Билет в обратную сторону

Или недетская сказка об антизолушке
Долго и счастливо?

«Не утешайтесь неправотою времени. Его нравственная неправота не делает еще нас правыми, его бесчеловечности недостаточно, чтобы, не соглашаясь с ним, тем уже и быть человеком».
Б. Пастернак — В. Шаламову, 9 июля 1952 года


До

 
28 августа 2011 года

50 тысяч оттенков моего отчаянья

Меня зовут Лера Савина, и я никто. Имя – это все, что у меня есть, все, что идентифицирует меня в толпе тысяч людей, как и я, обозначенных цифрой ноль. Знаете, когда-то давно мне пришла в голову мысль, что общество – это двоичный код, ведь оно так же состоит из нулей и единиц. И как бы больно мне ни было это осознавать, в единицы я так и не попала. Вы, наверное, хотите знать, что же такого ужасного стряслось со мной, и почему я так несчастна. Каждый рисует в своем воображении то, чего он больше всего страшится – нищета или инвалидное кресло. Что еще может сделать человека таким полным, круглым нулем для общества, как не тощий кошелек или страшное увечье? Но в моем случае не произошло ничего ужасного. А весь ужас заключался именно в том, что ничего так и не произошло. Ничего из того, о чем я мечтала. Золотая медаль в школе, красный диплом в университете, мечта стать переводчицей в министерстве иностранных дел, мечта написать книгу, путешествовать, познакомиться с известными людьми… хотя, нет, я не мечтала об этом, я планировала это со всей самонадеянностью, которая только может жить в молодом неопытном сердце. Мои знания и таланты давали мне повод чувствовать себя выше других, чувствовать себя особенной, что, несомненно, большая роскошь в наши времена… в любые времена… когда я закончила университет, и двери alma mater[1]  распахнулись передо мной, я поздравила мир с тем, что наконец он сможет оценить меня по достоинству. Я стала рассылать свои резюме, пытаться издать свою книгу, но ни одна из дверей, в которые я стучала, так и не открылась. Поначалу, я находила достаточно оптимизма для оправдания всех своих неудач, но очень скоро я поняла, что та серая толпа, над которой я раньше позволяла себе иронизировать, все теснее обступает меня.
Знаете, жизнь не прощает заносчивости, и я получила от нее именно то, над чем свысока смеялась и чего страшилась, - серость, шикарную серую палитру со всеми возможными оттенками унылости и отчаянья. И я сама не заметила, как бездна безликости поглотила меня. Раньше я удивлялась, как все эти люди могут довольствоваться малым, изо дня в день ходить на работу, которую ненавидят, и заводить детей, не потому что они хотят, а потому что так принято. А теперь я смотрю на угрюмую женщину, которая работает кондуктором в троллейбусе, и думаю, что, наверное, когда-то она мечтала стать балериной или поваром в каком-нибудь Мишленовском ресторане. Но вместо этого она обречена каждый день огрызаться на пассажиров, которые дают ей слишком большие купюры, заставляя искать сдачу. Я не злюсь на нее, когда она огрызается на меня, ведь я понимаю, как это больно, потерять надежду стать второй Майей Плисецкой или отказаться от мечты готовить Йоркширский пудинг английской королеве.
К сожалению, таким вот пессимистичным аккордом я начинаю свой рассказ.

Всю ночь я серфила просторы Интернета – издалека восхищалась уютными туманными улочками Лондона. А что еще остается делать, если тебе двадцать восемь, ты давно уже закончила университет, полная надежды на светлое, успешное будущее, и оказалась в самом захудалом бюро переводов с зарплатой, которой едва хватает на то, чтобы все еще чувствовать себя человеком?
Но к счастью или к несчастью, мы живем в эпоху великой иллюзии под названием Интернет. Она позволяет нам почувствовать, будто у нас есть все в то время как у нас на самом деле ничего нет. И иногда этот наркотик действует достаточно опьяняюще, чтобы забыть о реальности.

