Опаленное сердце

                Солдатам 41-го года посвящается

     Очень скоро Виктор Сафронов, командир орудия, стал доходягой. Да, да, тот Виктор, которого в Бражниково звали Витёк-профессор и стар, и млад. Витёк да Витёк, а он и рад, другим давали клички обидные и не всегда приличные.

     В школе Витёк любил русский язык и литературу, ещё немецкий давался свободно, «шпрехал» будь здоров, что тебе потсдамский бюргер. Хотел после учёбы двинуть в Москву, покорять столицу знаниями. Директор школы Анастасия Ильинична говорила не раз: «Тебе, Сафронов, обязательно надо учиться. Быкам хвосты крутить найдутся светлые головы. Что ты прячешься, Дунюшкин», - она протягивала директорскую длань в направлении знаменитого двоечника и хулигана по прозвищу Дуб, данную, за отчаянную тупость в учебе и непоколебимую стойкость характера.

     Теперь Москву покоряли фашисты, Дуб проливал кровь на фронте, а Витёк медленно расставался с жизнью в наспех построенном лагере для военнопленных, что на родной земле Уваровского района.

     Так уж видно случилось от Бога, что животные инстинкты - отнять, напасть, оттолкнуть – были ему неведомы. То ли в генах не было, то ли не привили, поди, узнай теперь.  На раздаче баланды он терпеливо дожидался очереди, но когда черпак подхватывал синюшную жидкость и Виктор был готов подставить консервную банку, его безжалостно оттирали.

     Иногда случалось, наступал благоговейный момент, когда банка наполнялась. Его руки, ослабевшие от раны и голода, судорожно держали драгоценный сосуд, и оставалось сделать шаг в сторону, расслабиться и … малейший толчок, и суп на земле. Может он и не был супом, но продлевал существование на этой многострадальной земле.

     Виктор очень устал, голод сверлил мозг, рука висела безжизненной плетью. Вечером он решился. Встал и, пошатываясь, пошел в открытый проем ворот, немцы ждали, когда выедет машина с трупами. На воротах была надпись: «Внимание. Стреляют без предупреждения». Мучиться Виктор устал, а бороться не было сил. Вот осталось несколько шагов.

     Память хранила недавний эпизод: женщины с узелками, выкрикивая родные имена, пытались подойти к ограде, но часовой дал длинную очередь из «шмайсера» поверх голов и народ разбежался. Молоденький солдат с перевязанной головой, в бинтах, серых от грязи, пошел на изгородь, сверкая единственным глазом. Запекшиеся в кровь губы выдали полукрик: «Тетка Алена!» Как только его руки коснулись колючей проволоки, очередь сшибла его с ног. Парень полуобернулся, в единственном глазу недоуменье и вопрос: «За что?» Он остался висеть в устрашенье на целые сутки, намертво вцепившись в колючки.

     Виктор сознательно шел на смерть. Ватные ноги в разбитых сапогах упрямо несли ей навстречу. Часовой вскинул автомат, Виктор сквозь удары сердца услышал, как лязгнул взведенный затвор, и… другой немец, лениво сплевывая после затяжки вонючей сигареты, сказал:
- Да ну его, Ганс, пусть идет, нечего на него патроны тратить, сам сдохнет.
     Ганс хохотнул в ответ и опустил оружие:
- И то верно. Не жилец.

     Виктор все понял, не зря учил язык в школе. Лишь отошел на десять шагов и упал, слишком велико было напряжение. Ожидание смерти – смерти подобно, вот он и рухнул по сценарию, написанному судьбой.

     Подмосковье окутала ночь, Витёк открыл глаза. «Живой я, снова живой», - застучала лента телеграфа, не выказывая особой радости по этому поводу. Жив, ну черт с тобой – фиксировал бездушный механизм, хотя, наверное, сатана остался за страшными воротами, и теперь рядом был Бог.

     Откуда брались силы, он не ведал, помнил лишь одно – неподалеку деревня, где живет его бездетная тетка. По пути забрел в село, нестерпимо хотелось есть, а значит и жить. Остановился, осмотрелся, и , справедливо полагая, что в хорошем доме и люди добрые, направился к добротной избе, третьей с краю. Вот только Витёк в своем прицеле забыл сделать скидку на проклятую войну.

     Женщина средних лет открыла дверь, и, окинув цепким взглядом сбежавшего из плена, коротко бросила:
- Сейчас, погодь…

     За ней неспешно вышел мужик в полувоенной справной одежде (китель со споротыми погонами) с откормленной рожей дезертира, посмотрел на Виктора  злыми серыми глазами и пошел за ворота. Хозяйка, спешно заматывая в холстину две картофелины и кусок хлеба, сунула солдату в руки со словами:
- Беги, сынок, быстрей, задами к бане, и уходи низинкой. Быстрей, солдатик, муж за полицаями пошел.

     Виктор схватил здоровой рукой узелок и, ковыляя, побежал прочь от разделившегося надвое дома. Или вернее так: ему показалось со страха, что он побежал, ведь сил не было. «Появился страх, уже лучше, жить будет», - ставил диагноз кто-то неведомый и бестелесный.

