Failisophy 2. Кали Юга

Сегодня мы поняли, что последние 5000 лет, которые человечество живет в «период раздора», т.е. упадка и забвения брахманических качеств, конкретно к нам отношения не имеют, и мы, в своем тесном монастырском мирке, запросто можем жить так, как нужно.

Существующее ныне время характеризуется падением нравственности, в частности таких её составляющих, как аскетизм, чистота, милосердие и правдивость. Утрата этих качеств стоила людям долгих лет жизни: так, потеря каждого из составляющих нравственности укорачивало жизни людей в десять раз. Брахманы периода Сатья-юга, т.е. «века чистоты», жили по сто тысяч лет. Тогда как мы, дети «Кали-юга», или «железного века», или «века раздора» живем максимум 100 лет. Все это наводило на нас тоску. С одной стороны, мы понимали, что, являясь детьми Кали-юга, мы носим в себе её тяжелое наследство и вряд ли сбросим его тяжесть полностью, но, нам ничто не мешало пытаться работать над собой, сбрасывая со своего духа одну за другой гири порока.

Мы собрались и решили: отныне быть в наших сердцах и поступках аскетизму, чистоте, милосердию и правдивости.
 
В целях привнесения в свой разум аскетизма, я первым делом лишил кровать матраца и подушки, решив спать на жестком дереве. Да укрепится дух мой, а с ним и плоть моя, на твердых ложах ночью пребываючи! Первая ночь прошла не слишком гладко, спалось плохо, а к утру ломило кости и крючило спину. Истинно демоны внутри меня жали поводья, заставляя отречься от избранного пути! Но у них не было шанса, ибо дух мой к тому времени был тверд, а разум чист. Утром, доставив ломанное тело в уборную, я умылся ледяной водой, радуясь пришествию всепобеждающего аскетизма.

Однако, аскетизм аскетизмом, но отсутствие нормального сна и боли в спине дали ещё один неожиданный эффект: соблюдать четвертое качество брахмана, т.е. правдивость, стало много легче, ибо состояние моё сопровождалось некой непредусмотренной раздражительностью.

В то утро всю правду о себе от меня узнали горбатый послушник-урод Ион, тупой и лишенный полета фантазии послушник Осья, приготовивший отвратный завтрак отрок Марк (с позиций аскетизма я тот завтрак послушно съел, но с точки зрения правдивости смолчать не мог!), а так же вечно воняющий затхлой сыростью духовный наставник Ульх, которому не мешало бы брахманское качество «чистоты» применять не только на помыслы, но и на телеса бренные! Стоит заметить, что в процессе правдоизлияния выяснилось, что не только я решил поспать аскетически и, соответственно, не одного меня тянуло на всякую такую «правду злободневную». В общем, наслушавшись ответной правды, я пошел, точнее поковылял, работать в поле, а так же переваривать да осмысливать.

Работая в поле, я стал замечать, что не все соратники усердствуют как положено, и пошел давать очередную порцию правды. Обмен правдами с послушником Тиреем закончился тем, что чистота помыслов моих привела к необходимости воспитать заблудшего вручную, так как слово одухотворенное пользы не возымело. Тирей, как выяснилось, не сумел к той минуте очиститься разумом и вырасти духовно, и потому отринул воспитание моё, от чистот сердечных проявленное!

В общем, завязалась потасовка, стоившая мне разбитой брови, а Тирею сломанной ключицы. И вновь узрели мы след кармический: Тирей не хотел усердствовать в работе, и был отлучен от неё провидением, т.е. сломанной ключицей, ну а я кровь узрел на очах моих, от брови стекшую. По крови той понял я: коли делаешься чист в помыслах и правдив в словах, то узришь кровь мира сего и пороки его так, как не зрел доселе. Но я был полон решимости испить чашу сию до дна, ибо тот лишь путь пройдет, кто, спотыкаясь и ушибаясь, встает, отряхивается, и вновь устремляется вдаль, с чистотой да правдой наперевес.

Подумав, решил я усилить работу над милосердием моим. На следующий день пошел я к отроку Тирею, и так ему говорил: «Ты, Тирей, хоть и сволота бездельная, но не держу на тебя зла, и милосердием своим хочу избавить тебя от мук совести за свершенное тобой. Знай же, что прощены дела твои и нет в моём лице тебе врага!» На что Тирей обнял меня, как смог, похлопал по спине здоровой рукой, и вытолкал за дверь, ничего не сказав. «Экий странный человек», - подумал я – «даже правды пожалел брату своему». Тирей же, захлопнув дверь, подивился своему неслыханному милосердию: «Отпустил без слова хлесткого, и без пинка праведного, вразумляющего, ибо милостию исполнился к неразумному брату своему». Все были довольны собой.

Через день нас всех собрал у себя наставник Ульх, напустил на себя строгого вида и говорил наставительно:
- Что же вы, братья, делаете? Вы все друг с другом перессорились, переругались, хмуры стали и тупы, как хряки.

Мы молчали. Каждый знал, что сказанное не про него, ибо он, в отличие от ленных коллег, могучими темпами осваивал брахманскую нравственность по частям.
- За прошедшие два дня у нас случилось: несчетное количество перепалок и грызни, одиннадцать драк!, четверо в итоге не могут работать, ну а те, кто работать может, предпочитает стоять над другими и пенять им «правдой», вместо того, чтобы работать самому!

Мы переглянулись. Запахло жаренным.

- Теперь слушайте моё решение. Каждый участник любой драки отныне посидит сутки в подвале, чтобы охладился пыл его! Без еды и питья! И палок вдогонку двадцать штук, чтобы сиделось веселей!

Разойдясь, ударились мы в раздумья тяжкие, перспективой непростой напуганные. И стали размышлять. Отказаться ли от правды, идущей от чистоты помыслов, от милосердия, которое толкает нас на исправление пороков ближних наших. И что же сулит нам наставник, если не отринем мы сей путь? А сулит он нам подвал сырой, да голод с жаждой, палок посулил богато, т.е. терпеливый аскетизм в крайней его степени! Подумав так, подивились мы мудрости духовного наставника нашего. Решил он нас испытывать, за три брахмические благодетели решив «наказать» четвертой! Проверяет, не отступим ли, не откажемся ли от избранного пути, узрев аскетизм в крайнем его проявлении!

И мы сделали свой выбор.

Говорили друг другу «правду», от чистоты помыслов воспитывали друг друга, даруя синяки и ушибы, но тут же милосердно прощали и начинали заново, не отступая и не тая зла, подобно брахманам Сатьи.

Потом, в полном составе, побитые, но гордые, шагали в направлении подвала, с каждым шагом вниз чувствуя духовный подъем, возвышающий нас ввысь над презренной цивилизацией Кали-юга. Туда, где брахманы прошлого зорко следят за землей, покрывшейся тьмой упадка, в надежде, что откуда-нибудь снизу блеснут души праведников, вспомнивших про путь истины и ступивших на него вопреки зову падшего мира. Мы чувствовали себя такими праведниками-одиночками и ступали во тьму подвала, неся в наших душах факелы восставшей из небытия нравственности.

Настоятель Ульх наблюдал за этим гордым шествием и мерно покачивал головой, потирая блестящую лысину. Прекратить безобразие не получилось, но получилось усугубить. Что ж, не вышло из него хозяйственника с твердой рукой, зато, похоже, вышел Мудрый Учитель и подвижник Пути Брахмана, которого послушники не уставали превозносить за «суровый урок по закалке духа».

Монастырь обезлюдел. Из подвала то и дело доносились слова «правды» и звуки борьбы. Вечерело.


Рецензии