Шел дождь – жутко хотелось спать. Но будильник зазвонил уже в третий раз. Я соскребла себя с кровати. По пути в туалет пообещала себе завязать с ночными посиделками в Интернете, но уже через пять минут, чистя зубы детской зубной щеткой с блесточками, я мечтала о том, как вечером снова буду смотреть фильмы о далекой Англии.
Я позавтракала быстро заваривающейся овсянкой, бутербродом с ветчиной и чашечкой зеленого чая. Схватила сумку и побежала. Все ведь мы бежим по жизни. Сегодня все было так же, как вчера, а завтра все будет так же, как сегодня. И каждое утро, выходя из подъезда, я думала о том, что что-то нужно изменить, но каждый вечер я входила в тот же подъезд, чтобы следующим утром выйти оттуда же.
Маленький оптимист, который жил где-то глубоко в моем сердце и с каждым годом становился все меньше, как застиранное трико, все еще не утратил веры в то, что у меня все будет хорошо, хотя это слово “хорошо” уж слишком абстрактно, чтобы полностью понять его.
Нахорохорившись, как голубь, я раскрыла над головой зонт и застучала каблуками по мокрому тротуару. Машины у меня не было – каждое утро начиналось с поездки в общественном транспорте. Это было своего рода ритуалом, посвящением, тестом на выживание. Люди толпились на автобусной остановке – все они с хищными лицами сражались за места. Маленькие автобусы натужно ревели, взбираясь в гору, доверху набитые людьми, как консервные банки сардинами, уж простите за изъезженное сравнение. После нескольких неудачных попыток мне все же удалось вскочить на ступеньку автобуса с риском быть раздавленной автоматически закрывающейся дверью. Меня вдавили вглубь маршрутки, и я почувствовала, что мне нечем дышать. Нужно было протянуть всего пятнадцать минут, вытерпеть эту асфиксию. Вода с зонтика стекала мне в сапог. Каждый раз, когда кто-то пытался выбраться из маршрутки, это было похоже на роды, с таким трудом люди пробирались через толпу. Пятнадцать минут я флегматично покачивалась, зажатая между двумя спинами. Интимная близость с незнакомыми людьми, многие из которых усердно потели, вовсе не вселяла в меня веру в человечество. Молодой человек, сидевший на сиденье, за которое я судорожно хваталась на поворотах, с видом погрузившегося в мысли философа или хотя бы внучатого племенника Ницше, глядел в окошко, наотрез отказываясь замечать женщин, груженных сумками, стесненных каблуками, которым ему согласно давно забытому и поруганному этикету стоило уступить место.
В конце концов маршрутка изрыгнула меня на шумный проспект, угнетенную и раздавленную в прямом и переносном смыслах.
- Черт! – я заметила стрелку на колготках.
Мои ругательства заглушила сирена скорой помощи, пробирающейся между плотными рядами машин.
В офисе еще было пусто. Обычно я приходила раньше всех и открывала помещения другим работникам. Я любила это утреннее затишье.
На стенах пестрели флаги разных стран, на столах застыли фотографии в рамках, всюду стояли недопитые или оставленные на потом пластиковые стаканчики из-под кофе – никому не хотелось задерживаться вчера после рабочего дня, чтобы убраться за собой.
Наш небольшой коллектив был преимущественно женским: три молодые переводчицы с английского; одна переводчица, специализировавшаяся на немецком и норвежском языках; несколько француженок и итальянок; два молодых испанца, поступивших к нам в этом году; и переводчица экзотических китайского и японского языков. Что касается меня, я была заместителем начальника в нашем отделе, то есть держала голову все время между молотом, зажатым в руке начальства, и наковальней, которую весьма услужливо подпирали другие работники.
Заказов у нас было много. Под вечер начинало двоиться в глазах. В основном мы занимались переводами документации, патентов, реже – переводом художественной литературы, иногда даже переводили конференции. В целом, все удачные и неудачные попытки компаний из других стран установить контакт с Украиной проходил через нас и через другие похожие фирмы.
Я открыла дверь, отключила сигнализацию и впустила уборщицу. Пожилая женщина с трясущейся головой вместо приветствия поворчала на погоду и взялась за свои тряпки и щетки. Повесив пальто на вешалку, я принялась разбирать бумаги на своем столе, которые сваливал бесформенной грудой мой начальник.
- Привет, ранняя пташка! – в офис в сопровождении холодного ветра впорхнула Инга, моя давняя подруга по университету.
Я поприветствовала ее мрачным взглядом.
- Я вот думала по пути на работу, - она бросила сумку на стул, - увижу ли я сегодня что-то еще хуже, чем эта дрянная погода. И знаешь что, выражение твоего лица просто не оставило ей никаких шансов! И как тебе это удается?
Я улыбнулась. Именно Инга была для меня человеком, который в нужный момент возвращала меня к жизни лучше, чем дефибриллятор.
- Вот так. Улыбайся чаще. Это притягивает людей, - Инга бесцеремонно уселась за мой стол. – Ну, что на этот раз? Давай, излей душу.
Все утро я убеждала себя, что нужно завязывать с жалобами и принять жизнь такой, какая она есть. К чему раздувать огонь, который уже и так опалил тебя? Но я, как обычно, не сдержалась…
- Вчера звонила моя мама, - начала я, терзая в руках степлер. – Она снова задала этот вопрос, первый в списке топ-20 вопросов, которыми можно добить свою дочь. “Почему ты никак не выйдешь замуж? - спросила она меня”.
- Она просто беспокоится о тебе. Да и я тоже. Ты сидишь дома и смотришь Пуаро вместо того, чтобы общаться с людьми, пойти куда-нибудь.
- Общение с людьми стоит денег. Ты же знаешь, я экономлю.
- Чтобы чего-то добиться, не достаточно просто экономить. Нужно быть настойчивее…
- Наглее, - поправила я.
- Ну хорошо, наглее. Твоя проблема в том, что ты слишком скромная и порядочная.
- Это не правда.
- Ну конечно.
- Я могу быть напористой, если захочу.
- Так я и поверила. Саша! – позвала Инга, едва молодой переводчик испанского, гибкий, как танцор фламенко, вошел в офис. Он сбросил с плеча пузатую сумку, набитую документами, и устало упал на свой крутящийся стул.
- Привет! – он махнул нам рукой и откинул голову на спинку. – Льет как из ведра.
- Нам нужно твое мнение.
- По поводу чего? Если речь опять о том, кто более сексуален, Джуд Ло или Джеральд Батлер, я умываю руки. При обсуждении мужчин вы, леди, становитесь агрессивными.
- Алё! Это был Хью Джекман, а не Джеральд Батлер, - напомнила ему Инга с видом оскорбленного фана. – И речь не о мужчинах.
- Боже, это что-то новенькое, - Саша поплелся вялой утренней походкой к кофеварочной машине.
- Как ты думаешь, Лера у нас порядочная?
Саша окинул меня взглядом, будто видел впервые и собирался определить порядочность по моему внешнему виду. Я уперла руки в боки, демонстрируя, какой я могу быть твердой.
- Я бы даже сказал, более порядочная, чем это разрешено законом, - вынес он вердикт.
- Что? – не поверила я своим ушам.
- Я пообещал своей безмерно напористой матери, что больше не буду лгать… никогда… поэтому, отныне я говорю только правду.
- Ну тогда и не проси меня больше заваривать тебе кофе. Предатель! – бросила я ему с видом Цезаря, пронзенного кинжалом Брута.
Саша заглянул в свою давно не мытую кружку и лениво потянулся за пластиковым стаканчиком. И так он поступал каждое утро.
Рабочий день состоял из довольно монотонной рутины: курсовые задания для нерадивых студентов, мелкие переводы корреспонденции для туристических фирм, контракты, переписка влюбленных парочек из брачного агентства, от которой меня мутило больше всего. А в промежутках между всем этим – кофе, бутерброды с колбасой и особое угощение под названием “скука”. Саша и его напарник по испанскому дни напролет травили шутки, - может быть, потому что они едва закончили учебу и еще не вполне осознали, как это паршиво из года в год барахтаться в этом болоте, пытаться вырваться, и снова оказываться там же. Хотя… они же мужчины… для них мир выглядит проще… по крайней мере, у них уж точно нет матери, которая уже в двадцатый раз за последний месяц спросила, почему они никак не выйдут замуж.
Что касается остальных… нашей нордической леди, которая переводила с немецкого и норвежского, перевалило уже за пятьдесят. Она неплохо устроилась – работая в этом треклятом бюро, она еще успевала путешествовать по всему миру со своим старым знакомым, профессором-ядерщиком, который всюду брал ее с собой переводить конференции и семинары. Это была истинная арийка с длинным острым носом, квадратной челюстью, белокурым каре идеальной квадратной формы, с тонкими губами, сливавшимися в одну полосу, и в очках в черной прямоугольной оправе. Звали ее Изольда Карловна. Честное слово, каждый раз, когда она бравой строевой походкой входила в офис, мне хотелось отдать ей честь. Думаю, она была вполне довольна своей жизнью, а когда вдруг случалось судьбе неосторожно подшутить над ней, то тогда уж Изольда Карловна стальной хваткой сжимала судьбу за горло и не отпускала до тех пор, пока непослушная не отступала под ее натиском.
Переводчица китайского и японского, Эльвира, вообще была не от мира сего. Она с головой ушла в буддизм несколько лет назад - и с тех пор ее как подменили. Однажды она полдня просидела в туалете, пытаясь впасть в транс после сцены с начальством. По выходным она переодевалась в апельсиново-оранжевый балахон и ходила по улицам, раздавая людям книги о буддистском учении. Кроме того, она продала свою квартиру и мебель, и теперь жила в какой-то коммуне вместе с другими сочувствующими. Я терпеливо выслушивала ее восторженные рассказы о том, как ей удалось коснуться рукой другого мира, но однажды я увидела на своем столе "Самоосвобождение через обнажающее внимание – Прямое Введение в Ригпа" и поняла, что дальше потакать коллеге явно опасно, иначе, не успею оглянуться, как уже буду вместе с ней биться головой о пол в каком-нибудь буддистском храме.
Наши молодые француженки и итальянки, все сплошь недавние выпускницы, устраивали по вечерам заседания кружка любителей иностранной литературы и даже разыгрывали сценки из романов Бальзака, Стендаля и Боккаччо, что не могло не забавлять меня. Они все активно искали иностранцев, чтобы выйти себя за них замуж, и от них нельзя было услышать ничего, кроме: “вчера Педро написал мне то-то…”, “Франсуа шлет привет из Парижа”, “Клод совершенно потерял голову из-за меня”, “Алекс обещает приехать на Новый год”. Они были милые девчонки, но все их восторги были слишком далеки от той реальности, в которой жила я, вообще, от любой реальности.
Наши английские эксперты были неплохой компанией – все они были людьми более или менее рассудительными и практичными. Они уже давно пережили период ярких мечтаний по поводу того “как романтично быть переводчиком” и “как же будет здорово путешествовать по всему миру и знакомиться с иностранцами”. У всех у них были семьи, планы и проблемы.
Стоит, пожалуй, упомянуть и о начальстве в лице лысеющего большого Эго, которое носило ужасные вязаные свитера и страдало манией величия. Виктор Романович, больше известный в коллективе под прозвищем Эго, каждое утро приветствовал всех фразой “Что сидим? Каникулы начались?”.
Вот краткий очерк на тему “Жизнь моих сотрудников”. Я могла бы бесконечно продолжать острить по этому поводу, но боюсь вас утомить подробностями, которые и так заполонили вашу повседневность.
Работу я обычно перемежевываю частыми взглядами на большие круглые часы, которые висят на стене напротив моего рабочего места и испытывают мое терпение своей медлительностью.
10:32…
Звук принтера, зажевавшего бумагу… быстро стучащие по клавишам пальцы… щелкающий степлер…
10:38…
Кофе-машина измельчает кофе… Эльвира грызет яблоко… одна из переводчиц итальянского трещит по телефону с очередным Педро… Изольда Карловна подкрашивает свои тонкие губы, о существовании которых я узнала совсем недавно…
10:43…
Я отчужденно смотрю на табличку, висящую у меня над столом, одну из тех, на которых пишут глупые шутки или до тошноты глубокомысленные изречения. Надпись на моей гласит: “Хочешь быть счастливым – будь им. Лев Толстой”. Я долго смотрю на эту табличку, которую повесила здесь еще пять лет назад, и затем аккуратно и методично заклеиваю ее стикерами.
10:48…
Еще чуть-чуть и часы начнут деформироваться под моим пристальным взглядом, прямо как на картинах Дали.
- Лера! – вдруг ворвалось в мое сознание.
Я подняла голову и посмотрела над монитором на того, кто назвал мое имя.
- Долго я буду звать? – возмутилось круглое лицо Эго, а маленькие поросячьи глазки за стеклами недовольно прищурились. – И что ты вечно витаешь в облаках?! Зайди в мой кабинет.
Инга проводила меня ободряющим взглядом, который, впрочем, никак не повлиял на мою восторженную экзальтацию по поводу предстоявшего мне общения с начальством.
Маленький по своим анатомическим характеристикам, но большой в душе начальничек Эго управлял своим филиалом ада из отдельного комфортабельного кабинетика. Это было безликое офисное помещение. В нем царило такое уныние, в сравнении с которым Мавзолей дедушки Ленина показался бы милым уголком для проведения детских праздников. Здесь пахло хлоркой, потому что у Эго был панический страх перед инфекциями. У окна стоял стол, рядом с ним – стул, на столе – компьютер, у стены – этажерка с ровными рядами папок.
Эго относился к тому подвиду мужчин, которых в наше бисексуальное и повернутое на эротике время уже давно занесли в Красную книгу, как вымирающий вид, а именно, - к подвиду бесполых созданий, которых совсем не привлекают женщины и пугают другие мужчины. Эго до сих пор жил с матерью, хотя ему было уже за сорок; он из года в год носил блеклые безрукавки родом из СССР; нежные чувства он питал, пожалуй, только к своему мерзкому злобному песику и чахлому кактусу, который стоял у него на столе. Ко всему прочему, Эго был законченным социопатом.
Я устроилась на неудобном стуле, садясь на который, я каждый раз пыталась избавиться от ощущения, что я на допросе в НКВД.
- Лера, ты опять не вкладываешься в график, - Эго уселся за стол, предварительно подтянув брюки на коленях, и стал бесцельно перекладывать всякую канцелярию у себя на столе и собирать на палец пылинки. – Опаздываешь каждый раз на час, если не больше. Вчера вот, - он заглянул в свой компьютер, хотя я была уверена, что все улики, доказывающие мою вину, он и без того знал наизусть, - ты задержала заказ от итальянской сети отелей на полтора часа. Мне ни к чему все эти объяснения с клиентами.
У меня от возмущения перехватило дыхание. Не он ли, этот маленький злобный гомункул, повесил на меня свою работу, из-за которой я не успевала выполнять переводы?! Я присмотрелась к карандашам в подставке на его столе, пытаясь подобрать самый острый из них, чтобы вогнать поглубже в эту самодовольную физиономию.
- Едва ли вы можете винить в этом меня, - сказала я, сдерживаясь. – Вчера вы поручили мне подготовить ваш месячный отчет по оценке качества.
- Значит, ты должна была предупредить меня о том, что у тебя на весь день все расписано.
- Я говорила вам, - тихо возразила я.
- Просто прими к сведению мое замечание. В следующий раз, надеюсь, ты постараешься вложиться в график. Ведь такая работа на дороге не валяется. Кризис на дворе, и Алексей Павлович уже не раз говорил мне о том, что нужно сокращать штаты. Так что, хорошенько подумай об этом.
Припоминается мне, какие-то умные ученые уже проводили опыты, целью которых было выяснить, как далеко человек способен зайти, унижая другого, и как долго этот другой будет терпеть унижения. На основе этих экспериментов даже сняли пару жутко депрессивных фильмов. Так вот, суть эксперимента заключалась в том, что группу мужчин-добровольцев помещали в тюрьму: одних – в качестве заключенных, других – в качестве их тюремщиков. Предварительно все они прошли серию тестов, в ходе которых ученые пытались отобрать тех, кто более всего был склонен к жестокости сам или нормально относился к проявлениям жестокости со стороны других. Таких вот крепких орешков назначили тюремщиками. Поначалу, эксперимент проходил без каких-либо происшествий, но тюремщикам очень скоро пришлась по душе их новая роль. Они стали унижать и даже избивать “заключенных”. Эксперимент пришлось остановить из-за жестокости. Так вот… к чему я это? Ах да! По моему мнению, все люди по своей сути делятся на “заключенных” и “тюремщиков”, и если поместить Эго и меня в условия подобного эксперимента, то он бы методически, изо дня в день опускал меня головой в унитаз. И я безропотно терпела бы, как терплю уже пять лет его безосновательную критику и несправедливые обвинения в том, чего я не делала. В такие моменты я ненавидела себя за то, что не способна была за себя постоять. Но поделать с этим я ничего не могла, потому что, как верно заметила Инга, я была слишком порядочной, а в реальном мире это не просто недостаток, а почти что неизлечимый недуг или степень инвалидности, за которую полагается выплачивать пособие.
К слову, тот фильм так и назывался - “Эксперимент”. Один из блистательных примеров кинематографа, вызывающего моральное отравление жестокой реальностью.
Да, чаще всего жизненные примеры я черпаю из фильмов, книг, картин, музыки. Ведь наша жизнь… она обыденна… в ней редко встретишь отпетых злодеев или безгрешных героев, по той простой причине, что реальная жизнь отнюдь не строится на одних только белых и черных цветах. По большей части, ее палитра – это оттенки серого, которые порой очень сложно отличить друг от друга. И среди оттенков серого не бывает святых и проклятых. Вся правда в том, что мы выбираем себе линию поведения такую, какую нам позволяют выбрать жизненные обстоятельства, и может быть, вполне может быть, что робкий ягненок, будь он не в своем родном стаде, а в диких прериях, превратился бы в необузданного, жестокого хищника.
Пока я размышляла обо всем этом, Эго исчерпал свой запас язвительных замечаний и тонких намеков на то, что чуть ли не вся моя жизнь зависела от его милости, и мне было великодушно позволено вернуться на свое рабочее место.
- И что сегодня на повестке дня? – спросила Инга, как только я вышла из Мавзолея.
Я отмахнулась.
- Опоздание.
- Это можно пережить. Слушай, ты не забыла, что завтра у моей дочки день рождения? Мы тебя приглашаем в чудесное место под названием Макдональдс. Как тебе?
- Передай Маше, что я обязательно приду, - я пробудила свой компьютер, пошевелив мышку.
- Страшно подумать. У нас в детстве была страна Оз и пионерские факельные шествия, а у них – Макдональдс и лекции о контрацепции.
Я фыркнула от такого сравнения.
- Значит, завтра мы ждем тебя.
- Договорились.
Домой я возвращалась уже после семи, передвигаясь мелкими перебежками от фонаря к фонарю в отчаянной надежде, что эти маленькие островки света спасут меня от упырей, которые обычно появлялись после заката в моем районе.
В подъезде было темно, хоть глаз выколи. Пробираться пришлось на ощупь. Войдя в квартиру, я стала у двери снимать с себя вещи. Повесила их на пол и побрела в ванную, проклиная того, кто придумал каблуки.
Около часа отслаивалась в горячей воде, напряженно вглядывалась в полоток, словно он был моим кровным врагом, бросающим мне вызов. 
На ужин – йогурт с мюслями и не более того: самое страшное для девушки с маленькой зарплатой – не влезть в свои единственные джинсы на все случаи жизни. Ужиная в одиночестве, я вдруг подумала, что даже у одиноких людей почему-то всегда на кухне стоит два стула. Значит, все-таки они ждут кого-то…
Самая дорогая вещь в моей квартирке – это новый ноутбук с двухъядерным процессором и видеокартой на 512 мегабайт. Немного устаревшая, уцененная модель, но это был мой единственный источник информации, купленный на жалкие сбережения, накопленные за два года. Теперь мне приходилось урезать себя во всем. У меня не было ни телевизора, ни домашнего телефона, ни обогревателя. Но иногда мне нравилось тешить себя надеждой, что все это лишь укрепляет мой дух на пути к великим достижениям. Да, в свои двадцать восемь я все еще верила в сказки.
Я завернула волосы в полотенце, запахнула халат и нажала заветную кнопочку на ноутбуке. Первым делом проверила электронную почту. Сплошной спам. Отметила все галочками и отправила в корзину. Но что-то привлекло мое внимание. Зашла в корзину: в теме одного из писем говорилось “Работа для переводчиков, срочно”. Я кликнула по нему – открылась реклама, обещающая райские условия работы. Цифры приятно удивили меня – две тысячи евро в месяц. Я недоверчиво хмыкнула. Здесь даже на расстоянии разило каким-то надувательством. Интересно знать, сколько охочих клюнет на такое предложение. Ссылка заманчиво предлагала отослать свое резюме. “Что ж, я ничего не теряю, - подумала я”. И, заполнив нужные поля, нажала кнопку “отправить”.

