление в РХУ. По словам Александра, он принёс несколько своих пейзажей на проходивший осенью 1966 года в Ростове зональный выставком - в котором принимали участие художники не только Ростова, но и Краснодара, Ставрополя, Новороссийска и некоторых других городов Юга России. И эти пейзажи, несмотря на всю их "неканоничность", произвели настолько сильное впечатление на многих независимых художников данного выставкома, что они поинтересовались, откуда взялось это "юное дарование". На что, якобы, тогдашний директор РХУ Резниченко заявил, что это студент ростовского художественного училища. Жданов, разумеется, не смолчал и громогласно перебил эту ложь словами: "Бывший студент! Вы же сами меня выгнали два года назад!"
      Произошёл конфуз, в результате которого зональный выставком хоть и не принял картин Александра Жданова на юбилейную - к пятидесятой годовщине Октября - выставку, но НАСТОЯТЕЛЬНО рекомендовал не только директору, но и правлению ростовского СХ восстановить Жданова в художественном училище. Что и было сделано. (Опять-таки - лишнее свидетельство о противоречивости тех времён!)
      Первую главу своих воспоминаний я закончу полным списком сокурсников Александра Жданова по живописно-педагогическому отделению РХУ - то есть тех, с которыми он учился с ноября 1966 года по июль 1968 года, когда мы все (в том числе и Жданов) получили дипломы об окончании полного курса Ростовского-на-Дону художественного училища им. Грекова М. Б. и получили квалификацию преподавателей черчения и рисования.
      Понимаю, что незаинтересованным читателям данный список покажется скучноватым, но это важно, ибо вокруг имени Александра Жданова сложилось столько легенд и мифов, что некоторая ясность, надеюсь, пойдёт на пользу. Также, прошу меня простить тех сокурсников, чьи имена нечаянно переврал - ведь с той поры прошло уже 42 года!
      
      1. Николай Березовский.
      2. Амир Гегиев.
      3. Валентин Диденко.
      4. Александр Жданов.
      5. Михаил Ковальков.
      6. Александр Котляр.
      7. Евгений Наумов.
      8. Алексей Панченко.
      9. Леонид Пузин.
      10. Леонид (Алексей?) Семенищев.
      11. Юрий Смирнов.
      12. Анатолий Снегирь.
      13. Валерий Собко.
      14. Леонид Стуканов.
      15. Виктор Шабанов.
      16. Николай Шурганов.
      
      Примечание: Виктор Шабанов погиб (угорел) в феврале 1966 года. Леонид Стуканов убит в своей мастерской в мае 1998 года - о нём есть иллюстрированная статься в Википедии. Александр Жданов умер в США в 2006 году - о нём также есть статья в Википедии. Михаил Ковальков, закончив "Строгановку", долго работал в монументально-декорационных мастерских при Минсредмаше. Теперь на пенсии, живёт в Москве. Николай Шурганов, проучившись, кажется, 2 года во ВГИКе, ныне достаточно известный московский художник, выставляющийся под псевдонимом "Самвелит". Об остальных сокурсниках достоверных сведений, к сожалению, не имею.
      P. S. До набора 1964 года обучение в РХУ длилось 5 лет. Мы были первыми, закончившими курс за 4 года. Так что в 1968 году состоялось два выпуска - поступивших в 1963 и 1964 годах. В свете этого пятилетнее обучение Валерия Кульченко, не выглядит чем-то необычным. Странно, что данный факт ускользнул от современной администрации РХУ.
      
      
      
      Глава 2. "Триумвират".
      
      
      В этой главе почти ничего не будет об Александре Жданове, но для понимания той обстановки, того окружения, в которых оказался Александр, вернувшись в РХУ после своего изгнания, данная глава совершенно необходима. Никто не оспаривает, что Жданов - природный лидер, но вот в какой форме его лидерские амбиции могли проявиться в группе, почти сплошь состоящей из уникальных, одарённых, на многое претендующих личностей, это достаточно интересно.
      Чтобы внести ясность в вопрос об организации учебного процесса РХУ того времени, сделаю небольшое отступление. В 1964 году на набранном курсе было три основных отделения: живописно-педагогическое, декоративно-оформительское и театрально-декорационное. Каждое от пятнадцати до двадцати человек. Кроме того, "доживали" свой век скульпторы, но на скульптурное отделение приёма уже не было. Организовывалось также отделение моделирования и конструирования одежды, но вот в 1964 году или годом позже - не помню.
       "Привилегированным" считалось живописно-педагогическое отделение - на него был самый большой конкурс. Я, имевший сравнительно слабую профессиональную подготовку - 2 года изостудии при общеобразовательной средней школе ст. Семикаракорская - взвесив свои шансы, поступил на декоративно-оформительское отделение. Хоть и не без труда, однако, с первого раза - что считалось большой удачей. Закончив с отличием первый курс, я "удостоился чести" быть переведённым на вожделенное живописно-педагогическое отделение, где, наконец, встретился с "небожителями".
      Во-первых: Лёня Стуканов - мой ровесник, худой, высокий, с белесыми длинными прямыми волосами - "истинный ариец", самого что ни на есть "нордического разлива". Лучший рисовальщик не только нашей группы, но и всего художественного училища. Причём, рисовал он настолько хорошо, что вызывал подозрение у нашего тогдашнего преподавателя Резвана (имени-отчества, к сожалению, не помню) в тайном пристрастии к гиперреализму.
      Во-вторых: "сюрреалист" Валера Собко - старше меня тремя-четырьмя годами, ироничный, замкнутый, прекрасно справлявшийся с учебной программой, но также бывший на подозрении у администрации: то ли в наркомании, то ли в анархо-синдикализме, то ли в чём-то ещё похуже. Прозвище "Смур" как нельзя лучше подходило к этому бывшему шахтёру. Дал ли ему это прозвище Александр Жданов или оно существовало раньше - не могу вспомнить. Лёне Стуканову - да: прозвище "Граф" дал именно Жданов, едва ли не сразу по появлении в нашей группе. И оно настолько приклеилось к этому "западноевропейцу", что сокурсники стали обращаться к нему в основном так - что, по-моему, Лёне льстило.
      Вообще, Александр Жданов любил давать прозвища, но, кроме "Графа" и, возможно, "Смура", ни одно из них не прижилось.
      Далее: Лёня Панченко - хотя он и Алексей, но все его, Также как и Семенищева звали Лёней - типичный украинец из города Сумы, эдакий усреднённый гоголевский тип из "Вечеров на хуторе близ Диканьки". Самобытный художник с некоторой склонностью к внешним эффектам.
      Чтобы не надоесть перечислениями, отмечу ещё только Лёню Семенищева, непосредственного свидетеля ужасов Новочеркасского расстрела - до январской экзаменационной сессии 1966 года бывшего главным кандидатом в "формалисты" за склонность к декоративной, яркой, "сарьяно-матиссовской" живописи. После январской сессии - получив двойку за "конструктивистские" эксперименты с рисунком гипсового бюста - и до прихода в нашу группу Александра Жданова, сомнительные лавры "главного формалиста" носил Ваш покорный слуга.
      Здесь необходимо некоторое пояснение: ни Лёня Семенищев, ни Лёня Стуканов, ни Валера Собко, ни я не были "формалистами" в том понимании, которое администрация РХУ вкладывала в это "ужасное" слово. Просто мы - и не только мы, но и многие другие сокурсники - очень серьёзно относились к своему призванию, стараясь как можно глубже проникнуть в суть избранного дела, ибо в изобразительное искусство все мы пришли, как это ни выспренно звучит, по зову сердца. Или - по воле Бога: кому что больше нравится.
      Просто, как это у нас обычно водится, развернувшаяся компания по борьбе с "формализмом в искусстве", продолжалась ещё несколько лет после отставки Н. С. Хрущёва. А так как после изгнания Жданова и Чуба бороться оказалось, по сути, не с кем - все потенциальные "формалисты" коварно затаились - а машине, набравшей ход, требовались новые жертвы, мы, вышеперечисленные, по воле администрации оказались назначенными на роли "козлов отпущения". Чему в немалой степени способствовал трепетавший перед начальством преподаватель Резван. Талантливый художник, ученик Осьмёркина, он был настолько сломлен пытками в застенках НКВД и десятью годами сталинских лагерей, что после реабилитации боялся, как говорится, собственной тени. И, разумеется, безропотно соглашался с любой, исходящей от власти, дурью. Чем настолько допёк своих учеников, что в начале второго курса они написали письмо в дирекцию, с просьбой заменить преподавателя. И - вот ещё один парадокс того времени! - эта просьба была удовлетворена. Со второго семестра - с февраля 1966 года - преподавателем живописи и рисунка у нас стал П. Н. Черенов. Который не боялся ни чёрта, ни дьявола, ни даже, появившегося в следующем учебном году, Александра Жданова!
      К сожалению, я, в ту пору достаточно наивный юноша, сумел оценить его мужество и педагогический дар задним числом - после окончания училища. Когда Черенов сумел без потерь выпустить наше очень непростое живописно-педагогическое отделение. Хотя и я сам, и Лёня Семенищев, и Валера Собко, не говоря уже о Саше Жданове, последние два года обучения находились под постоянной угрозой отчисления "за профнепригодность". Лукавая формулировка, пришедшая на смену честному Хрущёвскому определению "за чуждый советскому образу жизни формализм в искусстве".
      Почему между людьми возникает дружба? Наверно, ответить на этот вопрос также непросто, как и на другой, не менее - но и не более! - "сакраментальный": почему между людьми возникает любовь? Почему, например, я не подружился с Мишей Ковальковым - хотя и тогда и сейчас отношусь к нему с глубокой симпатией? Или - с Лёней Семенищевым, чьи формальные эксперименты заинтересовали меня сразу же, едва я перешёл на живописно-педагогическое отделение и познакомился с его работами? Почему меня в первую очередь потянуло к самодостаточному нелюдиму Валере Собко, а затем - очень скоро - к экстравагантному, предельно сосредоточенному на каждом карандашном штрихе Лёне Стуканову? А их - в свой черёд - ко мне? Очень несхожему ни с одним из них, крайне разбросанному, болтливому "теоретику"? Или - при всех внешних различиях - мы оказались "одной крови"?
      Да, как выяснилось позже, с Валерой Собко у нас были во многом сходные взгляды на философию, литературу, историю, поэзию, искусствознание. Также - как и с Лёней Стукановым. Но ведь и с Лёней Семенищевым, и с Мишей Ковальковым, и с Витей Шабановым, и с Сашей Котляром у меня тоже были во многом схожие взгляды?
      Как бы то ни было, к концу второго курса наша троица выделилась в свою замкнутую подгруппу. К которой поначалу примыкали Лёня Панченко, и Лёня Семенищев. Нет, ни в коем случае не произошло никакого расслоения нашего живописно-педагогического отделения - у всех со всеми сохранились прекрасные отношения - но, как бы это сказать, свободное время наша троица стала предпочитать проводить вместе. Впрочем, тогда же образовались и другие товарищеские подгруппы - просто, наша оказалась самой устойчивой.
      Завершая эту главу, скажу, что с приходом П. Н. Черенова, администрация училища из меня и Лёни Семенищева прекратила делать "формалистов". Так что весеннюю сессию мы сдали сравнительно благополучно и, после месяца практики на пленэре, разъехались на летние каникулы, не зная какой сюрприз - в лице Александра Жданова - приготовила судьба всему нашему живописно-педагогическому отделению.
      
      
      
      Глава 3. Пращуры и предтечи.
      
      
      На втором курсе я близко сошёлся с преподавателем истории искусства Вадимом Анатольевичем Горчаковым - видимо, немалую роль в этом сыграл мой юношеский "головной" радикализм во взгляде на мировой художественный процесс: от наскальной живописи пещер Альтамира, Ласко, Фон-де-Гом до греческой архаики. Сам В. А. Горчаков считал, что вершиной изобразительного искусства было искусство древнего Египта, а упадком - греческая архаика, в свете чего греческая классика выглядела уже полным "декадансом". Я в курсовом реферате пошёл значительно "дальше", заявив, что вершиной было искусство палеолита: "Альтамира", "Ласко", "Фон-де-Гом", а упадок начался уже в неолите, с сахарских фресок Тассили-Аджер. Обосновав это тем, что приведшая, в конце концов, к появлению письменности, начавшаяся в эпоху неолитической революции схематизация рисунка подорвала мистические корни, до этого питавшие изобразительное искусство.
      Конечно, попытайся я свои теоретические взгляды воплотить на практике, мне следовало немедленно бросить РХУ, найти уединённую пещеру и, растирая на медвежьем жиру охру, мел и древесный уголь, начать покрывать стены этой пещеры изображениями бизонов, мамонтов, оленей, кабанов и шерстистых носорогов, творя при этом магические заклинания. Что, в отличие от меня, во многом осуществил Александр Жданов - ибо, помимо всего прочего, изобразительное искусство было для него магическим действом. Во всяком случае, в свою десятиметровую комнатку он натаскал сотни килограммов булыжников, расписав их таинственными знаками.
       (Примечание для иностранцев, не знакомых с нашими реалиями: "десятиметровую комнатку" - имеется в виду комната общей площадью в 10 квадратных метров.)
      Вообще, из всех знакомых мне художников только его можно считать "стихийным мистиком" - эдаким, вдруг ожившим, "неандертальцем". Подробнее об этой черте личности Жданова я скажу позже, когда перейду к описанию возникшей между нами дружбы.
      В пещеру я, разумеется, не ушёл, а вместо этого был приглашён В. А. Горчаковым (вне очереди) в организуемую училищем для третьекурсников поездку по музеям Москвы и Ленинграда. Где, в числе особо близких Горчакову пяти-шести человек, попал в запасники Третьяковки. Увидев там Фалька, Кандинского, Шагала, Малевича, Татлина, я несколько усомнился в своих теоретических выкладках, допустив, что после палеолита в изобразительном искусстве всё-таки было кое-что сделано. Чему также способствовали увиденные в Эрмитаже и Пушкинском музее Гоген, Ван Гог, Роден, Пикассо, Матисс. (Импрессионистов к этому времени я уже, разумеется, "перерос").
      Так что сознательным "формалистом" меня можно было - да и то с натяжками - считать только с начала третьего курса. Однако к тому времени я уже растерял значительную часть юношеской наивности и успешно скрывал свои творческие пристрастия: как оказалось - до поры до времени, до прихода в нашу группу Александра Жданова.
      Увидев ЧТО Александр сделал из обычной учебной постановки, я разом вспомнил и о своих теоретических "изысканиях", и, главное, о "конструктивистских" экспериментах в рисунке. Мало того, дух свободы, - а точнее, "казацкой вольницы" - едва ли не зримо исходящий от Александра Жданова, "заразил" почти всё наше живописно-педагогическое отделение. На зимней экзаменационной сессии 1966 - 1967 учебных годов не менее семи человек получили двойки по одной из профилирующих дисциплин: рисунку, живописи, композиции. Жданов получил три двойки - по всем трём вышеназванным предметам: я - две (по живописи и рисунку), остальные - по одной. Не помню - кто по какому именно, но это не суть. Суть в том, что наши двойки, кроме снятия на полгода со стипендии, не имели никаких последствий - никаких обвинений в "формализме" или "профнепригодности". Да, тогда я обиделся на нашего преподавателя П. Н. Черенова, считая, что это он обеспечил столь "блестящую" успеваемость нашей группе. Однако позже, задним числом, сумел оценить не только его мужество, но и педагогический дар: ведь зарождающуюся "вольницу" требовалось ввести хоть в какие-то рамки - в противном случае пострадала бы едва ли вся группа. Конечно, снятие со стипендии было вещью достаточно неприятной, но, в сравнении с тем, что грозило, по меньшей мере, трём-четырём из нас, явилось, так сказать, "детским наказанием". "Отшлёпав" нас двойками, Черенов, с одной стороны, нал понять начальству, "кто в доме хозяин", а с другой - доходчиво разъяснил возомнившими себя "зрелыми мастерами" студентам, что, при всех наших амбициях, учебную программу, худо-бедно, а всё-таки требуется освоить.
       (Маленькое пояснение для студентов тех времён. Администрация РХУ была настолько занята борьбой с "формализмом", что практически не обращала внимания на успеваемость по другим предметам. Даже - по считающемуся также профилирующим, черчению. Неудовлетворительной оценкой по большинству изучаемых предметов считалась четвёрка. У некоторых, особо принципиальных преподавателей, тройка. Что случалось чрезвычайно редко и не имело никаких практических последствий, ибо с тройками, начиная со второго курса, стипендию (аж 20 рублей теми деньгами!) платили всем. Первокурсникам, невзирая на успеваемость, стипендии вообще не платали. Позднее, переехав в Ярославль и познакомившись с выпускниками Ярославского художественного училища, я узнал, что у них с общеобразовательными предметами было значительно строже. Однако - всё же гораздо легче, чем у большинства студентов прочих учебных заведений. Особенно - гуманитарных.)
      Итак, "словив" двойки и лишившись на время стипендии, мы сделали соответствующие выводы и прекрасно сдали летнюю сессию. Даже Александр Жданов получил три четвёрки. В том числе, что особенно удивительно, по рисунку. Ибо "правильно" рисовать по академическим канонам он так и не научился. Нет, сказать, что Жданов рисовал "плохо" - было бы клеветой. Просто, в отличие от всех нас, он к тому времени был уже сложившимся художником и понимал, что в настоящем произведении искусства должна быть гармония всех трёх элементов: рисунка, живописи, композиции. Так вот: рисунок Александра идеально соответствовал ЕГО живописи и ЕГО композиции. К сожалению, тогда этого не понимали не только мы, студенты-сокурсники, но и многие известные художники. Отдавая дань живописному дару Александра, и снисходительно относясь к его композиции, иные из них пытались покровительственно "похлопывать по спине" "слабого рисовальщика". Что кое-кому из маститых художников вышло боком - невзирая на лица, Жданов не стеснялся пускать в ход кулаки.
      Как и когда произошло становление Александра Жданова как художника - об этом у меня имеются лишь отрывочные, исходящие от самого Александра, сведения. Да, он поступил в РХУ не юношей, а двадцатичетырёхлетним молодым человеком и, соответственно, окончил училище в 30 лет. В сравнении с Амиром Гегиевым, Лёней Стукановым, Мишей Ковальковым, Колей Березовским или мною - "солидный" возраст. Однако из пятнадцати выпускников нашего живописно-педагогического отделения двое - Александр Котляр и Николай Шурганов - были старше его, и ещё трое (Валентин Диденко, Юрий Смирнов, Анатолий Снегирь) являлись Сашиными ровесниками. Кроме того, Валера Собко, Женя Наумов, Лёня Семенищев и Лёня Панченко занимали по возрасту, так сказать, промежуточное положение. Однако никто из нас, кроме Жданова, ни ко времени окончания РХУ, ни, тем более, к моменту поступления как художник ещё не сложился. Хотя многие, помимо большого жизненного опыта, имели основательную профессиональную подготовку. Ведь, как я уже отмечал, конкурс в РХУ - особенно на живописно-педагогическое отделение - был очень серьёзным.
      Насколько я запомнил со слов самого Александра, первым его учителем (ещё в Уссурийске) был известный дальневосточный художник Ким Коваль. Который не просто приобщил к искусству "приблатнённого" юношу, но и оторвал его от криминальной среды. (Сам Жданов любил хвастаться, что в подростковом возрасте был "на подхвате" у знаменитого местного "вора-щипача"). Позже - уже в Ростове - Александр будто бы несколько лет занимался в изостудии у художника Келлера - если мне не изменяет память. Кстати, папа-полковник Александра был весьма неплохим художником-любителем. Так что художнический талант Жданова можно, в какой-то мере, считать наследственным.
      Вообще, всякому серьёзному биографу Александра Жданова о первых годах его обучения и об изгнании из РХУ, кроме Валерия Кульченко, следовало бы расспросить и других "первоначальных" сокурсников Александра. В первую очередь - Владимира Чуба. А также, Славу Гончарова, Володю Лещенко, Наташу Костанаян, Женю Гордеева - более не могу вспомнить ни чьих имён. Ведь многие из них наверняка живы, а человеческая память так несовершенна...
      В частности, "знаменитый" эпизод с уничтожением Вучетичевской десятки в интерпретации Александра выглядит несколько по-иному, чем в воспоминаниях Валерия Кульченко. По словам Жданова, злосчастную десятку - три бутылки водки по тогдашним ценам! - выбросил как раз Владимир Чуб. Другое дело, что материл знаменитого скульптора, упрекая его в жадности и прочих смертных грехах, именно Жданов, а не деликатный, по моим воспоминаниям, даже застенчивый, Чуб. Конечно, если серьёзный биограф Александра Жданова найдёт достойным упоминания сей пикантный эпизод, он должен положиться на воспоминания непосредственного его участника Владимира Чуба, а не Кульченко или мои.
      Далее - о Калининских связях Жданова. Насколько я запомнил, ни о самом Калинине, ни о живущих в нём художниках Жданов ничего не говорил. Другое дело - расположенный в Калининской области - недалеко от Вышнего Волочка - дом творчества "Академическая дача". Там - да, там, после своего изгнания из РХУ, Жданов, по его словам, бывал несколько раз. Даже, будто бы, одно лето работал сторожем в окружающем - вернее, тогда окружавшим - этот дом творчества прекрасном яблоневом саду.
      Конечно, какую роль в становлении Александра Жданова как художника сыграла "Академичка", судить трудно, но, вероятно, не малую. И главное даже не в том, что там он познакомился со многими крупными художниками - ибо к вложенному в Александра природой трудно было добавить хоть что-то "со стороны" - главное, что через эти знакомства Жданов оказался вовлечённым в общесоюзный художественно-культурный процесс, который впоследствии назовут "движением шестидесятников". И нашёл - вернее, не нашёл! - своё место в этом движении.
      Нашёл - ибо общение с некоторыми выдающимися представителями "левого искусства" (Михаилом Никоновым, Андреем Древиным, Оскаром Рабиным), упоминаю только тех художников, с которыми впоследствии Александр меня лично знакомил, не могло не оставить определённый след в его творчестве. Не нашёл - так как яркая, самобытная индивидуальность Жданова отвергала всё, хоть сколько-то противоречащее его взглядам и убеждениям. Причём, не только в искусстве, но и в быту - что делало Сашу человеком очень нелёгким в общении даже для его близких друзей.
      В этой связи скажу несколько слов об участии Александра Жданова в образовавшемся в семидесятых годах "Горкоме художников-графиков" - когда после знаменитой "бульдозерной" выставки "устыдившиеся" (а вернее, спохватившиеся, что сами себе создают новую политическую оппозицию) власти предоставили независимым художником выставочное помещение на Малой Грузинской улице. И хотя я, тогда озабоченный вступлением в МОСХ, был мало знаком с художниками, принадлежащими к этой организации и не являюсь ценным свидетелем, но всё же имею некоторые замечания относительно принадлежности Жданова к "Горкому графиков".
      Так вот, по его словам, в "бульдозерной" выставке Александр не участвовал. Более того, являясь "внутренним диссидентом", в семидесятые, в начале восьмидесятых годов он скептически относился ко всякой мало-мальски организованной политической оппозиции, считая, что каждый должен заниматься своим делом. И если у тебя дар художника, то незачем "лезть в политику". А самочинно устроенную на окраине Москвы выставку "художников-протестантов" он тогда рассматривал именно так - как политическую демонстрацию. Другое дело, что впоследствии - отчасти под влиянием бегства из СССР его падчерицы Вассы, отчасти из-за становящегося всё зловоннее Брежневского "застоя" - его взгляды значительно изменились, но подробнее об этой трансформации взглядов Александра я скажу позже.
      Когда "одумавшиеся" власти поняли, что гонениями на независимых художников они лишь наживают новых политических оппонентов и пошли на некоторый компромисс, создав будто бы независимый "Горком графиков", Александр Жданов - по своему природному недоверию ко всяческой "заорганизованности" - вступил в него отнюдь не сразу, не раньше 1978-1979 годов. А возможно - и позже, точнее не помню.
      (Поскольку человеческая память весьма прихотлива, чтобы не забыть, вновь обращаюсь к создателям сайта "Неофициальный Ростов" по поводу их недоумения относительно того, каким образом Жданов, не будучи членом СХ, мог официально попасть в "Дом творчества им. Кардовского". В те годы, чтобы за государственный счёт провести два месяца в одном из Домов Творчества, членство в СХ являлось условием хоть и желательным, но необязательным. При каждом отделении СХ существовало Молодёжное объединение - для художников, не достигших тридцатипятилетнего возраста - вступить в которое было значительно проще, чем в СХ. Например, я в Молодёжное объединение вступал два раза - в Ярославле и в Москве - что, как выяснилось позднее, не дало никаких преимуществ при моих неудачных попытках поступления в МОСХ. Не помню, состоял ли Жданов в Молодёжном объединении, но даже если и не состоял, то за попытки участия в выставочной деятельности - за представление своих картин выставкомам тех или иных выставок - вполне мог быть направлен местным отделением СХ в дом творчества. А кроме Переславля-Залесского, Александр Жданов - зимой семидесятого, семьдесят первого годов, если мне не изменяет память, - был в расположенном в ближнем Подмосковье - в Челюскине - Доме творчества художников-графиков. Следует заметить, что, отправляя Жданова то к графикам, то к скульпторам, отделение Ростовского СХ проявило значительную предусмотрительность - к графикам и скульпторам правление СХ РСФСР в те годы относилось много снисходительнее, чем к живописцам. Вернее, не к графикам и скульпторам как к таковым, а к "затерявшемуся" среди них одинокому живописцу.)
      
      
      
      Глава 4. Групповой портрет с Александром.
      
      
      Однако пора вернуться к началу 1967 года - ко времени, когда зародилась моя дружба с Александром Ждановым.
      Помимо уникального живописного дара и яркой индивидуальности, меня к Александру потянуло его могучее "стихийное" начало - чего мне, воспитанному в рационалистических традициях девятнадцатого века, явно не доставало. Разумеется, случившийся в двадцатом веке "ренессанс" иррационализма и связанные с ним политические и духовные потрясения не обошли меня стороной, однако восприняты мною были односторонне - если угодно, через "призму ума", а не через "призму сердца". В Александре, напротив, иррациональное восприятие мира было настолько органичным, что мы неизбежно потянулись друг к другу - как противоположные магнитные полюсы.
      Однако сближение двух "главных двоечников" - Жданова и меня - началось не сразу после возвращения с зимних каникул, а где-то в марте-апреле 1967 года. Несмотря на обоюдное притяжение, мы с Александром и по характеру, и по воспитанию, и по мировоззрению, и по природным творческим задаткам были слишком разными людьми, и нам - в основном мне - для более тесного сближения требовалось преодолеть некоторые внутренние психологические барьеры. Все, близко знавшие Жданова, меня поймут: чтобы принять Александра таким, каков он есть, требовалось проделать нелёгкую душевную работу, пересмотреть многие сложившиеся стереотипы.
      Как бы то ни было, в середине апреля 1967 года - время определяю по тому, что было уже тепло, по всему Ростову цвели жердёлы и вишни, но белая акация и каштаны ещё не зацвели - я робко пригласил Александра в снимаемую мною комнату, чтобы показать ему свои "формалистические" картины. (А после провальной зимней экзаменационной сессии я сделал соответствующие выводы и чётко разделил своё творчество на две части: "божью" и "кесареву". Что имело как позитивные, так и негативные последствия. Подробней об этом - позднее.)
      Увидев мои живописные, выполненные на больших (80 на 100 см) листах тонкого картона "конструктивистские" натюрморты, Александр воскликнул примерно следующее:
      - Ну, Старик, ты даёшь!
      (Ах, с какой лёгкостью мы прибегаем в юности к обращению "Старик"!)
      - У тебя точно "золотые яйца"!
       (А Жданов, не стесняясь, определял творческий потенциал того или иного художника исходящим, вероятно, из криминальной среды жаргонизмом "золотые - или глиняные! - яйца". При этом - по умолчанию - предполагалось, что у самого Александра яйца, как минимум, платиновые.)
      Польщённый (и смущённый!) такой неожиданной оценкой своего творчества со стороны авторитетного для меня сокурсника, я пролепетал в ответ нечто невразумительное - с чего и началась наша многолетняя дружба.
      Дня через два-три Александр пригласил меня к себе - в легендарную десятиметровую комнату-мастерскую, куда допускались весьма немногие из его знакомцев. Предполагая увидеть нечто необычное и очень значительное, я, тем не менее, был поражён, увидев воочию плоды творчества Александра Жданова. А также - масштабом его таланта. Причём, в первую очередь меня покорили не "ассамбляжи", "коллажи", "мусорки" и прочий "поп-арт" Александра, - в конце концов, я и сам был достаточно искушённым "формалистом"! - а его живопись: пейзажи, портреты, натюрморты. Которые (на первый взгляд!) будто бы не особенно отличались от картин Сезанна, Гогена, раннего Матисса, но в сущности (уже на второй взгляд!) были совсем другими, ни на что не похожими. Короче - Ждановскими. По композиции, рисунку и - особенно! - цвету для всякого художника с не зашоренными глазами они являлись Откровением - именно так, с большой буквы! И когда Александр немного позже рассказал мне, как произошло его восстановление в РХУ, я понял поддержавших Жданова членов зонального выставкома - ещё бы! На фоне той казёнщины и скуки, которую собой представляли девяносто пять процентов картин Юбилейной выставки, произведения Александра являлись глотком свежего воздуха в столетней могиле. Да даже безотносительно - сами по себе! - пейзажи Александра Жданова не могли оставить равнодушными не то что мало-мальски одарённого художника, а всякого, имеющего в душе хотя бы единую божью искру, человека.
      С той поры я неоднократно бывал дома у Александра; однако вряд ли могу дать ценные сведения о его семье: разумеется, отца Александра звали Павлом, но вот его отчества, также как имени и отчества матери, к сожалению, не помню. Вся семья Ждановых - Александр, его родители и младший женатый брат - проживала в трёхкомнатной малогабаритной квартире, где в крохотном чуланчике единственная ванна совмещалась с единственным унитазом. Впрочем, как по советским, так и по "постсоветским" меркам, вполне достаточная жилплощадь для полковника в отставке, его жены учительницы и их взрослых сыновей с жёнами и детьми. Правда, у Александра жены тогда не было, но у его младшего брата - была. Да ещё - с грудным младенцем. И ничего удивительного, что ютящаяся в одной проходной комнате новая семья завидовала Александру, занимающему пусть и в два раза меньшее, зато отдельное помещение. Что, разумеется, не способствовало близости между братьями.
      Вообще, всякому неоднократно бывавшему в комнате-мастерской Александра Жданова человеку, уже после второго или третьего посещения бросалась в глаза разобщённость членов семьи: родители - сами по себе, каждый из братьев - тоже. Впрочем, эта внешняя разъединённость вовсе не говорит об отсутствии внутренних родственных связей - Александр, даже женившись на Гале и перебравшись в Москву, периодически навещал родителей.
      Однако при первом посещении, когда Александр мимоходом представил меня своей маме, мне бросилось в глаза - вернее, в уши - вовсе не это, а обилие ненормативной лексики, которую пожилая женщина и её взрослый сын использовали в одном коротком разговоре. Причём, отнюдь не бранясь, а вполне миролюбиво беседуя на хозяйственно-бытовые темы. Вероятно, тогда я, выросший в семье, где нецензурная лексика была строго-настрого табуирована, впервые почувствовал, насколько она укоренена в русском разговорном языке. Точнее - в русских семейных традициях. Когда мать с сыном, нимало не смущаясь, к месту и не к месту - в основном, не к месту! - упоминают половые органы и связанное с ними действие. Ведь если пристрастие самого Александра к ненормативной лексике можно объяснить влиянием "улицы" - как, собственно, мне и моему брату в раннем детстве, запрещая употреблять "нехорошие" слова, это разъяснили родители - то лексика его мамы наверняка наследственная. В чреде поколений перешедшая к ней от её мамы, бабушки и прабабушки. И образование - а я очень удивился, узнав, что мама Александра, как и мои родители, была учительницей - ничто, в сравнении с вековыми народными традициями.
      Простите за лирическое отступление, но поскольку создатели сайта "Неофициальный Ростов" сетовали, что почти не сохранилось сведений о семье Александра Жданова - поделился, чем смог. Более, к сожалению, добавить нечего. Да и вряд ли надо, ибо "Дух Божий веет, где хочет", и гениальную одарённость Александра нельзя объяснить, копаясь в его генеалогии.
      Подружившись с Александром, я, разумеется, постарался сблизить его с Лёней Стукановым и Валерой Собко. Однако за оставшиеся до конца третьего курса два месяца в этом не преуспел - мы были слишком разными, и, чтобы "притереться" друг к другу, требовалось время. Нет, не следует думать, будто я тогда сознательно стремился расширить наш "триумвират", превратив его в "квадригу" - всё шло само собой. Просто в каждом из моих друзей - и Валере, и Лёне, и Саше - было то, чего не доставало мне, а во мне, вероятно, то, чего не хватало им. Но, повторюсь, дружить вчетвером мы начали позже - на четвёртом курсе, с сентября 1967 года.
      Мужество и педагогический талант П. Н. Черенова принесли свои плоды: вернувшись с летних каникул, ни я, ни Жданов уже не позволяли себе никаких формальных экспериментов в рамках учебной программы. Здесь следует сказать ещё несколько слов в похвалу нашему преподавателю живописи и рисунка: он не докучал студентам мелочной опекой. Поставив "постановку - натурщика или натурщицу - Черенов проводил короткую беседу об особенностях новой натуры и "исчезал" на два, три занятия. И мы, предоставленные сами себе, вынуждены были своими умами, руками, глазами постигать секреты мастерства, учась, по возможности, друг у друга. Возможно, в группе, в которой занимались бы студенты в основном со школьной скамьи, такая методика провалилась, но у нас, где у большинства учащихся за плечами был немалый жизненный опыт, она блестяще оправдала себя. Внимательно присматриваясь к работам сокурсников, советуясь с ними и, разумеется, соперничая, большинство из нас получило очень хорошую профессиональную подготовку. Чему также способствовали редкие визиты преподавателя и даваемые им короткие, чёткие, грамотные советы - относительно композиции, рисунка, цвета.
      Рассчитанные на пять лет обучения и наскоро перекроенные под четырёхгодичный курс, программы по рисунку, живописи и композиции оказались сильно перегруженными - по этим предметам занятия шли от четырёх до восьми часов каждый день. Вернее, в стенах РХУ мы занимались только живописью и рисунком, а композицией - то есть, эскизами будущих картин - дома, раза два в месяц принося плоды своего творчества на просмотр преподавателю. И до четвёртого курса - до времени, когда впереди зримо "замаячила" дипломная картина - П. Н. Черенов достаточно снисходительно относился к нашим "композиторским" упражнениям. Но вот закончено первое полугодие, и после зимних каникул - с февраля 1968 года - эскизами дипломной картины пришлось заняться вплотную. Большинство из нас вдруг с удивлением обнаружило, что оставшиеся четыре с половиной месяца - не такой уж и большой срок, как казалось прежде.
      В этой связи скажу несколько слов о будто бы беспробудном пьянстве тогдашних студентов РХУ. Так вот: не было никакого беспробудного пьянства. Конечно, убеждённых трезвенников среди нас было немного, но и злоупотребляющих алкоголем - тоже. Во-первых: перегруженная учебная программа - а кроме живописи, рисунка и композиции, профилирующим у нас считалось также черчение, не говоря уже о всяких там "анатомиях", "педагогиках", "перспективах" и прочих "историях искусств" - а во-вторых: в большинстве своём являясь художниками по призванию, мы были слишком увлечены своим делом и, соответственно, не позволяли себе чересчур частые "разрядки". Да, многим из нас - в том числе и мне - время от времени случалось основательно напиваться, но не в ущерб призванию. Хотя - как посмотреть на это...
      Позже, в семидесятые годы - в пору "расцвета" "застоя" - да: почувствовав свою ненужность в насквозь коррумпированном "воровском" государстве, спились многие талантливые художники, но это - позже... А шестидесятые годы - по инерции, вопреки "кукурузе", Новочеркасску, гонениям в литературе и искусстве - ещё жили надеждами ХХ съезда. И мы - последние дети хрущёвской "оттепели" - ещё продолжали верить в силу искусства. Его необходимость людям. Разумеется - по-разному, но... даже завзятый скептик Валера Собко в ту пору во многом разделял Ждановские и мои иллюзии относительно места искусства в обществе. Так что пить-то мы пили, но головы при этом теряли редко. В том числе - и Александр Жданов. Во всяком случае - в пору обучения в РХУ.
      Был ли Александр моим учителем? Разумеется - был. Но не он один. Как я уже говорил, большинство из нас в той или иной степени училось друг у друга. Конечно, из всех сокурсников влияние Александра было наиболее сильным, но и рисунок Лёни Стуканова, и "композиторские" поиски Валеры Собко не могли обойти меня стороной. (Я сейчас говорю только о профессиональной сфере, не затрагивая влияние личности, которое, при всей его важности, вообще не поддаётся оценке.)
      Одна примечательная черта: поначалу меньше всего на меня повлияла Ждановская живопись. Да, увидев картины Александра, я восхитился их удивительным колоритом и, разумеется, отдал дань его живописному дару, но для меня тогда главным был не цвет, главной была форма: пятно, линия, объём. Кубизм, конструктивизм, супрематизм - Брак, Пикассо, Родченко, Татлин, Малевич. Всерьёз с цветом я стал работать после окончания РХУ, развивая свой невеликий от природы живописный дар, - не кокетничаю и не скромничаю, подавляющее большинство художников-живописцев имеет от природы отнюдь не выдающееся чувство цвета - я в полной мере смог оценить масштаб Ждановского таланта. Кстати, зная об этом уникальном даре, Сам Александр не особенно его ценил, считая чем-то вроде приятного "довеска" к своей художнической сути.
       (Вообще, третирование живописи, как "женского начала", имеет глубокие корни в изобразительном искусстве. Если исключить эль Греко, Веласкеса, Тициана, то, можно сказать - с эпохи Возрождения. Ставя во главу угла "мужское начало", - то есть, рисунок - в течение трёх столетий (до импрессионистов) большинство художников уделяло цвету до обидного мало внимания. А в вобравшем в себя всё худшее из всех направлений, течений, школ "соцреализме", пренебрежительное отношение к живописи сохранялось до самого его - "соцреализма" - конца. Чем кое-кто из недальновидных преподавателей РХУ любил похвастаться перед первокурсниками, говоря им: мы учим рисовать, а выпускаем живописцев. И хотя в своём большинстве студенты нашей группы были "антисоцреалистами", но вековые традиции давали о себе знать: сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что Александр Жданов недооценил свой живописный дар. Впрочем... его почти монохромные - с использованием двух-трёх красок - и даже чисто чёрно-белые картины смотрятся полноценными живописными произведениями. Не в этой ли цветовой скупости уникальный природный дар Александра получил своё высшее развитие?)
      Прежде, чем перейти к работе над дипломными картинами, отмечу ещё одну общую черту, связавшую нашу четвёрку - любовь в поэзии. И не просто любовь - я и Валера Собко мало того, что писали стихи, но даже пытались носить их в редакцию областной газеты "Молот". Саша Жданов тоже изредка рождал нечто пиитическое - правда, в силу специфики текста, в печать свои белые стихи он не предлагал, однако громогласно читал их в группе. Ниже я приведу несколько образчиков его поэтического творчества - те, которые сохранила память - и читатели сами смогут судить, насколько "антисоветскими" они являлись. Дольше всех "держался" Лёня Стуканов - только после училища я узнал, что и у него случались свидания с музой.
      Итак, три стихотворения Александра Жданова, написанные им между 1966 и 1970 годами. Поскольку я запомнил их на слух, не видя текста, то воспроизвожу так, как запомнил: без знаков препинания и прописных букв, сохранив лишь ритмическое построчное деление.
      
      чернила лись
      изменструировались
      из менстры менстра лась
      зелёная менструация
      и монстры
      
      (Написано Александром не позднее 1967 года.)
      