     Едва его голова скрылась в овраге, во двор вошли полицаи с немцем во главе.
- Где твой золдатен? – вопрошал худощавый молодой немчик, глядя поверх голов. Устраивать погоню ему вовсе не хотелось, солдат был без оружия. Он был явно зол: его оторвали от важного дела. Офицеру приглянулась хозяйка Дарья, где он квартировал, и сегодня намеревался пригласить ее на ужин. А тут какой-то солдат!

     Дезертир искоса взглянул на супругу, в глазах мелькнула молния. Надо выкручиваться.
- Господин офицер, ей-бо, проходил здесь, еле шел, не мог далеко уйти.

     Лейтенант выругался и двинул костлявым кулаком доносчику в ухо. Полицаи довольно захихикали, дядька Квас до войны слыл страшным жмотом, в селе его не любили.
- Надо был задерживайт, - сказал офицер и ушел. А Квас от обиды позеленел, ведь он метил на должность старосты.

     Витёк шел на северо-восток. Сердце металось в тревожном набате. Силы были на исходе, и он упал лицом в траву. Внезапно последний бой стал явью… На батарею шли танки.
- Ребята, выкатывай на прямую наводку, - закричал Сафронов и сам кинулся к орудию. – Ахромеев, наводи через ствол, снаряд, снаряд!

     Их опередили немцы. Мощный взрыв поднял орудие в воздух, разметав расчет, утробно ухнула земля, и война для убитых закончилась. Виктор Петрович Сафронов, командир, лежал, присыпанный землей. Рука была перебита осколками.

     Виденья отступили. Витёк пришел в себя, отдышался, съел картофелину и полпайки хлеба. Желудок удивился, не сразу понимая, что случилось, но потом, освоившись с памятью, благодарно заурчал, да так громко, что Виктору показалось, шум слышен за версту.

     Тетка признала парня сразу, вскрикнула и сразу осеклась на высокой ноте. Полицаи были и здесь. Как могла, Пелагея обиходила племяша и накормила. Потом, убаюканный едой и теплом, он сутки спал. Иногда вздрагивал, бормотал – воевал во сне:
-Колесов, быстрее снаряд, Ахромеев, следи за танками, отсечь пехоту, осколочными, заряжай…, - а когда проснулся, тетка принялась наряжать его в какую-то кофтенку.
- Ничо, ничо, Витёк, поведу тебя до матки, авось доберемся.

     Виктор безропотно дал себя облачить в женский наряд, и побрели они в Бражниково, навстречу судьбе и матери, Родина  помочь уже ничем не могла.

     Светлый, с васильковыми глазами, он был похож на замордованную тетку, и они без труда добрались до Витькиного дома. Правда, пару раз останавливали полицаи.  Пелагея говорила, что сестра умом тронулась после похоронки, и она ведет ее к дочке в Уварово. Те глядели в отсутствующие глаза Виктора и отпускали.

     Витёк шел, ел что-то из теткиного узелка, слышал, как она говорила про мать – вот, мол, обрадуется Маруся, что жив ты, ведь весточек от тебя два месяца не было. Все слышал, но без реакции, словно разговор не о нем. То, что он повидал за короткий срок, не поддавалось описанию; он был контужен войной, и ох, как нескоро Виктор станет про это рассказывать.

     Ничего не дрогнуло у Сафронова при виде родной деревни. Он отрешенно шлепал чужой обуткой и был глух к родимой сторонушке.

     Мария удивилась, когда Пелагея ступила на порог, а за ней переминалась тщедушная тётка в старой стёганке. Пелагея прошла поздороваться, а странная тётка, не закрыв дверь, уселась на высоком пороге и замерла.
- Как вы тут, Марусь? – задала сестра вопрос далеко не праздный, у Марии было еще пятеро деток.
- Да ничо, пока держимся вот, что зимой будем есть, неведомо, немец, говорят, прёт, спасу нет. Бабы шептались, Москву взяли, а Сталин сбежал на Волгу, - она проговорила все это негромко, и посмотрела на гостью у порога, но та не обращала на них никакого внимания.

     Пелагея не знала с чего начать, как сказать, что сын твой сидит на пороге, Витёк-профессор, старшенький. Наконец не выдержала:
- А что ты, Марусь, не спросишь, кого я тебе привела?

     Мать кинула быстрый взгляд на впалые изможденные щеки пришелицы, ее тусклые с голубизной глаза и тихо охнула: - Витя! – осев на лавку. Затем подбежала к сыну, подняла бережно голову, заглядывая с болью в родные глазоньки сквозь слезы, и завыла:
- Родной мой, да что же они с тобой сделали?

     У Виктора выступили слезы, и губы зашептали застреленно-забытое:
- Ма-ма, - по складам, как в детстве.

     Материнское сердце-вещун, оно болело за сына, ждало его, жило им…
     Виктор чувствовал это и выжил.


               
                Ноябрь 2003г.
 


Рецензии
Здравствуйте, Александр. Рассказы об этой страшной войне всегда берут за живое. Миллионы и миллионы судеб! И о каждой из них можно писать книги. Искренне верю, что память о героях и их подвигах ВЕЧНА.

СПАСИБО за отличное произведение! С уважением, Сергей.

Сергей Колтунов   06.01.2018 12:33     Заявить о нарушении
С Рождеством вас, Сергей. Моему герою повезло, он дожил до седых волос. Спасибо, что откликнулись.

Александр Калинцев   06.01.2018 16:27   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.