Легла раньше, чем обычно. Все никак не могла уснуть. Да еще соседи затеяли стонать на все лады. Мысли копошились в голове, как тараканы.
“ – А когда у меня в последний раз был мужчина?”
“ – Не меньше года назад”.
“ – Да и что за мужчины это были? Они могли заставить стонать только от скуки. Последний подарил мне на день рождения пособие по атомной физике”.
А соседи все продолжали стонать, как целый прайд львов в брачный сезон.
“ – У меня никогда не было времени на парней, когда я училась”.
“ – Вот и останешься теперь старой девой, - заговорил другой назойливый голосок в голове отчего-то очень похожий на голос моей матери. – Что ты видела в своей жизни, кроме учебников?”
“ – Всему свое время”.
“ – Годы ведь идут. Скоро ты будешь просто старой девой с обвисшим бюстом. Кому нужна умная жена, на которую взглянуть страшно!”
“ – Не правда! – я яростно подбила подушку. – У меня еще все впереди. Мне всего двадцать восемь”.
“ – Двадцать восемь с половиной”.
Судя по протяженному звуку за стенкой, полному драматизма и натуги, соседи пришли к успешному завершению оргии. Я с облегчением вздохнула, будто и сама принимала в этом участие, подбила подушку и продолжила прилагать нечеловеческие усилия, чтобы уснуть.
Рассуждения об одиночестве продолжились и утром. Я жалела себя в душе, подставив голову под струи теплой воды; я жалела себя, заваривая кофе; я жалела себя, натягивая колготки; я жалела себя, начищая кремом сапоги. В этот день я была поистине полна жалости к себе.