      кругом цветут цветы
      на жопе тоже
      садовник снял штаны
      и на хую распустились розы
      
      (Не позднее 1969 года.)
      
      машина наехала на свинью
      и хоть бы ***
      свинья улетела куда-то на ***
      а я пошёл домой
      
      (Не позднее 1970 года.)
      
      Между тем, "назревали" дипломные картины, и П. Н. Черенов стал проявлять беспокойство: с композицией у многих из нас долго не ладилось. Одно дело эскиз сам по себе (то есть, ритмическая организация цветовых пятен, в которых смутно угадываются группы людей), и совсем другое - эскиз будущей картины. Где мало общей идеи и цветовой организации, где требуются "плоть" и "кровь" - чёткий рисунок, убедительная живопись, верное пространственное решение.
       (Кстати, как выяснилось позже, картин, как таковых, от нас не требовалось, достаточно было проработанных эскизов. Однако и для самих студентов, и для преподавателя картина являлась, так сказать, делом чести, и мы храбро приступили к незнакомой работе.)
      Все - кроме Александра Жданова. Увидев его эскиз, Черенов сразу же заявил: "Жданов, если Вы хотите получить диплом, то никаких фигурных композиций. Пишите пейзаж". И до февраля 1968 года, до конца зимних каникул, Александр не утруждал себя "композиторскими" задачами - справедливо решив, что пейзаж "сочинять" особенно нечего, что когда придёт время, он сразу напишет картину. И время пришло...
      В конце марта - в начале апреля для нашего живописно-педагогического отделения изыскали ещё две небольших аудитории, и, в соответствии с их площадью, студенты разделились на три группы. Естественно, наша четвёрка пожелала работать вместе, а поскольку нам досталась самая большая мастерская, то, кроме нас, в ней писали свои дипломы также Александр Котляр и Николай Шурганов.
      Поначалу - вопреки моим "композиторским" способностям - с эскизами у меня не ладилось; П. Н. Черенов справедливо отверг четыре варианта будущей картины, и я уже "висел на флажке", как вдруг мне зримо представилось бурное море и идущие по причалу люди - рыбаки. Схватив стандартный лист грунтованного картона, (35 на 50 см) я принялся лихорадочно писать и так увлёкся этой работой, что решил пропустить занятия, попросив Лёню Стуканова, с которым на четвёртом курсе мы вместе снимали крошечный флигель, оповестить преподавателя о моей внезапной простуде. К вечеру эскиз был готов. Очень вовремя - через три дня наши эскизы должна была смотреть приёмная комиссия, в которую, помимо преподавателей РХУ, входило несколько живописцев из правления ростовского отделения СХ во главе с председателем - Клавдией Балановой.
      П. Н. Черенов мой новый эскиз встретил без энтузиазма, сказав: "Не знаю, не знаю, Пузин, вы всё экспериментируете, а завтра просмотр. Ну да теперь уже поздно что-либо менять - показывайте".
      И я показал. И неожиданно нашёл горячую поддержку в лице К. Балановой. Заявившей, что поскольку от нас, студентов, требуется не картина, а эскиз картины, то мой диплом, по сути, готов. Это заявление оказалось сюрпризом не только для меня, но и для преподавателя, подытожившего результаты просмотра поощрительной - правда, с сомнением в голосе - репликой, мол, с первым этапом вы, Пузин, справились. А может - и со вторым. Может, вам действительно не городить огород, а защититься этим эскизом?
      Разумеется, оба мы знали, что "городить огород" я непременно буду. Отсюда, вероятно, и сомнение в голосе преподавателя.
      
      
      Глава 5. "Квадрига".
      
      
      Ах, как хочется вернуть ушедшее время и воскресить наши тогдашние мечты, надежды, разговоры, прогулки по городу, осенние вечера, зимние рассветы, весенние запахи и ещё многое, многое, многое... увы - невозможно! Память удерживает лишь внешние - зачастую ничтожные - события, оставляя в стороне самое важное: эмоциональную окраску этих событий. Вообще - весь внутренний мир: интеллектуальное и духовное развитие, поиски своего места в искусства, творческие устремления, смятение чувств, противоборство страстей, горение сердец. А без всего этого говорить о том, что объединило нас четверых - казалось бы, таких непохожих друг на друга! - напрасная трата слов. Поэтому ограничусь констатацией факта: с осени 1967 года мы чувствовали себя не просто тесной товарищеской группой, но самой настоящей квадригой - четвёркой боевых коней, впряжённых в колесницу мирового искусства. (Да, да - именно мирового - не меньше! А насколько эти ощущения соответствовали действительности - не суть. Ибо суть не в мире, а в нашем восприятии мира.)
      Разумеется, меня могут спросить, почему свои тогдашние ощущения я задним числом приписываю своим друзьям? Отвечаю: в близкой дружбе - как и в любви - всегда существует своеобразная телепатия, позволяющая безошибочно судить об эмоциональном состоянии партнёра. Так что беру на себя смелость сказать от имени своих друзей: не меньше года - начиная с сентября 1967 - они, как и я, чувствовали себя в одной упряжке. Другое дело, что уже осенью 1968 года наша "квадрига" распалась. После неудачного "набега на Москву", Валера Собко вернулся в родной город Гуково, и связь с ним скоро оборвалась, но об этом - в своё время.
      Возвращаясь к прозе: после утверждения эскизов "высокой" комиссией, мы обзавелись холстами, натянули их на подрамники соответствующих размеров (у меня, кажется, 90 на 120 см) и, загрунтовав холсты под чутким присмотром Александра Жданова, приступили к работе.
       (Самое время для небольшого "технологического" отступления. Много экспериментируя с материалами, используя самые разнообразные красители - вплоть до битумного лака и нитроэмали - Александр трепетно относился к "основам", предъявляя самые высокие требования к используемым им холстам, картону, оргалиту и прочим носителям. Соответственно, не доверяя готовому грунтованному холсту Подольского производства, - дескать, клей у них низкого качества, эмульсия расслаивается, пластификатор не тот, а антисептик вообще никуда не годится - Александр холсты грунтовал только сам. Разумеется, это же относится и к картону, и к оргалиту, и к другим, используемым им носителям. И меня, в пору обучения писавшего, на чём придётся, Саша пытался наставить на "истинный путь" следующими словами: "Главное, Старик, это основы. Ты можешь писать хоть грязью, хоть говном, но основы должны быть на высшем уровне".
      Следует заметить, эти Сашины наставления не пропали втуне. Конечно, мне не удалось достичь его совершенства, но впоследствии, грунтуя холст или картон, я уже никогда не пренебрегал технологией.)
      Итак, свежеезагрунтованные холсты стоят на мольбертах и, сделав подготовительные рисунки, мы берёмся за краски. Вернее - все мы, кроме Александра. Который, считая, что в запасе достаточно времени, не спешит приступать к мало интересной для него работе. Предпочитая "казённой" картине праздные разговоры, хождения по всем трём этажам бывшего борделя, новые знакомства и, соответственно, дармовую кружку пива, поставленную легендарному мэтру восторженными первокурсниками. А между тем, сначала у Лёни Стуканова, а вскоре и у меня начинаются сложности.
      Легче всего из нашей четвёрки дипломная картина далась Валере Собко. Эскиз его "Шахтёров" был сразу одобрен Череновым и без каких бы то ни было замечаний утверждён комиссией, а главное, у Валерия существовало чёткое представление, как из эскиза сделать картину. И он - не спеша, методично - реализовывал свой замысел.
      Лёне Стуканову "сочинительство давалось не просто, однако с дипломным эскизом, против обыкновения, он справился без труда: бездумно нанося акварелью цветные пятна - авось что-нибудь получится! - Леонид вдруг увидел на бумаге законченную композицию. Несколько точных мазков блестящего рисовальщика, и беспорядочные цветные пятна превращаются в сидящую у забора группу женщин в пёстрых одеждах - эскиз готов! Но - акварелью. Очень динамичный, выразительный, красивый по цвету эскиз, но - акварелью. Да к тому же - весьма скромного размера, сантиметров пятнадцати по большой стороне. Ни сам Лёня, ни преподаватель Черенов, которому этот эскиз чрезвычайно понравился, не предвидели сложностей, связанных с размером и материалом эскиза.
      Правда, у меня, когда после выходного дня вернувшись из Таганрога в снимаемый нами флигель, Лёня показал сделанный дома эскиз, возникли некоторые сомнения: как этот маленький акварельный шедевр перенести на большой холст и написать маслом? Нет, я нисколько не сомневался, что Леонид прекрасно нарисует группу сидящих женщин, однако главная прелесть его акварели определялась её техникой: размытостью, неопределённостью, перетеканием одного цвета в другой. К тому же, как это ни парадоксально, проблема усугублялась тем, что этот маленький акварельный эскиз был полностью законченной вещью - соответственно, любые изменения в композиции, живописи и даже рисунке могли ему только навредить. А если учесть, что работа выполненная акварельными красками принципиально отличается от масляной живописи, то вставшая перед Лёней задача мне показалась трудноразрешимой. Впрочем, поначалу и сам Леонид не был уверен в этом эскизе, и когда я поделился с ним своими сомнениями, он согласился с тем, что надо сделать ещё один эскиз - большего размера и, главное, маслом. Однако после горячего одобрения преподавателем, который сказа, мол, если вы, Стуканов, сможете хотя бы на тридцать процентов воплотить свой эскиз, то пятёрка вам гарантирована, Лёня посчитал, что дело сделано - осталось всего ничего: начать и кончить.
      Убедительно нарисовав на холсте группу сидящих женщин, Леонид взялся за краски и лихо сделал "подмалёвок", едва ли не один к одному повторив свой эскиз. А техника "подмалёвка", когда на белый холст наносится тонкий слой сильно разведённых масляных красок, напоминает акварельную живопись, позволяя достичь почти тех же эффектов. К сожалению - "почти". То, что жило полнокровной жизнью на маленьком прямоугольнике бумаги, задышало на ладан, будучи перенесённым на большой холст. А когда Лёня поверх подмалёвка стал наносить густые - пастозные - мазки масляной краски, почти умерло. К разочарованию не только Леонида, но и преподавателя Черенова, вдруг усомнившегося в окончательном результате.
      У меня возникли трудности прямо противоположного свойства: в отличие от Лёни, мой сравнительно большой, выполненный маслом эскиз было очень просто повторить на холсте, но... ох, недаром, несмотря на одобрение "высокой" комиссии, в голосе преподавателя прозвучала скептическая нотка! Чем больше моя картина приближалась к эскизу, тем сильнее она меня раздражала: типичный "соцреализм"! Самого кондового толка! Живопись в стиле конца сороковых начала пятидесятых годов. Причём, в эскизе это было не так заметно - эскиз он и есть эскиз - а от картины вдруг повеяло такой затхлостью, будто её вытащили из запасника провинциального музея, где она благополучно пылилась двадцать лет, не привлекая ни чьего внимания. А тут ещё Черенов подлил масла в огонь, - вижу, Пузин, вы справляетесь; осталось немного поработать над фигурами, поправить лица, и всё; можно выставлять - я не стерпел: четыре года учёбы ради того ублюдка, которого представляла собой близящаяся к завершению картина?! И хотя желание закончить РХУ подталкивало меня ко многим компромиссам, но всякому терпению есть предел: море на моей картине делалось всё зеленее, скалы - краснее, фигуры и лица людей - суровее и лиловее.
      Прошло не меньше двух недель после того, как в нашей мастерской вовсю закипела работа над картинами, и Александр Жданов наконец-то водрузил на мольберт чистый холст. Который ещё неделю девственной белизной дразнил появляющегося время от времени преподавателя, - Жданов, я понимаю, пейзаж вы напишете быстро, но всё-таки, не пора ли начинать, ведь времени осталось совсем немного? - прежде, чем Александр взялся за кисть. Пейзаж был написан за день. Точнее - за восемь часов непрерывной работы.
      Увидев картину Александра Жданова, П. Н. Черенов успокоился: ещё бы! Самый проблемный студент успешно справляется с дипломной работой. Что же касается небольших замечаний - "поправить" домик, "уложить" тропинку - то преподаватель, как и все мы, и друзья, и просто сокурсники, не понимал, насколько для Александра в картине всё взаимосвязано и, следовательно, любое изменение неизбежно влечёт за собой другие.
      Выслушав Черенова, Саша на словах с ним согласился и... через два дня полностью переписал картину! Чем привёл в ужас преподавателя: "Жданов, что вы наделали! У вас был такой красивый пейзаж, который надо было совсем немного поправить, а вы всё испортили! Ведь сейчас не только по цвету, но и по рисунку стало значительно хуже, чем раньше!"
      Заверив преподавателя, что он всё исправит, Саша на следующий день обратился ко мне: "Слушай, Старик, поправь этот грёбаный домик, - а на первом, втором курсах я писал много этюдов с натуры и, соответственно, мог убедительно нарисовать любой деревенский домик, - а то Черенова кондрашка хватит!
      Чрезвычайно польщённый, я с энтузиазмом взялся поправлять рисунок Сашиного пейзажа и, как мне показалось, преуспел в этом - во всяком случае, преподаватель, увидев плоды нашего совместного творчества, остался доволен - но через два дня Александр опять полностью переписал пейзаж! Чем вновь вверг в уныние педагога: "Жданов, до защиты осталось меньше месяца, а если вы выставите этот пейзаж, то точно не защититесь!"
      Саша снова обратился ко мне, и... всё повторилось! Одобрение Черенова, раздражение самого Александра и, как следствие, новый пейзаж и новые сетования преподавателя. А если добавить, что к этому времени моя собственная картина очень далеко отошла от утверждённого эскиза, а Лёня Стуканов настолько "потерялся" в деталях, что его произведение стало чем-то почти абстрактным, то можно понять беспокойство П. Н. Черенова. Ведь "провались" трое выпускников - его бы, как минимум, очень не похвалили.
      По счастью, к 1968 году компания по "борьбе с формализмом" полностью изжила себя. Более того, "разгромленные" Хрущёвым художники вышли на ведущие роли в нашем искусстве, создав тот стиль, который впоследствии назовут "суровым реализмом шестидесятых". Так что мои красные скалы вкупе с зелёным морем и лиловыми рыбаками, вписываясь в рамки новой концепции, уже не выглядели чем-то "антисоветским". Правда, я сам, в тайне слегка гордясь своей "левизной", об этом тогда ещё не догадывался, но П. Н. Черенов, видимо, был неплохо ориентирован в современных тенденциях и поэтому не слишком придирался к общему цветовому решению моей картины, делая замечания лишь в тех случаях, когда я, по его мнению, "хватал через край". И всё-таки... общий консервативный настрой администрации РХУ оставался прежним, и, несмотря на новые веяния, трое "зарвавшихся" студентов вполне могли провалиться. Стало быть, беспокойство нашего преподавателя имело под собой достаточное основание.
      До защиты оставалось четыре дня, тремя неделями раньше всей нашей группой были успешно сданы последние госэкзамены, с помощью Лёни Стуканова, облагообразившего "разбойничьи" лица рыбаков на моей картине и П. Н. Черенова, давшего моему детищу многозначительное название "Рыбаки Заполярья", у меня появился шанс на защиту диплома. У Александра Жданова - тоже: в очередной (четвёртый или пятый?) раз дав слово преподавателю не касаться своего пейзажа, он героически терпел насилие, учиняемое мною над его картиной. Валерий Собко благополучно заканчивал "Шахтёров" - хуже всего, к огорчению преподавателя, дела обстояли у Лёни Стуканова. Чем больше времени и труда он вкладывал в свою картину, тем сильнее она "рассыпалась", превращаясь в разрозненную мозаику отдельных, не связанных друг с другом цветовых пятен. И хотя к этому времени Черенов уже понял, что дело в эскизе, что, по акварельному наброску посоветовав сразу писать картину, он оказал Лёне медвежью услугу - было поздно. Даже блестящий рисунок фигур и лиц сидящих женщин не спасал положения - картины, как таковой, не существовало. Да, проявив снисходительность к лучшему рисовальщику РХУ, приёмная комиссия, скорее всего, поставила бы Леониду тройку, но... тройка тройке рознь! Для Жданова или меня ("затаившихся формалистов") тройка являлась победой, для Лёни Стуканова - поражением.
      Решив, что за оставшиеся три дня мне не удастся (на взгляд приёмной комиссии) улучшить свою картину, я предпочёл провести эти дни с молодой женой - наша свадьба состоялась за неделю до защиты диплома. Поэтому художнический подвиг Александра Жданова излагаю в пересказе Лёни Стуканова - ибо сам не был его свидетелем. Не ручаюсь за точную передачу Лёниных слов, но суть дела от этого не меняется.
       "Чую, мои "Бабы" никуда не годятся, и не знаю, что делать. Времени всего ничего, а с картиной полный завал - общего колорита нет, цвет поносный, всё рассыпается, каждая деталь сама по себе. Вдруг появляется Саша Жданов - слегка навеселе - и говорит:
      - Не бзди, Старик. Возьми бутылку портвейна, и всё "будет путём". Вот увидишь, твои старые шалашовки сейчас соберутся в кучу - лучше, чем у Малявина.
       (Примечание: Малявин Филипп Андреевич (1869 - 1940) известный русский художник. Прославился картинами, изображающими крестьянских женщин в пёстрых, красочных одеяниях, а также многочисленными портретами. В 1922 году эмигрировал из СССР.)
      Конечно, я сильно засомневался: чтобы Жданов, который еле-еле справляется с учебной программой, смог "спасти" моих "Баб"... но терять всё равно было нечего, а выпить (глаза бы не видели этих уродок!) так и так хотелось... короче, пошёл за бутылкой. Ну, выпили мы по стакану, немного "захорошело", смотрю: Саша берёт большую кисть, замешивает на палитре чёрт те что и начинает мазать мою картину. Всё, думаю, диплом накрылся - наливаю по второму стакану. А Жданов, приговаривая, - не бзди, Старик, - мажет и мажет мою картину. Сплошной, понимаешь, грязью - мажет и мажет. Ну, я не выдержал, пошёл за второй бутылкой. Прихожу, а Саша всё мажет и мажет грязью. Однако чую, мои "Бабы" вроде бы действительно собираются в кучу. А Ждановские "замесы", которые на палитре казались грязью, на картине вдруг оживают. Колорит, чёрт возьми, появляется. И цвет, цвет... В общем - допили мы вторую бутылку и разъехались по домам. Утром прихожу - картина готова. Ну, почти готова. Немного поправил рисунок фигур, чуть-чуть прикоснулся к лицам и - всё! Можно защищаться!
      После обеда заявляется Жданов, смотрит на мою картину, говорит, что всё путём, что пятёрка мне гарантирована - ну, мы с ним немного опохмелились, и он вдруг берётся за свой пейзаж. Я попытался его отговорить, мол, Черенов этот вариант одобрил, а поправить, в случай чего, времени уже не будет - куда там! Отвечает мне, - нет, Старик, сейчас этот пейзаж не мой и даже не Пузинский, а непонятно чей, и, вообще, не бзди, я его только чуть-чуть трону, - короче, как обычно, переписал весь пейзаж. Когда появился Черенов, то лишь покачал головой, мол, Жданов неисправим, однако успокоился. В этот раз по рисунку Саша свой пейзаж не сильно испортил, зато по цвету и композиции стало гораздо лучше".
      Действительно, увидев последний вариант картины Александра в день защиты диплома, я согласился с Лёней: стеснённый школьными рамками, Жданов всё-таки исхитрился создать оригинальное произведение искусства. За которое получил твёрдую тройку. Как и я - за своих "Рыбаков Заполярья". Лёне Стуканову, вопреки Ждановскому прогнозу, пятёрки всё-таки не поставили. Он, как и Валерий Собко, получил четвёрку.
      P. S. Не уверен, что Лёня Стуканов стал считать Жданова своим учителем сразу после оказанной Александром помощи в работе над дипломной картиной - по-моему, это произошло позже, в начале восьмидесятых, когда Леонид стал регулярно приезжать в Подмосковье - но живописный дар Александра он оценил именно тогда.
      
      
      
      Глава 6. В Москву, в Москву!
      
      
      Когда после защиты дипломов происходило распределение будущих педагогов, Александр Жданов, прочитав список городов и весей, жаждущих заполучить молодых специалистов, не согласился ни с одним из предложенных вариантов и заявил распределительной комиссии, что поедет только в Москву. Посчитав это остроумной шуткой, председатель комиссии ещё раз спросил у Александра, куда он желает распределиться. Жданов совершенно серьёзно подтвердил своё решение: в Москву. А на замечание председателя, что из Москвы нет заявки на молодых специалистов, ответил: ну, тогда давайте свободный диплом. Посовещавшись, комиссия решила, что, несмотря на общее положение о распределении выпускников, для репутации РХУ будет безопаснее выдать Александру свободный диплом - без трудоустройства. (А вдруг Жданов действительно поедет по распределению? Вы представляете, что из этого может получиться!)
       (Ещё один парадокс того времени: администрация РХУ была уверена, что из пятнадцати выпускников живописно-педагогического отделения ни один не собирается работать преподавателем рисования в общеобразовательной школе и уж тем более - ради карьеры педагога уезжать за тридевять земель, но, внешне соблюдая правила игры, настаивала на распределении выпускников. Прекрасно зная, что никто ни за что отвечать не будет - действительно, некоторые из нас, взяв "подъёмные" и "проездные" деньги, никуда не поехали и при этом не имели никаких неприятностей.)
      Между тем, Александр Жданов, считая, что только в Москве можно надеяться на реализацию художнического дара, всерьёз готовился к "завоеванию" столицы. И первым этапом на этом пути должен был стать Воронеж.
      Здесь необходимо небольшое пояснение. Выше упомянутый мною искусствовед В. А. Горчаков в 1967 году уволился из РХУ и переехал в Воронеж - где у него оказались друзья в правлении местного отделения СХ. И в переписке со мной и Ждановым он приглашал нас к себе, обещая трудоустройство в мастерских Художественно Фонда и, главное, свободные помещения, где мы могли бы и жить и работать. Причём - всех четверых. Что, разумеется, вдохновляло. Другой вопрос, насколько эти обещания были обоснованы - ближайшее время показало, что и сам Горчаков, и уж тем более все мы во многом принимали желаемое за действительное - но до лета 1968 года даже скептик Валерий Собко был исполнен энтузиазма: наша квадрига "закусила удила". В Москву, в Москву! Правда - с остановкой в Воронеже.
      Увы, ко времени нашего приезда, в Воронежском отделении СХ РСФР прошли перевыборы правления и председателя, на которых победили "консерваторы", а "партия" Горчакова потерпела сокрушительное поражение - мы, как говорится, остались с носом. Правда, у В. А. Горчакова, помимо прочих, имелись связи в декоративно-оформительской мастерской посёлка Новая Усмань - километрах в двадцати от Воронежа - где четырёх выпускников художественного училища встретили с распростёртыми объятиями и сразу же "загнали" в колхоз, рисовать агитационные плакаты.
      Для людей, незнакомых с жизнью художников тех времён, скажу, что ничего необычного для выпускников живописно-педагогического отделения в таком заработке не было. Более того, исключая Москву и, вероятно, Ленинград, где существовали Комбинаты Живописного Искусства, основная масса художников - даже членов СХ - "кормилась" именно оформительством. Да, провинциальным членам Союза время от времени перепадали заказы на живописные произведения, но - редко. Конечно, наглядной агитацией местные мэтры себя не утруждали, оставив её либо молодым, либо по тем или иным причинам не вступившим в Союз, как правило, сильно пьющим художникам старшего поколения. Сами же члены Союза - живописцы, графики, скульпторы, не имело значения - брались в основном за "монументальные" работы: оформление интерьеров и экстерьеров, настенные росписи, создание диорам и прочее в этом роде.
      К оформительству - в данном случае, рисованию коров, тракторов, комбайнов и написанию длинных текстов - Александр Жданов не имел ни склонности, ни охоты. Его участие в общем деле сводилось к сколачиванию и грунтовке планшетов - что, в общем-то, всех устраивало. Ибо, взявшись на пробу нарисовать один плакат, Александр создал нечто настолько футуристическое, чему могли бы позавидовать многие видные конструктивисты начала двадцатых годов. И что, к сожалению, вовсе не нашло понимания у председателя колхоза конца шестидесятых - Сашин плакат пришлось переделывать.
      Когда работа была закончена и мы получили на руки по 120 рублей, Жданов решил, что денег у нас достаточно, в Новую Усмань возвращаться незачем - в Москву, в Москву! И гипнотическая сила Александра была настолько велика, что не только я и Лёня, но и куда более опытный Валера Собко откликнулся на его призыв. Почему? С какой стати? Кому мы нужны в Москве? Ни у одного из нас не возникло этих вопросов. Протрубила боевая труба, и "коллективный разум" нашей квадриги сорвал нас с места. Или - коллективное безумие? Ведь, несмотря на молодость, кипение сил, ощущение избранности, авантюристами мы не были. А вот - подишь ты...
      При всей неподготовленности, наша поездка в Воронеж авантюрой не являлась: при удачном стечении обстоятельств - в случае победы "партии" Горчакова - мы могли рассчитывать и на работу в мастерских Художественного Фонда, и на помещения в нежилом секторе, которые в то время не представляли большой ценности. Другое дело - Москва, где, не говоря о прочем, существовал свирепый паспортный режим. Да, у Жданова были знакомые среди известных московских художников, но никто из них Александру ничего не обещал. Да и не мог обещать: Москва в те годы была надёжно "защищена" от всей Страны институтом прописки. Единственной возможностью заполучить вожделенный штамп в паспорт являлась женитьба. Но у меня была молодая жена, Лёня Стуканов и Валера Собко в ближайшие годы не собирались связывать себя брачными узами, а сам Александр Жданов являлся женихом очень разборчивым: до встречи с Галей, ни одна из многочисленных пассий не могла удовлетворить его матримониальных запросов. Так что единственная торная тропа в Москву была нам заказана. Соответственно, ничего путного из нашей авантюры получиться не могло и не получилось: в ходе грандиозной попойки произошла крупная ссора в мастерской известного московского скульптора Андрея Древина, и нам пришлось срочно ретироваться. Причём - порознь: Саша Жданов отправился в Ленинград к одной из множества своих возлюбленных, Лёня Стуканов вернулся в Новую Усмань, Валера Собко и я разъехались по домам. Он - в Гуково, я - в Ростов.
      Поскольку, собираясь в Воронеж, я позаботился, чтобы мою жену - студентку Ростовского финансово-экономического института - послали на практику в этот город, то в сентябре 1968 года мне пришлось вернуться в Новую Усмань, где мы с Лёней Стукановым в течение двух месяцев копировали картины известных советских художников на сельскохозяйственные темы. Увы - платили нам мало и нерегулярно, так что новый 1969 год мы встретили в Ростове. Где Александр Жданов - чудо из чудес! - сумел через заведующего отделом культуры ростовского Обкома Партии выхлопотать нам работу в мастерских Художественного Фонда. Правда - с двухмесячным испытательным сроком. Тем не менее, чтобы вчерашние выпускники РХУ получили работу в Худфонде - случай если не вовсе исключительный, то чрезвычайно редкий. (Позже, в Ярославле, когда мне лишь после участия в трёх областных и одной всесоюзной выставках удалось устроиться в местное отделение Художественного Фонда, я смог оценить "пробивную силу" Александра.)
      Однако для успешной работы в качестве художника-оформителя недостаточно "пробивной силы", терпения и усидчивости - нет, требуется постоянно "наступать на горло собственной песне", к чему Александр Жданов был органически не способен. Повторилась ситуация, возникшая в Новой Усмани: я и Лёня Стуканов рисовали детские головки, цветочки, котят, бабочек - для детских садов и яслей - Саша поливиниловой плёнкой обтягивал фанерные планшеты. Нас троих это устраивало, однако у других художников-оформителей "привилегированное" положение Александра вызывало раздражение. Так что по окончании испытательного срока мне и Лёне было предложено остаться на постоянную работу - с условием, что "ноги Жданова здесь больше не будет". Разумеется - мы отказались. Тем более, что за два месяца и мне, и Лёне "цветочки-бабочки" надоели смертельно. Нет, если уж советскому художнику-живописцу не избежать оформительской работы, то не на "птичьих правах"!
      Расставшись с ростовским Худфондом, мы с Александром стали готовиться к областной художественной выставке - Лёня, считая, что у него пока нет достойных произведений, уехал в Таганрог. Для написанных в основном на картоне картин, которые Жданов и я собирались предложить вниманию выставкома, требовались подрамники, и Саша договорился со столяром, что он нам их сделает не за деньги, а за выполненную маслом обнажённую красотку на черноморском пляже. Вернее, на фотографии, которую требовалось скопировать, сия молодая особа была в купальнике, но столяру хотелось видеть её полностью раздетой.
      Упоминаю этот анекдотический случай лишь потому, что, копируя журнальную фотографию, я лишний раз убедился, насколько у Александра Жданова развито чувство цвета. Более того - не просто развито, а дано ему от природы. Да, я ещё на третьем курсе понял, что у Жданова поразительный живописный дар, но, что чувство цвета у него абсолютное - только после этого случая. Итак: за три часа справившись с красоткой, морем, пляжем, небом и пальмой, я застрял на маячащем на горизонте парусе - который у меня либо "пропадал", либо нахально "лез" вперёд. Здесь надо представить себе журнальную фотографию тех времён - тусклые, "погашенные" тона, неопределённый "серо-буро-малиновый" цвет. А поскольку столяр требовал полного совпадения картины с фотографией, я переписывал и переписывал злосчастный парус - не получалось! Чем темнее я делал маленький треугольничек на горизонте, тем сильнее он сливался с морем и небом. Чем светлее - тем нахальнее парус "лез" вперёд, вырываясь из плоскости картины.
      Разговаривая о том о сём, Александр минут двадцать наблюдал за моими мученьями и, наконец, не выдержал: со словами, - погоди, Старик, - взял маленькой кистью немного чистого жёлтого кадмия и ярким "открытым" цветом мазнул по парусу. И на моих глазах произошло чудо: ожила вся картина! Крохотное ярко-жёлтое пятнышко, вместо того, чтобы "выскочить" из плоскости холста, не просто оказалось на горизонте, но наполнило солнечным светом и море, и небо, и обнажённую женщину на переднем плане. Чего ни по "классическим", ни по "модернистским" живописным каноном никак не могло быть, но что, вопреки всем теориям, произошло: мазок жёлтого кадмия не просто "вписался" в тусклую по цвету картину, но вдохнул жизнь в невыразительные грязновато-белесоватые тона переднего плана.
      Мой дебют в качестве претендента на участие в Ростовской областной художественной выставке не состоялся: четыре моих картины находились в комнате-мастерской Александра Жданова, где мы оформляли его и мои работы, но когда я в день заседания выставкома пришёл к Александру, оказалось, что Саша дома не ночевал - как ушёл вечером в столярную мастерскую, так и не вернулся. Так что вместо выставочного зала мне пришлось идти в милицию, где Александр провёл ночь после драки со столяром - не с тем, который делал нам подрамники, а с его неосторожным коллегой. И пока в милиции разобрались, в чём дело (а виновными оказались обе стороны), и отпустили Жданова - время ушло: выставком закончил свою работу. (Кстати, одна из тех картин, которые я собирался предложить ростовскому выставкому, десятью месяцами позже была выставлена в Ярославле)
      Установка Александра Жданова на "завоевание" Москвы оказалась "заразной" - во всяком случае, мой "иммунитет" не смог противостоять этому соблазну. Когда мою жену Веру, выпускницу финансово-экономического института, распределяли на работу, то из регионов, приславших заявки на молодых специалистов, наиболее близким к столице был Ярославль - таким образом, в начале осени 1969 года я очутился в этом древнерусском городе. Моё общение с Сашей и Лёней перешло в основном на "виртуальный" уровень - благо, Александр очень любил писать письма, так что в пору моего "ярославского сиденья" наша связь была достаточно интенсивной, чему также способствовали регулярные встречи. И хотя в Ярославле у меня появились новые друзья-художники - в первую очередь, Пётр Крохоняткин и Юрий Жарков - дружба с Александром Ждановым и Леонидом Стукановым продолжалась. К сожалению, оборвавшаяся осенью 1968 года связь с Валерием Собко так и не восстановилась.
      
      
      
      Глава 7. Единство и борьба противоположностей.
      
      
      Зиму с 1969 на 1970 год Саша провёл в Ростове, время от времени выбираясь в Таганрог, где Лёня Стуканов устроился преподавателем в детской художественной школе, тем самым положив начало её расцвету. Летом 1970 года Александр вместе со своей возлюбленной Людмилой приехал ко мне в Ярославль, и мы, чтобы заработать деньги для поездки на "Академичку" - на сей раз Александр решил "брать" Москву не "штурмом", а "осадой" - устроились в оформительскую мастерскую, принадлежащую то ли Облпотребсоюзу, то ли иной торговой организации. Работа была скорее столярной, чем оформительской - выпиливать из толстого пенопласта буквы и приколачивать их к планшетам из прочного волнистого пластика - Александр с ней прекрасно справлялся. К тому же, на правах "подмастерья" подключив Людмилу, он мог позволить себе частые "перекуры" - общий заработок от этого не страдал, а Жданов выкроил себе время, чтобы создать несколько "мусорок". Которые до 1974 года хранились у меня в Ярославле, после чего Александр увёз их в Москву.
       (Здесь следует уточнить воспоминания Юрия Шабельникова о более позднем времени, о будто бы имевшем место в начале восьмидесятых годов проживании Лёни Стуканова на Галиной даче в Мозжинке. Так вот: близко столкнувшись со Ждановым в быту, я не смог прожить под одной крышей с ним больше недели - после чего у нас произошла ссора, и Александру пришлось оставить нашу с женой комнату в общежитии и перебраться на съёмную квартиру. Куда более терпеливый и покладистый, чем я, Лёня Стуканов летом 1978 года смог прожить под одной крышей с Александром около месяца, а затем снял флигель в посёлке "Дачный" у Галиного знакомого Леонида Трегуба - в пяти или шести железнодорожных станциях от Звенигорода. Я в эти годы снимал дачу по той же Белорусской дороге в посёлке "Здравница" - по соседству с Лёней. Так что в начале восьмидесятых - когда Лёня регулярно приезжал на летние каникулы в Подмосковье - мы хоть и виделись чуть ли не ежедневно, но жили порознь. Подробней об этом периоде наших взаимоотношений - немного позже.)
      Когда, сколачивая вывески для сельских магазинов, мы за месяц заработали по двести рублей, Александр решил, что для поездки на "Академичку" этих денег вполне достаточно - в путь!
      Нет, в этот раз я не питал иллюзий относительно "завоевания" Москвы, но был рад поработать с Сашей полтора, два месяца на пленэре, увы - не получилось. Приехав на "Академичку", мы сняли в находящейся в полутора километрах от Дома Творчества деревне - к сожалению, забыл, как она называется - заднюю половину избы. Однако, прежде чем приступить к работе, Александр "для разрядки" решил половить рыбу в перегороженной плотиной речке. Здесь я сделаю небольшое, не имеющее отношение к живописи, но многое говорящее о характере и об уровне притязаний Жданова отступление.
      Когда мы собирались в "обжитый" Сашей Дом Творчества, он мне все уши прожужжал, какая прекрасная там рыбалка, и в Бологом, откуда ходил автобус до "Академички", мы запаслись леской, крючками и грузилами. Так вот, в магазине, где торговали этими принадлежностями, у нас с Александром случился примечательный разговор:
      Я: Саша, зачем тебе такая толстая леска? И такие громадные крючки?
      Александр, скептически посмотрев на недостаточно толстую (0,6 мм), по его мнению, леску и крючки всего-то десятого номера: А ты знаешь, каких тайменей я ловил в Амуре? По семьдесят килограммов!
      Я: Саша, но ведь здесь не Амур. Таймени не водятся. Да и вообще, кроме плотвы, окуней, ершей мы вряд ли чего-нибудь поймаем, - сказав это, я тоже с сомнением посмотрел на приобретённые мною снаряды. Бывшие в продаже леска диаметром 0,3 мм и крючки седьмого номера мне казались слишком толстыми и большими для той мелочи, которая, возможно, соблазниться нашей приманкой.
      Александр: Не бзди, Старик, тайменей нет, но сомы, знаешь, какие водятся?! По 100 килограммов! И даже - больше! Сам видел, как местные рыбаки поймали двухпудового "зверя"! И щуку - тоже! На пятнадцать килограмм - не меньше!
      Я: Саша, так ведь они, неверное, - сетью?
      Александр: Ну и что, что - сетью? А что ты, Старик, будешь делать, если у тебя клюнет сазан килограмм на десять, пятнадцать? На эту паутинку, - презрительный взгляд на мою леску, - точно его не вытащишь! А крючки?! Да такой крючок даже крупный окунь сломает! Не говоря о щуке!
      Приехав на место и оставшись каждый при своём мнении, мы в ближайшей роще вырезали соответствующие удилища: я - лёгкий трёхметровый ореховый хлыст, Саша - едва ли не пятиметровую тяжёлую берёзовую лесину. И ладно бы - для себя; для Людмилы, которая отнюдь не горела желанием изловить сома, но с чьим мнением Александр не особенно считался - тоже. Правда, для неё - немного короче и малость тоньше.
      Разумеется, кроме мелкой плотвы, ничего у нас не клевало, зато плотва - постоянно. Увы, даже мои крючки для такой мелочи были великоваты - на три поклёвки приходилась одна рыбка. Саше удавалось вытащить одну плотвичку из десяти клюнувших. От моего же предложения взять крючок меньшего размера, он сердито отмахнулся: Нет, Старик, я чую, что сейчас подойдут здоровенные окуни. Килограмма по три.
      Я: Саша, окуней по три килограмма я не только не ловил, но даже не видел ни на Дону, ни на Волге. И рассчитывать на таких гигантов в этой речушке...
      Александр, энергично забрасывая огромный крючок с насаженными на него тремя червями: Не бзди, Старик. Вот увидишь, сейчас у меня клюнет такой судак - закачаешься!
      Я, с сомнением в голосе: Судак - на червя?..
      Александр: Запросто! Прошлым летом сторож на "Академичке" на червя поймал судака на пять килограммов! Сам видел. Правда - на земляного. Выползня. Ну, которые после дождя бывают. Хотя, конечно, судака лучше - спиннингом. Эх, чёрт, если бы мы не пожалели в Бологом десятку, я бы сейчас, знаешь, какую щуку вытащил!
      Однако спиннинга у Александра не было, и он, чертыхаясь, раз за разом вытаскивал пустой крючок - мелкая плотвичка ловко откусывала кусочки от Ждановских червей, легко избегая огромного (по её меркам) жала крючка.
      Между тем, никогда прежде не рыбачившая Людмила вошла в азарт и, взяв у меня маленький крючок, стала относительно успешно удить плотвичку - примерно, одну рыбку на пять поклёвок. Смирившийся с тем, что я - во-первых, мужчина, во-вторых, имеющий некоторый опыт ужения рыбы - "облавливаю" его, Александр был выведен из себя достижениями Людмилы. Чтобы женщина - к тому же впервые взявшая в руки удочку! - "обловила" его (опытного рыбака, мужчину!), такую вопиющую несправедливость он не потерпит: получившей подзатыльник Сашиной возлюбленной пришлось смотать свою удочку. Я в очередной раз попробовал заступиться за Людмилу, и в очередной раз получил отповедь не только от Александра, но и от пострадавшей женщины: дескать, нечего лезть не в своё дело, милые бранятся, только тешатся, бьёт, значит, любит. Словом - весь лексический набор базирующегося на бытовом садизме русского домостроя.
      Вообще-то, в данной ситуации мне следовало найти другое жильё, но хозяйке было заплачено за месяц вперёд, а в дороге мы поистратились, так что денег оставалось в обрез, и я задержался на прежней квартире - Вместе с Александром и Людмилой. Не встречая отпора, Саша всё чаще давал волю рукам - его возлюбленная, воспитанная в традициях русского простонародного быта, плакала, но терпела: бьёт, значит, любит. Нет, я отнюдь не стремлюсь представить Александра грубым, бесчувственным "мачо", просто, касаясь подоплёки нашей тогдашней размолвки, показываю Сашу в контексте российской культуры, с теми отпечатками, которые наложили на Жданова воспитание и среда.
      Однако меня, "гнилого интеллигента" в четвёртом поколении, не могли оставить равнодушными постоянно перепадающие Людмиле тумаки и затрещины - я делал замечания Александру, что его сильно раздражало. Наконец, выведенный из себя моим "чистоплюйством", он не выдержал, бросил в меня хозяйственную сумку - по счастью, почти пустую - и, обозвав соответствующими словами, поспешил увезти Людмилу от моего "тлетворного" влияния. Конечно, Сашино решение покинуть "Академичку" было вызвано рядом причин: в первую очередь тем, что из знакомых художников, на чью помощь он рассчитывал, в окрестностях Дома Творчества оказался лишь Михаил Никонов, с которым Александру не удалось помириться после случившейся раньше ссоры - не помогло даже моё посредничество в роли "парламентёра". (После отъезда Жданова я, покорённый красотой тех мест, задержался на месяц в деревне и очень плодотворно поработал на пленэре.)
      С 1970-го по 1976-й годы моё общение с Александром Ждановым - если не считать интенсивной переписки - носило эпизодический характер: несколько раз я приезжал в Ростов, раза три или четыре он был у меня в Ярославле. Поэтому из череды случившихся за этот период нечастых встреч выделю лишь три, наиболее запомнившиеся. В 1972 году я около недели гостил у Александра в Переславле-Залесском - в Доме Творчества им. Кардовского. Где Александру, как единственному живописцу среди скульпторов, выделили громадную - не менее сорока квадратных метров - веранду, на которой он и жил, и работал. И куда мне, по его просьбе, поставили раскладушку. А так как лето стояло исключительно жаркое - кругом горели леса и торфяники - Сашина веранда являлась наилучшим помещением из всех возможных. Почему-то мне не запомнились картины, написанные Александром за почти два месяца его пребывания в этом Доме Творчества - вероятно, "варясь в казённой среде", ничего выдающегося он не создал. Зато запомнились прогулки по Переславлю, купания в Плещеевом озере (где для того, чтобы поплавать, надо было чуть ли не километр брести по мелководью) и знаменитый Синий Камень, от которого, отдавая дань древним поверьям, мы с Сашей "отъели" по маленькому кусочку - у меня тогда ещё были зубы!
      Да, ещё одна примечательная особенность в характере и поведенческих установках Александра Жданова: будучи крайне авторитарным в домашних условиях, он становился - нет, не демократичным, а, скажем так, весьма терпимым - при проживании в гостиницах, общежитиях, пансионатах и прочих "местах общего пользования". Ни когда мы вчетвером, работая в колхозе, жили в одной комнате, ни в те несколько дней, которые я провёл на Сашиной веранде в Доме Творчества, ни у меня, ни у Лёни с Валерой не было серьёзных трений с Александром. А вот под домашней кровлей - не важно, чьей: его, моей или съёмной - после трёх дней совместного пребывания начинались трудности. Конечно, нашу первую серьёзную размолвку летом 1970 года во многом "спровоцировала" Людмила - вернее, Сашино отношение к женщинам и моё нежелание мириться с его "мужским шовинизмом" - и, тем не менее...
      В январе 1973 года Александр пригласил меня на несколько дней в Подольск, где он проживал у очередной "пассии" - увы, забыл её имя. В отличие от Людмилы, она была девушкой эмансипированной и не позволяла Саше распускать руки - во всяком случае, при мне. Александр прожил у неё три или четыре месяца, всерьёз подумывая о женитьбе, однако Подольск это всё-таки не Москва, а главное, когда Жданову удалось за 200 рублей продать одну из своих картин, она имела неосторожность попросить денег на зимние сапоги. Что сразу же положила конец Сашиным колебаниям: "в гробу он видел такую жену"! Поскольку в этот раз я гостил у Александра и его "кандидатки в жёны" всего четверо суток - обошлось без трений: днями мы пили дешёвый разливной портвейн, ночами - спали.
      Упоминаю об этом свидании с Сашей в основном потому, что его проживание у "подольской пассии" предварило куда более важную (судьбоносную!) встречу с Галиной Герасимовой. С которой Александр познакомился весной 1973 года - по его словам, в троллейбусе. Вообще, Сашина "харизма" неотразимо действовала на подавляющее большинство женщин - независимо от уровня их образования, социального положения и прочих особенностей. Так что знакомства на улице, в кинотеатре или общественном транспорте были для Александра обычным делом. Да, эти знакомства, как правило, очень быстро заканчивались, но... Галина Герасимова оказалась исключением!
       "Профессорская дочка", учёный-биолог и... убеждённая "антифеминистка"! Считающая женскую природу изначально ниже мужской! В чём Галины взгляды парадоксальным образом совпали с взглядами Александра, и что во многом способствовало долголетию - "пока смерть не разлучила их" - этого брака. Разумеется, кроме общности взглядов и сходства характеров, Галю и Сашу связывала любовь, однако любовь это такая тонкая материя, что - дабы не впасть в пустословие - лучше не касаться сердечных переживаний, а ограничиться внешними наблюдениями. Так вот: в отличие от Людмилы (Люни) и многих других прежних возлюбленных Александра, Галя хоть и считала женщин стоящими ниже мужчин в творческом отношении, однако не собиралась потакать Ждановской страсти к рукоприкладству. Будучи женщиной и физически, и духовно сильной, она давала энергичный отпор своему "законному повелителю", когда Саша переходил допустимую, по её мнению, грань. В том числе - с помощью таких весомых аргументов, как скалка, сковородка и даже утюг. Что, явив Александру в лице жены достойного оппонента, заставило уважать её. Более того, однажды Саша с гордостью продемонстрировал мне синяк на своей груди, оставленный Галиным утюгом - чуешь, Старик, какая женщина!
      
      
      
      Глава 8. Цвет времени.
      
      
      Лето 1973 года, в отличие от предыдущего, выдалось дождливым и холодным - хотелось сидеть дома, пить водку и писать меланхолические стихи. Что-нибудь вроде написанного мною значительно позже стихотворения:
      
      
      Небо низкое прижималось
      то к кустам, то к верхушкам трав,
      и текла меж корней усталость -
      та, что злее любых отрав.
      
      
      Нелюбовью земля плодилась,
      равнодушьем шиповник пах;
      заглушая в зачатке милость,
      по полям колосился страх.
      
      
      Люди - мокрыми червяками -
      заползали поглубже в ил,
      и сменялись века веками,
      и хохочущий дождик лил.
      
      
      Да Россия под низким небом
      раздавалась амёбой - вширь -
      и кадила царям свирепым,
      наловчившись незлых душить.
      
      
      Небо низкое прижималось
      то к кустам, то к верхушкам трав...
      Но, Россия, твоя усталость
      Богу ближе церковных глав!
      
      
      Вдруг я получаю письмо от Жданова с просьбой как можно быстрее приехать в Москву - помочь ему уладить кое-какие дела. В письме был его адрес на Каляевской и схема, как от метро "Новослободская" дойти до нужного дома. А так как в письме содержалось совершенно нехарактерное для Александра предложение приехать без денег, - Старик, буду тебя и поить, и кормить, и куплю обратный билет, - я понял: дело действительно срочное. А также - что Сашино материальное положение на данный момент более чем удовлетворительно. Что его новая знакомая Галя - а о её существовании я узнал из предыдущего письма - женщина относительно обеспеченная.
      По счастью, в это время у меня не было срочной работы в Ярославском Худфонде - я сразу выехал в Москву и вечером того же дня, в который получил письмо, встретился с Александром. Моя оперативность его чрезвычайно обрадовала: понимаешь, Старик, в деревне под Торжком гибнут мои картины, а один я поехать туда не могу - заметут!
      Из дальнейшего разговора выяснилось, что хозяева снятого Сашей в деревне дома обвинили его в мелкой краже - огурцов, помидоров, сушёных грибов, варенья - и на этом основании задержали его картины, в качестве компенсации запросив совершенно несуразную, по мнению Александра, цену. (Ну, съел я у них банку варенья, - а Жданов, надо сказать, был сладкоежкой, - но ведь и всё! Больше, мамой клянусь, ничего не брал! А эти жмоты просят такие бабки, каких весь их говённый дом вместе с грёбаной деревней не стоят!)
      Да - Александр был дома один, Галина с мамой и дочкой находились в Мозжинке, так что в этот приезд мне не удалось познакомиться с его будущей женой. Поздним вечером Саше удалось за 120 рублей сторговаться с шофёром маленького, крытого брезентом грузовичка, и ночью в дождь мы отправились в путь - за 400 километров от Москвы, в качестве противопростудного и антивибрационного средства имея четыре бутылки портвейна. Вообще-то, как выяснилось позже, Галя на эту "экспедицию" выделила Александру 250 рублей, но 40 из них Саша уже растратил, а поскольку мы не знали, какие деньги придётся заплатить обиженным домохозяевам - приходилось экономить. (Погоди, Старик, вот рассчитаемся с этими жлобами, что останется - всё пропьём!)
      Шофёр торопился, шины шуршали по мокрому асфальту, по брезентовому верху, то затихая, то усиливаясь, лупил дождь - Александр и я, на каждом ухабе подскакивая на брошенных на пол кузова старых ватниках, пили в темноте портвейн, при особенно сильных толчках лязгая зубами о горлышки бутылок. Из дорожного разговора постепенно выяснилось, что претензии квартирохозяев были к Саше в основном не из-за съеденного им варенья, а из-за сорванного с крышки погреба замка: - Да не ломал я этот сучий замок, я его только тронул, а чёртова дужка вдруг отвалилась! Ей Богу не вру - у него же всё нутро проржавело! Ну, у их сволочного замка! И вот теперь, понимаешь...
      ...я понимал. Это Сашино признание объяснило мне его потребность в свидетеле: взлом замка - это не съеденная без спроса банка варенья. За это могут и посадить. И квартирохозяева Александра, требуя с него в качестве компенсации 150 рублей, тоже прекрасно понимали это - почему и запросили столь значительную по деревенским меркам сумму. (В те времена - действительно: за 150 рублей вполне можно было купить дом почти в любой среднерусской деревне, ибо вымирание коренной России началось отнюдь не в девяностые годы, а уже в семидесятые шло полным ходом)
      Из дальнейшего разговора возлежащих за портвейном на полу кузова мчащегося грузовика художников выяснилось, что, кроме меня, у Александра в запасе был ещё один "козырь" - пишущий стихи сельский милиционер. (Понимаешь, Старик, если бы я был уверен, что он на месте, то тебя бы не дёргал. Он мужик классный, и стихи пишет - закачаешься, но почти не бывает дома. Или пьёт, или мотается по району - он же один на десять деревень.) Я скептически отнёсся к Сашиной оценке стихов сельского детектива, увлекаясь, Александр и хулу, и хвалу раздавал не по заслугам, и оказалось - зря. При многих технических огрехах в стихах провинциального милиционера, несомненно, присутствовала Поэзия: именно так - с большой буквы.
      Проснулись мы утром, когда грузовичок съехал с асфальта и пополз по размытой дождями просёлочной дороге. По счастью, почва там была в основном песчаная, а нужная деревня располагалась недалеко. Повезло также в том, что Сашин знакомый милиционер оказался дома - с его помощью удалось сторговаться с хозяевами за 20 рублей: компенсация за якобы съеденные огурцы, помидоры и варенье. Будто бы имевший место взлом замка остался без последствий. Погрузив картины Александра, мы вернулись в дом милиционера, "обмыть" удачную сделку и дать время поспать нашему шофёру. Где - за водкой - я имел возможность познакомиться со стихами сельского детектива и оценить их. В Москву мы выехали под вечер - настолько пьяными, что в трясущемся автомобильном кузове беспробудно проспали всю обратную дорогу. Так что написанные Александром картины я толком рассмотрел лишь через день - придя в себя после грандиозной пьянки.
      Зелёное, перламутровое, лиловое - Боже, какая живопись! Какое завораживающее сочетание цветов! Какие удивительные оттенки зелёного! Написанные Александром за две недели шесть картин, несомненно, являлись новым словом в пейзажной живописи. Вернее - могли бы являться, если бы были своевременно выставлены, замечены и оценены. Вопрос, правда, - кем? Ни Третьяковых, ни Мамонтовых, ни Щукиных в СССР не существовало. Да, были отдельные коллекционеры-энтузиасты - вроде Талочкина или Нутовича - время от времени приобретавшие Сашины произведения, но они, к сожалению, погоды не делали. И в силу своих весьма ограниченных финансовых возможностей, и из-за того, что в тоталитарном государстве безжалостно подавлялась всякая частная инициатива. Впрочем... в нынешней будто бы демократической России возрождения меценатства что-то не наблюдается. Новоиспечённые миллионеры если и приобретают произведения искусства, то предпочитают "раскрученные бренды", а не картины малоизвестных авторов. Конечно, эта проблема существует во всём мире, но в России - в силу её специфики - она особенно остра. Сломав старое - практически отказавшись от финансирования изобразительного искусства государством - нового (разветвлённой сети независимых галерей с привлечением сколько-нибудь значительного частного капитала) мы так и не создали. И создадим ли когда-нибудь - Бог весть... И, значит, ещё долго-долго художники, подобные Александру Жданову, не будут иметь возможности реализовать свой талант на Родине.
      Возвращаясь к этим шести Сашиным пейзажам: своими завораживающими оттенками зелёного цвета они покорили не только меня, но и увидевших их годом позже моих ярославских друзей - художников Петра Крохоняткина и Юрия Жаркова. Отмечаю это потому, что у обоих - особенно у Юрия - прекрасно развито чувство цвета. Причём, у Юры - не только развито, но и, подобно Жданову, дано ему от природы. Однако было бы неверным сводить эмоциональное воздействие картин Александра лишь к удивительным цветовым находкам - в них (в этих пейзажах) покоряло всё: композиция, колорит, рисунок, а главное - ощущение прорыва за пределы земной реальности. Мистическое соединение с вечностью.
      Конечно, лучшие произведения многих больших художников порождают подобные ощущения, но некоторые работы Александра - особенно. Во всяком случае - у меня. И, пожалуй, именно здесь стоит искать разгадку позднейшего аскетизма Ждановской цветовой палитры. Обладая абсолютным чувством цвета, Александр к середине семидесятых годов смог настолько минимизировать свою палитру, что ему для решения сложных живописных задач стало хватать двух, трёх красок. Более того, начиная с этого времени, Жданов создал ряд чёрно-белых произведений, которые производят впечатление полноценной (полихромной) живописи. В качестве примера сошлюсь на опубликованный на сайте "Неофициальный Ростов 1980 - 1990" мой портрет. Упомяну также "Лешего", который, если мне не изменяет память, в начале восьмидесятых был экспонирован на одной из выставок Горкома Графиков. Вообще, я видел у Александра много десятков (если не сотен) выполненных в этом стиле картин - не знаю, сколько из них сохранилось. Помимо перипетий, связанных с его отъездом в Америку, Жданов постоянно уничтожал свои произведения - что являлось характерной особенностью его творчества. Работая будто бы спонтанно - разливая и разбрызгивая краску по оргалиту, холсту, картону - и создавая таким образом по нескольку картин в день, Александр, в лучшем случае, оставлял одну из десяти. Да и то - до поры до времени. Жесточайший отбор шёл постоянно, часто случалось, что, когда я просил Сашу показать то или иное понравившееся мне произведение, он отвечал: знаешь, Старик, я его порвал - если речь шла о бумаге или картоне. (Записал, или закрасил - когда картина была выполнена на холсте или оргалите.)
      Я сознательно уделяю основное внимание живописи Александра Жданова, вскользь говоря о прочем: "ассамбляжах", "мусорках", "стабилях", "коллажах" и других порождениях его буйной фантазии. Во-первых - живопись мне ближе, а главное: сравнительно не трудно выглядеть оригинальным, используя необычные (тем паче, "запрещённые") техники и приёмы, и гораздо труднее создавать новое в традиционном жанре. То есть, существует два типа первооткрывателей (учёных или художников - не суть), одни отправляются за горизонт и открывают Америку, другие, вглядываясь в привычные вещи, замечают, что тени на снегу не серые, а голубые, синие, фиолетовые. Да, у Александра Жданова ярко проявились оба эти начала - стремление за горизонт и зоркий взгляд себе под ноги - но второе из этих начал по духу мне ближе, почему и говорю преимущественно о Сашиной живописи. Тем более, что большинство исследователей его творчества наверняка отдадут предпочтение "коллажам" и "ассамбляжам": мол, гляньте, в России шестидесятых-семидесятых годов существовали почти "цивилизованные", ориентированные на западные ценности художники. Да - существовали, ну и что?.. Тут ведь вся закавыка в обычно непроизносимом, но подразумеваемом словечке "почти". А Александр Жданов не был "почти цивилизованным" - он был дикарём! Но - гениальным и абсолютно самобытным! Разумеется, Александр - как и мы, его друзья-единомышленники - старался быть в русле мирового художественного процесса (насколько, в силу географических и политических причин, это было возможно), но дорога у него была своя. Как, надеюсь, и у каждого из нас. И вообще - у ряда до сих пор неоценённых российских художников. Мало интересных Западу и почти невостребованных на Родине.
       (Случившийся в конце восьмидесятых, начале девяностых годов конъюнктурный всплеск интереса к нашему изобразительному искусству не в счёт, ибо он был вызван в основном политическими причинами и быстро сошёл на нет - стоило России из "экзотической диковины" вновь стать "нормальной" страной.)
      Помимо "чистой" живописи, скажу всё-таки несколько слов о знаменитых "мусорках" Александра Жданова. Ибо, формально являясь коллажами, они, на мой взгляд, числятся преимущественно за "живописным ведомством".
      Ещё во время обучения в РХУ (начиная где-то с 1964 года) Саша много экспериментировал с коллажем, наклеивая на картон или оргалит разнородные материалы и объединяя их цветом - то есть, используя те или иные красители. Однако расцвет этого направления в творчестве Александра пришёлся на начало семидесятых годов - когда были созданы классические Ждановские "мусорки". Чтобы было понятнее, о чём идёт речь, опишу процесс созидания подобных произведений.
      Итак, брался лист толстого прочного картона и примерно посередине пробивался мощным Сашиным кулаком. Затем в образовавшуюся неровную дыру (как в раму) с обратной стороны вклеивалась репродукция какой-нибудь очень известной картины - чаще всего, Леонардо да Винчи или Рафаэля. После чего начинался медленный процесс создания "мусорки" - что, в общем-то, было не характерно для Александра, большинство своих работ выполнявшего за один-два сеанса. Вернее, поначалу Саша быстро заклеивал картон подручными материалами: обрывками газет, скомканными журнальными иллюстрациями, окурками, бутылочными этикетками, конфетными фантиками, распотрошёнными сигаретными пачками и, в качестве опорных точек, жестяными пивными пробками и крупными монетами незначительного достоинства - чаще всего, пятаками. Впрочем, когда Саша был при деньгах, в ход шли рубли - особенно юбилейные, в силу своих размеров. Иногда, увлёкшись, Александр использовал бумажные рубли и даже "трёшки", о чём после сожалел - из-за необратимости процесса. (При нужде железный рубль можно было оторвать и использовать как платёжное средство - бумажные деньги, увы, становились неотъемлемыми частями "мусорок".) Да, один важный момент: пробуя различные клеящие составы, Александр, в конце концов, остановился на "бустилате", клее для линолеума. Ибо, высыхая, этот густо намазанный и сверху и снизу клей становился почти прозрачным, но обретал это свойство не сразу, а через несколько дней, и создаваемая Сашей "мусорка" постепенно "проявлялась", что придавало произведению привкус нерукотворности. По мере того, как заполнялось пространство картона, Александр становился всё взыскательнее к употребляемым материалом - наклеиваемые фрагменты всё тщательнее подбирались по форме, фактуре, цвету. Так что законченная "мусорка" становилась вполне живописным произведением, несмотря на то, что вместо красок было использовано чёрт знает что. Мало того, вклеенная репродукция той или иной классической картины делалась органической частью Сашиного произведения, а не чужеродным эпатирующим фрагментом. То есть, в отличие от подрисованных Моне Лизе усов и прочих экстравагантных выходок "самоутвержденцев", не было никакой профанации классики - напротив: живописный дар Александра давал возможность художнику перебросить мост от эпохи Возрождения к нашей неприглядной реальности.
      
      
      
      Глава 9. Чёрно-белое зазеркалье.
      
      
      В начале 1973 года я был принят на постоянную работу в ярославское отделение Художественного Фонда, так что с этого времени наши встречи с Александром Ждановым становятся всё более редкими и непродолжительными. К тому же, в 1971 году у меня родилась дочь Елена - так что много времени стало уходить на заботы о пропитании. Приходилось работать на три "фронта": для заработка, для участия в официальных выставках и для "себя" - то есть писать картины, заведомо зная, что их не только не купят, но и не выставят. Впрочем, те картины, которые выставляли, тоже не покупали. И не только в провинции, но и в Москве.
      В этой связи позволю себе обратиться к ностальгирующим по "добрым старым временам" ревнителям прежних порядков - "Сильной Руки", "Могучего Государства", "Коммунистической Нравственности", "Советской Гордости", "Православной Духовности", и прочих широко эксплуатирующихся как предыдущими, так и нынешними российскими властями мифов. Преимущественно - к молодым. Ибо у тех, кому сейчас за пятьдесят, ностальгия по колбасе за два двадцать настолько смешана с ностальгией по ушедшей молодости, что было бы большой бестактностью пытаться разделить эти чувства. Нет, я не собираюсь бороться с ветряными мельницами - кто желает быть обманутым, тот верит обманщикам, а не своим глазам - просто хочу коснуться повседневного существования большинства художников в СССР шестидесятых-восьмидесятых годов. ("Официальных" или "нелегальных" - не суть.)
      Так вот: существовал тонкий слой художников - по моим наблюдениям, не более пяти процентов от общего числа членов Союза - живших за счёт централизованных заказов. Как правило - исходящих из Министерства Культуры. У этих художников приобретались почти все выставляемые ими картины, а также заключались договора на создание произведений определённой тематики.
       (Я говорю о художниках-живописцах. У графиков, скульпторов, дизайнеров было несколько по-иному, но так как, за исключением книжной графики, которая оплачивалась издательствами, я не знаком со спецификой оплаты их труда, то говорю только о живописцах. Боле того, говорю лишь о "способе существования" художников в Москве и российской провинции, у живописцев Ленинграда, а также, вероятно, столиц Союзных Республик были свои особенности, с которыми я незнаком.)
      Кроме того, в Москве, в отличие от провинции, существовал Комбинат Живописного Искусства, худо-бедно "кормивший" членов московского отделения СХ. То есть, дававший возможность московским художникам-живописцам зарабатывать на жизнь выполненными на заказ картинами на оговорённые заказчиком темы. Чаще всего производственные, но - не только: заказывались также пейзажи, натюрморты и "сказки" - то есть живописные произведения по мотивам сказок всех времён и народов. А также - авторских: в частности, мне довелось "иллюстрировать" Андерсена, Киплинга, Экзюпери. В провинции, выше я уже говорил об этом, художники зарабатывали в основном оформительством - в самом широком смысле этого слова, включая дизайнерские, монументально-декоративные и даже архитектурные произведения. Разумеется, подобная практика отнимала много времени и сил - не только физических, но, что гораздо хуже, душевных - так что на творческую работу этих самых душевных сил часто не оставалось. Особенно трудно приходилось тем художникам, которые пытались создавать что-то своё, не укладывающееся в официальные рамки. И если живописцы наделённые большим творческим потенциалом в молодости - до тридцати пяти, сорока лет - ещё пытались сказать своё слово в искусстве, то после сорока, как правило, устав от такой раздвоенности, а то и "растроенности", смирялись с существующим положением и продолжали работать по инерции. Чему в немалой степени способствовали льготы и подачки, бросаемые государством "бойцам идеологического фронта".
       (Помимо относительно высокого заработка - а рядовой член провинциального СХ, правда, трудясь в поте лица, мог заработать до тысячи рублей в месяц теми деньгами - были бесплатные ежегодные поездки в Дома Творчества и, что очень важно, индивидуальные мастерские, которыми в провинции обеспечивались почти все члены СХ. Как это ни парадоксально, в Москве с индивидуальными мастерскими было значительно хуже - многие рядовые члены МОСХА годами стояли на очереди. Точнее, говоря о провинции, я имею в виду ярославское отделение СХ РСФСР - в других российских городах наверняка имелись свои особенности, так что прошу меня простить за некорректное обобщение.)
      Неудивительно, что проводимая государством политика "кнута и пряника", провоцируя конформистские настроения, способствовала медленной деградации нашего искусства - причём, пряник оказывался куда более эффективным средством, чем кнут. Ибо кнут, раздражая, понуждает к сопротивлению, а пряник, притягивая, усыпляет бунтарское творческое начало. Только не следует думать, что все члены СХ, продав, так сказать, право первородства за чечевичную похлёбку, не состоялись как художники - нет, разумеется! Те, кого Бог наградил большим талантом, создали очень значительные произведения искусства, несмотря ни на подачки, ни на стеснявшие их идеологические рамки. Даже - вопреки кнуту: достаточно вспомнить движение "шестидесятников". В то же время некоторые художники "андеграунда" смогли приспособиться к существующему порядку вещей, проявив изрядную долю конформизма. Поскольку в мою задачу не входит подробное освещение художественного процесса тех "застойных" лет, то, резюмируя, скажу: я пытался втиснуться в рамки официального искусства, Жданов - нет. В результате я оказался у разбитого корыта, Александр - в Америке.
      Впрочем, от того времени, о котором я сейчас пишу - от середины семидесятых годов - до эмиграции Жданова оставалось почти пятнадцать лет, так что не буду забегать вперёд...
      ...три года работы в Ярославском Художественном Фонде принесли мне чёткое осознание бесперспективности этого пути: не будучи членом СХ, я не мог отказываться от оформительской "текучки" - огромных "праздничных" панно, плакатов на сельскохозяйственные и производственные темы - которая стоило дёшево, но отнимала много времени и сил. Да, регулярно выставляясь на ярославских областных художественных выставках, я имел неплохие шансы со временем вступить в СХ, но - когда? Когда постылая оформительская работа и алкоголь полностью заглушат моё творческое начало? А тут ещё неудача в браке - угасание любви к жене... Короче, поздней осенью 1976 года, проведя два месяца в доме творчества "Горячий Ключ", в Ярославль я не вернулся, а оказался в Москве, куда меня усиленно "сманивал" Александр Жданов.
       (В этом месте, вопреки заявленной теме, немного скажу о себе - ибо мой переезд в Москву оказался куда более судьбоносным, чем все, предпринятые прежде, поступки. Сблизившись в Доме Творчества с московской художницей Галиной, я последовал за ней в Москву. Однако в силу ряда причин - прежде всего, несходства жизненных установок - наши отношения не завершились браком. Но у Галины оказалась подруга, познакомившись с которой я сразу почувствовал: Марина - моя судьба. И не ошибся. Вступив в брак в 1977 году, мы до сих пор вместе.)
      Новый 1977 год мы встречали втроём: Александр, его жена Галя и я. Где были Васса и Сашина тёща - не помню. Днём тридцать первого декабря приехав из посёлка "Дачный", где я снимал квартиру в пустующем зимой доме Галиного знакомого Леонида Трегуба, у которого позже Лёня Стуканов снимал флигель, я оказался у почти готового праздничного стола - не хватало самой малости: водки. А также - шампанского, коньяка, портвейна. Даже - дешёвого вермута. Да что - вермут: не было ни "Рубина", ни "Солнцедара", ни самого непрезентабельного плодово-ягодного вина. Вообще - ничего алкогольного. Восполняя это вопиющее упущение, мы с Сашей кинулись по магазинам - увы. В Москве тех лет вечером 31 декабря купить что-нибудь из спиртного было большой проблемой. В конце концов, безуспешно обегав все окрестные магазины, мы добрались до "Елисеева", где смогли "отовариться" несколькими бутылками какой-то наливки - сладкой, дорогой, противной. А главное - слабой. Впрочем - Гале она понравилась. Сладкоежке Саше - могла бы понравиться, будь малость крепче. А так... поскольку, чтобы "достойно" проводить Старый и встретить Новый год, этой самой наливки требовалось море, то, быстро употребив весь наличный запас, мы завалились спать. Как нам с Александром казалось - трезвыми. Однако утреннее похмелье всё расставило по своим местам: проснувшись, я с тоской посмотрел на стрелку часов - до одиннадцати было ещё далеко. По счастью, проснувшийся вскоре Саша, последними словами обругав и саму наливку, и того недоумка, который её придумал, вспомнил, что рядом с метро "Новослободская" есть пивнушка, открывающаяся в восемь утра. Вот только - работает ли она в праздничный день?.. она работала! Выпив по две кружки пива, мы с Александром почувствовали себя скорее живыми, чем мёртвыми - во всяком случае, время до заветных одиннадцати часов заметно ускорило свой ход. А главное - утихла мучающая нас обоих изжога, прекратили дрожать руки, смолк раскалывающий головы набат.
      Этот маленький трагикомический эпизод я выделил только из-за того, что он явился вехой, ознаменовавший новый этап моих отношений с Александром Ждановым - как равного с равным. И не столько потому, что в 1977 году мне исполнилось тридцать лет и сгладилась заметная прежде разница в возрасте, но главным образом из-за того, что к этому времени я почувствовал себя состоявшимся художником. Я не имею в виду масштаб дарования, степень его реализации и уж тем более своё место в искусстве - нет, только внутреннее самоощущение. Ибо, как отмечал это прежде, к моменту окончания РХУ никто из выпускников, кроме Жданова, как художник ещё не состоялся. Хотя не исключаю, что кто-то из нашего курса чувствовал себя иначе, но объективно - насколько возможна объективность в оценке художественного творчества - все мы были ещё "зелёными", несмотря на довольно высокий профессиональный уровень, который большинство из нас смогло получить в ходе обучения в РХУ. Однако восемь лет напряжённой творческой работы сделали своё дело: встречая с Александром новый 1977 год, я чувствовал себя с ним на равных. Конечно, осознание себя сложившимся художником не было одномоментным явлением, и ту новогоднюю ночь вехой в эволюции моих отношений с Александром я называю условно - задним числом - но факт остаётся фактом: со времени моего переезда в Москву наша дружба вступила в новую фазу. Вместе с ощущением равенства возникло чувство дистанции - вернее, осознание своего суверенитета лишило меня некоторых юношеских иллюзий, позволило по трезвому взглянуть на такой культурный феномен, как Александр Жданов. Нет, не умалило его значение, а помогло найти Жданову место в контексте не только российской, но и мировой культуры. Разумеется, всё вышесказанное относится только к моему восприятию Александра, ни в малейшей степени не претендуя на какую бы то ни было объективность: если в глазах поклонников творчества Жданова окружавший его при жизни ореол гения после смерти сменится нимбом святого, то я - "за". Целиком и полностью. Уж если кто из художников и достоин канонизации, то Александр - одним из первых. Шучу, разумеется - но...
      
      
      
      Глава 10. Ностальгия.
      
      
      Мне осталось рассказать совсем немного: хотя московский период нашей дружбы продолжался более десяти лет (до эмиграции Жданова) однако ни по насыщенности событиями, ни по их эмоциональной окраске он не сравним со временем обучения в РХУ и следующим 1969 годом - до моего переезда из Ростова в Ярославль. Конечно, можно вспомнить множество мелких фактов и эпизодов, имевших место в течение этого периода, но они, по моему мнению, мало что добавят к образу Александра Жданова. Ведь эти заметки - не столько биография Александра, сколько Слово об отвергнутом Родиной Великом Художнике. Конечно, Жданов не первый и не последний в этом трагическом ряду: начиная, вероятно, с Герцена, Россия щедро "раздаривала" своих Сыновей и Дочерей другим странам и другим культурам. Особенно - в двадцатом веке.
      Перебравшись в Москву, я вступил в Молодёжное Объединение при МОСХЕ и вскоре был принят в Комбинат Живописного Искусства на "разовые договора". То есть, мог рассчитывать лишь на самую низкооплачиваемую работу - преимущественно, "сказки". К тому же - каждый год требовалось подтверждать право на эту работу, представляя соответствующей комиссии свои живописные произведения. Как активно выставляющегося художника - а кроме ярославских и московских городских и областных художественных выставок, за мной "числились" две всесоюзных, одна республиканская и одна зональная - работу в Комбинате мне продолжали давать и после 1982 года, когда я по возрасту выбыл из Молодёжного Объединения, а в МОСХ так и не был принят. Говоря об Александре Жданове, о своих "мытарствах" я упоминаю только для того, чтобы рассеять существующие кое у кого иллюзии о будто бы лёгком пути "официальных" художников в тоталитарном государстве - в СССР, за очень редкими исключениями, было трудно всем творческим людям. Какими бы путями они ни пытались идти. (Как, впрочем, и в нынешней России. Возможно - и во всём мире. Но так как с ситуацией "в мировом масштабе" я знаком лишь по слухам, то - молчу. Тем более - что мир многолик, и положение художника во Франции вряд ли можно сравнивать с положением художника в Уганде...)
      В начале восьмидесятых годов творчество Александра Жданова достигло, по-моему, своей вершины. Или - одной из вершин; ибо с тем, что Саша создал в Америке, я не знаком. При внешней скупости цветовой палитры, Александру удалось такой внутренней энергией наполнить каждый мазок, каждое пятно, что, как я уже говорил об этом, его чёрно-белые работы сделались вполне живописными. Засветились глубинным - нездешним! - светом. Для себя я определил это направление, как магический (или мистический) реализм: будучи почти абстрактными, эти картины Жданова являли облик иной - запредельной - реальности. Да, ещё в пору обучения в РХУ, впервые увидев работы Александра, я почувствовал в них сильный магический заряд, но в начале восьмидесятых годов эта тенденция в творчестве Жданова получила полное развитие, Сашины произведения этого периода обрели, если так можно выразиться, классическую завершённость. Причём, вышесказанное относится не только к живописи и графике Александра, но и к его "мусоркам", "ассамбляжам" и "интсаляциям". Ко всему - созданному Ждановым в это время. А если учесть, что моё собственное творчество той поры - при всех внешних отличиях - по сути, развивалось в этом же направлении (от видимого мира - к иной, стоящей за ним реальности), то можно говорить об усилении нашей глубинной связи. Хотя внешне, как уже отмечалось, осознав себя сложившимся художником, я дистанцировался от Александра. В то время, как Лёня Стуканов - напротив! - сблизился с ним. До конца оценив огромный живописный дар Александра, в какой-то степени попал под его влияние.
      Здесь надо вернуться немного назад: поскольку данная статья - Слово о Художнике Александре Жданове, то волей-неволей Леонид Стуканов на какое-то время выпал из моего поля зрения. Тогда как в действительности наше общение продолжалось: не говоря о переписке, несколько раз Лёня приезжал ко мне в Ярославль, несколько раз я был у него в Таганроге. То же самое относится к Александру. Просто, устроившись преподавателем в художественную школу и подняв её на очень высокий уровень, Леонид быстро нашёл свою "экологическую нишу", избежав многих искусов и соблазнов, связанных с самоутверждением в художественной среде.
      Так вот: в июне 1978 года приехав в Москву, Лёня принял приглашение Жданова пожить у него на даче в Мозжинке. И лето в средней полосе России до того понравилось Леониду, что, когда пребывание под одной крышей с Александром стало его тяготить, он не вернулся в Таганрог, а, благодаря содействию Сашиной жены Гали сняв флигель у её знакомого Трегуба, прожил в Подмосковье до сентября - до конца отпуска. Более того, уезжая, Леонид договорился с Трегубом снять у него этот флигель следующим летом. И где-то до 1987 (или 1988?) года - точнее не помню - Лёня каждое лето проводил в Подмосковье. А так как снимаемые нами дачи находились по одной (Белорусской) железной дороге - причём, почти по соседству - то все эти годы мы втроём вновь тесно общались друг с другом. Конечно, это уже не был существовавший на третьем курсе РХУ "триумвират" - и состав несколько изменился, и, главное, изменились мы - однако, встречаясь почти каждый день, и Лёня, и Саша, и я вновь чувствовали своё внутреннее единство. При всех внешних отличиях - которых к этому времени накопилось изрядно: ведь в течение десяти прошедших лет каждый из нас прокладывал свой путь. И в искусстве, и в жизни. Обобщая, рискну сказать: к этому времени для нас главными стали не наши взгляды, пристрастия, вкусы и направления, главным сделался факт, что мы существуем. Для меня - что существуют Лёня, Саша, а для них, хочу надеяться, что существую я. Что, разумеется, не исключало нашего влияния друг на друга. В первую очередь - в творческом отношении. Я думаю, именно с лета 1978 года Лёня Стуканов стал считать Жданова своим учителем. (Говорю об этом предположительно, так как сам никогда не слышал от Лёни таких признаний. Да, работая рядом со Ждановым, он не мог не испытывать его влияния, как живописца, но... положусь в этом отношении на воспоминания Лёниных таганрогских учеников!)
      Итак: "типичный" летний день начала восьмидесятых годов. В первой половине дня (примерно, с десяти до четырнадцати) я пишу этюд с натуры: вернее - "при помощи натуры". Часа в три в "Здравницу" приезжает голодный Лёня Стуканов, и мы с ним жарим на керогазе "серебристого хека". Точнее - жарю я, а Лёня мне активно "помогает". (Да, моя жена Марина в Москве - так что в этот день мы можем позволить себе кое-какие излишества.) Пообедав, мы с Лёней берёмся за ответственное дело: портрет нашего квартирохозяина дедушки Фёдора Ивановича - увы, его настоящие имя-отчество напрочь выветрились из моей памяти, так что пришлось воспользоваться псевдонимом, да простится мне этот грех.
      Но вначале - два слова о предыстории этого портрета. Нескольким днями раньше, когда меня навестили Лёня с Сашей, а Марина также отсутствовала, нам захотелось выпить, но денег у всех троих не набиралось даже на бутылку портвейна. И вдруг Александр обращается к Фёдору Ивановичу с предложением написать его портрет за пять бутылок водки - около двадцати рублей, считая по 3 рубля 62 копейки за бутылку. Прижимистый хозяин встречает это предложение скептически, однако Лёня, также загоревшийся этой идеей, дополняет предложение Александра, говоря Фёдору Ивановичу, что даром сделает рисунок портрета, и только в том случае, если тот ему понравиться... сообразив, что он ничего не теряет, хозяин садится в саду под яблоней. Я прибиваю к большому планшету целый лист (105 на 78 см) грунтованного картона, Лёня берёт карандаш... через час рисунок портрета настолько очаровывает Фёдора Ивановича, что он авансом даёт нам денег на две бутылки водки! Вдохновлённый Александр тут же пытается набить цену, но торг задним числом почти не приносит успеха: хозяин лишь соглашается считать две "авансовые" бутылки за одну - то есть, по окончании портрета нам по-прежнему полагаются четыре бутылки водки. Не приносит Жданову успеха и следующая попытка торга - через два дня - хотя Фёдору Ивановичу его портрет с каждым сеансом нравится всё сильнее, дедушка стоит на своём: больше никаких авансов, расчет по окончании работы. Разочарованный Александр удаляется в Мозжинку, обещая присоединиться к нам в конце работы. А на вопрос, как он узнает о завершении портрета, отвечает: не беспокойтесь - приеду точно, когда вы закончите. Разумеется, звериное чутьё не подводит Сашу и в этот раз: вечереет, я делаю последний мазок - хотя портрет как таковой написал Лёня, но к антуражу (яблоне, саду, костюму) приложил руку и я - Александр громким голосом возвещает о своём прибытии.
      Фёдор Иванович в восторге от своего портрета, и сверх оговорённых денег на четыре бутылки водки выделяет нам два рубля на закуску. Александр тут же решает, что на закуску нам вполне хватит хека и отправляется с Лёней в поселковый магазин - я остаюсь жарить рыбу. Через сорок минут, когда они возвращаются, на столе в саду стоит огромная миска обжаренного с луком хека. Четыре бутылки водки отправляются в ведро с холодной колодезной водой, пятая ("сэкономленная") разливается по стаканам. Сквозь редкую крону старой яблони глядит полная луна, дневной свет уступает место колдовским сумеркам - ах, эти летние подмосковные вечера! Утром выясняется, что водка выпита, по счастью, не вся, осталось больше бутылки - есть, чем опохмелиться!
      Ностальгируя по прошедшей молодости, так и хочется вспомнить ещё пять или шесть столь же колоритных эпизодов, но подобные воспоминания ничего не добавят к образу Художника, каковым был Александр Жданов и что является основным предметом исследования этих непритязательных биографических заметок. Остановлюсь только на одном - достаточно важном - моменте: на том, как Александра от разлагающего влияния "друзей-алкоголиков" оберегали окружавшие его женщины - Галя и Васса. Что жёны пьющих мужей винят в этой слабости не своих благоверных, а их друзей - не новость, встречается сплошь и рядом. Но чтобы падчерица так заботилась о своём отчиме... да ещё накануне бегства из страны...
      ...недели за две-три до этого драматического события мы с Лёней Стукановым, запасшись значительным количеством водки, приезжаем под вечер в Мозжинку. Ни Саши, ни Гали на даче нет, а встретившая нас Васса настроена явно враждебно: мол, убирайтесь вон, нечего спаивать моего папу. Переглянувшись, мы с Лёней ретируемся, решив подождать Александра на берегу Москва-реки.
       (Нет, всё-таки не удержусь и приведу ещё один, связанный с этой речкой, эпизод - где Жданов выступает в роли спасителя вашего покорного слуги! Да, надо представить Москва-реку в районе Мозжинки - ничего общего с тем, каковой она являет себя в Москве. Неширокая, мелкая, но с быстрым течением и коварными водоворотами над омутами и промоинами. Тёплым сентябрьским вечером расположившись на её берегу, Мы с Александром выпиваем по бутылке портвейна и, прежде чем выпить по второй, решаем искупаться. Нырнув у берега и вынырнув на глубоком месте, я вдруг чувствую, что "разучился" плавать. (Вопреки авторитетным источникам, которые утверждают, что нельзя разучиться плавать и ездить на велосипеде.) Разучился - и всё тут! Пытаюсь грести - руки не хотят шевелиться. Пробую коснуться дна - под ногами "бездна". (Вообще-то - не глубже двух метров, но, чтобы утонуть, вполне достаточно.) Между тем, течение сносит меня в водоворот и, главное, нет никакой воли к сопротивлению. Чувствую, что через минуту, другую пойду ко дну, а в голове вертится: ну, и пусть. "Лучше лежать на дне, в тихой прохладной мгле, чем мучиться здесь...", - и далее, по тексту известной песни. И только смешное соображение, что стыдно утонуть в ничтожной речушке, заставляет меня попросить Александра о помощи. Зная, что я хорошо плаваю, он не сразу откликается на мой призыв, а кричит, чтобы я прекратил дурачиться и только, присмотревшись, понимает, что мне не до шуток и плывёт на помощь. Причём, едва Саше касается меня рукой - наваждение исчезает, и я самостоятельно добираюсь до берега. Воистину - необъяснимый случай: ведь мне доводилось купаться куда более пьяным, чем в тот раз, и не было никаких опасных происшествий. Или - "...мгновенье меж трезвостью и опьяненьем"?)
      Возвращаясь к прерванному эпизоду: прождав Александра минут двадцать, мы с Лёней решаем понемногу выпить - наливаем по стакану водки, делаем по бутерброду с колбасой и... откуда ни возьмись - Васса. Приказывающая убираться с их участка, а лучше - вообще, из Мозжинки. Изумившись такой решительности и такому напору со стороны четырнадцатилетней девчонки, мы с Лёней - как люди мало конфликтные - переносим свой "бивуак" метров на двести в сторону и перестаём обращать внимание на брань Сашиной падчерицы. (Смешно, девчонка-соплячка пытается вертеть тремя - считая Александра - взрослыми мужиками!) Когда Васса, поняв, что с нейтральной территории нас не выжить, оставляет в покое двух "законченных алкоголиков" и убирается восвояси, мы с Лёней шутим, что, не будучи Сашиной дочерью по крови, эта девочка стала его духовной дочерью. А вообще, такая агрессия со стороны Вассы в тот момент показалась нам необъяснимой и немотивированной - распивая вторую бутылку водки, мы, среди прочего, в шутку предположили, что она поссорилась со своим мальчиком. И только после её бегства, мы поняли, что накануне этой зарубежной поездки нервы у девочки были натянуты до предела. Что она, вероятно, уже тогда решилась на свой судьбоносный шаг.
      Знали или не знали Галина с Александром о намерении Вассы просить политическое убежище? У меня нет ответа на этот вопрос. Даже - предположительного. Во всяком случае, узнав о бегстве падчерицы, Саша изумлялся предельно убедительно: мол, из меня, актёра на первые роли, сопливая девчонка сделала статиста! Тем не менее, знай Александр о судьбоносном намерении Вассы, вряд ли бы он признался в этом даже близкому другу - кем-кем, а "лопоухим фраером" Жданов не был. Так что...
      