29 августа 2011 года
Белый флаг перемирия
- Вот твои две тысячи калорий, - Инга поставила передо мной поднос с типичными угощениями из Макдональдса. – Хочешь кого-то убить – лучшего способа и не придумаешь, - и она с наслаждением запустила руку в картонку с картофелем фри.
Я посмотрела на свой Бигмак испытывающим взглядом. Мне даже показалось, что булка с кунжутом тихонько тикала, как бомба замедленного действия.
Из моих личных наблюдений, три кита, на которых в древности держалось все мироздание, в современном обществе представлены фастфудом, Интернетом и порно индустрией. Уберите хотя бы одного из этих китов, и все пойдет прахом, и в мире воцарится хаос.
Маленькая Маша, которой в тот день исполнилось шесть лет, играла на детской площадке вместе с другими детьми. Девушка-аниматор с лицом, разрисованным, как у веселого клоуна (кстати, клоуны всегда пугали меня, особенно веселые), помогала детям рисовать животных. Через несколько минут Маша вернулась с большой серой кляксой, и мы умилились ее “слонику”.
- Сегодня утром приезжал Андрей, поздравлял Машу, - поделилась Инга, из одного лишь взгляда которой было уже понятно, что она была не довольна. С тех пор, как она развелась со своим мужем, Андреем, не проходило и минуты, чтобы она не пыталась убедить себя, что ей это все равно, что это нисколько не задевает ее, но мне совсем не тяжело было понять, как глубоко ее ранил этот клинок разбитых надежд. – Строит из себя щедрого папашу, который швыряется деньгами налево и направо, только бы угодить своей доченьке. Все время пытается казаться лучше меня, будто это какой-то чертов конкурс.
- Инга, все знают, что нет на свете матери лучше тебя.
- И самое противное, - Инга слишком распалилась, чтобы слушать мои утешения, - самое противное – это его постоянные попытки обвинить во всем меня, будто бы в том, что мы разошлись, виновата только я.
- Я вообще не понимаю, как вы расстались. Вы ведь женились по любви. Вы тогда казались мне такой романтичной парой.
- Знаешь, уж не помню, кто это сказал, но суть в том, что любовь – товар не выгодный: стоит дорого, сохраняется плохо [2], - Инга отмахнулась от идеи вспомнить автора. – Уже и не скажу точно, с чего все начиналось. Думаю, тогда мы страстно любили друг друга.
- Я в этом не сомневаюсь.
Она помолчала, высматривая какие-то жизненные истины в надкушенном гамбургере.
- Но теперь мне кажется, - погодя, сказала она, - что здравый рассудок – гораздо важнее, чем страсть. Страсть в браке желательна, конечно, но она имеет свойство испаряться, выветриваться, как дешевые духи.
Ком в горле заставил Ингу замолчать. Я знала, какой сильной она была, и тем больнее было видеть ее разбитой. Она, как обычно, притворилась, что все в порядке, и продолжила есть свою картошку.
“Любовь – товар не выгодный, - повторила я про себя, пробуя эту фразу на вкус”.
Хм…
Весьма уместное определение любви для современного общества. Возможно, стоит даже внести это определение в Википедию. Нет, правда. Любовь – товар не выгодный. Что может лучше описать любовь наших дней, в обществе потребителей, в котором все покупается и все продается? В товары широкого потребления превратилось буквально все – семья, совесть, честь, долг. Все это стоит на полках супермаркетов современного человеческого сознания и покупается так же легко, как шампунь или дезодорант. Умелые негоцианты нашего общества, владельцы больших денег, покупают чужую любовь, чужую честь, молчание и даже детей. Наверное, им даже дают дисконтные карты, как постоянным клиентам. Возможно, когда-то наступит момент полного истощения наших душевных закромов, и мы станем моральными банкротами. Станем? Быть может, мы уже ими стали? Быть может, мы уже улыбаемся сотнями фальшивых улыбок с обложек глянцевых журналов… быть может, мы уже перестали видеть, как прекрасно небо у нас над головами… быть может, мы уже взрывали школы и оставляли своих детей в детских домах… быть может, мы уже забыли, что такое радость материнства, вкус победы, жажда жизни… быть может, это мы объединяемся в касты и кланы, присваиваем себе дешевые атрибуты, верим в ужасные истины… разрушаем… уничтожаем… стираем… взрываем… высмеиваем… истощаем… сокрушаем… теряем…
Я перестала размышлять об этом только, когда обнаружила, что Инги уже давно нет рядом, а я стою одна в парке, через который я всегда проходила по пути домой. По зеленоватой глади озера скользил величественный белый лебедь. Его красота представляла такой разительный контраст с серым изношенным городом, что появление его здесь, в этом парке, казалось чем-то неестественным и даже фантастическим. Помню, где-то здесь был еще один лебедь – черный. Но теперь его нет. Как знать, может, это хороший знак? Может, жизнь выбрасывает белый флаг перемирия в виде этого одинокого белого лебедя?
Раскрошив в воду остатки печенья из сумки, я еще долго стояла у озера и наблюдала, как лебедь грациозно подбирает крошки. Вокруг него суетились утки, выхватывали друг у друга добычу, а он словно и не замечал их. Он медленно плыл сам по себе, окруженный стаей уток, – само воплощение одиночества.
У меня вдруг зазвонил мобильный. На экране – неизвестный номер. В мире, в котором мы полностью установили контроль над своей жизнью, неизвестные номера всегда заставляют как-то съеживаться – никогда ведь не знаешь, чьим голосом сейчас заговорит трубка и какую новость сообщит тебе.
- Алло.
Капля дождя попала мне прямо в глаз. Я быстро заморгала. Стоя на тротуаре и прижимая одной рукой телефон к уху, другой я пыталась нащупать в сумке зонт.
- Я звоню вам по поводу работы.
- Работы? – не поняла я.
- Вы прислали нам свое резюме. Мы бы хотели встретиться с вами.
Я судорожно пыталась припомнить, когда это я умудрилась отправить куда-то резюме и забыть об этом. Где было тогда мое сознание?
- Вы могли бы прийти завтра на собеседование?
Я наконец-то вырвала из необъятных глубин своей сумки зонт и теперь пыталась раскрыть его.
- Завтра? Простите, мне не очень удобно говорить… завтра? Да, наверное, могу.
- Мы будем ждать вас к пяти. Адрес вы можете найти на нашем сайте – он указан в рассылке. Ждем вас с нетерпением.
- Спасибо. До свидания.
Закончив разговор, я все еще пыталась нащупать в закоулках своей памяти нужный мне поворот событий.
- Какая еще работа? – пробормотала я себе под нос, направляясь домой.


30 августа 2011 года
Неожиданно возникшая и в очередной раз упущенная возможность
Оглушительно завыла кофемолка, заставив меня замолчать. Инга, Саша и я собрались на крохотной кухоньке в нашем офисе. Только после того, как сонные Инга и Саша получили свой эспрессо без сахара, от одной мысли о котором у меня начиналась изжога, я продолжила:
- Я даже не помню, чтобы отправляла туда резюме. Я нашла их рекламу в своем спаме.
- Но ты же пойдешь на собеседование? – Саша подул на кофе и прицелился, как бы ему сделать глоточек. – Ай, горячий.
- Ты что, шутишь? Это же афера какая-то! – я достала из шкафа коробку капучино. – Они предлагают две тысячи евро в месяц!
- И ты так просто упустишь эту возможность? – напустилась на меня Инга. – Послушай! Ты просто должна пойти туда!
- Да, спрос не бьет в нос, - поддержал ее Саша, все еще озадаченно прицеливаясь к горячему кофе.
В кухню заплыла Эльвира, а следом за ней – облако удушающих благовоний.
- Не порти свою карму сомнениями, - пропела она и открыла холодильник в поисках своего диетического йогурта.
- Не думаю, что мою карму еще что-то может испортить, - скептически хмыкнула я.
И тут в кухню влетел Эго.
- Нет, ну это уже ни в какие ворота!.. – бросил он в нас своей традиционной незаконченной фразой. – А работу за вас кто будет делать? Я, что ли?
Мы по привычке молча выслушали нападки Эго и своим молчанием вынудили его уйти ни с чем. Эльвира стала мычать какую-то буддистскую мелодию, чтобы восстановить душевную гармонию. Саша подозрительно покосился на нее.
- Все еще хочешь остаться здесь и до конца дней своих работать за спасибо в этой корпорации монстров? – наседала на меня Инга. Иногда я просто завидовала ее решительности. – Ей Богу, люди у нас так привыкли вкалывать за гроши, что их уже отпугивает нормальная зарплата!
- Мне кажется, можно даже признать это психологическим феноменом, - Саша наконец-то сделал глоточек и обжег язык.
- Никакой это не психологический феномен, а просто здравый смысл, - отмахнулась я от них, все еще терзаемая сомнениями.
Не было ничего удивительного в моей осторожности. В последний раз, когда я клюнула на предложение с завышенной зарплатой, меня чуть не выслали на весьма подозрительную работу в Германию.
Одиннадцать лет назад, когда я приехала в этот большой город, я была маленькой Алисой из провинции, которая попала в страну чудес под названием “студенческая жизнь без родителей в мегаполисе”. Спустя несколько лет я уже с уверенностью могла сказать, что главная опасность города – это отнюдь не автомобильные аварии и не высокий уровень преступности, а всеобщее отчуждение и безразличие, которое позволяет процветать аферистам. Большой город – это вечная заманчивая лотерея, в которой любой может вытянуть билетик с надписью “лох”.
- Ты будешь жалеть, если не попробуешь, - сказала напоследок Инга и вернулась на свое рабочее место.
- Ну, учтите, если меня заберут в сексуальное рабство, винить в этом я буду вас двоих.