      
      
      Глава 11. Чур, меня, Родина, чур...
      
      
      Здесь надо коснуться трансформации политических взглядов Александра: в конце шестидесятых, первой половине семидесятых годов, по поводу и без повода матеря существующие порядки, он всё же не был последовательным критиком советской власти, считая, что, поскольку всякая власть от дьявола, во всём мире сплошной бардак. Однако этот скептицизм уживался у Саши с иллюзией, что государству нужны талантливые люди, и большой художник будет, в конце концов, востребован на Родине. (Впрочем, до начала, а иногда и до середины шестидесятых годов эту иллюзию разделяли многие далеко не бездарные и хорошо информированные писатели, режиссёры, художники, музыканты - другое дело, что у Александра она сохранялась чересчур долго.)
      Между тем, шли годы, к середине семидесятых "застой" вступил в "пору расцвета", большинству творческих людей стало ясно: если в Советском Союзе что-то и изменится в лучшую сторону, то очень нескоро. К тому же, для подавляющего большинства населения нашей страны "застой", несомненно, был "золотым веком": ни массовых репрессий, ни голода, ни большой войны, а всеобщая немота, повсеместное воровство, коррупция, чиновничий произвол, тотальный дефицит - так ведь не избалованных свободой россиян эти досадные "мелочи" если и раздражали, то совсем чуть-чуть. Более того, многие из сограждан в погоне за дефицитом ухитрялись находить смысл жизни, свою хроническую бедность считая признаком особой духовности. В чём им усиленно помогали "номенклатурные" деятели от искусства - паразитирующие разом и на коммунистических, и на патриотических, и на христианских идеалах. (Впрочем, те же, "выкормленные" Сталиным, - если не физически, то духовно - деятели, ловко присасываясь к любым российским властям, до сих пор благополучно сидят на народной шее. Извините, это не совсем по теме - но...)
      Вообще, как мне кажется, по духу Александру ближе всего был просвещённый авторитаризм. Правь, скажем, Россией семейство Медичи, Саша чувствовал бы себя в своей стихии - другое дело, как конкретно сложились бы его отношения с тем или иным властителем, но при подобном правлении у самобытного, независимого художника шансов на самореализацию, пожалуй, больше, чем при всяком другом. (Увы, в мировой истории таких просвещённых самодержцев было - раз, два и обчёлся.) Между тем, взращённая в застойном болоте специфическая "советская" культура расцветала всё пышнее, ядовитыми испарениями отравляя каждый живой росток - к концу семидесятых годов Жданов понял, что в СССР у него нет ни малейшего шанса на признание. Что контролируемый властями Горком Графиков - для него не выход, ибо в рамки дозволенного "андеграунда" он не вписывается так же, как в рамки официального "соцреализма".
      Здесь надо сделать небольшое отступление. На сайте "Неофициальный Ростов 1980 - 1990" я встретился сразу и с мнением, что Жданов был художником-одиночкой, и с опровержением этого мнения. Так вот - обе эти точки зрения правомерны: Александр был весьма общительным человеком, помимо нескольких близких друзей, имел множество приятелей, но... шёл только своим путём! Если находились попутчики, Жданов их приветствовал, однако стоило попутчику сделать шаг в сторону, Александр сразу же отвергал "отступника". И не просто отвергал, а предавал "анафеме". Неудивительно, что при таком отношении он часто ссорился не только с идейными противниками, но и с единомышленниками - стоило им, по мнению Александра, слегка сбиться с шага. Вот если бы Горком Графиков состоял сплошь из его учеников и последователей, тогда - да! Тогда Саша нашёл бы своё место в этой "ущербной" организации, но поскольку такого не было... исходя из вышесказанного, Жданова, пожалуй, можно считать художником-одиночкой. Но - с оговорками. Всё-таки у Александра были друзья-художники, и вряд ли он являлся совсем уж одиноким волком, продирающимся сквозь дебри российского искусства...
      После эмиграции уважаемого Ждановым художника Оскара Рабина - насколько я помню, где-то на рубеже семидесятых, восьмидесятых годов - "прозападнические" настроения Александра усилились. Тогда я впервые услышал от него высказывания, что, может быть, "за бугром" живут не сплошь "сионисты", что, возможно, русский художник имеет там шанс на признание. (Учитывая национальность Оскара, казалось бы - нелогично, но... у Александра, как у всякого гения, была своя логика!) Вообще: конец семидесятых годов явился для Жданова тем рубежом, за которым рассеялись последние иллюзии относительно того места, которое наша Родина отвела художникам, поэтам и даже учёным: "Старик, все мы в глубокой жопе! И ты не воображай, что если вступишь в Союз, то выберешься оттуда - ни *** подобного! Ещё глубже в говне увязнешь!"
      Подобные высказывания всё чаще слышались от Жданова. Более того, у меня с ним произошёл своеобразный обмен ролями: ещё в пору обучения в РХУ осознав, что моей Родиной бездарно правят беспринципные самозванцы, я ушёл во "внутреннюю эмиграцию" - что внешне выразилось в "тихом" диссидентстве - перестал посещать именуемые выборами спектакли, потихонечку вышел из Комсомола, написал несколько политически рискованных стихотворений. Более того - читал их в малознакомых компаниях. Внешне такое застенчивое проявление несогласия с режимом не имело для меня неприятных последствий - я ни разу не был вызван в "компетентные" органы не только для допроса, но и для "собеседования" - однако, очень возможно, троекратное (в 1984, 1986 и 1988 годах) непринятие меня в МОСХ не обошлось без соответствующего звонка. Хотя, с другой стороны, ещё в 1982 году, от имени Молодёжного Объединения давая мне рекомендацию в СХ, председатель этого объединения поинтересовался, кто мой папа и, узнав, что он всего лишь школьный учитель, покачал головой: "Будьте готовы к трудностям. С первой попытки вас, скорее всего, не примут...".
      Извините, что уделил столько внимания своей персоне, но, поскольку в моей биографии в значительной степени отражена биография моего поколения - его творческой части - счёл возможным упомянуть о своих трудностях, чтобы показать, на каком фоне происходила трансформация политических взглядов Александра Жданова. Ведь, когда нет вопиющих проявлений людоедского произвола - массовых репрессий, голодомора, классового геноцида - а при Хрущёве, Брежневе и их приемниках, слава Богу, этих ужасов не было, общие рассуждения о несвободе, застое, коррупции кажутся пресными. А то, что в застойном болоте чахнут и со временем гибнут все здоровые творческие силы, эмоционально мало кого затрагивает - ведь нас не гробили на войне, не гноили в лагерях, не пытали в застенках, не расстреливали на полигонах, а всего лишь не печатали, не выставляли, не исполняли, не слушали. Всего лишь... сейчас кое-кто умиляется поколению "дворников и сторожей", а где это поколение? Чем, по большому счёту, оно отметилось в искусстве, науке, культуре? В очередном, успешно осуществлённом нынешними властями, ограблении страны - да, отметилось, но та ли это отметина, которой можно гордиться? Почему так получилось, что у людей моего поколения смогли реализоваться только приспособленческие, демагогические и криминальные "таланты"? А в будущем? Кто, господин Медведев, будет развивать столь полюбившиеся Вам нанотехнологии? Следующее поколение? Да Вы, с вождём "нового застоя" господином Путиным, точно также помешаете реализоваться творческим людям этого поколения, как Ваши предшественники помешали нам. Застой, застой... а между тем - время не ждёт...
      Резюмируя, скажу: с конца шестидесятых до конца семидесятых годов сторонником эмиграции из СССР был скорее я, чем Жданов. С конца семидесятых - он. Разумеется - теоретически: обсуждая эту тему, мы оба понимали, что вряд ли решимся на такой отчаянный шаг. Не говоря о практических трудностях - а русскому, женатому на русской, в те годы было почти невозможно легально эмигрировать из СССР - существовали внутренние барьеры: что ждёт нас на Западе? Кому мы там нужны? В чужой стране, не зная её обычаев, нравов, а главное - языка? Ведь не зря, за редчайшими исключениями, иностранные языки преподавались в СССР из рук вон плохо - даже выпускники инязов зачастую не могли объясняться на профилирующем языке. Нет, мы не верили советской пропаганде, рисующей Запад сплошь чёрными красками, но и в будто бы текущие там молочные реки в кисельных берегах - тоже не верили. Понимали: даже если каким-то чудом удастся выбраться из СССР, то, чтобы устроиться на Западе, потребуются очень значительные усилия. А если к ним присоединить годы, которые придётся потратить здесь, чтобы добиться разрешения на выезд - образно выражаясь, пробить лбом государственную границу - то на нас, как на художниках, можно ставить крест. В лучшем случае, результатом многолетних нечеловеческих усилий была бы катастрофическая задержка в развитии своего дара. Другое дело, что власти в СССР поставили крест на всём нашем поколении, но об этом тогда не знали не только мы, но, пожалуй, и сами власти. Да, барахтаясь в зловонном болоте, мы остро чувствовали недостаток свежего воздуха, но, медленно задыхаясь, не знали, что это участь не только наша, а всего нашего поколения. И не важно, что его отдельные представители добивались определённых успехов - поколение в целом творчески себя не реализовало. Ведь "шестидесятники" - это не наше, это предыдущее поколение. Наполовину выбитое войной - оно всё-таки смогло что-то сказать. А после - застой, застой... лишь редкие болотные огоньки в тумане. Один из которых, несомненно - Александр Жданов. А ведь по масштабу своего таланта, энергии, одержимости он никак не призрачный, еле видимый огонёк, он - Светоч. Который мог бы осветить путь многим и многим людям. Мог бы... Впрочем, не исключено, что ещё осветит. Из посмертия. Ведь картины Александра, по счастью, сохранились. Если не все, то - их значительная часть. Увы, не для современников - для потомков...
      В первые дни после бегства Вассы, Саша, как мне тогда показалось, пребывал в некоторой растерянности - ещё бы! То, на что не могли решиться ни он, ни я, сделала пятнадцатилетняя девчонка. И как грамотно сделала! Будучи на соревнованиях в Испании, она не стала просить политическое убежище у властей этой страны, а обратилась в американское посольство. Конечно, такая предусмотрительность наводит на мысль, что, обдумывая свой судьбоносный шаг, она советовалась если не с Александром, то с Галиной - с другой стороны: мы, взрослые, склонны недооценивать своих детей. Особенно - девочек, которые, как правило, не только физически, но и духовно, и интеллектуально созревают раньше мальчишек. Так что из разговоров мамы и отчима Васса вполне могла сделать вывод, что не стоит просить политическое убежище в Испании (стране в то время стоящей на перепутье, могущей уступить давлению СССР); другое дело - США. По советской пропаганде того времени - главный враг мира, социализма и всего прогрессивного человечества. И уж если бежать к врагу, то, разумеется - к главному! К каковой напрашивающейся мысли Васса могла прийти вполне самостоятельно, без каких бы то ни было подсказок со стороны мамы и отчима, а, как это ни парадоксально, под влиянием одной лишь отечественной пропаганды - чётко разъяснившей девочке, где надо искать убежище, если (по своей извращённой сути!) вздумаешь социалистический рай променять на капиталистический ад.
      Несколько месяцев спустя - точнее не помню - Галина с Александром подали прошение на выезд ради воссоединения семьи, и, разумеется, получили отказ. После чего началась их долгая пятилетняя борьба за одно из основных Прав Человека - за право не быть рабом. То есть - за право жить там, где желаешь, а не там, где тебе предписывает господин-чиновник.
      О перипетиях этой борьбы всякий серьёзный биограф Александра Жданова должен в первую очередь расспросить Галину Герасимову - вдохновителя и организатора их знаменательной семейной победы. Ибо из закрытого НИИ уволили - её, зарабатывала мытьём полов и держала голодовки - она: конечно, Саша участвовал в демонстрациях, приковывался вместе с Галей к дереву (или - к ограде?) у американского посольства, подписывал заявления, протестовал, оказывал сопротивление милиции, но без упорства, настойчивости и несгибаемости Галины им бы не удалось сокрушить выстроенную режимом стену. (Ирония судьбы проявилась в том, что через год, в крайнем случае, через два, они бы уехали спокойно, без мучительных усилий, но кто же мог знать, что затеянная Горбачёвым "перестройка" так скоро расшатает основы феодально-социалистического строя?)
      В 1983 (или - 1984?) году появилась клеветническая, смешивающая с грязью взбунтовавшихся "рабов", особенно Александра, статейка в газете "Труд", после выхода которой борьба за свои права сделалась для Саши и Гали особенно тяжёлой, отнимающей у них все физические и духовные силы. Не знаю, сама ли эта борьба или совпавший с ней по времени этап внутреннего развития привели к некоторому застою в творчестве Александра. А может быть - не к застою, может быть, достигнув высочайшего уровня, творчество Жданова перешло в новое качество? Ведь в 1983 году Александру исполнилось сорок пять лет - время подведения итогов и выбора новых путей. Но, чтобы судить о том, куда привела Жданова новая дорога, надо знать его американские работы; тем не менее, хоть я и не видел этих Сашиных произведений, однако надеюсь - к новым Вершинам! Ведь Александр - гений, а гении не останавливаются.
      Прежде, чем закончить эти заметки, приведу один маленький эпизод, хорошо предающий душевное состояние Жданова эпохи борьбы за право быть свободным человеком. Как-то зимой (не помню - в 1985 или в 1986 году) он, со слезинкой в голосе, говорит мне по телефону: "Старик - я голодаю. Уже пять дней. Сижу на вермуте и квашеной капусте".
      Пробуя пошутить, я отвечаю: "Саша, это называется не голодовка, а пост".
      Но Александр не принимает моей шутки: "Голодовка - Старик. Эти суки, - имелись в виду власти, - нас с Галкой довели до того, что мы скоро протянем ноги".
      Сим "панегириком" нашей Советской Родине из уст отвергнутого ею Великого Художника я завершаю данную статью. В заключении, поскольку Александр уже не Здесь, а Там, позволю себе обратиться к Богу с такими неканоническими, но идущими от сердца словами: Господи, будь достоин Человека. Всякого Человека. В том числе - моего друга художника Александра Жданова.
      
      Февраль - май 2010.
      
      
      
      Часть II
      ЯРОСЛАВСКАЯ ЭЛЕГИЯ.
      
      
      Предисловие.
      
      Закончив статью о своём друге Александре Жданове, я почувствовал потребность рассказать и о других моих друзьях художниках. (Не художниках - тоже, но таковых у меня мало) И, разумеется, пользуясь удобным поводом, о собственной персоне. А поскольку вспоминать по порядку свою жизнь занятие довольно скучное, то данные заметки я собираюсь строить по принципу мозаики - из отдельных ярких эпизодов, связанных, по возможности, общей конструкцией.
      
      
      Содержание:
      
      Глава 1. Несостоявшийся "роман"
      
      Глава 2. Крохоняткин из рода Крохоняткиных
      
      Глава 3. Сын истребительницы фашистов Юрий Жарков
      
      Глава 4. Потёмкинские деревни
      
      Глава 5. Укротитель хаоса Вадим Величко
      
      Глава 6. Руальд Дмитриев и "Железный поток"
      
      
      Ярославская элегия
      
      В городе снег.
      На улицах, на пешеходах, на крышах,
      деревья под снегом чуть дышат -
      им не поднять оснежённых век.
      В городе снег.
      На памятниках, на оградах, на аллеях -
      и даже чёрные вороны побелели -
      такого снега не было вовек.
      В городе снег.
      На зданиях, на площадях, автомобилях,
      день, за тучами обессилев,
      дойдя до земли, угас и поблек.
      В городе снег.
      Холодно, неуютно, пусто,
      жмутся к окнам взлохмаченные воробьи,
      у любимой ни капли любви,
      всюду пьют и бранятся по-русски.
      В городе снег.
      Кажется: за окном семнадцатый век,
      и гудят не машины - колокола,
      созывая в укрытия русский народ...
      В городе снег.
      До стен докатился польский набег,
      плещется море чужих голов
      за стенами монастыря,
      слободы разграблены и горят,
      мне чудится звук непонятных слов -
      старая речь литовцев -
      такое же тусклое солнце
      над городом, как и сейчас...
      В городе снег.
      Перемешались века с веками,
      серый асфальт и белый камень,
      лобное место и гоночный трек...
      В городе снег.
      
      1970.
      
      
      Глава 1. Несостоявшийся "роман"
      
      В начале сентября 1969-го года - после бурного лета, проведённого с Лёней Стукановым на "вольных" заработках в качестве художников-оформителей как поселкового Дома Культуры, так и "районной" церкви - я со своей женой Верой очутился в городе Ярославле, куда она была распределена после окончания ростовского финансово-экономического института.
      Сентябрьский город встретил нас потрясающей майской грозой - гремящей, сверкающей, с тремя-четырьмя тёплыми скоротечными ливнями. На фоне белых стен древнего монастыря золотистые от проглядывающего солнца дождевые нити производили потрясающее впечатление - о, какой благословенный город! Увы, восторг продолжался недолго - до ближайшего гастронома. В котором, укрывшись от дождя, мы заодно решили купить на ужин колбасы - однако в продаже была только китовая (по рубль шестьдесят), из воняющего тухлой рыбой мяса реликтовых исполинов. На мой наивный вопрос, где продаётся пусть и более дорогая, но свиная, говяжья или хотя бы конская колбаса был получен прямой ответ: в Москве.
      Нам, приехавшим из сытого в ту пору Ростова, этот ответ показался чуть ли не злой насмешкой, но скоро мы убедились, что он точно отражает суть дела: колбасы - также как и мяса - в Ярославле в свободной продаже не было на всём протяжении "советской власти". (Словосочетание "советская власть" беру в кавычки, ибо после пятидесяти лет большевистских "экспериментов" только у части женщин - ибо прошедшие фронт мужчины расстались со своими иллюзиями в окопах Великой Отечественной - из поколения моих родителей сохранялись некоторые сомнения относительно природы правящего режима)
      Нет, голода в это время в Ярославле - да и, полагаю, в целом по стране - не было: начатые Хрущёвым и продолженные Брежневым закупи хлеба у "загнивающих буржуев" уберегли на сей раз Россию от этой напасти. В магазинах, кроме хлеба, открыто продавались молоко, сметана, творог, серебристый хек, килька солёная и консервированная в томате, картошка, лук, капуста. Хуже обстояли дела с яйцами, маслом, сыром, фруктами, но и их (во всяком случае - яблоки) раза два, а иногда и три в неделю тоже "выбрасывали".
      Чтобы у современного читателя не возникло впечатления, будто вся российская глубинка сидела в то время на "безбелковой диете", отмечу: в ярославских столовых, кафе, ресторанах, за исключением двух "рыбных дней", мясные блюда продавались. Правда, столовскую котлету за 30 - 35 копеек мясной посчитал бы только старообрядец в Великий Пост, но в ресторане за рубль, рубль двадцать можно было съесть кусок "настоящего" мяса. Жёсткой говядины или жирной свинины - не суть: главное - мяса. Чтобы закрыть тему продовольственного снабжения в период "развитого социализма" добавлю: пенсионного возраста кур тоже иногда "выбрасывали", но редко, и за ними сразу выстраивались огромные очереди. Да, ещё один важный момент: существовали так называемые "продовольственные заказы", которыми достаточно регулярно снабжали работников промышленных предприятий. В НИИ, куда устроилась работать моя жена, дела обстояли значительно хуже: "продовольственные заказы" перепадали только по праздникам - обычно: две банки мясной тушёнки, курица, "шпроты" или "сайра", бутылка шампанского и "в нагрузку" пшено, горох, макароны, которыми была "затоварена" розничная торговля.
      Простите, увлёкся. После месяца мытарств по съёмным квартирам, жене, как молодому специалисту, выделили восьмиметровую комнатку в общежитии и я, наконец, получил возможность заняться живописью. Между кроватью столиком и окном оставалось около двух квадратных метров свободной площади и по обоюдному согласию я эти метры "приватизировал", то есть - поставил раскладной мольберт. Художники-живописцы наверняка оценят, насколько комфортно было работать в столь "просторной" мастерской, но... я работал! И много. Правда, первое время теснота побудила меня писать в основном небольшие - в четверть листа - акварели, однако, приспособившись, я перешёл на масляную живопись и исхитрился работать на холстах вполне приличных размеров - до метра двадцати сантиметров по вертикали. (По горизонтали ничего более восьмидесяти пяти сантиметров в "приватизированное" пространство запихать не удавалось).
      Наведавшись в Ярославское отделение Союза Художников и узнав, что ближайший выставком по отбору произведений на выставку посвящённую столетию со дня рождения Ленина состоится в конце октября, я на время оставил амбициозные планы по устройству на работу в Худфонд - для этого требовалось, как минимум, заявить о себе своими картинами - и задумался о средствах к существованию. Заработанные летом шестьсот рублей заканчивались, жене - инженеру-экономисту - положили "щедрую" зарплату в 95 рублей, идти преподавателем рисования в общеобразовательную школу жутко не хотелось. И тут мне вспомнилась случайно прочитанная статья в журнале "Наука и религия", в которой нелицеприятно говорилось о Ярославской Епархии, возглавляемой выходцем из США (где, если мне не изменяет память, он руководил Нью-Йоркской епархией) митрополитом Иоанном - в миру: доктором геолого-минералогических наук. А поскольку опыт писания нравящихся прихожанам и священникам икон у меня уже был, то подумалось: а почему бы и нет? Вполне возможно, что столь неординарный митрополит предложит мне подходящую работу?
      Очень высокий, рыжий, с "бесовскими" искорками в доверчиво открытых миру серо-зелёных глазах о. Иоанн встретил меня чрезвычайно доброжелательно.
       (Да простится мне этот грех, внешний облик ярославского митрополита я позднее использовал в образе героя романа "Луна в Водолее" о. Никодима. Но - подчёркиваю - только внешний облик! Вся противоречивая внутренняя жизнь священника-психиатра - мои измышления.)
      Оценив мою смелость - а в то время сотрудничество с Церковью могло очень негативно отразиться на попытке вступления в Союз Художников - и моё желание попробовать себя в трудном жанре иконописи, о. Иоанн сразу же заказал два больших (120 на 80 см) изображения: Христа и Богоматери, обещая оплатить их в любом случае. Правда, моя "художническая гордость" не позволила мне принять это щедрое - к тому же, совершенно необычное - предложение. Сошлись мы на том, что поначалу я напишу одну икону, и только если она понравиться, труд будет оплачен, и я возьмусь за другую. На что растрогавшийся митрополит ответил, что если иконы ему понравятся, то для меня, возможно, найдётся большая работа: воссоздание иконостаса в храме семнадцатого века, который будто бы власть собирается возвратить церкви. (Правда, взамен действующего храма на окраине города) Воодушевлённый открывающейся перспективой, я рьяно приступил к работе.
      Для людей моего поколения само собой разумеется, что никаких вопросов о вероисповедании, крещении никому из желающих сотрудничать с Церковью священнослужители тех времён не задавали. В их глазах всякий, не побоявшийся взяться за богоугодное дело, самим фактом сотрудничества свидетельствовал о призвании свыше. Такое отношение наблюдалось не только у духовенства, но даже и у возглавляемых старостами приходских советов - через которые, кстати, производились все денежные расчёты. Надо ли говорить, что блестяще образованный, имеющий широчайший кругозор митрополит Иоанн при первом знакомстве ни словом не обмолвился о моих религиозных взглядах, но...
      ...при дальнейшем общении, как человек умудрённый знаниями, опытом и природой, он скоро понял, что я - агностик, и очень деликатно прояснил для меня моё кредо. Чем, поначалу, вызвал у меня некоторое интеллектуальное смущение: из краткого курса марксистско-ленинской философии я знал, что агностиками называют людей, отрицающих познаваемость МИРА. С чем я не мог согласиться, считая мир, в общем-то, познаваемым, и - на тебе! О. Иоанн тут же развеял мои сомнения, сказав, что везде, кроме Советского Союза, агностиками называют людей, отрицающих познаваемость не МИРА, но БОГА. С чем я сразу же согласился - конечно! Если я не могу сказать о Боге даже того: существует Он или не существует - то какое уж тут познание! Вне всяких сомнений, я - агностик! И это моя религия: познавать то, что познаваемо, а о непознаваемом разумом говорить только как о возможном, но не действительном.
      Дома, в качестве поощрения, я был основательно высечен своей женой Верой - а флагеллянтские наклонности проявились у меня уже в детстве - которая чрезвычайно обрадовалась тому, что её муж не атеист, а агностик. Собственно, разница между атеистом и агностиком для моей православной жены была чисто умозрительной, но то, что мои взгляды нашли понимание и поддержку аж у самого митрополита, до того умилило Веру... словом - высечен я был на совесть!
      Извините за небольшое лирическое отступление, но если говорить только о политике, религии, философии и даже искусстве, то есть риск наскучить своим читателям. Итак, с воодушевлением приступив к ответственной работе, я всего за пять дней написал Деву Марию с Младенцем, в качестве образца взяв знаменитый образ Владимирской Божьей Матери.
      У современной молодёжи (во всяком случае, у её "воцерковлённой" части) может возникнуть резонный вопрос: а не являлось ли для меня - как-никак, агностика - писание икон всего лишь заработком? Таким же, как изображение комбайнов, коров, доярок и вечно живого Вождя мирового пролетариата? Отвечаю: ни в коем случае! Ведь христианство - это огромный пласт человеческой культуры, и прикосновение к нему, независимо от личных предубеждений, раздвигает мировоззренческие рамки, обогащая духовным опытом предков. Тем более - икона: дитя позднего эллинизма, наследница великого древнегреческого искусства.
       (Для тех, кто читал моё эссе "Слово о художнике Александре Жданове", поясню: ко времени окончания художественного училища я почти полностью изжил юношеский "головной" радикализм второкурсника и на мировой художественный процесс смотрел уже не зашоренными глазами)
      Конечно, икона является для меня святыней далеко не в том смысле, как для ортодоксально верующего христианина, но как вобравшее в себя частицу души художника произведение искусства - да, является. А если добавить сюда почти две тысячи лет, в течение которых накапливался и передавался опыт множества поколений Мастеров, то всякая рукописная икона для меня - святыня. Даже, если она выполнена самым непритязательным "богомазом". Чего не могу сказать о бойко продающихся сейчас глянцевых репродукциях - репродукция она и есть репродукция. Конечно, традиционно верующему для молитвы - как средство медитации - годится всякое изображение, но я, простите, агностик. И если иногда способен увидеть Бога, то только в творениях человеческих рук, умов, сердец, а никак не в тиражируемых машиной тысячах глянцевых оттисках.
       (Правда, подозреваю, что для значительной части потребителей "машинной продукции", эти растиражированные изображения являются скорее амулетами и оберегами, а не иконами в традиционном смысле.)
      Кроме стоящей за иконописью многовековой традиции, существовал ещё один важный, притягательный для меня момент. В те годы, да и, полагаю, на всём протяжении "советской власти" не было жёстких канонов в изображении библейских персонажей - всё решал вкус заказчика. То есть - нравится или не нравится. Разумеется, Христос должен был походить на Христа и Дева Мария на Деву Марию, но вот техническое воплощение, оттенки одежд и даже ликов оставлялись на усмотрение живописца. Да и множество других мелких деталей. (В отличие от изображений Ленина и прочих "святых" советского пантеона - где, прекрасно понимая, что "дьявол сидит в деталях", "искусствоведы" от КПСС не допускали ни малейших вольностей)
      Боюсь, что претенующая на освободившуюся роль "главного идеолога" современная РПЦ пошла по проторённому пути - жёстко ограничивая творческую индивидуальность сотрудничающих с ней художников. Этот грустный вывод я делаю на основании нескольких наружных росписей, виденных мною на возвращённых Церкви и спешно "отреставрированных" храмовых зданиях - типичное "оформительство"! Где всё вроде бы верно, всё грамотно и... всё пусто, бездушно, холодно!
      Нет, я не говорю, что стеснённые рамками официальных канонов современные художники не способны создать ничего выдающегося в жанре иконописи - те, кого Бог наградил талантом, способны. Как и в годы "советской власти" были мастера, способные в канонизированном образе Ленина находить что-то своё, очеловечивающее этого "самого человечного человека". Правда, даже "мэтрам" подобные вольности не всегда сходили с рук; с другой стороны, после смерти Сталина ни ГУЛАГ, ни расстрел "идеологическим диверсантам" уже не грозили - в худшем случае "вредоносные" произведения отвергались и, соответственно, не оплачивались. Боюсь, что подобная незавидная доля ждёт в наше время связавших своё творчество с РПЦ, по-настоящему талантливых художников - ибо тоталитарная идеология во всех её разновидностях всегда враждебна свободному развитию духа. Мне могут возразить, приведя в пример Феофана Грека, Рублёва, Дионисия, на что я отвечу: их мировоззрение - не наше мировоззрение. Верить так, как верили в эпоху средневековья - когда солнце вращалось вокруг плоской земли, а за морем жили люди "с пёсьими головами" - мы не можем. Сколько бы ни убеждали себя в обратном.
      Да, в конце девятнадцатого, начале двадцатого веков наметился поворот в религиозной живописи, когда иконы и фрески заказывались выдающимся художникам: Васнецову, Врубелю, Нестерову - называю только тех, чьи имена вспомнились сразу - и которым, главное, было позволено работать не по шаблону, а по велению души. Но в те годы у нас много чего было. Даже - философия. И светская, и религиозная. К несчастью, напрочь задавленная большевиками и до сих пор не возродившаяся в России свобода мысли мало способствует оптимистическим прогнозам...
      Написанная мною "Богоматерь" до того понравилась митрополиту, что он, не дожидаясь завершения второй иконы, повёз меня в пустующее храмовое здание на Туговой горе. На удивление, в разграбленном храме прекрасно сохранилась настенная роспись семнадцатого века - фрески поражали свежестью красок и чистотой линий, словно их выполнили не триста лет назад, а если не в прошлом, то в позапрошлом году. Не знаю, кем или чем была обеспечена такая сохранность росписи - добросовестностью и технической изощрённостью старых мастеров? случаем? небрежением "коммунистов"? Богом? - но факт остаётся фактом: со стен на меня смотрели живые лики святых.
      Обмен мнениями выяснил полное совпадение моих взглядов со взглядами о. Иоанна: митрополит также был восхищён настенной росписью. И будь его воля, он бы без колебания согласился на предложенный государством обмен: вместо непритязательного строения конца девятнадцатого века на окраине Ярославля получить зодческий шедевр почти в центре города. Однако прихожане намеченного к закрытию храма отчаянно бились за свои права - вопрос, как говорится, висел в воздухе. Да, у епархии были деньги на реставрацию возвращаемого здания, но чтобы в городе появился ещё один действующий храм - "коммунисты" не поступаются принципами! Или - или. Или застрявший костью в горле у городских властей, расположенный на въезде в Ярославль действующий "рассадник мракобесия", или стоящее в десяти минутах езды от центра, но в стороне от главных магистралей храмовое здание семнадцатого века.
      Полагаю, идея этого сомнительного обмена возникла у местного горкомовского (или обкомовского?) начальства под влиянием "товарищей" из Москвы, указавших недальновидным градоправителям на неуместность действующего храма на главном въезде в Ярославль. Особенно - в год столетнего юбилея Ленина. Вот они и подсуетились, вот и попробовали улестить верующих, предложив им прекрасно сохранившееся, имеющее большую историческую и художественную ценность храмовое здание. Но... боюсь, что ни у кого, кроме приехавшего из Америки митрополита - ни у прихожан, ни у местного духовенства - эта идея не вызвала особенного энтузиазма.
      Поэтому, заказав мне эскиз алтаря, о. Иоанн предупредил, что как ему самому ни хочется иметь прекрасный храм в центре города, всё решит противостояние прихожан и власти - кто кого. Конечно, не только в сталинские, но и в хрущёвские времена подобной дилеммы не могло возникнуть: не угодный начальству храм просто закрыли бы, не предложив ничего взамен. Однако у вступающего в "эпоху застоя" брежневского режима зубы уже расшатались, и если Москва по старой привычке ещё кусалась, то всё слабее и реже. Так что, к огорчению митрополита-новатора, у прихожан были неплохие шансы отстоять старую - "намоленную" - церковь. Несмотря на грядущий ленинский юбилей.
      Изображение Христа далось мне значительно труднее, чем лик Богоматери. И времени я затратил в два раза больше, и, главное, так и не смог передать исходящий от Спасителя внутренний Свет. На что о. Иоанн, в целом одобривший моё произведение, заметил, что идеальные образы удаются художникам крайне редко, что все, виденные им изображения Христа - даже у знаменитых мастеров, - являясь выдающимися произведениями искусства, в лучшем случае раскрывают человеческую, но не божественную сущность Спасителя.
      Да, желая познакомиться с моими картинами, на этот раз митрополит посетил меня на дому, приведя жену Веру в благоговейный трепет - надо же! С её двадцатидвухлетним мальчишкой-мужем - да ещё не православным, а агностиком - на равной ноге один из высших церковных иерархов! А когда митрополит похвалил мои картины и пожелал взять у меня несколько уроков живописи, то восхищённая Вера...
      Уроки живописи (верней - рисования) состоялись: в течение месяца, пока длилась тяжба прихожан с городскими властями, я по два раза в неделю приходил в двухэтажное здание епархии и пытался преподать митрополиту основы академического рисунка. Что ему, самобытному художнику "выходного дня", вряд ли требовалось, но что оказалось крайне полезным мне: общение с умным, всесторонне образованным, веротерпимым, обладающим широчайшим кругозором священнослужителем очень способствовало моему духовному развитию. Да и восемьдесят заработанных преподаванием рублей тоже оказались весьма нелишними: за две иконы и эскиз алтаря я получил на руки триста рублей - более ста "поимело" государство, обложившее Церковь непомерными налогами - да плюс эти восемьдесят... Увы, в течение следующего года о подобных заработках я мог только мечтать.
      Наши занятия начинались с позднего завтрака - а в епархию я приходил к десяти утра - яйцо всмятку, что-нибудь мясное (очень вкусное!), салат, пирожки, кофе. За столом, кроме нас с митрополитом, сидели матушка (забыл её имя-отчество) и две немолодые женщины - вероятно, родственницы. Соответственно, застольные разговоры были немногословны и ограничены хозяйственно-бытовыми темами. Но и из них я узнал несколько любопытных вещей, в частности, что в заимствованных из Западной Европы американских традициях сохранились некоторые черты рыцарского - воинско-охотничьего - образа жизни: мясо на открытом огне, печёный картофель, поджаренный хлеб. Правда, как с этими традициями сочетается подаваемое в серебряной рюмке яйцо - а получив сие "рафинированное" блюдо в первый раз, я несколько растерялся - митрополит так и не объяснил, сославшись на свойственные всякой культуре противоречия.
      Рисовать с натуры объёмные геометрические фигуры, которые, следуя академическим традициям, я "поставил" в первый раз, о. Иоанну было до того скучно, что, заметив кислое выражение на его лице, я предложил натюрморт из бытовых предметов, "перескочив" таким образом через целый этап обучения. Митрополит сразу оживился и выдал нечто такое, от чего у меня немедленно возникли сомнения в целесообразности наших занятий: сочетание буйной фантазии с неискушённость в ремесле свидетельствовали о собственном, очень оригинальном взгляде на мир. Я понял, что имею дело с полностью сформировавшимся художником "выходного дня". И когда, по моей просьбе, о. Иоанн показал несколько своих оригинальных рисунков, эта уверенность не просто окрепла, но и вызвала у меня сомнение: а "не пудрю ли я мозги" высокопоставленному церковному иерарху? С другой стороны, митрополит сам выразил желание взять несколько уроков живописи - зачем? Чтобы дать мне хоть какой-то заработок, пока не решится вопрос с храмом? Или эти занятия ему действительно нужны для дальнейшего творческого развития?
      Когда на следующем занятии я поделился своими сомнениями, о. Иоанн заверил меня, что, не собираясь углубляться в профессиональные тонкости, он, тем не менее, хочет практически освоить азы рисования с натуры - дескать, воображение воображением, но бесконтрольная фантазия может завести в такие дебри... Мне не оставалось ничего иного, кроме как согласиться с митрополитом.
      Не знаю, что дали эти занятия о. Иоанну, но мне они помогли значительно расширить кругозор. Не говоря об общем духовном развитии, которому чрезвычайно способствовало общение с выдающимся священнослужителем, его многочисленные обмолвки о быте американцев позволили мне посмотреть на нашу жизнь как бы со стороны. Да, я слушал и "Голос Америки", и "Би-би-си", но одно дело официальная пропаганда, а другое - свидетельство "не ангажированного" очевидца. Нет, о. Иоанн отнюдь не занимался "антисоветской пропагандой" - напротив, тщательно следил, чтобы в его словах не было не только никакого намёка на политику, но и какого бы то ни было "восхваления американского образа жизни" - однако его обмолвки... Например: посетив нашу комнатку и увидев в каких условиях я работаю, он поинтересовался, почему я не сниму студию? Ведь не жилое помещение, наверно, должно стоить недорого? И как ему было объяснить, что не только не жилое, но и государственное жилое помещение у нас стоит дёшево - вот только кто ж его сдаст? Что рядовому инженеру не оборонного предприятия надо стоять в очереди на отдельную квартиру не меньше семи лет - и то в этом случае считается, что ему крупно повезло. Или - увидев мои акварели - о. Иоанн спросил, почему бы мне их не выставить? Ведь, по его мнению, на такие интересные произведения живописи почти наверняка найдётся покупатель... Выставить - где? Как - где? Разве у нас нет организаций, заинтересованных в том, чтобы в их офисах висели произведения искусства? И как было объяснить приехавшему из США митрополиту, что, во-первых, я очень сомневаюсь в существовании таких организаций, а во-вторых: окажись, паче чаяния, подобная "белая ворона", то, чтобы устроить у себя выставку, ей потребуется согласовать это с отделом культуры при горкоме (а то и обкоме) партии...
      ...в общем, как я ни пытался разъяснить о. Иоанну реалии нашей жизни, понял он их неважно, и через два года после нашего знакомства ухитрился устроить выставку своих произведений в стенах Ярославского Художественного Музея! Что вызвало такой переполох и привело к такому скандалу... только нищенская зарплата совершивших это безумство отважных девушек помешала их поголовному увольнению! Действительно - специалистов с высшим образованием на зарплату 75-80 рублей даже в те годы требовалось поискать. В конечном счете, пострадал - получил выговор по партийной линии - только занимающий пост директора музея полковник в отставке, который ни сном, ни духом не ведал об инициативе, проявленной его подчинёнными своевольницами.
      Робкие ручейки хрущёвской "оттепели" подмыли-таки вечную мерзлоту - прихожане одержали знаменательную победу: несмотря на ленинский юбилей, власти сочли возможным оставить им действующий храм. Правда, это торжество "свободы совести" нанесло непоправимый удар по нашим с митрополитом грандиозным планам, но свобода тем и отличается от "воли" (то есть - произвола), что требует многосторонних компромиссов. Конечно, мне было грустно расстаться с надеждой утвердить себя на новом (чрезвычайно интересном!) поприще - не говоря уже о возможности заработать весьма приличные деньги - но удовлетворённое чувство справедливости подсластило горечь "поражения". Как, полагаю, и о. Иоанну. Хуже оказалось то, что несостоявшееся общее дело помешало развитию наших отношений и лишило меня очень ценного для формирования личности духовного общения. Почему? Не знаю... Наверно, и по возрасту, и по воспитанию, и по образованию, и, главное, по отношению к Богу мы были очень разными людьми. А связывающего нас интереса к искусству оказалось недостаточно для продолжения отношений вне общего поля деятельности. При прощании - формально, на последнем уроке рисования - о. Иоанн подарил мне книгу Корнея Чуковского "Мой Уитмен"...
      
      Октябрь 2011.
      
      
      Глава 2. Крохоняткин из рода Крохоняткиных.
      
      Руками, ногами, лицами
      играет зима.
      Собаками, кошками, лисами
      играет зима.
      Крышами, ветками, хвоей
      играет зима.
      Мною, любимая, да и тобою
      играет зима.
      Сводит зима с ума
      своими злодейскими играми.
      Люди глядят друг на друга тиграми,
      спешат разойтись по своим домам,
      как по берлогам...
      И понемногу
      пустеют дороги,
      улицы,
      площади
      и перекрёстки.
      Белой извёсткой -
      метелью жёсткой -
      заносит следы...
      Подводит итоги
      кистью малярной на серых заборах
      зимой заколдованный, вымерший город.
      
      Застывшим соком
      звенит осока,
      на лету замерзают соколы
      и на Востоке
      встаёт ледяное Солнце...
      
      1971.
      
      
      Помимо видных предпринимателей, промышленников, общественных деятелей русское купечество подарило Родине немало выдающихся представителей литературы, науки, искусства. Я остановился на этом общеизвестном факте затем, чтобы напомнить своим "забывчивым" современникам: до второй половины девятнадцатого века крестьянство - то есть, подавляющая часть населения России - не имело другой возможности приобщиться к мировой культуре, кроме как через торговлю. Только накопив денег и выкупив себя у барина, особенно предприимчивый, сообразительный, беззастенчивый и удачливый мужик мог избавиться от рабской доли. Не буду заострять внимания на многих аспектах крепостного права - этого несмываемого позора всей правящей российской верхушки восемнадцатого-девятнадцатого столетий! - отмечу лишь: скольких выдающихся писателей, музыкантов, художников, изобретателей лишилось наше отечество из-за преступного эгоизма господствующего класса! И продолжает, увы, лишаться...
      Казалось бы, причём гримасы истории в биографических заметках обо мне и моих современниках - рождённых через шестьдесят, семьдесят, а то и девяносто лет после отмены крепостного права? Очень причём! Внутреннюю несвободу и, как следствие, внешнее бунтарство российской интеллигенции нельзя понять, не вспомнив, что в своём большинстве она (интеллигенция) вышла из мещанства, купечества, низшего духовенства - то есть, вчерашних рабов. (Я оставляю в стороне дворянскую интеллектуальную элиту второй половины восемнадцатого- первой половины девятнадцатого столетий, которая хоть и внесла существенный вклад в формирование отечественной интеллигенции, но в общепринятом значении этого слова ею не являлась)
      Разумеется, крепостное право сказалось не только на такой малочисленной и специфической "прослойке" как интеллигенция, но и на всём русском обществе - достаточно вспомнить отечественную историю двадцатого века и хочется завыть от тоски, читая труды иных придворных "историографов", объясняющих наши позднейшие мерзости татаро-монгольским нашествием. Нет, господа, не хан Батый, а питомцы, "гнезда Петрова", Екатерининские вельможи, блестящие Александровские офицеры вкупе с жандармами и бюрократами "Николая Палкина" подготовили Октябрьскую революцию! И не только - её, но и Сталина, и...
      Чтобы не выглядеть "огульным очернителем", вспомню Александра II, наконец-то (слишком поздно!) освободившего крестьян и косвенно способствовавшего становлению убившей его интеллигенции. Да, да, как бы мне ни хотелось отделить народовольцев и их наследников от интеллигенции - не получается. Что есть - то есть. Конечно, террористы являются не просто радикальным, но не созидательным, а разрушительным - дьявольским! - крылом российской интеллигенции, но, оставаясь честным, отречься от "бомбистов" я не могу. Хоть они и "выродки", но, к сожалению, происходящие от общего корня. Иначе невозможно объяснить ту симпатию, то сочувствие и даже поддержку, которые находили подобные дамы и господа у подавляющего большинства образованных современников. Даже - из привилегированных слоёв.
      Ну да Бог с ними - с "бомбистами" - возвращаюсь к тем, кто занимался земской статистикой, строил железные дороги, корпел в лабораториях, лечил и учил крестьян, защищал невинных, ибо от них, от этих самоотверженных тружеников, происходит творческая (созидательная!) часть российской интеллигенции. К которой, по моему глубокому убеждению, принадлежит вышедший из ярославского купеческого рода выдающийся русский художник Пётр Борисович Крохоняткин. Увы, как это ведётся на Руси, не известный широкой публике.
      Мои "формалистические" акварели вызвали замешательство среди членов выставкома по отбору произведений на ярославскую областную художественную выставку посвящённую столетию со дня рождения Ленина. Последовали вопросы типа: молодой человек, где вы учились? Откуда у вас такая странная техника? Почему портреты стилизованы так, что напоминают иконописные лики? И - как резюме, замечание женщины-искусствоведа, - у нас не Париж, так что не надейтесь выставить свои формалистические выкрутасы.
      Мои объяснения, что я закончил Ростовское-на-Дону художественное училище и вовсе не считаю свои акварели формалистическими породили новую волну скептических замечаний: дескать, выпускник художественного училища ещё не художник. (На что я с юношеской горячность мгновенно возразил, что и выпускник художественного института тоже ещё не художник.) Словом - слово за слово, и я почувствовал, что вот-вот настрою против себя весь выставком. Соответственно, дальнейшие попытки утвердиться в ярославской художественной среде будут весьма проблематичными. Как вдруг...
      ...Встаёт среднего роста, тёмно-русый, бородатый мужчина, говорит, что приветствует мои живописные эксперименты, предлагает голосовать за три из предложенных выставкому девяти акварелей и поднимает руку. Вслед за его рукой тянутся ещё две - победа! Нет, трёх голосов недостаточно, чтобы мои работы взяли на выставку, но я понимаю: ярославская художественная жизнь далеко не так однообразна и консервативна, как можно было судить по первым выступлениям. Есть в древнерусском городе люди с современными взглядами на искусство. Даже - в правлении местной организации Союза Художников.
      После заседания выставкома, я знакомлюсь со своим доброжелателем. - Пётр Борисович, - представляется он и интересуется, есть ли у меня, помимо показанных, другие произведения? Я отвечаю, что есть, но большая часть из них в Ростове, а из тех, которые я написал в Ярославле, лучшие, по моему мнению, я предложил выставкому. Затем мой новый знакомец приглашает меня в свою мастерскую - а между художниками это не только знак доверия, но и свидетельство заинтересованности - и советует по возможности быстрее привезти свои ростовские картины, так как через месяц состоится заключительный тур выставкома, а поскольку я принял участие в предварительном, то могу претендовать на "финал". Конечно, нет никаких гарантий, но... если, кроме портретов, у меня есть пейзажи и натюрморты, то... а почему бы и нет?.. ведь к портрету ревнители старины, имея в виду портреты вождей, относятся с особенным благоговением, а пейзаж или натюрморт - другое дело... там допускаются значительные вольности... и если мои пейзажи столь же оригинальны и интересны как портреты, то, пожалуй, у меня есть неплохие шансы...
      Пётр Борисович говорил живо, многословно, но как-то уклончиво, обрывая предложения, не доводя свою мысль до конца. Если бы не мой друг по художественному училищу Валера Собко, отличающийся подобной формой изложения, то манера речи Петра могла бы затруднить общение с новым знакомцем, но Валера - а отчасти и Лёня Стуканов - научили меня находить прелесть в недоговорённости и уклончивости. (Что мне - "Близнецу" по гороскопу - в своё время далось непросто.) Правда, в отличие от Петра, и Валера, и Лёня - особенно, в начале знакомства - не отличались многословием... что же! Тем интереснее увидеть новую грань человеческого интеллекта! Почувствовать новый душевный настрой!
      Первое, что поразило моё воображение в мастерской Петра Борисович Крохоняткина - сама мастерская! Просторная, светлая - сорока квадратных метров площадью, четырёх с половиной метров высотой, со сплошным рядом двухметровых окон по длинной стене - храм, а не мастерская! Перефразируя Булгакова, можно сказать: я тут же позавидовал "белой завистью", что у меня нет заветного "Массолитовского" - то бишь, члена Союза Художников - билета. Причём, если для писателей такой билет являлся пусть и важной, но привилегией, то для художников, давая возможность иметь мастерскую - место для работы - жизненной необходимостью. Особенно - для художников, подобно мне, не располагающих обширной жилплощадью, каковых в нашем славном Отечестве подавляющее большинство. И было, и есть, и - подозреваю - будет. Правда, теперь и членство в Союзе Художников мало чего гарантирует - новых мастерских не строят, а на старые постоянно повышают арендную плату - дескать, рыночные отношения... Вот только...
      ...у Мюрже в "Сценах из жизни богемы" описана жизнь парижских начинающих художников первой половины девятнадцатого века - то есть, при почти ещё "диком" капитализме - и они таки ухитрялись снимать мастерские! Да, с печным отоплением, в мансардах, на чердаках, без удобств, но достаточно просторные и светлые, и - за 15-25 франков в месяц! (Примерно - по моим сравнительным подсчётам цен - за 15-25 рублей на "советские" (семидесятых годов) деньги.) Более того - задолжав хозяевам за несколько месяцев, эти нищие художники, не опасаясь судебных преследований, ухитрялись перебираться в снятые ими другие мансарды. Конечно - не красиво, но... "дикий" капитализм! Для всех, а не только для сосущих народную кровь чиновников! Которые, отнимая у нас нашу землю, наши реки, наши леса, наши недра, наши заводы и фабрики кивали на издержи "первоначального накопления", изображая из себя пусть и "диких", но капиталистов, а не замаскировавшихся рабовладельцев, коими они по генезису, внутренней сути и способу ведения "бизнеса" являются.
      Кстати, поразившая моё воображение мастерская Петра Крохоняткина тоже являлась, в общем-то, мансардой - на надстроенном шестом этаже, без лифта и горячей воды - воистину, всё познаётся в сравнении!
      Простите, увлёкся. В отличие от мастерской, картины Петра Борисовича произвели на меня поначалу меньшее впечатление - при всей заложенной в них экспрессии, показавшись несколько "академичными". К тому же - их живописное решение выказывало сильное влияние Ван Гога, которого ко времени окончания РХУ я хоть и "реабилитировал" как художника, но не до такой степени, чтобы безоговорочно принять творчество его последователя. Однако, уже через пятнадцать-двадцать минут просмотра, я почувствовал: нет, передо мной отнюдь не одарённый подражатель, а самостоятельный, большой художник. Что же до некоторого внешнего сходства - ничего не поделаешь: мы все "стоим на плечах гигантов". И если сам я был преимущественно ориентирован на Сезанна, то почему бы Петру Крохоняткину не ориентироваться на его не менее гениального современника? Только потому - что влияние Сезанна не так заметно? Вернее - более опосредовано? Через - кубизм, конструктивизм, супрематизм? И вообще: если отыскивать в творчестве художника чей-то след - обязательно его обнаружишь, вот только это ничего не даст в понимании произведений данного автора. Главное, что я себе уяснил после двадцати минут созерцания картин Крохоняткина, они созданы истинным - очень большим! - художником.
      Между тем, показав пейзажи и портреты, П. Б. стал демонстрировать сначала натюрморты, а затем - жанровые произведения. Остатки моего скепсиса полностью улетучились: да, вне всяких сомнений, передо мной очень талантливый, полностью состоявшийся, большой художник - в самом расцвете творчества. И не важно, что в его натюрмортах и жанровых композициях прослеживалось влияние немецких экспрессионистов двадцатых годов - в творчестве Крохоняткина, как в творчестве всякого большого художника, достижения великих предшественников преломились, увиделись и предстали по-своему.
      А Пётр всё показывал и показывал новые произведения - Боже! Да сколько же картин написал этот симпатичный бородач?! И каких картин! Оценив и приняв живописный строй увиденных мною произведений, я понял также: в них нет ни малейшей фальши! Ничего - на потребу дня! Всё, созданное художником, происходит из его видения и понимания мира и, главное, отражает внутренний строй его души. Что естественным образом сближало родившегося в 1928 году Петра Крохоняткина со следующим - "моим" - поколением.
      Здесь, правда, следует сделать одну оговорку: поколению "шестидесятников", в отличие от поколения "дворников и сторожей", пришлось заново "открывать Америку" - спрятанное в запасники музеев искусство русского и мирового авангарда, начиная чуть ли не с импрессионистов. И, соответственно, переосмысливать "вбитые" в них идеологические и, главное, эстетические догмы и каноны. Мы в этом отношении оказались "счастливее": да, в нас "вколачивали" те же догмы, но после двадцатого съезда и сила давления была уже не та, и информации стало значительно больше. Правда, относительная лёгкость, с которой наше поколение приобщалось к мировой культуре, имела свои негативные последствия: склонность к нравственному и эстетическому релятивизму. То есть "шестидесятники", единожды пересмотрев свои взгляды и переосмыслив ценности, твёрдо стояли на завоёванных ими новых позициях, а мы - уже нет. Нас уже одолевали соблазны к перманентной "переоценке ценностей", что, по-моему, в полной мере проявилось у следующего поколения - "постмодернистов". Естественно, я говорю только о "настоящих", вкладывающих в творчество хотя бы частицу своей души, художниках. Ибо во все времена и во всех поколениях среди деятелей искусства существовало и существует великое множество конъюнктурщиков и приспособленцев - зачастую, небесталанных - но, по большому счёту, мировой художественный процесс определяют не они, а те, кто пишет если не своей кровью, то хотя бы своими слезами.
      Разумеется, данные рассуждения являются ретроспекцией - с точки зрения сегодняшнего дня - тогда, в 1969 году, о судьбе своего поколения я мог только гадать. И, возможно, гадал бы - не будь у меня других, куда более интересных занятий. В первую очередь - живописи. А точнее - поиска своего места в искусстве. Пусть достаточно скромного, но - своего, "законного". Здесь важно заметить: не оригинальных технических приёмов, что зачастую принимается за "новое слово в искусстве", а своего - органического - взгляда на мир и, соответственно, своего способа отображения действительности. В этой связи легко понять, насколько важным для меня являлось творчество художников-современников - занятых сходными поисками, но идущих каждый своим, отличным от других путём.
      Отмечу ещё одну, на мой взгляд, важную черту, отличающую поколение "шестидесятников" от нашего: их острый интерес к социальным проблемам. Вернее, то, что этот интерес нашёл отражение в их искусстве. Ибо сами по себе социальные проблемы волновали моё поколение ничуть не меньше, чем предыдущее - достаточно вспомнить правозащитников и прочих "диссидентов", ряды которых в значительной степени пополнили мои старшие и младшие сверстники - но вот художественные поиски поколения "дворников и сторожей" развернулись в основном в области "формы", а не "содержания". Разумеется, для выявления различий, я намеренно упростил суть дела: в действительности и "шестидесятники" уделяли много внимания формальным поискам, и "дворники" со "сторожами" в своём творчестве не вовсе чурались общественных язв и пороков, но в целом...
      Чтобы не быть голословным, вернусь к творчеству Крохоняткина. Да, важное пояснение: поинтересовавшись в Интернете, я нашёл всего семь или восемь репродукций его картин, причём - самых ранних; конца сороковых, начала пятидесятых годов. Адепты "соцреализма", так сказать, порадели: ах, какое в ту "великую эпоху" у нас было светлое, жизнерадостное, оптимистическое искусство! К тому же - какое единообразное, какое понятное и доступное трудящемуся народу! Вот только восторженные адепты кое-что запамятовали: в нашей стране "трудящийся народ" никогда не приобретал произведений живописи - интересно, а где-нибудь и когда-нибудь рабочие и крестьяне покупали картины? - а если "простые" люди и вешали на стены репродукции, то предпочитали "подлинники". То есть - не "соцреализм", а реализм просто, без приставок и дополнений: Саврасова, Левитана, Репина, Шишкина. Реже - Перова, Сурикова, Крамского, Куинджи. Так вот, возвращаясь к Крохоняткину: ради Бога, не пытайтесь составить представление о его творчестве, заглянув в Интернет! Помимо того, что репродукция всякой картины даёт слабое представление об оригинале, помните: Крохоняткин в Интернете - не Крохоняткин! Вернее - ещё не сформировавшийся Крохоняткин. Да, блестяще одарённый, прекрасно владеющий ремеслом выпускник "Суриковки", но...
      ...главное, что, по-моему, отличает творчество "шестидесятников" от "образцово-показательных" картин художников конца тридцатых, всех сороковых и начала пятидесятых годов - не иллюстративное, а образное решение стоящих перед ними задач, то есть: не "рассказ", а "показ". (Здесь я должен оговориться, в течение этого времени ещё сохранялись "последние могикане", художники, сформировавшиеся в дореволюционной России, но они либо "перестроились", либо были изолированы властью и почти не оказывали влияния на наше изобразительное искусство.) Опять-таки, данные слова - вынужденное упрощение, но поскольку моё эссе не искусствоведческое исследование, а биографические заметки, то, думаю, чтобы составить представление о творческом своеобразии художника Петра Крохоняткина, сказанного достаточно. В противном случае есть риск утонуть в море ненужных подробностей.
      Итак: "Возращение" - две изломанные угловатые фигуры на подтаявшем мартовском снегу, освещённые рассеянным солнечным светом. Вернувшиеся на Родину изгнанники... Какие изгнанники? На какую Родину? Не важно! Для меня - когда я увидел эту картину Петра Борисовича - Адам и Ева, вернувшиеся в рай.
       "Этап" - чёрные тени, окружённые огромными серыми псами. Опять-таки - дети Адама и Евы, несущие наказание за грехи родителей. А все вместе конвойные овчарки - один стоглавый Цербер, не позволяющий заточённым душам вырваться из земной юдоли.
      Несколько пейзажей с вороньими гнёздами - но здесь уже не сюжет, здесь уже живопись, рисунок композиция, то есть, "чистое искусство". Но, с одной стороны, какое ощущение тоски и безнадёжности земного бытия, а с другой - какой мощный прорыв в запредельность, если угодно, к горнему свету!
       (Каюсь, образ этих Крохоняткинских вороньих гнёзд я использовал в романе "Луна в Водолее", приписав картину на данную тему своему герою художнику Алексею Гневицкому.)
      Полагаю, этих примеров достаточно, чтобы дать представление о своеобразии и творческой мощи художника Петра Крохоняткина. Конечно - очень слабое представление, но при словесном описании картин вряд ли возможно большее. Я, во всяком случае - не могу. Так что, прошу поверить на слово: эти и многие другие картины Петра Борисовича, формально продолжая экспрессионистские традиции, являются выдающимися произведениями искусства и, в качестве таковых, не укладываются ни в какие рамки, противоречат всем канонам.
      Завязавшееся знакомство скоро переросло в тесную дружбу - сходство интересов, пристрастий, мировоззрений, отношения к творчеству и многого другого. Притом, что, кроме разницы в возрасте (19 лет), у нас было достаточно отличий и в способе мышления, и в манере выражать свои взгляды. Впрочем, для дружбы, как и для любви, различия так же нужны, как совпадения - общеизвестное, тем не менее, верное наблюдение.
      Ах, память, память - никак не могу вспомнить имени мамы Петра Борисовича! А ведь, сблизившись с Крохоняткиным, я стал часто бывать не только у него в мастерской, но и дома, где подолгу беседовал и с его обаятельной мамой, и с очаровательной женой Зиной - тоже художницей. В начале нашего знакомства дети Петра Борисовича - сын Платон и дочь Ирина - были ещё малы и почти не принимали участия во "взрослых" разговорах, однако ко времени моего отъезда из Ярославля Платон подрос и почти на равных вошёл в наш круг.
      Два десятка привезённых мною из Ростова пейзажей, портретов и натюрмортов убедили Петра, что он не ошибся, проявив интерес к моему творчеству. С этого времени исчез какой бы то ни было оттенок снисходительности с его стороны - верней, эта снисходительность мне мерещилась (ну, как же, старший, добившийся положения в социуме художник и я - по сути, совсем "зелёный), в действительности ничего подобного не было. Оценив мои акварели, Крохоняткин сразу признал во мне самостоятельного, интересного художника и, как мне кажется, не менял своего мнения до середины восьмидесятых годов, когда в силу разных обстоятельств (моего переезда в Москву, а его - в деревню, в своеобразный "затвор") наше общение практически прекратилось.
       (Вообще-то, мнительность мне присуща в слабой степени - к настоящему времени её практически не осталось - но в юности и ранней молодости случалось: отстаивая свою духовную независимость, я иногда видел покушения на неё там, где их не было.)
      Из привезённых мною из Ростова картин Пётр Борисович отобрал четыре - три пейзажа и один натюрморт - порекомендовав их показать выставкому. Я так и сделал, и - надо же! - осенний пейзаж с "многозначительным" названием "Октябрь" был принят на юбилейную выставку. Не помню, сам ли я так назвал полуоблетевшую берёзовую рощу под серым - "перепаханным" - небом или мне посоветовал Крохоняткин, но картину выставили. И даже удостоили нескольких похвальных слов в большой каталожной статье.
      По иронии судьбы, эту статью написала та самая женщина-искусствовед, которая двумя месяцами раньше в штыки встретила мои акварели и, просвещая "очень молодого человека", доходчиво разъяснила ему, в чём разница между Ярославлем и Парижем. Из чего я сделал вывод, что она хоть и горяча, но не злопамятна, а её консервативные взгляды не искажают её человеческой сути. То есть, что не всякий искусствовед - сознательный враг художника. Некоторые становятся таковыми по своей художнической наивности, и когда авторитетные для них лица разъясняют подобным искусствоведам, в чём дело, охотно меняют свои взгляды. (Разумеется, речь идёт не о горстке действительно понимающих, знающих и ценящих искусство специалистов, подобных моему учителю Горчакову, и не о легионе "искусствоведов в штатском", чётко проводящих линию правящей партии.)
      Для молодого художника участие на выставке, как правило, волнующее событие, тем более - на первой. Неудивительно, что мы с Петром и присоединившимися к нам художниками - друзьями Крохоняткина - Сергеем Севрикеевым, Виктором Хлебниковым, Фёдором Новотельновым, Александром Петровым, Вячеславом Шепелевым и Адольфом Булдыгиным его так отметили, что я заночевал в мастерской у Петра Борисовича. О каждом из этих художников старшего поколения я мог бы сказать немало тёплых слов - особенно о демонстративно вышедшем из КПСС участнике Великой Отечественной Войны Александре Петрове, с которым мы впоследствии подружились - но в таком случае мои заметки грозят перерасти в безразмерную "эпопею", чего не хотелось бы. Поэтому более-менее подробно я здесь говорю только о тех друзьях и знакомых, которые оказали на меня заметное влияние - в художественной, интеллектуальной, мировоззренческой или "мистической" сферах.
      Да, отмечать открытие выставки мы начали на состоявшемся после вернисажа банкете, а закончили в мастерской Петра Борисовича, причём, из вышеперечисленных художников, кроме меня и Крохоняткина, продолжили "празднование", кажется, лишь Севрикеев и Хлебников. Разумеется, я здесь преувеличиваю значение собственной персоны, отмечалось именно открытие выставки, а моё участие на ней - попутно, среди прочего, но, чёрт возьми, всё равно было приятно! Так что некоторый перебор по части алкоголя - не в счёт, тем более...
      ...тем более, что тема потребления алкоголя российскими художниками будет подробно развита в следующей главе, посвящённой моему ближайшему другу Юрию Жаркову. Нет, мои воспоминания о Петре Крохоняткине не обрываются на этом месте, просто стремительно ворвавшийся в нашу компанию Юра Жарков настолько сместил центр тяжести, что дальнейшее повествование о моей жизни в Ярославле невозможно без этого сына истребительницы фашистов снайпера Людмилы Андреевны Жарковой. К тому же, весьма умеренно пьющий Пётр Борисович - не лучший пример отечественного художника, "изводящего алкогольную заразу".
      
      Ноябрь 2011.
      
      
      Глава 3. Сын истребительницы фашистов Юрий Жарков.
      
      Вечереет. Тихо стонет
      лес, раскачанный Зимой.
      Я приду к тебе домой -
      если можно, милый мой.
      Я укроюсь от погони,
      пережду в тепле метель -
      ты, наверно, не прогонишь,
      не заставишь улететь,
      раствориться в снежной дали,
      в надвигающейся тьме?..
      Одинаково страдали,
      а осталось только мне
      дострадать за всех страдавших,
      за нашедших дом в ночи...
      Вьюги чёрные лучи
      всё пронзили, и кричит
      пригвождённый ангел падший.
      День вчерашний на иконе
      след оставил золотой...
      Вечереет. Тихо стонет
      Лес, раскачанный Зимой.
      
      1976.
      