Обрывок бумаги с записанным на нем адресом привел меня к новому щеголеватому офисному зданию, спрятанному в небольшой парковой зоне в центре города.
Я быстро семенила по тротуару, мельком рассматривая шикарные машины, припаркованные у входа. Резкий холодный ветер все норовил унести меня куда-то очень далеко. Может, мне стоило перестать сопротивляться и позволить ему сделать это? Но вместо этого, взъерошенная и уставшая, я толкнула вращающуюся стеклянную дверь и вошла в светлый холл. Кафель здесь был такой блестящий, что мне жалко было топтать его. А люстра заслуживала места в каком-нибудь здании итальянской оперы, а не в этой бездушной канцелярии.
Я подошла к посту охраны. Двое молодых мужчин в форме увлеченно обсуждали девушек на фотографиях в журнале “Максим”.
- Извините, вы не подскажете, как пройти в отдел кадров?
- На лифте поднимитесь на шестой этаж, - один из охранников указал в направлении лифта. Другой беспардонно рассматривал мои ноги. – Если вам на собеседование, - кабинет в конце коридора.
- Спасибо.
Следуя указаниям молодого человека в форме, я прошла к лифту и поднялась в этой бесшумно двигающейся машине на шестой этаж. В конце коридора на диванах для посетителей сидели четыре девушки, каждая будто собралась участвовать в конкурсе “Девушка мечты-2011” – идеальные прически, ногти, одежда с обложек журналов и у каждой толстая папка рекомендательных писем и дипломов на коленях.
- Привет, - я прошла к свободному месту и села.
Оживленный разговор, который они вели до этого, на мгновение угас. Четыре пары глаз поприветствовали меня оценивающим взглядом.
- Я за эту работу готова убить! – продолжила говорить манерная особа, которая постоянно трогала свои волосы, перекладывая их с одного плеча на другое. – И дело даже не в зарплате. Представляете, какие здесь открываются возможности?
- Это точно! Пожалуй, лучшее предложение у нас в городе, - поддерживали другие восторженную беседу.
- Я два года работала в Австрии. За это время я привыкла к хорошим условиям.
- А вы разве не слышали, что наш сталелитейный завод выкупил какой-то английский миллионер?
- И одна из нас будет работать с ним.
Тут девушки восторженно захихикали, как делали мы с подружками в старших классах, когда садились за последние парты на уроках физики, чтобы обсуждать парней.
- А как ты попала в Австрию?
- Мой отец знаком с одним из совладельцев предприятия, на котором я работала. Им нужен был переводчик, - они как раз собирались заключить крупный контракт с Россией, а я свободно владею немецким и английским, - хвастушка подкрепила свой рассказ очаровательной улыбкой, которая так и говорила всем остальным, что у них просто нет шансов получить эту работу, если среди кандидаток есть такая, как она.
- А я проходила стажировку во Франции. Они там повернуты на инженерии. Я переводила для французских разработчиков, когда к ним приезжали английские партнеры.
- А меня как-то попросили переводить серию тренингов итальянской косметической компании.
- А меня сразу после университета пригласили работать в Министерство иностранных дел.
- А меня…
- А меня…
- А меня…
Этот парад достижений чуть не заставил меня истерически рассмеяться. Я крепче прижала к себе свою жалкую тонкую папочку, в которой главным достижением числился пятилетний рабский труд.
- А ты? – и тут все напудренные мордашки повернулись ко мне.
- Я? – неловко переспросила я. Между опциями унижения и сарказма я выбрала последнюю. – Как-то я была в Арабских Эмиратах, и один шейх пригласил меня переводить переговоры с американским президентом, а потом в качестве платы подарил мне рубин размером с куриное яйцо и назвал в честь меня планету.
На мне застыли все взгляды. Девушки поняли намек, и в коридоре воцарилась мертвая тишина, в которой каждая усердно краснела, переминалась с места на место или рассматривала ногти на руках.
Из кабинета вышла стройная девушка секретарь с блокнотом и вызвала одну из нас.
Я вдруг разволновалась. Я не делала больших ставок на эту работу, пришла просто ради утоления любопытства, но теперь, когда возможность получить зарплату в две тысячи евро оказалась более чем реальной возможностью на расстоянии вытянутой руки, мне захотелось непременно заполучить ее. Но что в моем резюме могло удивить таких акул?
К тому времени, когда из кандидаток со мной осталась сидеть лишь одна, меня уже пробивала мелкая дрожь от волнения, и я обтирала вспотевшие ладони о свои брюки. Девушки одна за другой выходили из кабинета вполне довольные собой.
Наконец, настала и моя очередь. Секретарь попросила меня войти. В приемной я повесила свое пальто. Секретарь терпеливо выждала, пока я приведу себя в порядок и указала на чуть приоткрытую дверь. Я нерешительно постучала и вошла в большой уютный кабинет. За массивным столом сидела привлекательная немолодая женщина, прическа которой была так идеально уложена мягкой волной и, видимо, стоила так дорого, что мне пришлось бы год работать на рисовой плантации в Китае, чтобы позволить себе такую же.
- Меня зовут Наталья Владимировна Завьялова, я – начальник отдела кадров. Вы должно быть…
- Валерия Савина. Очень приятно.
Я пожала ее бархатистую руку.
- Прошу вас, - она указала на удобное кресло напротив. – К сожалению, я не могу вам уделить много времени, как впрочем, и другим кандидатам. Мы не ожидали, что новое начальство пожалует к нам так скоро. Англичане – люди деловые, они не терпят проволочек. Они уже здесь, а мы все еще не можем передать им дела, пока не найдем переводчика и помощника для него, да еще и секретаря, - Наталья Владимировна тяжело вздохнула. - Ну, что ж… ваше резюме я изучила, - она взяла распечатку и пробежала по ней глазами. – Вы здесь указали, что владеете английским, французским, немецким и…
- Итальянским, - подсказала я ей.
- Да, итальянским. Такое вообще возможно? – она улыбнулась. – От одной мысли, что нужно запомнить несколько слов на чужом языке я уже готова бежать на край света.
Эта фраза, обличающая Наталью Владимировну, как обычную женщину со своими страхами и переживаниями, позволила мне немного расслабиться.
- Все дело в том, что мне это нравится. Нет в мире ничего, чтобы я любила так же сильно, как языки, - эту фразу я заготовила заранее. 
- Понимаю. Вы так же указали, что у вас есть сертификаты, подтверждающие ваш уровень знаний.
- Да.
Я открыла папку и протянула ей тощую стопочку.
- И это все ваше? – она снова недоверчиво улыбнулась, пересматривая один за другим сертификаты. – Что ж, вам, конечно, есть чем гордиться, но что интересует меня больше всего, так это ваше знание специфики этой работы. Вы понимаете, с чем вам предстоит иметь дело?
- В общих чертах, - сказала я, прежде чем успела подумать. – Я никогда не сталкивалась именно со сталелитейной промышленностью, но для меня не займет много времени ознакомиться с ней.
- Я не сомневаюсь, что вы на это способны, но нас поджимают сроки. Начинать работу нужно уже со следующей недели. Не думаю, что у вас будет возможность как следует все изучить.
Я не нашлась, что ответить. Я начинала заметно нервничать. У меня потели ладони, а внутри все переворачивалось каждый раз, как Наталья Владимировна поглядывала на меня в ожидании какого-то ответа, который убедил бы ее в том, что мне можно доверять и что на мои плечи можно возложить ответственность.
- Я несколько раз переводила конференции по медицине. Мне понадобилось две недели, чтобы ознакомиться с…
- Это я понимаю. Но, - Наталья Владимировна сложила стопочкой мои сертификаты, так и не уделив им внимания, - вам недостает опыта, - сказала она сочувствующим тоном, будто объявляла мне, что я смертельно больна.
Внутри меня безудержной волной поднималась паника. 
- Вы когда-нибудь работали заграницей?
- Нет, - во рту у меня пересохло. Видимо, вся влага прилила к глазам, потому что я почувствовала, как они предательски увлажняются.
- Как же вы тогда можете утверждать, - продолжала говорить она все с той же располагающей улыбкой, - что вы в совершенстве владеете языком?
- Я всегда отлично справлялась со своей работой. Никто не жаловался…
Я и сама понимала, насколько жалко звучали эти оправдания.
- Не сомневаюсь. Но, - я почувствовала, что она слишком часто начинает предложения с этого малообещающего союза “но”, - сможете ли вы справиться с нагрузками и стрессами? Достаточно ли вы подготовлены к этому? Многие переводчики избегают работы на крупных предприятиях – слишком большая ответственность.
Я больше не знала, как отвечать на ее вопросы. Я чувствовала, как бы я не ответила, она бы начала копаться глубже, выуживая на свет божий все новые и новые мои недостатки.
- Вы поймите меня правильно, я ни в коем случае не хочу вас обидеть, - заговорила Наталья Владимировна тоном заботливой матери, хотя я знала, что я была ей так же безразлична, как и многие другие, кто заходил в ее кабинет, - но к нам приходят кандидаты со стажем, с ценным опытом за плечами. И передо мной теперь стоит неразрешимая задача: предпочесть работника опытного, но уже несколько уставшего и безынициативного, или же работника молодого, активного, но с недостатком опыта.
И она внимательно посмотрела на меня, будто ожидала моего совета.
- Думаю, мне будет выгоднее сказать, что вам лучше нанять молодого работника.
Наталья Владимировна рассмеялась так, как смеются женщины, большую часть жизни занимавшие руководящие должности. Она выдвинула верхний ящик стола и достала какую-то папку.   
- Вот небольшой текст, - она положила передо мной документ. - Вы могли бы перевести его прямо сейчас?
Дрожащей рукой я взяла протянутый мне лист с напечатанным текстом. Глаза пробежали по первой строчке и мысль усиленно запульсировала в виске. Только не сдаваться! Не сейчас! Еще не все потеряно! Эта работа важна для тебя! Ну же! Соберись! Я сглотнула и стала медленно передвигаться от предложения к предложению, сбиваясь и забывая слова.
Наконец, когда я оторвала взгляд от листа, то увидела перед собой все то же улыбающееся лицо – оно напомнило мне чеширского кота из сказки “Алиса в стране чудес”. Дамочка черкнула что-то в своем блокноте.
Затем она задала мне еще несколько вопросов касательно моих личных качеств. И каждый раз, когда я отвечала, у меня было ощущение, что она копается в моей голове. Вот ведь странно, как, бывает, устрашают мило улыбающиеся люди.
- Ну, вот и все, - она развела руками, как доктор, который сделал прививку хнычущему ребенку. – Спасибо, что приехали.
- Спасибо, что уделили мне время, - я собралась уходить.
- Вам позвонят, - под этим она, конечно же, имела в виду “забудьте дорогу сюда”.
На ватных ногах я поднялась и вышла из кабинета. Потом, вспомнив, что забыла пальто, вернулась за ним в приемную и поплелась к лифту.
Спускаясь в лифте, я все еще продолжала прокручивать в голове текст, напичканный техническими терминами, и вспоминала, как можно было их правильно перевести. Хотя, какое это имело значение?! По лицу этой дамочки я уже увидела приговор всем своим ожиданиям. И зачем только Инга уговорила меня пойти. Сколько еще отказов я должна получить, чтобы окончательно убедиться в том, что я неудачник.
На маленьком дисплее отсчитывались этажи. Лифт мягко остановился, и двери скользнули в стороны. Но это был не первый этаж. Третий. В лифт вошел мужчина. Он бросил на меня мимолетный взгляд и повернулся лицом к выходу. Двери мягко закрылись.
Я отчего-то сразу же прониклась симпатией к незнакомцу, - то ли оттого, что выражение его лица было таким же безрадостным, как и у меня, то ли оттого, что он был похож на тех шикарных молодых людей, которые рекламируют Ролекс. Вот тот тип мужчины, который я могла допустить в мыслях в свои объятия, и который никогда не посмотрит на такую, как я. Почему? Такие мужчины, которым вполне хватает проблем в жизни и в бизнесе, хотят видеть рядом с собой веселую, радостную, ухоженную женщину, которая сможет привнести гармонию в их жизнь. Зачем им вечно анализирующий мрачный философ, как я?
Двери лифта разъехались в стороны, и мой случайный спутник быстро направился через холл к выходу. Холодная ночь поглотила его вместе с его дорогим ароматом. Я медленно поплелась следом за ним.
Незнакомец прошел через опустевшую стоянку. Шикарный черный Мерседес поприветствовал его двойным сигналом и дважды подморгнул ему поворотниками. Я же потащилась к троллейбусной остановке. Туфли ужасно мучили мои ноги. Черный Мерседес, безразличный к моим страданиям, проехал мимо.