      
      Вопреки моим надеждам, участие на выставке мало приблизило меня к желанной цели: работе в художественно-производственных мастерских при Худфонде РСФСР. Формальным поводом для отказа послужила моя специальность - преподаватель черчения и рисования - а также то, что оконченное мною художественное училище являлось не высшим, а средним учебным заведением. Тогда как в действительности главным препятствием была элементарна конкуренция - слишком много желающих на очень ограниченное число мест. (В Ярославле, к моему огорчению, оказалось своё художественное училище, выпускники которого также были не прочь получить работу в системе Худфонда.) Так что, несмотря на рекомендацию Крохоняткина, Новотельного и ещё двух членов правления местной организации СХ, директор фонда Степанов мог не затруднять себя объяснением причины отказа: вы нам не подходите, и всё тут. Другое дело, если бы вы были членом СХ или хотя бы закончили "Строгановку"...
      (Тогда я задним числом оценил "пробивную способность" Александра Жданова, полутора годами раньше добившегося нашего устройства на работу в ростовский Худфонд - о чём подробно написано в моём эссе "Слово о художнике Александре Жданове")
      Деньги, заработанные мною за две иконы и эскиз алтаря, заканчивались, преподавать рисование, а тем паче черчение в общеобразовательной школе по-прежнему жутко не хотелось, по счастью, удалось устроиться в Дом Культуры Профтехобразования на "комбинированную" должность: художника-оформителя и руководителя изостудии. Точнее, Дому Культуры был нужен оформитель, но поскольку такой должности сему просветительскому учреждению по штату не полагалось, меня оформили руководителем изостудии на учительскую ставку - 18 часов в неделю и положили зарплату аж 78 рублей в месяц. Не густо - зато и работал я всего два дня в неделю. А если учесть, что моя жена инженер за 95 рублей "вкалывала от звонка до звонка" полную неделю, то вроде бы и неплохо. Да, изостудия оказалась фикцией - вернее, не совсем фикцией: на два часа из шестнадцати (а обеденный перерыв мне засчитывался как рабочее время) на занятия приходили сначала три ученика, затем два, а скоро уже и один, самый стойкий. Не знаю, повинны ли в том мои "блестящие" преподавательские способности - притом, что не только мои родители, но и дедушка, и прабабушка были учителями - или нежелание учащихся ПТУ осваивать вторую "специальность", факт остаётся фактом: с середины декабря до конца учебного года у меня был только один ученик. Зато - весьма настойчивый: узнав, что я работаю не один, а два дня в неделю, у своего ПТУшного начальства он добился ещё одного двухчасового занятия. К моей радости и к огорчению директора Дома Культуры - ведь таким образом сокращалось время моей художническо-оформительской деятельности.
      (Вообще-то, не считая редких "авралов", я был отнюдь не перегружен оформительской работой и большую часть своего "присутственного" времени бездельничал в отведённой под изостудию комнате, то за бутылкой дешёвого вина обсуждая с завхозом - фронтовиком, насильно уволенным из армии стрелком-радистом - итоги второй мировой войны, то треплясь на прочие "животрепещущие" темы с кем-нибудь из свободных на данный момент преподавателей кружков. Однако директору, по привычке доставшейся нашему "советскому" начальству от крепостников-рабовладельцев, было не по себе от ощущения того, что его "челядь" имеет своё автономное дело, а не мчится, сломя голову, по мановению ока исполнять любую прихоть "господина". Нет, я вовсе не хочу представить милейшую и, в общем-то, достаточно деликатную женщину-директора эдакой Салтычихой - просто существуют такие должности, обязательным атрибутом которых является кнут. Пусть и невидимый...)
      Работать два дня в неделю по восемь часов - кажется, немного (и до этого, и особенно после - в Худфонде - мне приходилось работать несравнимо больше), но вот "присутственное" время, когда нет никакого дела, а, тем не менее, приходится "отбывать часы", тяготило меня всё сильнее. Что не могло не вести к снижению творческой активности и росту потребления алкоголя. Причём - непродуктивного потребления, когда после принятой дозы начинало тянуть не к мольберту, а в кровать. Точнее - не сразу в кровать, сразу хотелось принять ещё одну дозу, и ещё...
      (Ну, почему, почему, вспоминая молодость, большинство из нас вспоминает восхитительные мгновенья "меж трезвостью и опьяненьем"!? Когда с души снимается груз проблем, мир предстаёт в радужном свете, даль кажется сияющей, а горизонт - близким!? И даже неизбежное похмелье с высоты прожитых лет видится почти приятным: ах, как уморительно меня тошнило, как дивно болела голова, как гулко стучало сердце, как, опохмелившись, я был готов к новым "подвигам"! И только ли в ушедшей молодости дело? В остроте восприятия, кипении сил, накале чувств, безудержности желаний, способности творить? А может быть, сам по себе "зелёный змий" - неотъемлемый спутник творчества? И похмелье - необходимая плата за вдохновенье? Не знаю, не знаю...)
      Как бы то ни было, наступило лето, и я уволился с опостылевшей должности - хватит! Сколько можно делать вид, что я работаю, попусту растрачивая творческие силы! Да, да, именно - растрачивая! Казалось бы, имея много свободного времени, твори себе и твори - ан, нет! В отличие от алкоголя, "присутственные дни" высасывали из меня вдохновение, не давая ничего взамен. Медленно, но верно превращая в "винтик" государственной машины. Что для художника хуже смерти. Да, неумеренным потреблением алкоголя можно погубить свой талант - а можно и не погубить - но постылой службой погубишь его обязательно. (Кстати, все истинные художники это чувствуют и предпочитают вести "антиобщественный образ жизни", чем идти в служебную кабалу.) Несколько месяцев работы в Доме Культуры открыли мне глаза на эту нехитрую истину. Как оказалось - не до конца. Потребовалось четыре года работы в Ярославском Художественном Фонде, чтобы окончательно понять: для меня творчество несовместимо со службой. Да и то, даже этого дорого доставшегося опыта оказалось недостаточно, чтобы избавиться от всех иллюзий - в голове постоянно гоношилась оппортунистическая мыслишка: мол, если зарабатывать не оформительством, а "чистой" живописью (скажем, в Московском Комбинате Живописного Искусства), то... а ничего - не то! Просто деградация таланта будет идти несколько медленнее, и всё. С другой стороны, не имея не только ренты, но и пособия по безработице, рискуешь умереть с голоду - и?.. Каждый художник на этот сакраментальный вопрос отвечает по-своему, и судья ему только Бог... Простите, забежал вперёд.
      В начале июня ко мне в Ярославль приехал Саша Жданов со своей возлюбленной Людмилой (Люней) - о чём подробно рассказано в эссе "Слово о художнике Александре Жданове". Увы, по возвращении домой из бурной и, как это ни странно, плодотворной в творческом отношении поездки снова стал вопрос заработка. По счастью, в начале сентября пришло письмо от Лёни Стуканова - с Украины из города Глухова - в котором он сообщал, что нашёл большой "заказ" на настенную роспись в местном Доме Культуры и приглашал меня принять участие в работе. После двух месяцев интенсивного и очень напряжённого труда (по 12-14 часов в сутки), я вернулся в Ярославль с восьмьюстами рублями в кармане - пять-шесть месяцев можно было не думать о заработке, а полностью отдаться творчеству. Проводив Лёню, - а "по пути" в Таганрог он на несколько дней завернул ко мне в гости - я натянул на подрамники два десятка холстов, загрунтовал их и... не то что бы запил, но... 40 квадратных метров настенной росписи взяли, как выяснилось, много не только физической, но и творческой энергии. И чтобы восстановить её - требовалось время. Не меньше месяца, а пока... слава Богу, что особенности моего организма не позволяли мне тогда напиваться больше двух дней подряд! После чего требовался, как минимум, трёхдневный перерыв. К тому же - в ноябре открылась Осенняя городская художественная выставка, на которую взяли два моих, из написанных летом, пейзажа... словом, относительный успех, жена, алкоголь и общение с Петром Крохоняткиным помогли сравнительно быстро преодолеть творческий кризис. Вдобавок - Пётр Борисович знакомил меня с художниками не только своего поколения, но и с более молодыми - моими ровесниками. И так получилось, что в одной из компаний оказался сразу привлекший моё внимание высокий, кудрявый, "цыганистого" вида молодой человек - Юра Жарков. Выпускник Ярославского художественного училища - в ту пору работавший в архитектурной организации "Гражданпроект".
      Опять-таки - почему нас сразу потянуло друг к другу? Ведь при первом знакомстве мы с ним обмолвились едва ли двумя десятками слов? И он тут же назначил мне "свидание", пригласив зайти к нему на работу - в "Гражданпроект". Почему? И почему я не просто откликнулся на это приглашение, но навестил Юру уже на следующий день? Притом, что поспешность мне, в общем-то, не свойственна?
      В рабочее время в пустой комнате сыграв три партии в шахматы и выпив две пол-литровые бутылки плодово-ягодного вина, мы вдруг почувствовали, что знакомы уже тысячу лет. Почему? Опять-таки - колдовской "химизм" дружбы, когда есть явление и нет никаких объяснений. Да, задним числом можно найти много причин мгновенно вспыхнувшей между нами дружбы: в частности, внешне Юра Жарков в ту пору имел сходство с Лёней Стукановым - тоже худой, высокий, правда, кудрявый и тёмно-русый, в отличие от блондина Лёни. Но внешнее сходство без внутреннего сродства может вызвать мимолётный интерес - не более. А наше внутреннее сродство хоть и выявилось достаточно скоро, но всё же - вряд ли так быстро? Или - так? Притом, что за шахматами и вином мы не могли вести "глубокомысленных" разговоров, а просто трепались о том о сём... и? К тому же, не видя прежде живописи друг друга, ни я о Юре, ни Юра обо мне не могли судить как о художниках - а вот, подишь ты... Между тем, если не считать детских и отроческих друзей, все мои позднейшие дружеские отношения складывались на "профессиональной" основе - на служении общему делу. Так было и с Лёней Стукановым, и с Валерой Собко, и с Сашей Ждановым, и с Петром Крохоняткиным, а тут... плохое вино, бестолковые шахматы, пустопорожние разговоры, и... не просто вспыхнувшая, а разгоревшаяся и продолжающаяся вот уже почти сорок два года, проверенная и временем, и пространством дружба!
      После первой встречи скоро последовали и вторая, и третья - активный, непоседливый Юра за какие-нибудь два-три месяца перезнакомил меня со множеством молодых ярославских художников. В частности: с Владимиром Затучным, Виктором Решетовым, Александром Горячевым, Вячеславом Клапшей, Ярославом Тихменевым - сыном известной художницы (ученицы Осмёркина) Юзефы Михайловны Дружининой, (если мне не изменяет память, и я не переврал её имя-отчество). Со многими из них у меня впоследствии возникли тёплые приятельские отношения, однако не такие, которые называют дружбой. Вернее, дружескими некоторые из этих отношений - особенно с Ярославом Тихменевым - можно назвать, но ни интенсивность, ни накал чувств не позволяют мне говорить об этих отношениях как о близкой дружбе. Поэтому, чтобы не отпугнуть возможных читателей множеством упомянутых, но не наполненных должным содержанием имён, приношу свои извинения всем, названным вскользь, ярославским друзьям и приятелям: простите, даже графоман не в силах быть биографом всего своего окружения.
      Возвращаясь к Юрию Жаркову, вскоре после нашего знакомства в одной из не совсем трезвых компаний Юра взял гитару и запел "Порвали парус" Владимира Высоцкого - я был сражён мощью его голоса, темпераментом и накалом чувств. Более того, мне показалось, что его исполнение не уступает авторскому - чего не могло быть, но что, тем не менее, было! Конечно, мой музыкальный слух - вернее, его полное отсутствие - не даёт мне права быть судьёй в певческом искусстве, но ведь "бардовская" песня это не совсем вокал, а может быть, совсем не вокал, а нечто иное, идущее непосредственно от "музыки сфер", так что... Короче, я был потрясён уникальным даром своего нового друга. Притом, что и мой старый друг Лёня Стуканов прекрасно исполнял авторские песни, особенно - Вертинского и Окуджаву. Однако мощь и напор Юры Жаркова поставили его вне конкуренции не только среди моих друзей и знакомых, но и среди профессиональных исполнителей "бардовской" песни, которых с конца восьмидесятых годов время от времени показывают по телевизору. Разумеется, с мнением человека, напрочь лишённого музыкального слуха, можно не считаться, но во всех компаниях - даже включающих в себя профессиональных музыкантов - Юра Жарков неизменно получал и получает заслуженное признание.
      (Забавный штрих: в разное время сначала Лёня, а затем Юра пробовали научить меня исполнять самые незатейливые песенки, и оба, изрядно помаявшись, пришли к выводу, что я один из тех редких типов, которые могут расстроить хор. Причём, Лёня - ещё в художественном училище, когда мы с ним вместе снимали флигель - как-то, затратив три дня на моё обучение шлягеру "Крутится, вертится шар голубой", отметил мои успехи, однако, вернувшись после выходных из Таганрога и услышав мой "вокал", сказал: нет, это не я тебя научил петь, а ты меня разучил. Между тем, в выпивающих и поющих компаниях так хотелось присоединить свой голос к хору - увы, увы...)
      В качестве некоторой компенсации - вместо отсутствующего музыкального слуха - с лёгкой руки Юры Жаркова стал служить мой поэтический дар. В самом начале нашего знакомства высоко оценив мои стихи, Юра в дальнейшем активно пропагандировал моё "пиитическое" творчество в дружеских - пьющих и поющих - компаниях. Параллельно с Петром Крохоняткиным - которому тоже очень понравились мои стихи. Так что поначалу - до того, как постоянное участие на местных художественных выставках принесло мне известность на живописном поприще - среди ярославских художников я "прославился" в качестве поэта. Конечно, не мне судить о своём поэтическом даре - не хочу ни приуменьшать, ни преувеличивать его масштаб - но факт остаётся фактом: среди ярославских художников образовалось несколько преданных поклонников моего поэтического творчества. Во многом - стараниями моих друзей Петра Крохоняткина и Юры Жаркова. Особенно - Юры. Не просто подвигавшего меня читать свои стихи, где можно и где нельзя, но и самому постоянно читавшему их. И даже - правда, несколько позже - положившему кое-какие из моих виршей на музыку и блестяще их исполняющему.
      В отличие от стихов, Юра (прирождённый живописец) поначалу несколько прохладно отнёсся к моим картинам - их цветовое решение не нашло отклика в его душе. И только после моих интенсивных колористических поисков - где-то спустя год от начала нашего знакомства - он оценил некоторые из моих живописных произведений. Что, начальное неприятие моей живописи, казалось бы, должно было помешать нашей дружбе - не помешало! Почему? Видимо, возникшая между нами духовная связь находилась на такой глубине, где не только отношение к искусству, но и само творчество могли вызвать лишь лёгкую рябь на её поверхности. К тому же, весь этот год я не видел картин самого Юрия - по той простой причине, что, закончив Ярославское Художественное Училище, он взял своеобразный "тайм-аут", всё это время занимаясь чем угодно, только не живописью - а когда увидел...
      ...зелёное, голубое, фиолетовое! Свет, воздух, фактура! Говоря о пейзажах и портретах Юры Жаркова, я могу смело повторить то, что раньше сказал о пейзажах Саши Жданова: они меня очаровали с первого взгляда! Особенно - портреты. Которые - без преувеличения! - светились внутренним светом.
      Увлёкшись, немного забежал вперёд: прежде, чем я смог увидеть Юрину живопись, ему следовало её создать - то есть, написать очаровавшие меня картины. Для чего требовалось место, и Юра его нашёл. Уволившись из "Гражданпроекта", он устроился художником-оформителем во Дворец Культуры Моторостроителей - монументальное помпезное здание, призванное своим величием "подавлять" бездуховный Запад. А если без ехидства, один из тех очагов, где в пору застоя теплилась культурная жизнь России. Да, как глыбами льда придавленная мёртвой идеологией, партийным контролем и элементарной начальственной дурью, но всё-таки - теплилась.
      Вернее, формально Юра Жарков числился главным художником парка, разбитого позади дворца, но помещение для работы располагалось в самом дворце. И роскошное помещение - примерно, ста двадцати квадратных метров площадью, занятое, кроме Юрия, всего двумя художниками. Так что - пиши, не хочу! И Юра, освоившись, то есть, вместе с новыми сослуживцами потребив изрядное количество декалитров слабых и крепких алкогольных напитков, стал писать. Причём - весьма интенсивно. Можно было бы сказать, компенсируя упущенное время, но... применительно к творчеству, какое время считать "упущенным"? Время созревания? Когда идёт интенсивная внутренняя духовная работа? Да, не проявленная внешне, но без которой не возможно никакое серьёзное творчество. Конечно, у многих художников, в частности, у Александра Жданова, Петра Крохоняткина и вашего покорного слуги, внутренняя работа сопутствовала и сопутствует внешней - у многих, но не у всех. Юре Жаркову на творческое "созревание" потребовалось два года после окончания художественного училища, зато, как следует "взявшись за кисть", он очень быстро наверстал "упущенное" время - в короткий срок создав ряд выдающихся живописных произведений. Кстати, и в этом отношении Юра оказался похожим на другого моего друга - Лёню Стуканова - которому "на раскачку" после окончания училища тоже потребовалось изрядное время.
      (Маленькое лирическое отступление. Сегодня (6 января 2012 года) в 4 часа утра раздался телефонный звонок - Юра. (Перезваниваемся мы с ним часто, а вот встречаемся, к сожалению, редко, в основном, когда он приезжает по делам в Москву - годы берут своё.) И мы так увлеклись воспоминаниями, что проболтали не меньше часа - сколько интересного было в молодости! Как бурно кипели силы, как быстро струилась кровь! И даже то, что в своё время вызывало резкое неприятие, теперь умиляет едва ли не до слёз. Всё-таки есть у времени свойство дарить если не забвение, то... а правда - что? Говорят: мудрость, спокойствие, просветлённость - нет, я бы так не сказал. Во всяком случае - о себе. Ни мудрее, ни спокойнее, ни просветлённее годы меня не сделали - напротив: забрав изрядную долю творческих сил, (не говоря уже о физических) взамен принесли болячки, пенсию, зубные протезы, а вот - подишь ты! Сказать о надвигающейся старости, что она несёт только отрицательные эмоции - тоже не могу! Что-то в ней есть такое... такое... ощущение завершённости?.. времени сбора урожая?.. которым, если не обманывать себя, тоже особенно не похвастаешься... не знаю, не знаю... нет - знаю! Дело не в количестве урожая! И даже - не в его качестве! Дело в том, что урожай выращен! Каким бы "дождливым" или "засушливым" ни было лето, но пришла осень, и с ней ощущение: что есть, то есть. Да, не всё удалось, многие мечты так и остались мечтами, многие проекты не осуществились, планы не реализовались, но... что сделано, то сделано! Теперь - насколько достанет сил - можно без спешки и суеты преодолевать оставшийся путь. Подбирая оброненные в молодости колосья. Да, да, ощущение того, что теперь можно жить без спешки и суеты - основная отрада старости. Вот только - отрада ли?..)
      Простите, увлёкся. Во Дворце Культуры, куда устроился Юра Жарков, помимо прочего, была прекрасная изостудия, много лет руководимая талантливым художником и блестящим педагогом Владимиром Афанасьевым. Естественно, общительный Юрий очень скоро познакомился и с руководителем, и с большинством студийцев - что, думаю, принесло пользу как самому Юре, так и некоторым особенно чутким студентам. Во всяком случае, отмечу Владимира Литвинова - преподавателя университета, в ту пору кандидата (впоследствии доктора) физико-математических наук, ставшего очень интересным, регулярно выставляющимся художником. Конечно, основная заслуга в его образовании и становлении принадлежит Володе Афанасьеву, но и Юрино (как и Петра Крохоняткина) влияние приуменьшать не стоит.
      Говоря о своём обучении в художественном училище, я неоднократно подчёркивал значение того влияния, которое студенты оказывали друг на друга. Так вот, поскольку даже в очень хорошо поставленных изостудиях, обыкновенно, не бывает такого подбора талантливых учащихся, как в специальных учебных заведениях, то общение со сложившимися художниками для студийцев неоценимо - надеюсь, Володя Литвинов, если ему попадут на глаза эти заметки, подтвердит мои слова.
      Соединив "верх" и "низ" - а помещение художников-оформителей находилось на пятом этаже, тогда как изостудия была на первом - Юра Жарков немало способствовал превращению Дворца Культуры Моторостроителей в один из центров неформальной художественной жизни Ярославля. Вернее, изостудия Володи Афанасьева и прежде была одним из таких центров, однако общегородской масштаб данное заведение обрело именно с приходом Юрия, благодаря которому, кроме студийцев, там стали бывать профессионально образованные художники. И некоторые из них, в частности, ваш покорный слуга - достаточно регулярно.
      Итак: декабрь месяц года, скажем, тысяча девятьсот семьдесят второго. Или семьдесят третьего - не суть. Главное, Юра Жарков работает во дворце и в данное время занят большим новогодним панно, изображая Деда Мороза со Снегурочкой в санях, запряжённых тройкой лихих коней. Поднявшись к нему на пятый этаж, вижу: Юре необходимо опохмелиться. Мне - тоже. Правда - не в такой степени: накануне я "принял" значительно меньше Юры, который не удовлетворился выпитым в одной компании и продолжил в другой. Денег на двоих - около двух рублей. У работающего там же главного художника дворца Юрия Захарова, (не уверен в своей памяти, и если переврал его фамилию, прошу прощения) денег тоже не густо. Остро встаёт извечный русский вопрос: "Где достать недостающий рубль?". Желательно, конечно, не рубль, желательно - побольше. А умудрённая опытом администрация дворца, за две недели до праздника выдав зарплату, распорядилась в бухгалтерии, чтобы до Нового года никаких авансов. Делать нечего - берём по две бутылки пива и в ожидании художницы-практикантки Ларисы, у которой (теоретически) могла оказаться "свободная" трёшка или даже пятёрка, "поправляем здоровье". Хорошо, но - мало! А Ларисы нет как нет, да и вообще - никакой гарантии, что у неё удастся "перехватить" хоть трёшку.
      Спускаемся к Володе Афанасьеву - того тоже нет, но изостудия открыта. Стало быть - скоро будет. Однако Юре надо дорисовывать панно, и он поднимается в мастерскую - я остаюсь. Минут через двадцать приходит Володя и обращается ко мне с неожиданным предложением: "изваять" Снегурочку. Сам же, по праву "посредника", берётся за Деда Мороза. Впрочем, тут же великодушно предлагает поменяться объектами, если, допустим, у меня аллергия на Снегурочек. Мне всё равно: ни аллергии на Снегурочек, ни опыта подобной работы у меня нет, так что... с другой стороны: по двадцать пять рублей каждому и, по словам Володи, три, максимум четыре, часа работы... э-э, где наша не пропадала! Я соглашаюсь.
      Трёхметровая глыба спрессованного снега значительно поубавила мой энтузиазм - какие, к чёрту, три-четыре часа! Тут и за целый день не справишься! Да... но 25 рублей... которые можно получить уже сегодня... словом, глаза страшатся, а руки делают! Вооружившись штыковой лопатой, скребком для очистки тротуаров ото льда и большим ножом для "тонкой работы", взгромождаюсь на позаимствованную в библиотеке раскладную лестницу и храбро приступаю к делу. В пятидесяти метрах от меня работает Володя Афанасьев - большие комья снега так и летят из-под его лопаты.
      Часам к пяти вечера выясняется, что Володин прогноз оказался излишне оптимистичным, мой - чересчур пессимистичным. Отведённое Володей время истекло, а работы оставалось часа на полтора-два. В общем-то, не плохо, вот только бухгалтерия официально закрывается в шесть, а фактически - в половине шестого. И? Пять-шесть часов стахановского труда, а деньги - завтра? Ведь директор распорядился - никаких авансов?.. Я приуныл, однако Володя, многозначительно подмигнув, воткнул лопату в недоделанную полу шубы Деда Мороза и поспешил во дворец. Оказывается, запрет касался не всех - в частности, ему, многолетнему руководителю изостудии, администрация полностью доверяла, и, увидев почти законченные "скульптуры", комендант дворца принял нашу работу. Стало быть, можно, и?.. Володя решительно отвергает моё предложение сделать небольшой перерыв: знаю, мол, сперва по стаканчику, а потом ещё по стаканчику, а после присоединится Юра... моя лопата с остервенением вонзается в бедную Снегурочку! Ах, так! Ну, держись ледяная девушка! Сейчас я не просто отколю от тебя всё лишнее, но и растоплю твоё замороженное сердце!
      Через сорок минут работа была закончена.
      Зная о нашем трудовом подвиге, Юра Жарков, тем не менее, не горел желанием внести свою лепту в общее дело, оправдываясь тем, что ему со своими Дедами Морозами, Снегурочками, зайчиками, волками, лисами к сроку никак не справиться - дескать, директор стоит над душой и требует, требует...
      (В данном случае, Юра был прав: обычно покладистая администрация культурно-просветительских учреждений буквально зверела перед праздниками - особенно "советскими". С Новым Годом ситуация была несколько иной - так сказать, единение партии и народа. Которое в реальной, а не в воображаемой действительности случалось в этот по-настоящему всенародный праздник. Единственный раз в году, но случалось. Соответственно, и требования начальства отличались некоторым благодушием, и исполнители, по возможности, не халтурили.)
      "Нищие" с утра, вечером мы сделались "богачами": две "десятки" и одна "пятёрка" приятно шуршали в моём кармане. Тоже - и у Володи. Занятий в изостудии в этот день не было, но "на огонёк" заглянуло три или четыре студента - компания собиралась тёплая. А уж когда к нам присоединился разделавшийся со своим панно Юра Жарков... для начала решили сброситься по три рубля. А поскольку до Нового Года оставалась всего неделя - как было не отметить это знаменательное событие? И мы отметили! Водка, вино, песни - гитары у Юры не было, но под его водительством все, кроме меня, оказывались замечательными певцами - скоро потребовалось сброситься по новой. Теперь уже - кто сколько может. Словом, довольно скоро меня потянуло в сон, а чтобы мне не мешать, оставшиеся самые стойкие борцы с "зелёным змием" поднялись в мастерскую к Юре. Перед уходом одной из сердобольных девушек пришла в голову не лучшая мысль: поднять меня с бетонного пола (где было так уютно!) и уговорить лечь на подиум для натурщиков - квадратную двухметровую, возвышающуюся сантиметров на тридцать, платформу. К тому же - опять-таки, заботясь о моём удобстве - уходя, погасили свет.
      Проснувшись, я растерялся: где люди, где песни, где свет? Почему я один, в полной темноте, в незнакомом помещении? Правда, темнота оказалась не полной, когда прошла растерянность, я заметил узкую полоску пробивающегося из-под двери света - туда! К людям, к песням, к вину! Прочь из этой мрачной пещеры!
      Не без труда поднявшись, я сделал шаг в сторону двери. И ещё один, и... платформа кончилась! На меня бросилась сначала квадратная колонна, от которой я сумел увернуться, а после - бетонный пол, навстречу которому я успел выбросить левую руку. Сколько-то, возможно, несколько секунд, а возможно, и несколько минут, я пролежал оглушённый, пытаясь сообразить: что это за чудовище напало на меня в темноте? С огромным гранёным рогом и плоским, невероятно широким лбом? И, главное, куда оно делось? Не нападёт ли вновь?
      По счастью, сумеречное состояние скоро прошло: я понял, что лежу, уткнувшись лицом в пол, и кто-то грызёт большой палец моей неловко подвёрнутой левой руки. Крыса? Да нет, ничего подобного! Сознание окончательно прояснилось, и я сообразил, что грохнулся с подиума. Со всего маха - о бетонный пол. Задев - или, не задев? - по пути колонну. Н-да... сломана или не сломана подвёрнутая рука? А всё остальное? Не считая пальца, вроде бы ничего не болит - держась за колонну, пробую встать на ноги. Это мне удаётся - стало быть, относительно цел. Домой!
      Как раненое животное - прав, прав сэр Чарльз Дарвин! - напрочь забыв и о выпивке, и о дружеской компании, устремляюсь домой. Благо - недалеко: семь остановок на трамвае. В вагоне до меня стали доходить голоса пассажиров: да он весь в крови, надо в милицию, в скорую... Кто в крови? Кого в милицию? Кому скорую? С каждым толчком трамвая в голове проясняется - кажется, речь обо мне... Я в крови, меня в милицию, мне скорую - чёрт! Этого только не хватало! Надо "линять" пока "не замели"! Выхожу из вагона. Удачно. За две остановки до своего общежития, рядом с домом Петра Борисовича Крохоняткина. Эврика! Здесь мне помогут.
      Надо отдать должное мужеству и хладнокровию Зины Крохоняткиной - жене Петра Борисовича. Открыв дверь и увидев окровавленного типа, она не запаниковала, не засуетилась, а, убедившись, что раны поверхностные, отвела меня в ванну и обмыла лицо холодной водой. Что меня почти полностью отрезвило, и я не без удивления узнал, что, кроме сорванного ногтя на большом пальце левой руки, у меня глубоко рассечена бровь - надо же! Так вот откуда смутившая пассажиров трамвая кровь! А я-то думал, что повреждён только палец. Оказывается, из трамвая я вышел удачно во всех смыслах: моя сентиментальная жена Вера, увидь меня в таком виде, скорее всего, впала бы в жуткую панику. А так, отмытый перевязанный и напоенный чаем Зиной, домой я явился в почти благопристойном виде - пластырь на лбу и бинт на пальце придавали мне своеобразный - "воинский" - шарм.
      Завершая данную главу, думаю, что немного конкретных биографических сведений не повредят образу моего друга Юрия Жаркова. В противном случае, у читателей может о нём сложиться впечатление как о беспечном "праздном гуляке", хотя... что-то моцартовское в Юре, несомненно, есть! Жизнелюбие, лёгкость, с которой он сходится с людьми, ну и, конечно, огромный творческий дар. А вот реализация этого дара... впрочем, полагаю, у реального, а не романтизированного Моцарта (как у всякого настоящего гения) тоже были определённые трудности в работе. Ведь мало услышать "музыку сфер", надо суметь переложить её на понятный людям язык - чего не сделаешь без "пота" и "крови".
      Итак: Юрий Дмитриевич Жарков родился 2 февраля 1949 года на берегу Тихого океана на Камчатки в рыбачьем посёлке Оссоры - во всяком случае, так я запомнил. А уточнять, простите, нет большого желания, ибо художник, вышедший из океана - факт, способный разбудить воображение даже у самого сухого биографа. А применительно к Юре Жаркову - не просто факт, а факт символический, определивший многие особенности его творчества.
      Юрина мама Людмила Андреевна Жаркова (участница Великой Отечественной Войны, истребительница фашистов - снайпер) в трудные послевоенные годы в одиночку вырастила двух мальчишек - Юру и его старшего брата. И не просто вырастила, но и дала им достойное образование - Юра в 1969 году окончил Ярославское Художественное Училище.
      Когда мы познакомились, Юрий был женат на скрипачке ярославской филармонии Людмиле - увы, этот брак скоро распался. Как и второй, оказавшийся ещё более недолговечным. Семейное счастье улыбнулось Юрию только в третьем браке с Ольгой, в котором у них родилась дочь Дарья - ныне взрослая, самостоятельная девица, проживающая в Петербурге. Подробней об этом браке я скажу в следующей главе. А в заключение этой отмечу: из всех моих друзей-художников Юра Жарков добился самого большого признания на Родине - получив в прошлом году из рук Президента Дмитрия Медведева звание Народного Художника России.
      Есть большое искушение на этой оптимистической ноте завершить данную главу, но... месяца два назад Юра мне пожаловался, что строительные рабочие разбили окно в его мастерской, а ДЕЗ не желает делать ремонт. Стекло большое, нестандартное, а у нас, как известно, всякий ничтожный начальник мнит себя Господом Богом. Вот и работает Народный Художник в мастерской, окно в которой заделано фанерой - ибо в настоящий момент не в состоянии вставить стекло за свой счёт. Такие, стало быть, дела - так наша Родина относится даже к признанным ею художникам...
      
      Декабрь 2011 - январь 2012.
      
      
      Глава 4. Потёмкинские деревни
      
      
      Спилась Россия. А когда
      она была страной не пьющей?
      В эпоху рабского труда,
      в годины бед, тиранов злющих?
      А в промежутках, отдыхая,
      но в ожиданьи новых бед
      забыться хочет Русь Святая...
      И кто осудит? Не поэт!
      Он со страной в беде и пьянстве,
      в трудах и удали хмельной -
      что Бог назначит. В окаянстве
      поэт сравнялся со страной.
      От плоти плоть - он с ней ворует
      сам у себя, и за гроши
      всё пропивая, с ней тоскует
      он о погибели души.
      Поэт российский - что он может
      и в силах сделать для страны?
      Уйти в сторонку, не тревожить,
      с ней вместе пить и видеть сны...
      Молиться может о спасенье
      безвинной, в сущности, души.
      Стране быть вестником весенним,
      да чашу с ядом осушить
      с ней заодно и ей во здравье:
      напиться - больше ничего...
      Её извечное бесправье
      безгласьем сделалось его!
      
      1988.
      
      
      Одни историки говорят, что князь Потёмкин соорудил свои знаменитые деревни, чтобы втереть очки Матушке Императрице, другие - особо изощрённые в оправдании мерзостей российско-советского самодержавия - что для обмана сопровождавших Екатерину II иностранцев. Так вот, по-моему, эти последние перемудрили: во-первых, с какой стати иноземных дипломатов следует считать сплошь наивными простачками, неспособными разглядеть фальшивку? А во-вторых - у российских правителей всегда была "собственная гордость", позволявшая им свысока смотреть на "гнилой", "бездуховный" Запад. Нет, не стал бы светлейший князь "низкопоклонствовать" перед всякими там католиками и протестантами! Другое дело - перед Матушкой Императрицей!
      Как бы то ни было, попав на благодатную почву, термин прижился - поэтому я решил, что для главы, повествующей об эпохе "развитого застоя", (ой, извините, "социализма"!) он явится лучшим названием. Конечно, стремление выслужиться перед начальством и связанное с этим очковтирательство присуще любой бюрократии, но отечественной - особенно. И, пожалуй, ни в одну эпоху чиновничье рвение не было столь абсурдным, как в брежневскую - когда руководство всех рангов знало, что подчинённые им безбожно врут и, вместе с тем, не могло жить без этой лжи. Впрочем, у нынешнего несменяемого российского руководства есть хорошие шансы вырастить плеяду холуёв, которая превзойдёт всех бывших до них вралей - один только термин "суверенная демократия" чего стоит! Воистину, "всё возвращается на круги свои"...
      Простите, отвлёкся. Итак, вторая половина сентября 1974 года. Я в "ссылке" в Михайловском. Не в одиночестве - с группой художников-оформителей из ярославского Худфонда. Где мы - под руководством Виктора Решетова - усердно трудимся, оформляя областную сельскохозяйственную выставку. То есть - "наводя марафет" на хвастливые отчёты местного начальства, художественным шрифтом выписывая "громадьё" планов, цифры процентов выполнения и (для вящей убедительности) сопровождая текст незатейливыми иллюстрациями. Главное - чтобы на плакатах выглядело красиво, и мы стараемся... Работа канительная, утомительная, оплачиваемая по невысоким расценкам, но её много - так что за месяц в Михайловском можно заработать по семьсот-восемьсот рублей. Правда - "вкалывая" по двенадцать часов в день.
      Да, в 1973 году - после того, как мой натюрморт взяли на 3-ю Всесоюзною выставку акварели - я был официально принят на работу в художественно-производственные мастерские Ярославского отделения Худфонда РСФСР и, соответственно, потерял право отказываться от любой "горящей" работы. Коей, помимо октябрьского и первомайского "украшательства" города, являлось оформление областной сельскохозяйственной выставки, устраиваемой ежегодно на территории расположенного в двадцати километрах от Ярославля аграрно-промышленного комплекса. (Чем, кроме очковтирательства, это учреждение занималось конкретно, не помню - зато прекрасно помню замечательные завтраки, обеды и ужины, которыми кормили в местной столовой. В частности - такой кулинарный "изыск", как отварной говяжий язык, чего в самом Ярославле не водилось не только в столовых или кафе, но и в общедоступных ресторанах.) Словом, условия для плодотворной деятельности были у нас неплохие, а если к вкусной, недорогой еде добавить пиво, вино и водку, которыми бесперебойно с одиннадцати утра до шести вечера торговал поселковый магазинчик, то...
      ...ах, да! Романтика напряжённой работы! Не смейтесь, не смейтесь - в работе "на износ" есть своеобразная романтика! Когда руки устают держать карандаш, кисть или стеклянный рейсфедер (которым пишутся мелкие буквы), а всё внимание приковано к белому полю лежащего перед тобой полутораметрового планшета - душа "воспаряет". Или - "уходит в астрал". То есть - напряжённый труд (сам по себе, безотносительно к его результатам) является таким же, уводящим от неприглядной реальности, средством медитации как спортивные упражнения, алкоголь, секс, молитва и некоторые другие виды психофизической деятельности. Что давным-давно замечено и активно эксплуатируется "практическими политиками", а также нашло своё отражение в литературе - можно вспомнить Толстого, Солженицына и ряд других выдающихся писателей, ярко осветивших эту человеческую особенность.
      Вообще-то, о романтике созидательного труда я собирался говорить в другом месте - в абзацах относящихся к Петру Крохоняткину, которого без всякой натяжки можно охарактеризовать корявым словцом "трудоголик" - но поскольку и сам я, и большинство моих друзей и знакомых не вовсе чужды этому "пороку", то, вспоминая "ссылку" в Михайловском, не смог обойти данную тему. Ибо, упустив столь важный момент, неизбежно исказишь картину психоэмоционального состояния нашей оформительской "бригады", представив "сосланных" художников эдакими спивающимися "страстотерпцами". Чего - в действительности - не было ни в малейшей степени: двенадцати- и даже четырнадцати часовой рабочий день в течение месяца вполне по силам молодым людям, которыми в то время было большинство из нас. Особенно - если такой труд хорошо оплачивается. Правда, напряжённость, однообразие и интенсивность работы требовала регулярной эмоциональной разгрузки - так что же... мы разгружались. Однако - не злоупотребляя...
      Для разнообразия картины, два маленьких эпизода: однажды воскресным полднем кто-то из художников сообщил мне, что навестить меня в "ссылке" приехали жена с трёхлетней дочерью Леночкой и, наслаждаясь теплом "бабьего лета", ждут своего мужа и отца на "лесопарковой" аллее. Точнее, в кое-как приведённых в порядок зарослях, окружавших несколько корпусов сельскохозяйственного НИИ - ага, вспомнил его название: растениеводства, животноводства и кормопроизводства! Откладываю кисть, выхожу из помещения - навстречу с важным видом шествует крохотная девчонка с двумя папиросами во рту. Слава Богу - не дымящимися. Жена Вера попыталась меня уверить, что до этой экстравагантной выходки Алёнка додумалась сама, якобы в знак протеста против моего постоянного курения - не знаю, не знаю... Во всяком случае, ни я не бросил курить, ни моя дочь вплоть до сегодняшнего дня не поддалась этому пагубному пороку. Так что - никакого морализаторства, просто забавный эпизод.
      Другой эпизод не столь забавный, зато точно иллюстрирующий знаменитую пословицу "пьяному море по колено". Правда, в данном случае было не море, была Волга, и - тем не менее...
      Числа десятого октября наша "эпическая" работа практически завершилась, но до открытия выставки, которое должно было состояться через три дня, художников по домам не распускали - на случай уточнений, поправок и переделок, ибо, по мере приближения знаменательного события, цифры в начальственных отчётах становились всё "радужнее". Неудивительно, что в эти дни потребление алкоголя на душу каждого художника резко возросло. Включая единственную, входящую в нашу "бригаду" женщину - Татьяну Морозычеву, заслуженного мастера спорта по прыжкам с парашютом, некогда вместе с Валентиной Терешковой проходившую подготовку в отряде космонавтов. О чём, в отличие от своей спортивной жизни, она рассказывала крайне скупо - полагаю, из-за навязанной нам с пелёнок дурацкой секретности. (Как же - чуть что: "военная тайна"!)
      Да, важный момент: в "закрытой" столовой сельскохозяйственного НИИ можно было не только вкусно поесть, но и дёшево купить сырого мяса - немного, не помню сколько, но не больше килограмма "в одни руки" и не каждый день, а два раза в неделю. Не могу сказать, в какой степени и на сотрудников какого ранга родного НИИ распространялась эта привилегия, но нас, "ссыльных" из "голодного" Ярославля, не обижали, неукоснительно выдавая положенный "доппаёк". Так что два раза в неделю по вечерам после напряжённого рабочего дня командированные художники жарили шашлыки на природе. Тёмными осенними вечерами при свете костра нанизывая на прутики загодя замаринованную говядину, отрешались от повседневной суеты. Разумеется, эти посиделки не обходились без алкоголя, однако, как правило, в скромном количестве - с похмелья много не наработаешь.
      Всё изменилось по завершению трудовой страды - вместо чёткого рабочего ритма началась бестолковая беготня: там исправить цифры, тут покрасивее разместить на подиуме сноп пшеницы с невиданно огромными колосьями, здесь написать краткую характеристику уникальной тыквы-рекордистки. В загонах хрюкал, мычал и блеял привезённый накануне упитанный скот - оказывается, в ярославской области существовало большое поголовье свиней и "мясных" коров - и что же? В Москву их отправляют живьём? Или - в разделанном виде? Рога и копыта оставляя ярославским трудящимся? Нет, кроме шуток, если верить тем цифрам, которые мы вырисовывали на планшетах, то и город Ярославль, и вся ярославская область по уровню потребления мяса на душу населения давно обогнали Америку. Но тогда - почему его (мяса) нет в свободной продаже? Разумеется, мы не верили тем цифрам, которые нам давало начальство, но всё-таки? Даже если уменьшить их вдвое - где мясо? Которого и в уполовиненном виде должно было вполне хватать местному населению? Нет, правда, где мясо?! Неужели те несколько десятков свиней, коров и баранов, которых привезли на выставку, весь мясной скот ярославской области?! Но ведь этого не может быть, потому что этого не может... в Советском Союзе - может! Конечно, на выставку привезли не весь скот ярославской области. И даже - не весь элитный скот. Несмотря на лукавые цифры, мы понимали: если в Москве есть мясо, то, значит, оно есть в России. В том числе - в ярославской области. В самом деле, ведь не с Марса же снабжается столица нашей Родины? Так что же - все свинки, бычки, барашки из Ярославля отправляются прямиком в Москву? Или - не все? В день открытия выставки, мы узнали - не все.
      Ранним утром на территорию НИИ прибыла колонна грузовиков-рефрижераторов в сопровождении не только милиции, но и вооружённой охраны, а также многочисленного обслуживающего персонала. Что за чёрт? Что собираются демонстрировать местному и московскому начальству? Поставленные на службу сельскому хозяйству новейшие секретные разработки оборонной промышленности? Сокровища алмазного фонда? Судя по мерам безопасности, могло быть как одно, так и другое, и третье - в частности, визит Генерального Секретаря ЦК КПСС. А что? Тогда ещё относительно молодой Брежнев вполне мог посетить российскую глубинку - дабы вдохновить местных руководящих товарищей на дальнейший невиданный подъём сельского хозяйства? Правда, броневики-рефрижераторы... с какой стати? Нет, скорее всего - не Брежнев. Скорее всего - "оборонка"...
      Через час наше недоумение рассеялось: в пустующем до этого большом зале вдруг, словно сами собой, появились многочисленные стеклянные шкафы и витрины - судя по их внушительному виду, сделанные из пуленепробиваемого стекла. Однако, чтобы напрасно не врать, честно скажу: не знаю. Из какого стекла были выполнены эти монументальные шедевры дизайнерской мысли, положа руку на сердце, ничего не скажу: скорее всего - из обычного. Тем более, что ещё до размещения экспонатов, в зале появилось несколько крепких молодых людей - будь витрины из бронированного стекла, вряд ли бы потребовалась такая внушительная охрана.
      Ещё через час по мановению волшебной палочки витрины заполнились - именно, по мановению волшебной палочки: только маги высшей квалификации могли произвести вдруг материализовавшиеся деликатесы. Сотни сортов, видов и разновидностей сосисок, сарделек, сырокопчёных колбас, карбоната, буженины, грудинки, корейки, ветчины, окорока и прочего, прочего, прочего! Не говоря о знакомых по московским гастрономам колбасах варёных и варено-копченых, но и здесь были невиданные раритеты, вроде колбасы языковой или колбасы телячьей с белыми грибами. Нет, этого не может быть, потому что не может... в Советском Союзе - может! Скромные, выполненные типографским способом этикетки в витринах гласили: сосиски охотничьи с добавлением дичи, колбаса сырокопчёная с коньяком, окорок пикантный, маринованный в вине, и так далее, и тому подобное - Боже! Не дай мне окончательно сойти с ума! Не позволь искусному волшебству до такой степени затмить мой разум, что, нагло маячащую в витрине зрительную галлюцинацию, я приму за реальную действительность! Тем более, что напечатанные в типографии этикетки гласили, будто вот эта ветчина "со слезой" произведена не на Марсе и даже не в Америке, а на Ярославском мясокомбинате имени... - какая разница! Все сколько-нибудь значимые объекты в те времена носили имена советских "святых". А та, дивно пахнущая даже сквозь толстое стекло сырокопчёная колбаса - на Рыбинском мясоперерабатывающем заводе. А в следующей витрине - божественная продукция Ростовских умельцев. А в расположенной рядом с ней... нет! Пока ум за разум зашёл не полностью - бежать из этого заколдованного зала! Немедленно - в поселковый магазинчик. В котором отродясь не водилось никакой колбасы, но была водка, а сакраментальные "одиннадцать часов", по счастью, исполнились десятью минутами раньше.
      У прилавка уже стояли "первогодки" - художники впервые "сосланные" в Михайловское - Ярослав Тихменев и Борис Смирнов, чьи нервные системы оказалась чувствительнее моей. Пока мы решали, брать одну или две бутылки водки - а до приезда высокого начальства, которое официально откроет выставку, напиваться было весьма нежелательно - к нам присоединился Александр Горячев, оформлявший выставку уже не первый год. Сомнения отпали - на четверых требовались как раз две бутылки.
      Пока за росшим рядом с магазином раскидистым ореховым кустом мы приводили в порядок расшатанные нервы, Саша утешал "салаг", дескать, мы, "ветераны", от вас ничего не скрывали - подготавливали, как могли, к случающемуся в день открытия выстави витринному изобилию. Действительно - не скрывали. Вот только... слушать рассказы о чуде и видеть это чудо воочию - совсем разные вещи!
      Немногим позже к нам присоединилась Таня Морозычева, с горечью заметившая: хоть бы попробовать дали, гады, а то уже много лет езжу оформлять эту долбаную выставку и ни разу не перепало ни кусочка. А знаете, какая здесь вкуснотища?! Когда я прыгала с парашюта, нам на сборах давали похожую сырокопчёную колбасу - пальчики оближешь! Финская "салями" ей в подмётки не годится!
      Это Татьянино признание нас окончательно деморализовало: в те годы для подавляющего большинства населения нашей страны финская "салями" являлась не просто "голубой мечтой", но и служила эталоном "красивой жизни" - не зря в знаменитом сериале приближенный к верхушке Третьего Рейха советский разведчик Штирлиц ест в поезде именно эту "генеральскую" колбасу! И вдруг - на тебе! Оказывается, в каких-нибудь трёхстах пятидесяти шагах от нас за толстым витринным стеклом покоится немыслимое кулинарное совершенство! В сравнении с которым знаменитая "салями" безнадёжно проигрывает! Нет! Этого не может быть, потому что... может! Ведь не зря же - такая охрана! Ещё бы! Когда колбаса не просто колбаса, а национальное достояние - не пожалеешь ни сил, ни средств на её охрану! Ведь, несмотря на все наши успехи и достижения, у нас ещё столько несознательных граждан, которые могут покуситься... и укусить... откусить... урвать...
      За ореховым кустом распивая третью бутылку водки, мы чувствовали себя именно такими "несознательными гражданами", которые, при столь надёжной охране не имея никакой возможности покуситься даже на крохотный кусочек "народного достояния"... в общем, вдохновенно "перемывали косточки" "управленцам" всех рангов. Гадая, начальству, какого уровня разрешено отщипывать кусочки волшебным образом материализовавшегося за стеклом "народного достояния". Не без зависти - что, разумеется, нас не красило. Особенно, учитывая то, что нас уже месяц "откармливали" в местной столовой, и, ежедневно пожирая мясные блюда, мы не чувствовали себя "захребетниками", объедающими ярославских трудящихся. А если сюда добавить замаринованную Таней говядину, из которой вечером мы собираемся жарить шашлыки... нет! Человек всё-таки - существо завистливое, неблагодарное, эгоистичное! Вместо того, чтобы радоваться достойному кормлению "слуг народа", мы цинично "перемываем косточки" своим "благодетелям"!
      Как это обычно бывает, водка сняла остроту проблемы: ну, и чёрт с ним - с начальством! Пусть "слуги народа" давятся своими деликатесами! У нас, художников, есть то, чего нет у них - творчество! И всё связанное с ним: октябрьское солнце, осенние облака, золотые листья - все краски, запахи, звуки окружающего мира! Более того: дарованная Небом возможность отразить эту красоту! Поделиться вызванными ею чувствами с другими людьми! Так обратим же свои души... по мере того, как пустели бутылки, наши мысли и наши речи становились всё возвышеннее и патетичнее. Не успели оглянуться - тринадцать: время приезда начальства. А мы уже, кажется, "хорошенькие". По счастью, присутствие художников не входило в протокол праздничных мероприятий, стало быть...
      ...самая ответственная и самая трезвая из нас Таня Морозычева наведалась на территорию выставки и вернулась с известием, что "всё путём". Приехавшее начальство удовлетворено нашей работой и даже удостоило похвалы повествующие о выдающихся достижениях сельского хозяйства Ярославской области, "художественно" выполненные стенды, а наш "бригадир" Виктор Решетов советует нам "сваливать" куда-нибудь подальше. С чем все сразу же согласились, попутно внеся изменение в составленный накануне план, по которому предполагалось, что, дождавшись вечера, мы устроим шашлыки на ближней поляне. Однако потрясение от увиденных на выставке невиданных шедевров мясной кулинарии оказалось настолько сильным, что все почувствовали: до вечера нам не продержаться - "Зелёный Змий" победит раньше. А поскольку "ближняя поляна" располагалась слишком близко от начальственных глаз и ушей, само собой напросилось решение - Волга! До которой было около километра - и не далеко, и не рядом. К тому же, по словам прежде работавших в Михайловском Александра и Татьяны, с высокого берега Волги открывается потрясающий вид.
      Действительно, когда мы, нагруженные вином, водкой и маринованным мясом, пришли на берег великой русской реки, вид открылся такой, что захватило дух - в общей картине мироздания присвоенные партноменклатурой привилегии обрели свой истинный - совершенно ничтожный! - статус. (Конечно, не будь у нас с собой водки и мяса для шашлыков, понимание истинного статуса начальственных привилегий далось бы нам гораздо труднее.)
      Пылал костёр, в предвкушении "пиршества" "разминаясь красненьким", кто-то таскал хворост и ломал сухостой, кто-то волок брёвнышки для сидений, а трое главных "кулинаров" - Таня Морозычева, Саша Горячев и ваш покорный слуга - нанизывали на ореховые прутья кусочки говядины вперемежку с кольцами лука и ломтиками свиного сала. Нас, художников, собралось человек десять, к которым следовало приплюсовать задержавшихся на выставке Виктора Решетова с помощниками (столяром и альфрейщиком), и, исходя из "нормы" три шампура на нос, требовалось повозиться. Впрочем, когда прогорел костёр и образовались необходимые для жарки угли, всё было готово - поехали! (С лёгкой руки Юрия Гагарина этот глагол приобрёл универсальное значение - сделавшись, среди прочего, застольным тостом.)
      Начавшееся возле гастронома "воспарение" художнических душ естественным образом продолжилось у костра на берегу Волги, чему способствовали ощущения свободы, сделанного дела, бодрящий осенний воздух, вкусные шашлыки и, разумеется, алкоголь. Бутылки пустели, и без того оживлённые разговоры становились всё темпераментнее и интереснее, души воспаряли всё выше - дальний низинный берег Волги "придвигался" всё ближе. Казалось - протяни руку и коснёшься подёрнутых лёгкой дымкой багряных осин, золотых берёз и изумрудных елей. Не знаю, какая муха меня укусила, но вдруг - совершенно спонтанно! - я сбрасываю с себя всю одежду, сбегаю по крутому склону и прыгаю в воду. Туда! В манящие заволжские дали! До которых - рукой подать!
      Отплыв метров двадцать от берега, я не только кожей, но и мясом, и даже костями почувствовал правоту слов классика, некогда заметившего: редкий пьяница доплывёт осенью до середины Волги. Почувствовав - протрезвел. Протрезвев - повернул назад. К радости оторопевших товарищей живым и невредимым выбравшись на берег, понял: ещё бы двадцать метров в сторону поманившей меня иллюзии - назад бы мне не вернуться. Нет, правда, какая муха меня укусила? Когда я - не сказать, чтобы великий трус, но человек достаточно осторожный - вдруг ни с того ни с сего бросаюсь в жутко холодную воду и собираюсь переплыть самую большую реку Европы? Конечно, Волга у Ярославля ещё не вошла в полную силу, но всё-таки - около километра... Да при температуре воды не выше семи-восьми градусов... Вероятно - очень ядовитая муха! Ведь я так скоропалительно разделся и бросился в воду, что бывшие рядом со мной друзья не только не успели мне помешать, но и сообразили, в чём дело, лишь увидев меня, гребущего "сажёнками" прочь от берега. Нет, что ни говори, а на дне души даже таково рационального человека, каковым я привык себя считать, теснятся толстые пласты иррациональной мути!
      И кое-чего похуже... впрочем - как посмотреть...
      По контрасту с продуктовым изобилием Выставки Достижений Сельского Хозяйства Ярославской Области, приведу эпизод из повседневной жизни рядовых ярославцев - к коим, несмотря на относительно высокие заработки, можно было отнести меня и моих друзей. Эпизод, помимо прочего, не то чтобы не красящий автора этих воспоминаний, но освещающий одну из его тёмных сторон, а именно: под слоем воспитания, образования и прочих культурных приобретений затаившееся звериное начало. И не просто звериное, а зверя плотоядного - готового ради разнообразия меню лишать жизни невинных птичек. И ладно бы - кур (рубить головы которым мой, имеющий крестьянские корни, отец приучил меня лет с пятнадцати), так ведь нет - голубей.
      Как-то зимой, получив по сто двадцать "неучтённых" рублей за оформительскую работу, мы с Юрой Жарковым направились в мастерскую Петра Крохоняткина - отметить это приятное событие. Мэтра на месте не оказалось, и мы, проскандировав сложенное мною шуточное двустишие, - не играйте с нами в прятки, Пётр Борисыч Крохоняткин, - двинулись к нему домой. Благо - недалеко. По дорогое, естественно, купив несколько бутылок грузинского сухого вина и бутылку водки. Конечно, водки хотелось больше, но, направляясь в "солидный" семейный дом, на большее мы не рискнули, справедливо рассудив, что до вечера ещё далеко, и, если не хватит - добавим. Хуже обстояло дело с закуской - кроме кильки в томате, "отовариться" было нечем. Разумеется, ни на мясо, ни на колбасу мы не рассчитывали, но какую-нибудь синюшную пенсионерку-курочку могли всё же "выкинуть" на прилавок... не "выкинули". Более того, в продаже не было не столь уж и дефицитного "нормального" сыра, а плавленые сырки "Новость" энтузиазма не вызывали - однако, ничего не поделаешь, вдобавок к кильке пришлось взять эти обрыдшие образчики молочной продукции. Эх, - "Ешь ананасы, рябчиков жуй...", - увы, вместе с буржуями извели и рябчиков, и ананасы, и многие другие "излишества". А что не извели - засекретили.
      Повздыхав у радующих взор аскета прилавков, мы с Юрой перешли трамвайные пути и, обогнув вытянувшийся на полквартала кирпичный параллелепипед, поднялись на второй этаж. Да, у Зины всегда есть замечательная квашеная капуста, и картошечки она, конечно, отварит, но, согласитесь, обидно, имея деньги, не иметь возможности купить чего-нибудь вкусненького - рыбки, колбаски, птички...
      ...неудивительно, что, в тесной дружеской компании в уютной крохоняткинской квартире, не спеша попивая "Саперави", мы то и дело возвращались к теме продовольственного дефицита - душа душой, но и тело порадовать тоже хочется: ветчинкой, колбаской, свининкой, птичкой... уточкой, курочкой, перепёлочкий, рябчиком - эврика! Голубочком! Голубочком-то, голубочком... но его требуется сначала поймать... причём - не одного, а на каждого из присутствующих хотя бы по голубю... а затем каким-то образом умертвить пять символов мира... нет! Глупости! Пьяный застольный трёп! Но...
      ...пятнадцатилетний сын Петра Платон как бы вскользь замечает, что наловить голубей - не проблема... что достаточно на наружный подоконник насыпать хлебных крошек, а через форточку опустить шнурок со скользящей петлей... и этим импровизированным силком он в течение получаса запросто поймает требуемое количество этих надоедливых птичек... разносящих заразу птичек... вот только убивать их - ни в коем случае!
      Разговор переключается на другое - действительно! Что - Платон... ни у кого из троих взрослых мужиков - считая Петра, Юру и меня - не поднимется рука на священный символ. Не поднимется?.. А как же куры, которым я в юности спокойно рубил головы?.. Чем они хуже голубей?.. Логично, но...
      ...неожиданно для самого себя я принимаю решение: если Платон сможет изловить поселившуюся рядом с человеком пернатую дичь, я отрублю голубям головы! Действительно - любишь кататься, люби и саночки возить! Как бы это ни было неприятно.
      Когда я вслух заявил о своём намерении, и Петром, и Юрой, и, особенно, Зиной это заявление было встречено со смесью недоверия, жалости и восхищения моей дерзостью: неужели - сможешь!? Смогу! Правда, для этого... восприняв мою мысль без слов, Юра тут же отправился в магазин: лишать жизни живые существа... тем более - голубей... нет! Здесь "сухеньким" не обойдёшься! Требуется водка. Причём - в достаточном количестве. Той бутылки, которая у нас была в заначке, явно не хватит. Впрочем, для начала психологически трудного дела...
      Пока мы внутренне готовились к убийству из гастрономических побуждений, Платон, уединившийся в комнате с выходящим во двор окном, поймал первого голубя. Что ж, назвался груздем... Залпом выпив стакан водки, я принял птицу из рук молодого человека и прошёл с нею на кухню, где Пётр Борисович приготовил необходимые инструменты: небольшой чрезвычайно острый топорик, увесистую деревянную плаху и алюминиевый таз для тушек. Пол кухни был застелен клеёнкой. Пора...
      Собравшись с духом, я положил на плаху голову вдруг оцепеневшего голубя и занёс топор...
      На моё счастье, вторую птицу Платон изловил очень скоро - едва я обезглавил первого голубя. После умерщвления третьей птицы, количество (по Гегелю) перешло в качество - мне потребовалось ещё полстакана водки. Пока я пил "огненную воду" и ждал анестезирующего эффекта, юный охотник успел поймать двух "недостающих" голубей - через пять минут мучительное мероприятие было завершено, сменив меня на кухне, за дело взялась Зина. Чтобы ощипать и выпотрошить пять голубиных тушек, женщине понадобилось немного времени - через полчаса завёрнутая в фольгу дичь запекалась в духовке, испуская дивный, дразнящий запах.
      В ожидании уникального лакомства, мы понемногу пили вино и водку, оживлённо болтали, но... на всех нас - особенно на мне - лежало чувство вины. С какой стати? Чем голуби отличаются от кур? Или - всё дело в привычке? Да, две тысячи лет назад Христос спокойно ел приготовленных Марфой голубей - интересно, а головы она им рубила сама? - но у древних евреев голуби были обычной пищей. А вот у нас - нет... Вероятно, отсюда ощущение неправильности - неправедности? - нашей трапезы. И чувство неловкости - ещё долго владевшее нами? А может - всё проще? Кто знает: если бы вкус приготовленной дичи соответствовал аромату, испускаемому ею в процессе жарки, наша совесть смирилась бы с нечестивым пиршеством? А так, когда, несмотря на кулинарное искусство Зины Крохоняткиной, поданные на стол румяные тушки оказались сухими и жёсткими - немудрено, что растревоженная совесть долго не могла успокоиться. У всех. Особенно - у меня...
      
      Февраль - март 2012.
      
      
      Глава 5. Укротитель хаоса Вадим Величко
      
      
      Я хочу, чтобы колдунья
      ночью ветреной, безлунной
      увела меня с собой.
      Чтобы адская любовь
      ей и мне глаза сжигала,
      чтобы рухнули Начала
      у волшебного ручья!
      Чтобы совы нам кричали,
      чтобы волки нам рычали,
      непорочного зачатья
      чтоб над нами тень стояла,
      а колдунья бы - смеялась!
      
      1972.
      
      Как известно, время не просто удаляет события, но и перемешивает их в произвольном порядке, часто скрывая важное и выпячивая второстепенное - малозначительное. Отсюда потребность памяти в некоей хронологической канве, позволяющей расставлять по своим местам давние события и факты - что же, попробую на неё опереться.
      В предыдущих главах я достаточно подробно осветил начало своей жизни в Ярославле, остановился на перешедших в близкую дружбу знакомствах с Петром Крохоняткиным и Юрием Жарковым, а также упомянул некоторых других ярославских художников - продолжу.
      Весной 1974-го года мы с Ярославом Тихменевым - сокурсником Юры Жаркова, в одно время со мной принятым в Молодёжное Объединение СХ РСФСР - были направлены в расположенный в Калининской области Дом Творчества "Академическая дача". Думаю, для людей мало знакомых с жизнью состоящих в СХ и "примыкающих" к сей почтенной организации живописцев, скульпторов и графиков, будет небезынтересно узнать об этом уникальном явлении: ежегодной творческой командировке за казённый счёт - СХ оплачивал всё, даже дорогу. Правда, только "полноправные члены" СХ могли беспрепятственно каждый год пользоваться данной возможностью, а у молодых художников в разных городах было по-разному. В частности, ростовский СХ баловал молодёжь не слишком, а МОСХ вообще не признавал подобного "баловства", посылая в Дома Творчества только своих "действительных" членов. Зато в обделённом мясом, маслом и колбасой Ярославле членам Молодёжного Объединения была, что называется, духовная лафа: пиши заявление - и поезжай. Хоть каждый год. Чем я, начиная с 1974-го года, не преминул воспользоваться, кроме вышеупомянутой поездки на "Академичку", побывав в Домах Творчества ещё два раза - в 1975-ом и в 1976-ом годах.
      Я не случайно задержался на этой привилегии: кроме возможности плодотворно, не отвлекаясь на бытовые проблемы, поработать два месяца, такие поездки сильно расширяли кругозор: близкое знакомство со многими интересными художниками позволяло по-новому взглянуть на собственное творчество.
      Весна в том году выдалась поздняя. Третьего мая, когда мы с Ярославом Тихменевым добрались "на перекладных" до затерявшихся на полуострове уютных деревянных домиков, первая зелень только-только тронула прибрежные ивы. После ритуала "знакомства" - общего ужина с умеренным количеством алкоголя - художники распределились по комнатам и мастерским. В те "древние" (до постройки каменных корпусов) времена в комнатах размещалось по шесть, восемь и даже десять человек - пережиток сопутствовавшей Советской Власти почти на всём её протяжении "барачной системы". С мастерскими было лучше: в сорокаметровых светлых комнатах с высокими потолками работало не более четырёх художников в каждой. Для меня, и рисующего, и проживающего с женой и дочкой в двенадцатиметровой каморке с низким - "хрущёвским" - потолком, роскошные условия.
      Ограниченность средств - а адаптируясь в системе Худфонда, первый год я зарабатывал немного - вынудила меня использовать самые дешёвые материалы: тонкий картон по 11 копеек за большой (80 на 100 см) лист и преимущественно эскизные (баночные) краски - нет, не малярные, но по своему качеству ушедшие от них недалеко. Впрочем, отечественные художественные краски - а импортными в те годы могли пользоваться только признанные мэтры - были немногим лучше. Надо сказать, меня, в ту пору писавшего, чем придётся, это смущало мало - были бы надёжные "основы"! (Ещё в училище данный Александром Ждановым совет крепко засел в моей "подкорке") Конечно, в отношении механики тонкий картон основа хлипкая, но если его хорошо загрунтовать и бережно с ним обращаться - не мять, не рвать, не давать собакам - вполне надёжная. К тому же - что ценно в дороге - лёгкая. Тридцать натянутых на подрамники холстов размером 100 на 80 см весили бы не меньше ста килограммов, а то же количество и того же размера листов тонкого картона - не больше двадцати. Вполне подъёмно.
      Два дня посвятив грунтовке занимавшего в ходе этого ответственного процесса небольшую лесную поляну картона, на четвёртые сутки я имел тридцать приличных, стоивших мне всего десять рублей (картон плюс клей, плюс сухие белила), "основ" - дёшево и сердито! Пиши - не хочу! С красками оказалось хуже: привезённые из Ярославля запасы быстро таяли, а эскизные краски хоть и были дешевле художественных, но всё равно - "кусались". Выручила "фуза" - по окончанию работы счищаемые с палитры остатки живописной "кухни". Оказалось, что если её не выбрасывать, а переносить мастихином на другой лист картона, то расход свежей краски можно снизить процентов на 70 - 80. Да... но где её столько взять? Ведь, как ни крути, а фуза получается из тех же красок... Выручила дружба! А также - смекалка, любопытство и некоторая беззастенчивость: стоило мне попросить у Ярослава Тихменева не выбрасывать счищаемую с палитры фузу, а отдавать её мне, как на мою экстравагантную просьбу откликнулось несколько заинтересовавшихся художников: надо же! Ты пишешь фузой?! От начала и до конца?! Очень интересно! Нет, бывает, конечно, берёшь мастихином с палитры и переносишь немного на холст, по сути, той же фузы, но чтобы таким образом писать всю картину - воистину, век живи, век учись! А тебе кто рассказал про этот способ? Обязательно надо попробовать...
      И кое-кто, действительно, попробовал, но, на моё счастье, не соблазнился: очереди за фузой не образовалось - я счастливо избежал конкуренции. А "хитрость" заключалась в том, что я в то время работал почти исключительно мастихином, практически отказавшись от кисти, и нанесённая таким способом фуза смотрелась не грязью, а колористически тонкой живописью. Так что, с одной стороны, "конкурентов" у меня не оказалось, а с другой - у собравшихся в Доме Творчества художников, я быстро приобрёл известность как экстравагантный оригинал, то ли пытающийся сказать своё слово в искусстве, то ли просто мающийся дурью. Соответственно, некоторые художники одобряли мои поиски, других, напротив, такая живопись резко раздражала. Особенно - поначалу. В числе последних был художественный руководитель нашего "потока" Иван Сошников.
      Сформировавшийся в послевоенные годы выпускник "Суриковки", он был последовательным "соцреалистом" и, соответственно, с подозрением относился к "новым" веяниям в изобразительном искусстве. В частности - к творчеству шестидесятников. Хотя, будучи талантливым художником и человеком широких взглядов, не только не осуждал живописные эксперименты коллег, но и смотрел на них с неподдельным интересом и живым сочувствием. Так что само по себе использование мною фузы и мастихина его не смущало - другое дело: трактовка натуры. Для наглядности приведу несколько замечаний "мэтра": Пузин, у меня такое впечатление, что вы работаете с натуры, повернувшись к ней спиной. Или - рассматривая мои карандашные рисунки, - вы же умеете рисовать, пусть по-своему, так почему же в живописных портретах вы нарушаете пропорции? А самим портретируемым - им нравится, как вы их изображаете? А ведь в конце потока приедет комиссия, и вам надо будет отчитываться за проделанную работу. А вместе с вами - и мне...
       (Сами портретируемые - приехавшие на "Академичку" из разных городов художницы - деликатно об этом умалчивали. Тем более, что оценивали они лишь сделанные с натуры карандашные наброски, а не их вольную живописную трактовку - о которой я заявлял своим "моделям", что это отнюдь не они, а навеянные их духовной сущностью собирательные женские образы.)
      В целом, замечания Сошникова и его отношение к моему творчеству напомнили мне отношение П. Н. Черенова - моего преподавателя живописи и рисунка в художественном училище: смесь интереса и недоверия. С одной стороны: экспериментируя, я вроде бы держусь в границах дозволенного, а с другой - ощущение, что в любой момент могу перейти эти границы. Конечно, в отличие от Черенова, Сошников никоим образом не нёс ответственности за мои экзерсисы, но всякому руководителю приятно, когда в его коллективе всё "тип-топ".
      К радости художественного руководителя, "портретная стадия" у меня продолжалась недолго (около двух недель), затем зацвели одуванчики, купавки, черёмуха, сирень, яблони, ромашки - многоцветье окружающего мира пленило моё воображение. Сначала на моих больших картонах зажглись жёлтые фонари одуванчиков, затем зазмеились увенчанные лимонными чашечками стебли "декадентских" купавок. Далее, отдав дань жёлтому, я перешёл к фиолетовому, розовому и белому - сирени, яблоням, ромашкам. Завершили это живописное пиршество распустившиеся в середине июня огненно-красные маки.
      Уже первые мои натюрморты с одуванчиками и купавками значительно успокоили Сошникова, а когда я взялся за пейзажи с цветущими яблонями и сиренью, он с облегчением сказал: "Теперь, Пузин, я за вас спокоен - вам есть, что показать комиссии".
      Забегая вперёд, замечу: "высокая комиссия" не просто одобрила мои работы, но и предложила мне (при желании) задержаться на Академичке ещё на месяц. Увы, даже если бы и было такое желание - а его, в общем-то, не было, два месяца напряжённой работы на какое-то время полностью истощили мой творческий потенциал - иссякли ресурсы: денег оставалось только на обратную дорогу.
      Кроме общей творческой атмосферы, в заслугу Домам творчества тех времён следует поставить удивительную доброжелательность собиравшихся в них художников. Непонятно, каким образом эти - вроде бы индивидуалисты и конкуренты - прекрасно ладили между собой. Да, иногда случались трения между особенно "свободолюбивыми" личностями, но они почти никогда не выходили за рамки приличия и, как правило, продолжались недолго. А в целом - внимательно присматриваясь к работам других живописцев, каждый художник обогащался творчески, усваивая иные взгляды и иные способы передачи окружающего мира.
      Разумеется, и я находил время, чтобы знакомиться с творчеством коллег-художников, в первую очередь, высматривая близких себе по духу - стремящихся за внешними образами реальности увидеть её незримую суть. Знакомство началось с соседей по мастерской: Ярослава Тихменева и Эдуарда Студенникова - да простит он меня, если переврал его фамилию. (Вообще, несмотря на неплохую память на события, явления, сюжеты, образы, факты, запоминание имён, фамилий, телефонных номеров и иностранных слов всегда было для меня проблемой. Как ни странно, исторические даты, математические и физические формулы и константы запоминались значительно легче. Не потому ли, что их гораздо меньше, чем имён, фамилий и иностранных слов? Да ещё - в контексте?)
      Да, с Ярославом Тихменевым я был знаком уже года три, но его живописи практически не видел - он принадлежит к тем художникам, которые созревают достаточно поздно, спустя несколько лет после окончания учебного заведения. Так что его талант по-настоящему раскрылся, когда я уже уехал из Ярославля, а во время нашего пребывания на Академичке Ярослав писал ещё "сырые", хотя и красивые по цвету, по сути, ученические этюды. Тоже самое - Эдик Студенников. Правда, его живописные "миниатюры - как правило, не более двадцати сантиметров по большой стороне - производили впечатление законченных произведений. Вот только... при всей незрелости, в творчестве Ярослава виделась большая потенция, а работы Эдуарда производили впечатление ровного плато - без вершин и впадин - однажды достигнутого "нашедшим себя" на этом пути художником. Не знаю, смог ли он в дальнейшем преодолеть "собственное совершенство" - дай Бог, чтобы смог, ибо обладал тонкой поэтической натурой, и жаль, если в должной мере не реализовал её в своей живописи.
      К художникам, привлекшим моё внимание в первые дни пребывания на Академичке, следует отнести также нелюдимого парня из Карачаево-Черкесии - да простится мне этот грех, напрочь забыл его имя! - и двух москвичей: Володю Бирштейна и его знакомого Александра, фамилия которого опять-таки вылетела из головы. С Володей и Сашей я поначалу сблизился не как с художниками, а как с рыболовами. Они привезли с собой дорогие удочки с "безынерционными" катушками, сачки и прочую рыболовную снасть. Я, помня состоявшийся тремя годами ранее свой с Александром Ждановым "набег" на Академичку, а также его рассказы о прошлых трофеях, на всякий случай захватил из Ярославля моток тонкой лески и десяток мелких крючков. Оказалось - не зря. Холодный май, поздняя путина - плотва клевала как бешеная. Даже на мою импровизированную - из орехового прута, половины бутылочной пробки, в качестве поплавка, и оторванного от использованного тюбика краски кусочка свинца вместо грузила - удочку. Что уж говорить о соответственно экипировавшихся москвичах!
      Вот только... если рыба клюёт практически в любом месте, стоит крючку с наживкой коснуться воды, длинные удилища и изощрённое лакомство на крючке преимуществ дают не много - в вытаскивании из реки несчастных плотвичек я не сильно отставал от своих хорошо подготовившихся "конкурентов". Да, в качестве наживки используя не только хлеб, но червяков, "мотыля", "ручейника", кроме плотвы, они часто выуживали мелких окуньков и ершей, но все их старания поймать что-нибудь поприличнее - хотя бы язя или подлещика - успехом так и не увенчались. Бешеная плотва немедленно хватала наживку, не позволяя крючку опуститься на нужную глубину. При таких условиях моего энтузиазма хватило дня на три или четыре - пиво в местный магазинчик завозили далеко не каждый день, а без него "спрос" на вяленых малявок был куда ниже "предложения". И когда, по небрежности, очередной улов у меня попросту протух...
      Голубизна и синь развешенных в Володиной и Сашиной мастерской холстов завораживала до головокружения - надо же! Обычные масляные краски, а эффект - как от люминесцентных! Вот только... да, впечатляет, да, приковывает внимание, но... после пятнадцати-двадцати минут созерцания их картин приятное поначалу головокружение усиливается до степени головной боли... и? В чём дело? Надо сказать, ни тогда, ни позже я так и не разгадал эту загадку. Может быть, элементы так называемого "оптического искусства" - оп-арта? И хотя "классический" оп-арт для создания оптических иллюзий использует в основном геометрические фигуры, вполне можно представить нечто подобное и в фигуративной (предметной) живописи. В самом деле, если стену размером четыре на шесть метров от низа доверху сплошь увешать выдержанными в одной цветовой гамме большими холстами, то становится неважным, что на них изображено конкретно - объектом восприятия делается сама стена, а прямоугольники холстов на ней приобретают подчинённое значение. Тем боле, утрачивают смысл нарисованные на этих прямоугольниках реальные деревья, цветы, травы, заборы, домики, лодки - в голубизне и сини общей цветовой гаммы растворяются их конкретные характеристики.
      Вообще-то, я забежал несколько вперёд - к концу потока, когда, готовясь к приезду "высокой комиссии", художники развесили свои работы по стенам. И хотя многие из нас экспозиционные площади использовали не менее интенсивно, чем Володя с Сашей, подобного эффекта больше ни у кого не возникло - даже у художников, стеснивших себя строгими рамками "соцреализма". По колориту и общей цветовой гамме их картины всё-таки достаточно отличались одна от другой, чтобы в соединении не создать жутковатого, хотя и очень интересного эффекта.
      Не знаю, почему я уделил столько внимания творчеству Володи и Саши. Ведь до конца "потока", до того, как их картины попали на стены, отдавая дань мастерству искушённых москвичей, я не видел в их произведениях той глубины, которую всегда искал и ищу в искусстве. И у себя, и у других художников. Которую нашёл у ставших моими друзьями Александра Жданова, Леонида Стуканова, Петра Крохоняткина, Юрия Жаркова, Вадима Величко...
      ...недели через две после приезда, я вдруг увидел в соседней мастерской сразу приковавшие моё внимание три или четыре небольшие картины. Мастер! Более того - Художник! Чёрт! Почему же я увидел его картины только сейчас?! Почему, живо интересуясь живописью всех собравшихся на Академичке художников, ни на его творчество, ни на него самого не обратил внимания раньше?! Где были мои глаза?!
      Когда в мастерской появился автор поразивших меня картин, загадка отчасти разъяснилась: назвавшийся Вадимом Семёновичем Величко, по первому впечатлению, пожилой человек, выглядел настолько респектабельно - идеальное бритьё, ухоженные седые кудри, начищенные туфли, отглаженные брюки - что заподозрить в нём не только бунтаря-шестидесятника, каковым он в действительности являлся, но и просто умеренного фрондёра было практически невозможно. Типичный председатель правления! Идеолог и практик социалистического реализма! Куда более "правый", чем наш художественный руководитель Сошников! И вдруг - такие картины!
      Честно признаться, я несколько растерялся: как обращаться к этому уникуму? На "вы" - как к начальнику? На "ты" - как к товарищу? Но ведь при всей внешней респектабельности мой новый знакомый никак не начальник - ни по положению, ни, что важнее, по сути. С другой стороны, представившись Вадимом Семёновичем, он определил некоторую дистанцию в наших отношениях, так что...
      Едва ли не с первого взгляда почувствовав взаимную симпатию, мы скоро сблизились до такой степени, что Вадим спросил, почему я обращаюсь к нему, как к семидесятилетнему старику? Тогда как в действительности ему всего сорок три года. Сорок три? Что делает седина! Нет, семидесяти я Вадиму, конечно, не давал, но лет на пятьдесят пять, по первому впечатлению, он выглядел. Хотя, присмотревшись, не трудно было заметить, что первое впечатление обманчиво: молодые глаза, молодые руки, стремительные движения, лёгкая походка - мужчина в расцвете лет. А главное - художник, сумевший организовать хаос.
      Да, если впечатления от живописи Вадима Величко попробовать передать нескольким словами, то я бы так и сказал: жёстко организованный хаос. Конечно, можно много говорить о колористическом даре Вадима Семёновича, о выразительности рисунка его портретов, натюрмортов и пейзажей, о своеобразной "лепке формы", но главным, выделяющим Вадима Величко из ряда других больших мастеров, будет именно это: организованный хаос. В свете чего становится понятным противоречие между бунтарской сущностью Вадима и его "конформистской" внешностью: чтобы управлять стихией - её необходимо заключить в строгие рамки. Не могу сказать, сознательно или интуитивно Вадим Семёнович нашёл внешний образ, отвечающий его внутренней сути, но - нашёл. Даже - в мелочах. Так, несколько лет назад, он, было, отпустил бороду, но скоро избавился от этого "художнического украшения", как от чужеродного элемента, нарушающего равновесие между хаосом и космосом.
      Воздержусь от любимого некоторыми искусствоведами подробного описания картин Вадима Величко - в Интернете выложено много хороших фотографий его живописных и графических произведений, всякий, кто заинтересуется, легко удовлетворит своё любопытство, набрав в "поисковике" фамилию художника. Разумеется, даже хорошая фотография даёт слабое представление об оригинале, но всё-таки несравненно лучшее, чем словесное описание. Тем более, что, в отличие от маленькой тенденциозной подборки произведений Петра Крохоняткина, творчество Вадима Величко представлено в Интернете достаточно полно.
      Почувствовав друг в друге родственные души, мы с Вадимом сходились всё ближе - помимо искусства, у нас оказались во многом сходные взгляды на социально-исторические процессы, этические нормы, философские категории, религиозно-нравственные вопросы. Впрочем... позиционировав себя как атеиста, более того - по-моему, слегка кокетничая - как "вульгарного материалиста", Вадим время от времени "посягал" на мою шаткую позицию агностика, что нисколько не мешало ни нашей крепнущей дружбе, ни интеллектуальной близости. Напротив, при обоюдной веротерпимости, стимулировало духовное развитие каждого. Конечно, это я говорю не просто в ретроспекции, оглядываясь назад, но, главное, пытаясь сформулировать то, что словами передаётся плохо: а именно - зарождение и развитие чувств. В данном случае - дружбы. Для которой, не меньше чем душевное родство и сходство творческих устремлений, важно их различие.
      Так и не преодолев двойственность, вызванную тем, что при первом знакомстве Величко представился как Вадим Семёнович, я все без малого сорок лет нашей дружбы обращаюсь к нему в основном по имени-отчеству. Хотя и обращение "Вадим" тоже иногда употребляю. Почему? А Бог его знает... Ведь заметная в начале нашего знакомства разница в возрасте с годами почти что сгладилась... По привычке? Наверное... Суть в другом: в стремлении укротить хаос - с его стороны, и в моих попытках, интегрировав этот хаос, соединить его с космосом. Насколько нам - и Вадиму, и мне - удалось это в творчестве, судить не берусь, в данном случае важно другое: наши ощущения хаоса и космоса оказались дополнительными друг к другу. Не идентичными, а именно: дополнительными - что важно для долгой дружбы.
      Простите за затянувшиеся спекуляции на эстетико-философско-психологические темы, возвращаюсь к событиям сорокалетней давности. Нет, ещё раз простите, давности не сорока, а пятидесятилетней - к тысяча девятьсот шестьдесят второму году. Никита Хрущёв громит выставку "Тридцатилетия МОСХа", Александр Жданов поступает в РХУ, ваш покорный слуга занимается в школьной изостудии станицы Семикаракорской, в Новочеркасске расстреливают мирную демонстрацию трудящихся, а Вадима Величко не принимают в союз художников. За формализм. После начальственного рыка Генерального Секретаря, резко активизировавшиеся "соцреалисты" постарались "перекрыть кислород" всему яркому, необычному, новаторскому в искусстве. Особенно не повезло тем художникам, которые не успели приобрести достаточную известность. Как ни странно, "вожди формализма", получив громкую выволочку, реально пострадали меньше, чем их, не успевшие прославиться, единомышленники.
      На свою беду, Вадим Величко в то время принадлежал как раз к таким: молодым, ищущим, талантливым, пользующимся признанием среди коллег - его картины уже несколько лет успешно экспонировались на московских выставках - но не имеющим громкого имени. Поэтому, когда прогремел начальственный гром, "правые", под этот гром успешно монополизировавшие власть в МОСХе, затеяли очередную "охоту на ведьм", и первыми жертвами этой охоты сделались самые незащищённые - не успевшие вступить в союз кандидаты. Так что, причисленный к "формалистам", Вадим Семёнович потерял всякие шансы пройти приёмную комиссию и быть принятым в СХ - и не прошёл, и не был принят. И несколько лет, для заработка занимаясь книжной графикой, оказался, что называется, подвешенным между небом и землёй: и по таланту, и по призванию являясь живописцем, вынужден был рисовать шрифты на книжных обложках - напомню, ни компьютерного набора, ни самих компьютеров тогда не существовало, всё делалось "от руки".
      Теперь, по прошествии не то что многих лет, но и многих десятилетий, все эти неприятности и огорчения кажутся не слишком значительными: подумаешь, с некоторым опозданием приняли в союз художников... Особенно на подобные "утешения" щедры бывшие гонители и палачи: да не принимали, но ведь - приняли. Да, не приняли, но ведь - не выгнали. А если выгнали: то ведь - не посадили. А если посадили: то ведь - не расстреляли. А если расстреляли... время было такое! Лес рубят - щепки летят. В общем - вполне людоедская логика "перекрасившихся" людоедов: все виноваты, все должны покаяться. И палачи, и жертвы. В первую очередь - жертвы. Кстати, отец Вадима Семён Андреевич Величко был незаконно репрессирован, отсидел шестнадцать лет в лагерях, потерял здоровье - и что же? В чём должен каяться его сын? В том, что, будучи мальчишкой, не радовался "справедливой" каре, постигшей его отца - врага народа. В том - что сам не угодил в ГУЛАГ? Или - что без восторга встретил отказ в приёме в союз художников? Не облобызал своих гонителей? Нет уж! Пока не состоялся суд над мёртвыми палачами, их живые наследники не имеют морального права не только призывать к покаянию, но и ходить с поднятыми глазами!
      Конечно, несправедливый отказ в приёме в СХ может казаться совершенным пустяком в сравнении с беззаконной каторгой - тем более, расстрелом - но, не говоря о душевной боли, которую причиняет всякая несправедливость, как оценить ущерб от НЕСОЗДАННОГО художником? От тех картин, которые он не написал из-за отсутствия времени и средств? И кто несёт ответственность за не родившиеся шедевры? Гонители художника? Но ведь каждый из них - в отличие, скажем, от судьи, в угоду начальству попирающего закон - легко найдёт оправдание: да, ошибался, да, недооценивал, недопонимал, не смог вовремя разглядеть тогда ещё скрытый талант и т. д., и т. п. И кто отважиться бросить камень в оправдывающегося таким образом "мэтра"? А что, если действительно - ошибался, недооценивал, недопонимал? Вот только... вокруг храма искусства растёт и растёт кладбище не реализовавшихся талантов и не созданных произведений. И разрослось уже до такой степени, что сам храм давным-давно скрылся за горизонтом...
      По счастью, Вадим Величко избежал участи пожизненного "издательского раба": друзья Хрущёва сумели ловко подставить ножку шефу, спровадив его на почётную пенсию. И, как это обычно бывает в подобных случаях, тут же сменились почти все основные царедворцы, а у занявших их место оказались другие креатуры. "Формалистическое" искусство - впрочем, скоро его стали называть "суровым реализмом шестидесятых" - не то что бы полностью "реабилитировали", но перестали преследовать, а опальные вожди "московского нонконформизма" постепенно вернулись в правление МОСХа. В 1972 году Вадима Величко наконец-то приняли в СХ и взяли на работу в Комбинат Живописного Искусства.
      Казалось бы, счастливый конец, однако - время, потраченное на вырисовывание шрифтов на обложках книг. Ненаписанные из-за этого картины. Необходимая для полноценной работы мастерская - которую Вадим смог получить от союза художников чуть ли не к шестидесятилетию. И - опять-таки - погребённые на незримом кладбище при храме искусств, не созданные, ненаписанные картины...
      Конечно, увлёкшись драматическим эффектом, я значительно упростил ситуацию: вряд ли все не созданные произведения можно отнести на счёт внешних обстоятельств - разумеется, если эти внешние обстоятельства не были убийственны в прямом смысле: голод, болезнь, тюрьма - многое зависит от внутреннего развития художника. Его творческой потенции, духовной силы, жизненной стойкости, наконец, элементарного упрямства. С другой стороны: созерцателю, отшельнику, аскету, может быть, и дано полностью игнорировать внешние стеснения и неудобства, но - не творцу, работающему в материальном мире с материальными объектами. Даже - звуками и словами. Не говоря о холсте, красках, глине, камне, металле. Так что, чем больше ресурсов художник получает от внешнего мира, тем, как правило, он полнее реализует свою творческую потенцию. Стало быть, великодушные соотечественники и щедрые зарубежные друзья, кормите, любите, лелейте, признавайте художника! И он, в свою очередь, одарит вас бессмертными творениями своего духа! Воли! Ума! Таланта! То есть - единственными нетленными ценностями, которые существуют в нашем тленном мире.
      Да уж, заговорив на "больную" тему, увлёкся до неприличия - простите. Итак: возникшая у нас с Вадимом интеллектуальная и духовная близость к концу пребывания на Академичке переросла в тесную дружбу - с той поры наша связь никогда надолго не прерывалась. А после моего переезда в Москву в конце тысяча девятьсот семьдесят шестого года - усилилась. С той поры я стал часто заходить к нему домой, где познакомился с его мамой Эсфирью Давидовной, очаровательной женой Аней и дочкой Аллой - в то время девочкой-подростком.
      В конце мая зацвели яблони. Спускающийся к озеру большой старый сад окутался белым с бледно-розовыми переливами, жужжащим пчёлами и шмелями облаком. Ажурное кружево преобразило высокие кряжистые деревья - ступив под их полог, казалось, что попадаешь в сказку: из-за каждого ствола могла выйти фея, в ветвях промелькнуть дриада, на лужайку выскочить фавн. Боже, как передать это волшебство?! Эту воздушную круговерть белого, голубого, розового?! Жужжание шмелей, запах цветов, неповторимый аромат нагретой солнцем травы?! По соседству с тремя-четырьмя соблазнившимися неземной красотой другими художниками поставить свой мольберт и, не мудрствуя лукаво, писать то, что видишь?..
      ...нет! Не говоря о запахах и звуках, забравшись под большое цветущее дерево, не увидишь небо! А отойдёшь в сторону - потеряешь дерево. Вернее, будешь видеть не то дерево, под которым кружится голова - когда, стоя вблизи, чувствуешь, что вот-вот сквозь его цветущую крону упадёшь в небо.
      Два дня я бродил по саду, задерживаясь то под одной, то под другой яблоней - нужного решения не находилось. Непосредственно под цветущими большими деревьями возникало ощущение своего присутствия на вселенском празднике - стоило отойти немного в сторону, оно терялось. А вместе с ним терялся и привкус волшебства. Оставался просто цветущий сад. Да, восхитительно красивый, да, "достойный кисти художника", но... один из многих! Чёрт побери, что же делать? Мне не нужен один из многих! Мне нужен один единственный! Мой! Тот, который я видел, стоя под каждой цветущей яблоней, и который немедленно исчезал, стоило выйти на поляну...
      За два дня я осмотрел каждый уголок сада, постоял едва ли не под каждой яблоней - решения не находилось. К вечеру второго дня в сердце закралось пораженческое настроение: ну, и Бог с ним, с этим неуловимым волшебством. Если завтра не случится озарения, напишу два, три обычных этюда и вернусь к одуванчикам и купавкам. И, вообще - скоро зацветёт сирень...
      Перед самым закрытием ближайшего магазинчика - на местном сленге, "чепка" - я взял большую бутылку дешёвого портвейна, оттолкнул от причала ялик и стал энергично грести в сторону ближайшего островка. Вселившийся в душу "минор" требовал действия, уединения и алкоголя. Помогло: портвейн, физическая нагрузка, долгое созерцание потухающего в водной глади заката умиротворили душу и сердце - завтра! Завтра я непременно найду решение, и цветущей яблоневый сад обретёт своего хозяина! Сделается моим садом не только в мечтах и грёзах, но и вполне материально - на холсте. Возможно - на нескольких холстах... Вернувшись поздно ночью, я осторожно пробрался в общую комнату и завалился спать.
      Утром, едва позавтракав, я снова оказался под цветущими яблонями: вчерашнее ощущение - как? Не обмануло? Или - портвейн? Дешёвые чары дешёвого вина...
      ...жужжали шмели и пчёлы - зелёное переходило в белое, белое сливалось с голубым - да! Сейчас! Через одну, две минуты. Минуты, однако, шли - решения не находилось. Неужели - как вчера и позавчера? Часа два бессмысленно побродив по саду, я, разочарованный, вернусь в мастерскую писать одуванчики? Досадуя от ощущения творческого бессилия, я повалился в траву под яблоней - перед глазами предстало кружево ветвей и цветов соседнего дерева. Ствол которого, прорвав зелёную шкуру земли, устремлялся в небо, но, не дотянувшись до головокружительной синевы, рассыпался вверху десятками тысяч белых цветков - да! Это - именно то, что мне нужно! Смена точки зрения! Взгляд снизу вверх! От корней - к кроне! От травы - к цветам! От тверди земной - к тверди небесной! Озарение, наконец, случилось!
      Минут десять-пятнадцать, то присаживаясь на корточки, то ложась на траву, я наслаждался своим открытием, заодно отыскивая те несколько яблонь, в которых лучше всего, на мой взгляд, отражалась сущность цветущего сада. Да вот же они - три близко растущих дерева! Ствол первой яблони, прежде чем обрасти ветками, от корня плавно выгибается вправо, а затем образует колено. Второе дерево разлапистое - разделившись в полуметре от земли, оно устремляется в небо четырьмя неравными по толщине стволами. Расположенный между ними ствол третьей яблони прямой (насколько это возможно для яблони), но на высоте около метра в обе стороны от него отходят две толстые, почти горизонтальные ветви - словом, в трёх яблонях почти весь набор древесных форм сада. А если сюда добавить просматривающиеся с "приземлённой" точки зрения нижние части стволов ещё четырёх деревьев...
      ...мной овладело лихорадочное нетерпенье! Вскочив с земли, я бросился в мастерскую. Наскоро прибив к фанерному планшету целый лист картона, покидав в сумку банки и тюбики красок вместе с мастихином и парой кистей, прихватив самодельную палитру с изрядным количеством фузы, я, навьюченный, как осёл, поспешил в сад - скорее! Благо, для предстоящей работы мольберт мне не потребуется - всё необходимое можно перенести за один раз!
      На маленьком пригорке пристроив планшет и палитру, я плеснул разбавителя в жестянку из-под гуталина и схватил кисть. Определивший основные массы крон, а также расположение и особенности стволов схематический рисунок был сделан за пять минут - светло-зелёной и синей красками. Полузасохшая фуза не долго сопротивлялась мастихину и скоро распределилась по всей плоскости будущей картины - быстрее! Пока сохраняется ощущение волшебства! Цинковые белила выдавливаются из тюбика не на палитру, а сразу на картон - быстрее! Там они мастихином перемешиваются с фузой, воссоздавая акт творения - от земного к небесному. Или - от небесного к земному? Не суть! В белом, голубом, перламутровом, оливково-зелёном кипении красок рождается новый мир! Мой мир. Мой яблоневый цветущий сад.
      Очнулся я примерно через час - картина была готова. В то время я писал достаточно быстро - как правило, за один сеанс. И этот сеанс почти не зависел от размера холста или картона, но, обычно, продолжался не менее трёх-четырёх часов. Редко - двух. А тут... Но, главное, даже не потребовавшиеся мне на работу жалкие шестьдесят минут, главное - на этот час время исчезло. Да, в угаре вдохновения на десять-пятнадцать минут такое иногда случается, но - чтобы на целый час?.. Интересно - что же такое я всё-таки сотворил? На этот вопрос я смог себе ответить только в мастерской: кажется - нечто весьма достойное. Действительно - это картина экспонировалась на нескольких выставках, а сейчас находится в коллекции известного московского психиатра. Но главное - даже не это. Главное - написанный мной цветущий сад, стал по-настоящему моим садом. До такой степени, что у меня больше ни разу не возникло желания написать что-нибудь на эту тему. Скоро зацвела сирень, и я написал пять или шесть пейзажей с фиолетовыми кустами, а вот с цветущими яблонями - больше ни одного.
      Оставалось два дня до конца нашего "потока". "Высокая комиссия", без каких бы то ни было осложнений аттестовала работы собравшихся на Академичке "мастеров живописных дел" и уехала. Вместе с ней уехали некоторые, особенно соскучившиеся по дому художники. Самые стойкие решили организовать прощальную уху. У местных рыбаков было куплено несколько килограммов рыбы - столько, чтобы хватило на два ведра наваристой юшки. Я впервые лично удостоверился, что в Мстерском озере водится не одна мелочь, а очень даже приличные судаки, лини, язи, карпы.
      Прощальное пиршество было затеяно на большом острове - на закате туда потянулись лодки с предвкушающими "рыбацкую уху" художниками. Горел костёр, в двух подвешенных на толстую палку вёдах клокотала уха, по стаканам и железным кружкам разливалась водка - прощание. Обмен адресами, обещания писать друг другу письма, разговоры, тосты, песни, стихи. Не буду скромничать - стихи в основном читал я. Свои стихи. Позднее Вадим мне сказал, что поначалу обратил на меня внимание не как на художника, а как на поэта, услышав мои стихи. Нет, не на прощальном ужине, а раньше - на одной из импровизированных групповых вечеринок.
      Частью сонными, частью бодрствующими, частью пьяными, частью почти, что трезвыми на острове возле костра проведя короткую летнюю ночь, утром умиротворённые художники вернулись на Академичку. На следующий день предстояло общее расставание. Вадим Величко откликнулся на наше с Ярославом приглашение и на несколько дней заехал к нам в гости в Ярославль.
      Возвращаясь к эпиграфу: была и колдунья - Ирина.
      