Троллейбус грохотал и стонал, взбираясь в гору. Казалось, еще одно усилие, и он рассыплется на сотни маленьких запчастей. За большими запотевшими окнами темнела иссиня черная ночь. По стеклу стучал мелкий дождь. Мне казалось, что это я силой мысли испортила погоду. В троллейбусе было всего-то шесть человек. Все они сели подальше друг от друга. В наш демократичный век люди уже давно утратили умение быть разговорчивыми и приветливыми с незнакомцами. Каждый прятался в свою ракушку, отстранялся от всего окружающего. И в толпе людей, живущих в этом большом сером промышленном городе, каждый брел сам по себе. 
Я тяжело вздохнула и окно возле меня запотело. Я подняла руку и нарисовала пальцем на стекле ничего не значащий узор. Ко мне, шатаясь, подошла кондукторша. Я протянула ей гривну и пятьдесят копеек, она выдала мне билетик и, шатаясь, побрела дальше.

Я открыла ключом дверь, зашла в темную прихожую и несколько минут стояла в темноте, прислонившись спиной к стенке. Затем нащупала у себя над головой выключатель. Щелчок. Комната осветилась тусклым желтым светом. Я прищурилась. Стала стягивать ботинки. Отчего-то я чувствовала себя разбитой и старой, как весь белый свет, словно троллейбус был вовсе не троллейбусом, а машиной времени, в которой я прибавила три десятка. 
Безвольными движениями совершала я свой вечерний туалет. И когда оказалась в холодной постели, слишком большой для меня одной, я уже не могла сдержать слез.


31 августа 2011 года

Мой необитаемый остров

На работе я приукрасила свое фиаско.
- Собеседование прошло… неплохо. Но им нужно время, чтобы выбрать кандидата. Сказали, что позвонят.
- Они возьмут тебя, - заверила меня Инга. – Я не сомневаюсь.
Я выдавила из себя улыбку, как пасту из полупустого тюбика. Или из наполовину полного?
Мне не хотелось в их глазах быть не только бесхребетной, но еще и жалкой неудачницей. Но из песни слов не выкинешь.

После работы я пересаживала дома цветы в новые горшки. Налила в бутылку воды и добавила туда три ложки ужасно пахнущего удобрения. Взрыхлила землю в горшках и полила ее этой убийственно чудодейственной смесью. Меня всегда удивляла эта необъяснимая причуда природы: почему цветы, символ нежности, красоты и всего прекрасного на земле, лучше всего растут на… гумусе? Я попыталась подобрать самое приличное слово, чтобы не ранило глаз читателя с широким душевным диапазоном. Все так же и с людьми – только побывав в дерьме, имеешь право стать человеком. Извините, не сдержалась.
Закончив с цветами, я взялась за стирку. Машинки у меня не было, поэтому, как истинная средневековая прачка, я мылила и полоскала вручную.
Вообще-то, я была не против уборки, если бы только на это время можно было отключать мозг. Обычно, когда я совершаю любой физический труд, у меня в голове вращаются шестеренки безудержных мыслей. И чаще всего, они не слишком уж оптимистичны, поэтому банальное мытье посуды имеет все шансы обернуться глубокой депрессией или суицидальными мыслями.
Я думаю, к одиночеству вполне можно привыкнуть. Иногда мне даже кажется, что я бы не смогла жить иначе, как сама по себе. Я вольна заняться, чем захочу, пойти, куда захочу и вернуться домой, во сколько захочу. Я свободна и держу ответ только перед собой. По выходным я могу спать до обеда и не волноваться, что нужно кормить кого-то. Весь день валяться в постели, не чистить зубы и смотреть глупые мелодрамы, не вызывая ни у кого недовольства. Я могу съесть на завтрак овсянку или диетические мюсли, я могу разбрасывать вещи по дому, час или два лежать в ванной и на всю громкость слушать сопливые песни о любви. Да что угодно! Чего только душа пожелает! Рядом со мной нет человека, который осудил бы это или пытался бы внушить мне свою идеологию. Я своего рода Робинзон Крузо до встречи с Пятницей. У меня есть свое пространство, мой необитаемый остров, маленький мирок, в котором только я имею власть. И я счастлива.
Боже, я почти что поверила в эту жуткую ложь! Я определенно продвинулась в своем таланте самоубеждения.

Поздно вечером я сидела за ноутбуком – составляла план работы для одного клиента нашего переводческого бюро. В углу Интернет страницы навязчиво лезла в глаза реклама сайта знакомств. Я флегматично осмотрела фотографии мускулистых красавчиков с манящими взглядами и раздраженно щелкнула по крестику вверху.
Соседи справа снова принялись стонать. Я посмотрела на часы: полночь. Ну, я даю им полчаса – больше у них не выходит. Ладно, полчаса я как-нибудь переживу. Я включила погромче “Полет валькирии” Вагнера. В качестве развлечения у меня была стопка контрактов, которые я должна была перевести. Без всякого душевного экстаза я взяла первый из них, вооружилась огромным экономическим словарем, и приступила к работе.
Не знаю, что бы было со мной, если бы не задания, которые я брала на дом. По словам Дарвина, труд сделал из обезьяны человека. Воодушевленная его научной гипотезой, я брала на себя огромные объемы работы, чтобы как можно дальше уйти от нелестного образа обезьяны. Но все больше приближалась к образу мула.
Вагнер помешал мне услышать окончание оргии соседей, и я легла спать с чувством неудовлетворенности.


7 сентября 2011 года

Маленькое восстание в маленьком кабинете

Я не любила поздние звонки. Они не сулили ничего хорошего. Я нехотя подошла к телефону и сняла трубку, заранее зная, чей голос сейчас услышу.
- Алло. Да, мам. Привет. Что делаю? – я оглянулась на груду газет, в которых искала объявление съема жилья. Хозяйка квартиры, в которой я жила, решила поднять арендную плату. Придется съехать и снимать квартиру где-нибудь в другом месте. Но родителям ни слова, иначе они перестанут верить в мою легенду об успешной дочери. – Смотрю фильм. Эээ… “Гордость и предубеждение”… да я его уже смотрела… ну, ты же знаешь, я люблю романы Джейн Остин. У меня все в порядке, - разговаривая с мамой, я всегда чувствовала себя обманщицей. Я просто не хотела, чтобы родители волновались за меня. Со мной ведь все в порядке. Я немного стеснена в средствах, но это ведь не навсегда – я все еще питаю надежды на светлое будущее. - А вы как? Ужинаете. А папа как? Ему стало плохо? – я перестала накручивать провод на палец. – Заболел? Подожди, я запишу, - дотянувшись до блокнота на полке, я нацарапала огрызком карандаша несколько названий лекарств. – А что, в вашей аптеке таких нет? Нет, почтой – это слишком долго. Я привезу сама. Отпрошусь с работы. Ничего. Сяду на поезд. Хорошо. Я перезвоню завтра. Да, позвоню с вокзала. Пока.
Повесив трубку, я еще несколько минут стояла неподвижно, всматриваясь в неровные надписи в блокноте.