      Сентябрь 2012.
      
      
      Глава 6. Руальд Дмитриев и "Железный поток"
      
      
      Мы разучились умирать.
      Мы гибнем -
      от ножа, от пули, от автомобиля -
      и попадаем на больничную кровать
      израненные, в переломах.
      Обессилев
      не от чахотки - от смертельных ран:
      от огнестрельных, рубленых и колотых -
      в желудок, в печень, в голову...
      Над нами не страдает барабан,
      не плачут флейты, не ревёт труба,
      над нами не гремит ружейная пальба
      и нет речей, и слёз по нам не льют,
      и рай нам не обещан...
      И мы благословляем женщин -
      тех, что по нам из сострадания вздохнут.
      И мы собак благословляем -
      тех, что над нами похоронно лают,
      могилы превратив в отхожие места.
      Над нами нет креста,
      и праведниками нам не стать,
      но гнить в земле, в навозной жиже.
      А тем, кто почему-то выжил...
      ...что Высший Суд назначит им
      за жертвы идолам своим?
      
      1971.
      
      По мере того, как мои воспоминания, прощаясь с молодостью, обращаются к зрелым годам, вспоминать и писать становится всё труднее - ментальная усталость. События утрачивают новизну, мысли повторяются, факты лишаются эмоциональной окраски - всё чаще возникает резонный вопрос: зачем?
      Я ведь не пишу мемуары в классическом значении этого слова, добросовестно вспоминая и педантично записывая всё, что увидел, услышал, передумал и перечувствовал в течение многих лет - нет, в первую очередь меня привлекает созревание творческого (богоподобного) начала в человеческом (обезьяноподобном) уме. Как у меня самого, так и у моих друзей. То есть - не просто рассказать о себе и своих друзьях, но, по мере возможности, проследить наше взаимовлияние и, главное, попытаться понять, как в наши души попала и возгорелась в них "искра божия". Простите, увлёкся: как в человеческую душу попадает небесный огонь - ни увидеть, ни понять, конечно, невозможно. А вот горение этого огня проследить по его отсветам - по созданным стихам, картинам, музыке - пожалуй, можно. Хотя - и очень трудно.
      И если с Александром Ждановым и Леонидом Стукановым мне было несколько легче (их творческое становление прошло в основном на моих глазах), то с Юрием Жарковым - значительно труднее: ко времени нашего знакомства, он, как художник, уже сложился. А когда я касаюсь Петра Крохоняткина, Вадима Величко и Руальда Дмитриева, то почти полностью вступаю в область домыслов и догадок: творчески сформировались они не просто задолго до нашего знакомства, но и на другой планете - в тисках сталинского тоталитаризма, в сравнении с которым хрущёвско-брежневский авторитаризм может показаться едва ли не "гнилым" либерализмом. И только их картины позволяют мне проследить далёкие отсветы их душевного огня. В очень слабой степени. И с огромным трудом. Вот почему, обратившись к Руальду Дмитриеву, я заговорил о ментальной усталости: слишком тяжело - даже схематически - набросать его творческо-интеллектуальный портрет. Однако - надо: не только потому, что без образа Руальда мои воспоминания не обретут должной полноты, но и свой собственный творчески портрет останется незаконченным. Чего не хотелось бы: одно дело, плохо решить задачу в силу своего неумения, и совсем другое - из-за лени.
      Впечатление от поездки в Дом творчества "Академическая дача" породило у меня желание вновь съездить туда в следующем году. По возможности - с Юрой Жарковым, ставшему к этому времени моим близким другом. В мае обратившись в правление ярославского СХ с этой просьбой, в середине июня мы вдруг узнаём, что на "Академичку" в этом году места есть только зимой, зато прямо сейчас (в начале июля) можно поехать в Дом творчества "Горячий Ключ". На собственном опыте хорошо зная, что собой представляет Юг в июле-августе, я засомневался, не отложить ли поездку на зиму. С другой стороны: ноябрь-декабрь в калининской области - тоже не лучшее время... Юра положил конец моим колебаниям: едем, едем, едем! Сейчас, не откладывая! Подумаешь, жара! Лучше, чем холод! А в ноябре-декабре, представляешь - ни света, ни тепла! Не работать, а только пить! И даже то, что у нас имелась большая оформительская работа, которую почти не реально было закончить до начала июля, не остановило Юрин энтузиазм: справимся! Зато поедем с деньгами!
      И мы справились. Работая день и ночь, на сон и еду оставив не более трёх-четырёх часов. А в последние сутки, чтобы успеть к собирающемуся раз в неделю худсовету, нам не пришлось спать ни часу. Так что в поликлинике, куда я пришёл за справкой о состоянии здоровья, врач-терапевт устроила мне разнос за якобы многодневный запой. А жалкий лепет моих оправданий, что в течение двух недель мне пришлось работать по 20 часов в сутки, разгневанная женщина отмела сходу: у нас не бывает таких работ! КЗОТ не разрешает! Руки дрожат, лицо бледное, зрачки расширены, повышенное давление, тахикардия - типичное алкогольное отравление! Постыдились бы врать, молодой человек! А ещё - художник!
      Ничего не поделаешь, в Дом творчества я поехал со справкой об отсутствии у меня холеры, сифилиса и туберкулёза и невидимым клеймом лгуна.
      На прямой рейс до Краснодара билетов мы с Юрой не смогли взять и полетели в Ростов - где на два дня задержались у моих родителей. Затем с пересадкой двумя автобусами добрались до Горячего Ключа, дня на четыре опоздав к началу заезда. Впрочем, приехали мы не самыми последними, ещё несколько дней подтягивались опоздавшие к началу "потока" молодые художники. "Железного потока" - как его вскоре окрестили сами участники. Чему были веские основания: собралась преимущественно молодёжь в возрасте до тридцати пяти лет - много работающая, пьющая, поющая, влюбляющаяся, читающая стихи.
      Руководил этой вольницей сорокавосьмилетний московский художник Руальд Георгиевич Дмитриев. Не только обликом, но и внутренним аристократизмом напоминающий испанского гранда сын польской дворянки и красного командира, которых в тридцатые годы "великий вождь и учитель" угробил, как "врагов народа". Арестовали также и на двадцать лет засунули на Колыму (из них - на десять лет в лагерь) шестнадцатилетнюю старшую сестру, а пятерых младших детей разбросали по разным детским домам нашей необъятной Родины - выкорчёвывая не только род, но и память о нём. Памяти, по счастью, выкорчевать не удалось: старшие дети были уже в разумном возрасте и в сороковые годы сумели восстановить связь друг с другом. А поскольку природа щедро наградила их многими талантами и большим трудолюбием, то осиротевшие мальчики и девочки смогли, в конце концов, "выбиться в люди" - став инженерами, дизайнерами, художниками, поэтами.
      Основные подробности биографии Руальда Дмитриева мы с Юрой узнали хоть и не сразу, но скоро, чему способствовал небольшой конфликт. Впрочем - по порядку. При внешнем аристократизме, убеждения у Руальда были самые демократические - в отличие от руководившего "потоком" на "Академичке" Ивана Сошникова, Руальд с собравшимися художниками держался практически на равных: играл с молодёжью на бильярде, пил местное самодельной вино, участвовал в вечерних "посиделках" - словом, "свой человек". Что несколько сбивало с толку, располагая к большей фамильярности, чем это принято в "хорошем обществе". Так вот, мой друг, чрезвычайно обаятельный, но не всегда достаточно церемонный Юра Жарков, легко запомнив экзотическое имя "Руальд", часто спотыкался на обыкновенном, хотя и не слишком распространённом отчестве "Георгиевич". Зная за собой эту слабость, он, прежде чем обратиться к Руальду, обычно переспрашивал у меня его отчество. Но это - по трезвому. А тут, на третий или четвёртый день после нашего приезда, Руальд поздним вечером заглянул к нам в мастерскую - так сказать, на огонёк. Нет, мы с Юрой были не сильно пьяными - трёхлитровый графин молодого вина ещё не опустел - но и не совсем трезвыми: в состоянии, когда язык опережает голову.
      Руальд не отказался от предложенного ему стакана вина, что, видимо, совсем дезориентировало Юру, и он, обратившись к художественному руководителю, вместо "Георгиевич" сказал - "Григорьевич". Руальд его поправил, Юра извинился, но не придал значения оговорке и в ходе оживлённого разговора скоро повторил свою ошибку. На что Руальд сурово заметил, что его расстрелянного отца звали не Григорием, а Георгием. Выговор сына "врага народа" произвёл на Юру такое впечатление, что - беспечный по натуре - больше он не ошибся ни разу.
      Городок Горячий Ключ с трёх сторон окружён горами, а если к этому добавить множество дышащих серой и прочими полезными гадостями минеральных источников да присовокупить сюда палящее южное солнце - легко представить себе местный микроклимат: жара, влажность, вонь. К чему даже я, учившийся и живший несколько лет в Ростове-на-Дону, приспосабливался не без труда. Чего уж говорить об исконных жителях центральной, северной и восточной России - которых в "потоке" было большинство. Выручали живопись, молодость и самодельное виноградное вино, продаваемое местными жителями по три рубля за трёхлитровый графин - стандартная гостиничная посуда, в кои-то веки используемая по своему истинному предназначению. А также - море, на которое два раза в неделю вывозили кипящих в адском горном котле художников. Едва старенький дребезжащий автобус выползал на перевал, свежий черноморский ветер, врываясь в открытые окна, возвращал к жизни почти сварившуюся в сернистых испарениях молодёжь - да здравствуют синие волны! И золотой песок! Вольный ветер! Крикливые чайки! Парус на горизонте!
      Этот коротенький гимн свободе - не просто дань давно прошедшей молодости. Это переход к очередным размышлениям о природе творчества - надеюсь, не слишком занудным. Казалось бы: Горячий Ключ - славящийся красотами природы, целебными водами и прочими достопримечательностями всесоюзный курорт (твори, не хочу!), ан, нет. Ничего подобного тому горению, что годом раньше у меня случилось на "Академичке", не произошло.
      Да, я много работал, писал не только этюды, но и обнажённую натуру, и всё-таки... чего-то всё-таки не доставало. Притом, что, в отличие от слегка попахивающего нафталином Ивана Сошникова, Руальд Дмитриев и в творчестве и по жизни придерживался современных взглядов. То есть - оценивал оказавшихся под его опекой художников исходя не из отвлечённых принципов "академизма" или "социалистического реализма", а из тех задач, которые сам себе ставит и в меру своих способностей решает каждый конкретный автор. Для чего, кроме мастерства и таланта, требуется не просто широкий кругозор, но и умение отстраниться от собственных творческих установок, чтобы принять чужие. Качество обязательное для хорошего преподавателя, но вовсе не обязательное для художественного руководителя - имеющего дело не с учениками, а со сложившимися художниками. А уж когда дар преподавателя соединяется с мастерством и талантом творца, то под обаяние такой неординарной личности попадает всё её окружение - независимо от собственных творческих амбиций каждого. Разумеется, и я, и Юра, и практически все художники нашего "Железного потока" в самом скором времени попали под обаяние Руальда Дмитриева, увидев в нём не администратора и даже не наставника, а старшего друга. И, тем не менее, оглядываясь назад, должен отметить, что ни в эту, ни в следующую поездку в Горячий Ключ ничего значительного я там не создал.
      С другой стороны, сказать, что в творческом отношении эти поездки мне почти ничего не дали - будет ложью. Дали. И много. В первую очередь, позволив глубже проникнуть в скрытую суть вещей, подготовили новый - московский - этап моего творческого развития. Так в чём же дело? Почему непосредственно в Горячем Ключе я не написал ничего стоящего? Несмотря на царящий в этом Доме творчества дух свободы, очень быстро сплотившийся коллектив, удивительно дружелюбную атмосферу - не говоря уже о нашем мудром руководителе Руальде Дмитриеве? Климат и алкоголь? Да, влажная жара в какой-то степени "размягчала мозги", располагая к творческой лени, но ведь большинство из художников были молоды: силы кипели, сердца горели, руки работали - твори себе и твори, ан, нет. Творилось не очень. Не только у меня, но и у других художников шедевры что-то не спешили являться на свет. Что же касается алкоголя - пили мы хоть и много, но преимущественно лёгкое виноградное вино, которое не угнетало, а подстёгивало творческую энергию... и?
      В голову мне приходит только одно удовлетворительное объяснение - Гений Места. Видимо, в Горячем Ключе он не покровительствовал, а мешал художникам: из ревности к их творчеству (с помощью Афродиты?) влюбляя друг в друга молодых мужчин и женщин, из которых на 80 процентов состоял наш "Железный поток". Живопись живописью, а жаркими южными ночами у художников и художниц играла кровь - ничего удивительного, что либидо в основном не сублимировалось, а использовалось по прямому назначению. И только после, по возвращении домой, художникам удавалось просветлить и возвысить пену, оставшуюся от бушевавших в Доме творчества эмоциональных бурь. Будто бы красивое объяснение, но... на следующий год я приехал в Горячий Ключ не в знойном июле, а в "бархатном" сентябре, не с неистовым Юрой Жарковым, а с рассудительным Вадимом Величко, да и большинство собравшихся художников оказалось зрелыми, эмоционально устойчивыми людьми, а подишь ты! По большому счёту, ничего стоящего я опять-таки не создал. Несколько красивых этюдов - не в счёт. Тем более, что написаны они были не в Горячем Ключе, а под Новороссийском - на "Малой земле". Нет! Всё-таки Гений Места Горячего Ключа - существо ревнивое и завистливое! Впрочем - с какой стати ему быть добрым к чужакам?
      Возможно и более прозаическое объяснение недостатка творческого огня, случившегося не только у меня, но и у многих художников нашего "потока". В том числе - и у моего друга у Юры Жаркова.
      Дом творчества занимал около пятидесяти соток огороженного, обихоженного - с фонтаном, мощёными дорожками, подстриженными деревьями и декоративным кустарником - участка земли. На котором напротив друг друга располагались два корпуса - с жилыми комнатами, кухней столовой и мастерскими художников. Замкнутая "цивилизованная" территория. Да ещё охраняемая крупной кавказской овчаркой, отзывавшейся на кличку Амур. Словом - идеальные условия для санатория, пансионата или какого-нибудь другого оздоровительного заведения. А вот художникам там явно не хватало простора - ступишь за калитку и оказываешься в центре курортного города: асфальтированные улицы, заборы, дома, кафе, базар, толпы фланирующих отдыхающих и деловито снующих местных жителей.
      Где, спрашивается, встать с этюдником, чтобы не оказаться окружённым многочисленными зеваками? Ведь очень немногие художники умеют писать, не обращая внимания на советы непрошеных критиков и ценителей. А до любого относительно уединённого места надо по южной жаре топать не менее километра - мало кто, даже из молодых художников, решится на такой подвиг. Ведь после подобного "марш-броска" требовалось не купаться, не жарить шашлыки на природе, а напряжённо работать. И не просто работать, а, по возможности, творить. К тому же, сразу по приезде местная администрация на полном серьёзе предупредила собравшихся художников, чтобы они не шлялись по безлюдным окрестностям, особенно - в одиночку. Дескать - Кавказ: могут и обидеть, и даже похитить. Да, мол, советскую власть здесь никто не отменял, но всё же - Кавказ... Так что реально писать этюды с натуры можно было только с плоской крыши нового корпуса - благо, от солнца и дождя над ней был сооружён капитальный тент. И первую неделю - да: художники активно "осваивали" крышу. Но большинству скоро надоело писать одно и то же, и крыша практически освободилась от этюдников и мольбертов, вернув свою основную функцию: служить местом отдыха. Ведь очень мало художников, обладающих даром Клода Моне: при разном освещении в одних и тех же соборах, кувшинках, мостиках видеть разные объекты и, соответственно, десятки раз писать их по-новому.
      Между тем, Руальд Дмитриев всё ощутимее делался центром вечерних "посиделок", ничего не предпринимая для этого, а лишь отзываясь на приглашения молодёжи. Разумеется - не всегда: при всём своём демократизме, художественный руководитель прекрасно умел держать дистанцию, отделяющую демократизм от панибратства. И всё-таки, несмотря на эту дистанцию, художников неудержимо тянуло к своему руководителю - почему? Чего особенного было в импозантном, слегка седеющем бородаче? Ум? Широта взглядов? Художнический талант? Умение чётко выражать свои мысли? Лидерские амбиции - которые сейчас не всегда оправданно называют харизмой?
      Вероятно - всё это вместе, а если вышесказанное попробовать выразить одним словом, в Руальде Дмитриеве едва ли не с первых минут знакомства чувствовался Художник: именно так - с большой буквы. Редкая особенность - когда, не видя ни одной, написанной им картины - ты можешь назвать своего собеседника Художником. Кроме Руальда, из моих друзей и знакомых этой особенностью обладал только Александр Жданов. В чём дело - не знаю: парадокс заключается в том, что и в Лёне Стуканове, и в Юре Жаркове, и в Петре Крохоняткине, и в Вадиме Величко с первых минут общения мощно проявлялось творческое начало, но вот так сразу, не видя их картин, я бы не решился сказать, что они именно Художники. Творцы - да, несомненно; но вот в какой конкретно области - вопрос. Пожалуй, всё-таки - харизма: когда что-то магическое заставляет верить человеку на слово, в зародыше подавляя какие бы то ни было мысли о проверке. Назвался человек художником, и ты не просто безоговорочно веришь ему, но и сразу видишь в нём Художника с большой буквы. Причём, в отличие от так называемых "харизматических политиков", в девяноста девяти процентов случаев не ошибаешься. Вероятно, потому, что у творцов нет нужды обещать вам золотые горы. К тому же, за Творцом если кто и стоит, то только Бог, а не громоздкая государственная машина. То есть, харизма Творца - всегда его собственная харизма, а не заёмная, как это часто случается у политиков.
      Оговорюсь, о том, что Александра Жданова, не видя его картин, воспринимают именно как Художника, я узнал, бывая с Сашей в различных незнакомых компаниях - сам-то я понял, что Александр Художник, как раз по его живописи, в художественном училище, только-только он появился в нашей группе. А вот картин Руальда Дмитриева ни я, ни другие художники "Железного потока" за все два месяца пребывания в Доме творчества так и не увидели по очень простой причине: в Горячем Ключе в тот раз он практически ничего не писал - несколько акварельных набросков с обнажённой натуры, не в счёт. И, тем не менее, ни у кого из скептически настроенной молодёжи не возникло сомнений: Руальд Дмитриев - Художник. Харизма, харизма... которая - не обманывает! Действительно - не обманула. Возвращаясь из Горячего Ключа, мы с Юрой по пути заглянули в студию Руальда и не разочаровались - Художник! Мастерски исполненная, тонкая, гармоничная живопись, но главное даже не это: свой язык! Свой взгляд на мир! Своя интерпретация действительности! То есть - всё то, что делает живописца не просто мастером, а Художником.
      Притом, что живопись Руальда Дмитриева внешне не поражала новизной: ни сногсшибательных композиционных или колористических эффектов, ни экстравагантных технических приёмов, ни многозначительной недосказанности, ни лукавых намёков на нечто "запредельное", недоступное пониманию профанов. Нет, сдержанная (хотя внутренне очень напряжённая) цветовая гамма, свободный и вместе с тем точный рисунок, выверенная, не смотря на кажущуюся случайность, композиция - все качества того направления, которое получило название "московский импрессионизм".
      Казалось бы: почти традиционный художник, почти традиционная живопись, но суть, как всегда, в дефиниции "почти". То есть - в той тонкой грани, которая отделяет художника-мастера от художника-творца. Достаточно условной грани: высокая степень мастерства всегда ищет и часто находит выход в творчество, а само по себе творческое начало (без достаточного овладения мастерством) приносит, как правило, малосъедобные плоды. И всё-таки эта грань, по одну сторону которой художник "просто" мастер, а по другую - творец, существует. И при первом взгляде на картины Руальда Дмитриева всякому, хотя бы чуть-чуть искушённому зрителю становилось ясным: перед ним произведения творца. Да, и мастера тоже, но в первую очередь - творца.
      Во всяком случае, и у меня, и у Юры, когда мы увидели картины Руальда Дмитриева, не возникло никаких сомнений: заочно признав в нашем художественном руководителе творца, мы не ошиблись. Руальд - Художник. Причём - с огромным потенциалом. Ибо насколько бы значительным ни выглядело то, что он создал, чувствовалось: создать Руальд может ещё более значительное, гораздо полнее выражающее его духовную суть. И мы не ошиблись: в последние десять лет жизни в творчестве Руальда Дмитриева совершился внешне мало заметный, но внутренне революционный поворот. Будто бы и предметы, и их трактовка, и даже цветовая гамма остались прежними, но вдруг откуда-то (откуда?) хлынул волшебный свет, который преобразил пусть и очень одухотворённую, но всё-таки земную реальность в явления и образы запредельного мира.
      Я написал "вдруг", хотя вернее было бы сказать - наоборот: не вдруг, а как бы исподволь, почти незаметно - однако достаточно быстро, по моим оценкам, где-то в течение года. Между девяносто первым и девяносто вторым годами. Так что поворот в творчестве Руальда правильнее назвать не революцией, а быстрой эволюцией, подготовленной всем его предыдущим духовным и творческим развитием. Стало быть, не зря собравшаяся в Горячем Ключе молодёжь видела в своём руководителе в первую очередь не умного, талантливого администратора, но Художника. Магнетизм, аура, харизма - дело не в названии, а в личности: познакомившись с Руальдом Дмитриевым, ты волей-неволей оказывался вовлечённым в его орбиту. Насколько близко и на какое время - другой вопрос: у меня, в частности, знакомство с Руальдом переросло в близкую дружбу. Чему в немалой степени способствовал мой переезд в Москву в конце 1976-го года.
      Но это - позже. А пока - возвращаюсь к началу знакомства, к двум знойным летним месяцам семьдесят пятого, к Юриной гитаре и своим стихам. В воспоминаниях, относящихся к Юрию Жаркову, я говорил, что мой друг, обладающий абсолютным слухом, уникальным тембром голоса и поэтическим складом души, был несравненным исполнителем "бардовских" песен: Окуджавы, Городницкого, Визбора, Галича и - особенно - Высоцкого. Высоцкого выделил потому, что и Окуджаву, и Визбора, и Городницкого другой мой друг Лёня Стуканов тоже исполнял блестяще, а вот "настоящего Высоцкого", кроме как от автора, можно было услышать только от Юры Жаркова. Заявляю это, опираясь отнюдь не на свой полностью отсутствующий музыкальный слух, а на авторитетные мнения множества ценителей и поклонников Юриного исполнения. В частности - того же Руальда Дмитриева: также обладавшего абсолютным слухом, эрудированного знатока и тонкого ценителя классической музыки.
      Не помню, откуда взялась гитара (точно - не из кустов, а вот привёз ли её кто-нибудь из художников или она изначально принадлежала Дому творчества, вопрос), но стоило этому старенькому, с расхлябанными колками, струнному инструменту попасть в руки Юры Жаркова, случилось чудо. На звук Юриного голоса в нашу мастерскую сразу же потянулись художники - сначала из соседних мастерских, а вскоре и из другого корпуса. Вместе с художниками явились графины с вином - импровизированный концерт закончился далеко за полночь.
      Следующим вечером Юра играл и пел в небольшом "актовом" зальчике на первом этаже - собрались почти все художники нашего "потока" вместе с Руальдом Дмитриевым. Бешеный успех. Когда в графинах иссякло купленное днём вино, тут же нашлись желающие сбегать за ним ночью к местным "куркулям". Окончания вечера, как и большинства подобных посиделок, я не помню - после трёх литров пусть и лёгкого вина меня до такой степени клонило в сон, что пробуждался я не всегда в кровати.
      
      Зато Юра неизменно оказывался "на высоте", перепивая самых крепких сибиряков. Чему, конечно, споспешествовали гитара и вокал: вкладывая всю душу в исполнение "бардовских" песен, он время от времени забывал принять очередную дозу. Но и без этого - на равных - мало кто мог перепить Юру. Разве что - Лёня Стуканов... Трезвенники и трезвенницы, не воображайте, что этим признанием я бросаю тень на своих друзей - напротив, толерантность к алкоголю считается в России одним из существенных атрибутов мужественности. А в условиях тоталитарного общества - более того: порывом к свободе. Стало быть - к творчеству. Да, дорогостоящим порывом, за который расплачиваются здоровьем, но пребывающий в здоровом теле здоровый дух, как правило, слеп - не способен заглянуть за "горизонт событий". Так что...
      Методом проб и ошибок скоро выяснилось, что идеальным местом для творческих вечеров Юры и вашего покорного слуги, присоединившего к Юриному пению чтение своих стихов, является расположенный между корпусами неработающий фонтан. Простор, свежий воздух, шелестящие листья ивы, тополя и платана вместо стен, звёздное небо над головой, а под ногами земная твердь - ничего лишнего, мешающего слиянию с космосом. К тому же, я скоро понял, что после полутора литров вина читать стихи удобнее всего лёжа на спине - на нагревшейся за день керамической плитке, которой была вымощена окружающая фонтан площадка. В этом случае слушатели оказывались по краям зрения, а в центр помещались небесные звёзды - возникало впечатление, что стихи я читаю не только людям, но и всему космосу. И меня слушали. Не только звёзды, но и люди. Не совсем трезвые, а часто совсем не трезвые художники. Что считаю серьёзным успехом - одно дело аплодисменты на концерте или творческом вечере, а другое, когда тебя внимательно слушают в компании подвыпивших коллег. Причём - неоднократно. Ладно, в начале меня "продвигал" Юра Жарков - делая перерывы в пении, предлагал мне читать свои стихи. Но вскоре просьбы почитать стихи стали поступать и от других художников - самый большой успех, случившийся на моей поэтической стезе.
      Одним из поклонников моего поэтического творчества оказался Руальд Дмитриев - с чего началось наше, впоследствии перешедшее в дружбу, сближение. Особенно сыну расстрелянных "врагов народа" нравились строчки, взятые эпиграфом к данной главе: "Мы разучились умирать...". Всякий раз, когда Руальд присутствовал на наших с Юрой музыкально-вокально-поэтических вечерах у фонтана, он хотел слышать это тревожное стихотворение. Во второй раз, считая Вадима Величко, мои стихи помогли приобрести мне друга. Моя живопись была признана ими значительно позже. Да и то, вероятно, в немалой степени - сквозь призму моего поэтического творчества. Ах, дружба, дружба... кто может сказать, чем она питается, на что обращает внимание?
      Сблизившись с Руальдом, на следующий год я, игнорировав "Академичку", попросился в Горячий Ключ - "под крыло" ставшего другом художественного руководителя. Юра Жарков в этот раз поехать не смог, и я, списавшись с Вадимом Величко, уговорил его "составить мне компанию". Не знаю почему, но мне казалось, что Вадим и Руальд смогут подружиться. И я не ошибся: они действительно сильно сблизились. Можно ли назвать их отношения дружбой? Не знаю, но до самой смерти Руальда в 2001 году мы интенсивно общались - и подвое, и втроём. А на похоронах Руальда я и Вадим душевную боль усиленно лечили лошадиными дозами "горькой". Особенно - я; так что после поминок Вадиму, прекрасно контролирующему себя не только в трезвом, но и в пьяном виде, пришлось отвезти меня в свою мастерскую.
      Вообще, эта вторая поездка в Горячий Ключ во многом определила мою дальнейшую судьбу. Назревающий семейный кризис постепенно привёл к тому, что после семи лет супружества любовь к жене Вере почти полностью погасла, лишь изредка вспыхивающие искорки былого огня кое-как удерживали от окончательного разрыва. Увы, когда у мужчины иссякает любовь к женщине, он, как правило, старается найти ей замену. Я в этом отношении исключения не составил: познакомившись на "Академичке" с зеленоглазой, рыжеволосой колдуньей, всерьёз подумывал связать с ней свою судьбу. Правда, на практике скоро выяснилось, что долгая жизнь с колдуньей - не для меня. Вернее, не со всякой колдуньей, а с этой конкретной - с Ирочкой. А вот моему старшему другу художнику-фронтовику Александру Петрову она пришлась в самый раз - не только избавила от ненавистной жены, но и помогла вернуть утерянное, было, уважение ко всему женскому роду. Не говоря о том, что - колдовством, не иначе! - добилась для демонстративно вышедшего из КПСС "злостного диссидента" разрешения на выезд из Советского Союза. Воистину, неисповедимы пути Гименея! Благословляющего порой самые немыслимые союзы. И не дающему благословения самым, казалось бы, разумным бракам. Причём, заключённым по обоюдной любви.
      В свете сказанного, неудивительно, что вспыхнувшая во время второй поездки в Горячий Ключ страсть к московской художнице Галине, скоро переросла в любовь с далеко идущими намерениями. Тем более, что работа художником-оформителем в ярославском Худфонде всё менее устраивала меня. Да, она давала хороший заработок при относительно свободном графике, но отнимала столько энергии, что в образующиеся свободные дни и даже недели почти не могло быть речи о полноценном творчестве. Нет, я, конечно, писал картины в это будто бы свободное время, но то горение, тот накал чувств, которые часто случались у меня до того, как я был принят на постоянную работу в Худфонд, приходили ко мне всё реже. Всё чаще стали гоношиться нечистые мысли: а как на ту или иную картину посмотрят члены выставкома? И не только местного ярославского, но и зонального, и республиканского, и всесоюзного? Ведь без участия на нескольких крупных выставках было невозможно вступить в СХ РСФСР. А если учесть, что каждый из этих выставкомов полагал себя полностью "суверенным" от вышестоящих - особенно республиканский, свято блюдущий несуществующие традиции - то ориентацию на вкусы такой разношерстной и многочисленной художнической "элиты" следует признать не просто вредной, но и катастрофической по своим последствиям. Другое дело, что и Московский Комбинат Живописного Искусства имел свои существенные недостатки - особенно для художников, подобно мне, работающих по разовым договорам - но это уже другая глава моих воспоминаний. Которую я, возможно, когда-нибудь напишу...
      Естественно, драматический, чрезвычайно напряжённый роман с Галиной отвлёк меня от решения серьёзных творческих задач - мало помогло даже "бегство" в Новороссийск на Малую землю. Только тогда, когда моя пассия, не выдержав эмоционального напряжения, слегла в больницу с душевным расстройством, мне удалось написать с десяток больших, не совсем безнадёжных в творческом отношении этюдов. Понимаю, это признание кажется достаточно циничным - увы: творчество мало считается с естественными человеческими чувствами, часто ухитряясь выращивать цветы из такого сора...
      В конце концов, всё, вместе взятое, привело меня к решению не возвращаться в Ярославль, а попробовать обосноваться в Москве. Тем более, что мой близкий друг Александр Жданов усиленно "сманивал" меня в "Столицу нашей Родины", суля если не золотые горы, то заманчивые перспективы, будто бы открывающиеся здесь для молодого талантливого художника. А я был молод - двадцати девяти лет от роду - не удивительно, что поддался искушению. Не буду анализировать здесь все последствия своего непростого выбора, скажу лишь: при всех трудностях и разочарованиях в творческом отношении переезд в Москву дал мне очень много. Чему в немалой степени способствовала Марина Устинова - ставшая моей женой подруга Галины, роман с которой так и не перерос в серьёзные отношения. Опять-таки - причуды Гименея!
      В заключение этой главы скажу немного о сестре Руальда Дмитриева Ине - Диалектине. (А по моде двадцатых годов все дети "красного командира", после Гражданской войны ставшего "красным профессором", Георгия Дмитриева получили "советские" имена.) Переехав в Москву и тесно сойдясь с Руальдом, я постепенно познакомился с его семьёй - сыном Георгием, тогда студентом "Суриковки", а ныне известным московским художником, братом и сёстрами.
      Так вот: где-то в самом начале восьмидесятых годов Руальд попросил меня и Вадима высказать своё мнение о стихах его сестры Ины. Мы, разумеется, согласились. В мастерскую художника вошла потрясающе молодо выглядящая женщина в расцвете лет. И хотя мы знали от Руальда, что она уже три года на пенсии - более того, и стихи-то начала писать, только выйдя на пенсию - однако, не зная об этом, больше сорока лет ни я, ни Вадим ей бы не дали. Не льщу - действительно так. А вот Инины стихи в тот раз большого впечатления на нас не произвели, хотя поэзия в них, несомненно, присутствовала, но не было того, что отличает поэта от стихослагателя: своего видения мира - своей боли, своей тревоги, своей радости. Сдержанно похвалив смущённую женщину, после её ухода мы высказали свои мнения Руальду. Он согласился с нами, добавив только то, что Ина недавно начала заниматься в творческом объединении "Ключ" у поэта Новикова.
      Не знаю, эти ли занятия помогли Ине, или в её творческом развитии произошёл спонтанный эволюционный сдвиг, но когда года через полтора мы встретились вновь, прогресс был налицо. Общепоэтические "красивости" заметно уступили место "правде жизни" - своим выстраданным чувствам: тревоге, любви, боли, горечи. (Позже Ина мне призналась, что, как дочь "врагов народа", она настолько привыкла таить всё в себе, что ей было очень трудно преодолеть внутреннюю цензуру.) К тому же, вероятно, её психотип изначально предполагал медленное творческое развитие - ведь редко кто начинает писать стихи в пятьдесят пять лет. И ещё реже - хорошие стихи. А с Иной Дмитриевой случилось именно это: начав писать в 55 лет, в 60 она стала поэтом. Именно - поэтом, без скидок на пол и возраст.
      Думаю, правильнее всего главу о моём друге художнике Руальде Дмитриеве будет закончить одним из лучших, на мой взгляд, стихотворений его сестры Ины:
      
      Создав социальные мифы,
      На камни, на скалы, на рифы
      Несётся, не чуя погоды,
      Бумажный кораблик свободы.
      
      Ина Дмитриева. 1993 г.
      
      Ноябрь 2012.
      
      

 


Рецензии
дорогой леонид... как ваше здоровье? вы очень меня пугаете... отзовитесь...

Андрей Гамола   30.10.2018 20:51     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.