Когда Инга доставала из кошелька деньги и отсчитывала купюры, я чувствовала себя так, будто кто-то раскаленными щипцами сдирает с меня шкуру.
- Я все верну, - в сотый раз повторила я, засовывая деньги в свой кошелек.
Инга просто сжала мою руку.
- Не волнуйся. У меня есть деньги.
Оставалась теперь еще одна неприятная миссия. Несколько секунд я нерешительно прохаживалась у двери кабинета Эго. Через дверь я слышала, что он говорит по телефону с кем-то из клиентов, отчитываясь за выполнение работы.
- Давай! – Инга активно жестикулировала из-за своего стола, подталкивая меня.
Я глубоко вдохнула и постучала в дверь.
- Войдите, - взвизгнул маленький голосок маленького человечка в кабинете.
Он сидел за столом и поливал свой гадкий кактус из маленькой лейки ядовито-малинового цвета. На нем была одна из его отвратительных вязаных безрукавок, от которых даже у самых стойких разыгралась бы мигрень. Жиденькие волосы аккуратно зачесаны на лысину. Маленькие глазки радостно прищурены за толстыми стеклами – утро, начало рабочего дня, было его самым империи зла.
- Что такое? – Эго бросил на меня нетерпеливый взгляд.
- Я хотела бы попросить отгул на три дня, - я нервно перебирала пальцы.
- Но ты в прошлом месяце была в отпуске.
- Да, я знаю… просто… у меня заболел отец.
- Лера, ты просто ходячая катастрофа. У тебя всегда кто-то болеет или умирает.
Мой взгляд оторвался от пола и скользнул по круглому лицу Эго, по его гадкой ухмылке и по мерзким глазкам.
- Вы знаете, что мой отец болен. Ему нужен уход.
- А мне нужен хороший работник, который будет сдавать все в сроки, и не будет постоянно решать свои личные проблемы за счет рабочего времени, - он пожал плечами. – У всех у нас свои обстоятельства.
Не знаю, что происходило тогда у меня внутри, видимо, небольшая ядерная реакция, но я отчетливо помню, что я сделала в следующую секунду. Я подошла к его столу, схватила колючее уродливое растение в керамическом горшке и запустила им в стену. Эго испуганно вжал голову в плечи – его окатило дождем земли и осколков. И прежде чем он истерично завопил что-то неразборчивое, я смела все, что в идеальном порядке лежало на его столе, на пол. Заточенные карандаши, бумаги, монитор компьютера – все свалилось безобразной кучей у ног Эго.
Дверь громыхнула о стену — все в офисе оглянулись на меня. На лицах застыли гримасы испуга и непонимания. Я почти что выбежала из кабинета Эго, схватила свою сумку и пальто и направилась к выходу.
- Если уйдешь сейчас, Савина, можешь больше не появляться! – выстрелил Эго-Дантес мне в спину последней угрозой из своего арсенала.
Но я уже захлопнула за собой дверь. Все еще не понимая, что происходит, и что я делаю, я решительно зашагала вверх по улице. По лицу стекали капли, но только через какое-то время я поняла, что это были не слезы, а дождь.


8 сентября 2011 года

Эта дорога домой

Поезд медленно тронулся с места. Перрон побежал прочь вместе с людьми и чемоданами. Первые полчаса я всегда наблюдала за тем, что происходит за окном. Фонарные столбы, караулившие эти железнодорожные пути уже не первый десяток лет, проплывали мимо, вытянувшиеся у обочин, как постовые. Их свет выхватывал из темноты на какую-то секунду очертания клочка земли и кружащегося над ним хоровода мошек. Провода, тянущиеся вдоль дороги на протяжении всего пути, подрагивали на ветру, провисая к центру и возвышаясь в тех местах, где они крепились к столбам, образуя своеобразную канву, к которой невольно прикипаешь глазами, когда смотришь из окна мчащегося вперед поезда.
В купе кроме меня никого больше не было, и это несказанно радовало меня: я терпеть не могла ехать со спутниками. Некоторые из них, конечно, оказывались такими же одиночками, как я, и не донимали меня, другие же были навязчивыми, все время говорили, расспрашивали, упрашивали сыграть с ними в карты. После часа бесплодных наблюдений я достала книгу и погрузилась в чтение. Монотонное постукивание поезда и пошатывание нагоняли сон. Я клевала носом над раскрытой книгой.
На следующей остановке ко мне в купе подсели двое пассажиров: мужчина лет тридцати и девушка с улицы Красных фонарей – это было очевидно. Меня они не трогали, но мое сладостное уединение было нарушено. Ко всему прочему, они достали пакет с копченой рыбой и несколько бутылок пива. Всю оставшуюся дорогу они вытравливали меня из купе жутким запахом.
Через пять часов я сошла с поезда возле крошечного, мало освещенного деревенского вокзала. Кроме меня на этой остановке никто из пассажиров не выходил. Поезд стоял на станции всего две минуты, поэтому я буквально выбросила свои вещи на перрон и едва не скатилась кубарем по ступенькам следом за ними. Злая проводница с таким огромным размером груди, у которого видимо даже номера не было, не проявила ко мне никакого участия. Она быстро выкурила сигарету и, выбросив окурок на перрон, подняла за мной откидную ступеньку. Она, видимо, была очень недовольна тем, что кому-то из пассажиров вздумалось выходить ночью на такой глухой станции. Как только я отволокла свой чемодан подальше от рельсов, поезд тронулся.
В маленьком нетопленном зале ожидания никого не было. Я зашла, чтобы подождать свой автобус до соседнего поселка. Сорок минут сонного ожидания тянулись невыносимо долго. Я продрогла, и мне очень хотелось есть. Чтобы отвлечься, я растирала руки и напевала себе под нос одну из любимых песен.

Автобус грохотал по ухабам и колдобинам, вытряхивая из моей головы все мысли, равно как и городскую депрессию.
Мои родители жили в глухой деревне, где единственным развлечением было телевидение и парочка дешевых баров, забитых по вечерам далеко не золотой молодежью. У моих родителей был большой дом со своим садом и огородом. Правда, от огорода пришлось отказаться – мама не могла сама за ним ухаживать, а отец… отец уже два года не вставал с инвалидного кресла. Он получал мизерное пособие, которого едва хватало на продукты. Но мамина зарплата кормила их двоих – она была государственным служащим в налоговой инспекции.
В деревне ночью царит особенная, глухая тишина, которая окутывает вас, как одеялом. Всюду темно. Проходя мимо дворов, я слышала, как ворчат в своих будках потревоженные дворняги. Я подошла к родному двору, в котором выросла, и повернула ручку калитки. В застекленной веранде горел свет – меня ждали. К горлу подступил ком – я не была дома уже почти год.
Я постучала в дверь. Мама словно только и ждала этого – сразу же выбежала, запахивая халат. Она открыла дверь и прижала меня к своей груди. От нее пахло домом, всем, что мне было дорого.
- Ну, наконец-то, ты приехала. Заходи быстрее, - она пропустила меня в дом.
Папа ждал меня в гостиной. Он сидел в инвалидном кресле, накрытый одеялом, и улыбался мне навстречу так, как, несмотря ни на что, могут улыбаться только родители своим детям. Я обняла его и долго не отпускала, чтобы он не видел моих слез.
- А мы уже думали, что ты решила не ехать.
- Поезд просто задержался, - я незаметно смахнула слезу. - Я вам привезла кое-что вкусненькое…
- О, а я тебе испекла твои любимые пирожки с творогом! – мама взяла мою куртку. – Ты, наверное, голодная. Сама же себя прокормить не можешь. Ты хоть готовить-то научилась?
- Я по выходным стала смотреть кулинарные передачи.
- Это уже что-то, - она рассмеялась над моим маленьким достижением. – А толк есть?
- Я не теряю надежды, - оптимистично заявила я. – Пап, ты как? Тебя в больницу хотели положить?
- Я отказался. Да и на кой черт я им там нужен?! Кто там будет возиться со мной? Мать для меня самая лучшая сиделка.
- Тебе не стало лучше?
- Температура держится. Врач сказал, воспаление легких, - ответила мама вместо него. – Ну, ладно, - она насильно натянула изношенную улыбку, - сначала ужин, а уже потом разговоры. Иди, мой руки.
Было приятно снова слышать этот ласково-поучительный тон – раздевайся, мой руки, возьми салфетку.
Мы сели за стол. Мама принесла мне пюре с отбивными. Мне нравилось снова ощущать себя маленькой девочкой.
- Ну, рассказывай, - мама сложила перед собой руки. – Как твоя работа?
- Отлично, - соврала я без тени сомнения в голосе. – По-прежнему делаю переводы. Хороший коллектив.
Папа молча ел свои отбивные, и мне почему-то показалось, что он умеет читать мои мысли лучше, чем кто-либо другой. Но я была рада, что он промолчал и не развенчал мою легенду о том, что у меня все просто отлично. Мне и самой было удобнее в нее верить, и другим, я думаю, тоже. Зачем все усложнять?
- Переводишь? – папа задавал короткие вопросы.
- Да, в основном, документацию. Но иногда бывают и конференции.
Первая беседа с родителями после долгой разлуки всегда выглядела, как интервью – вопрос – ответ. Поэтому, когда все закончилось, я даже вздохнула с облегчением. Меня снова взяли на должность прилежной дочери.
Мы с мамой уложили папу спать. Он злился, когда мы ему помогали добраться до кровати, но сам бы он ни за что не справился.
Он казался мне таким маленьким и беспомощным теперь, этот бывший офицер военно-морского флота, гордый и бесстрашный, жизнь которого отныне помещалась в инвалидном кресле.

Спать на своей детской кровати – не об этом ли мечтает каждый, кто уже успел расстаться с родительским домом и упорхнуть из гнезда в большой, неизведанный и, как выясняется со временем, не очень комфортный мир. А на своей детской кровати снова начинаешь чувствовать себя маленькой девочкой, которую родители оберегают ото всех невзгод. Как было бы неплохо быть вечно ребенком. Я потянулась, зевнула во весь рот и подбила подушку. Холод щипал за плечи. Было приятно знать, что сегодня не будет никакой суеты, и что можно пролежать вот так в тепле под одеялом весь день.
Когда я вошла в кухню, мама готовила завтрак.
- Доброе утро, - она была в том же халате, в котором я ее помню еще со своего окончания школы.
- Доброе утро, - я села на шаткий табурет и наблюдала, как она месит тесто. – Мам…
- Мм?
- Научишь меня готовить?
Она удивленно вздернула брови.
- Что это ты вдруг?
- Просто… появилось желание, - я сделала невинный вид.
- Научу, если хочешь, - она продолжила раскатывать тесто. Она вдруг остановилась и внимательно посмотрела на меня.
- Что?
- А может, у тебя появился мужчина?
- Мама, - я всегда смущалась, когда она начинала расспрашивать меня об отношениях полов.
- А что? Самое время. Карьеру ты уже сделала, почему бы не заняться семьей, пока еще не поздно?
Мое хорошее настроение тут же улетучилось.
- Не понимаю, неужели нужно говорить об этом каждый раз, когда я приезжаю? Мне что, нужно выйти за первого попавшегося, только бы все были наконец-то счастливы?
- Лера, ты же прекрасно знаешь, что я не думаю ни о чьем счастье больше, чем о твоем.
- Но я и так счастлива, мама!
- Неужели? – недоверчиво спросила она.
- Да! Я не хочу быть какой-нибудь беззащитной пансионеркой из девятнадцатого века, которая все свои надежды на будущее связывает только с браком!
- Я же и не говорю тебе об этом. Я только… послушай, - она взяла меня за руку, - я прекрасно понимаю и ценю твои планы. Ты очень осознанная и целеустремленная девушка, но я волнуюсь, что ты совершенно не думаешь о семье. Понимаешь, мы с отцом не вечны. Кто будет у тебя, если нас не станет?
У меня поникли плечи.
- Что ты хочешь услышать от меня? – спросила я тихо.
- Я хочу услышать, что ты не безразлична к своему будущему.
- Я не безразлична, - сказала я, глядя ей прямо в глаза. Это, кажется, немного успокоило ее, но не меня. Я не безразлична! Черт! Я далеко не безразлична!
Несколько минут мы молчали. Мама жарила сырники. Она была примером идеальной жены и матери, потому что в ее жизни не было ничего важнее семьи, и она отдавала служению ей всю себя без остатка. Я уважала эту жертву, но хотела ли я быть такой же, как она? Отцы и дети – проблема стара как мир. И знаете, что лежит в корне этой проблемы? Не только отношения по модели “начальник и подчиненный”, но и разница в эпохах. Моя мама родилась и выросла в мире, в котором ценность семьи никем не оспаривалась. Я же воспитана в мире, в котором старые ценности угасают все больше с каждым годом.
- Сходишь на рынок? – спросила мама.
И я с радостью согласилась.
Каждый раз, когда я приезжала домой, я ходила на рынок. Это была своего рода дань односельчанам, ведь в маленьком городке на рынке можно было встретить всех своих знакомых, здесь все друг друга знали: наверное, именно поэтому я и сбежала отсюда – этот замкнутый мирок был слишком тесен для меня и для моих амбиций. Но, по иронии судьбы, тот огромный мир, в который я переселилась, был совершенно безразличен ко мне, равно как и к моим амбициям. Вот и думайте, что лучше.
Вдоль главной улицы деревни были насажены в два ряда елки. Широкая улица спускалась вниз к центру деревни. Я прошла мимо школы, которую когда-то покидала со слезами на глазах, а теперь совершенно ничего не чувствовала –теперь это было всего лишь серое трехэтажное здание с двадцати пятью кабинетами и туалетом во дворе. Рядом детский сад, в котором прошла та счастливая часть моего детства, которую я даже не помню.
За мной увязалось две дворняги, обросшие еще с зимы, – клочья шерсти безобразными кусками свисали с их боков.
- Голодные? – спросила я их.
От звука моего голоса они замерли, настороженно прислушиваясь к интонации.
- Пойдемте, я вас угощу чем-нибудь, - я потрепала их обоих по головам, и они послушно посеменили за мной.
На рынке, несмотря на дождь, было много людей. Мне кажется, случись даже конец света, здесь все равно можно было бы купить домашнего молока и яиц. Люди в деревнях жили только за счет рынка и своего домашнего хозяйства. Государство не обеспечивало всех работой. Пенсионерам приходилось раньше покидать свои рабочие места, чтобы уступить их молодежи. Многие были вынуждены уезжать из родных краев и ехать в большие города, чтобы хоть как-то прокормиться. Дешевая рабочая сила наводнила мегаполисы, где люди из глубинок работали парикмахерами, няньками, уборщицами и сиделками.
Я купила у одной бабули два пирожка, подозвала к себе собак и разложила перед ними угощение. Одна из них озадачено повертела головой, рассматривая меня с большим интересом.
В павильоне с выщербленной плиткой на полу и стенами, окрашенными в мрачный серый цвет, я купила два килограмма мяса у матери моего бывшего одноклассника. В молочном отделе я купила бутылку молока, пакет творога и домашней сметаны. Знакомые, кого я встречала на рынке, радостно здоровались, в очередной раз рассказывая мне, какую-нибудь давно заезженную историю из моего детства. Затем они в сотый раз удивлялись, как быстро летит время и как я повзрослела; расспрашивали о моей работе и задавали один и тот же вопрос “не вышла ли я замуж?”. О себе они не говорили, но я и так все могла понять, без слов.
Возвращаясь домой, я встретила старую соседку, бабушку Марусю с головой, покрытой пестрым платком, и в галошах. Она шла, как обычно, заложив руки за спину. Голова у нее подрагивала – бабушка Маруся давно уже страдала болезнью Паркинсона.
- Ой, дитинко, - она протянула ко мне руку и взялась за мой локоть. – Ти надовго приїхала? – росту она была маленького, поэтому смотрела на меня снизу вверх.
- На два дні, - ответила я тоже по-украински – в глубинках все еще продолжали говорить на украинском или на этом сумбурном, но родном суржике.
- Та чого ж так мало?
- Працюю. Не можу на довго залишати роботу.
- А ким же ти працюєш?
- Перекладаю, з англійської.
- О, то добра робота! – с уважением сказала бабушка Маруся, продолжая придерживаться за мой локоть. Она шла маленькими шажками, поэтому мне пришлось сбавить шаг, чтобы она за мной поспевала. – А ми колись німецьку вчили, та я вже нічого не пам’ятаю. Але як німці бувало заходили до нас у хату, то я усе розуміла, що вони балакали до мене. Був у мене хист до тих мов, та які там були науки в ті часи. Їсти не було чого, розумієш, дитинко, - так она называла меня всегда, когда мне было пять, десять, пятнадцать и даже теперь. – Але то добра прохвесія. Мови – то дуже добре, - она пожевала во рту воздух, как обычно делают младенцы и старички, у которых нет зубов. – До нас прийшли одного разу німці. А мені тоді було сімнадцять. Мене батьки од них ховали, щоб я нікому з них в око не впала. А я гарненька така була, - рассказывала она, посмеиваясь, будто стеснялась признать, что когда-то это сморщенное лицо было гладким и румяным. – Я за хатою чекала, поки німці підуть, а сама розвішувала білизну на мотузках. Чую тут в мене за спиною двері розчинилися: стоїть німець з цигаркою у зубах і мовчки мене розглядає. Я ж на нього не звертаю уваги і свою роботу роблю. Він постояв біля мене, нічого не кажучи, та й пішов. А наступного дня знову прийшов, приніс мені канхвети і каже зюсiхкайт [3]. Так оце слово я й досі пам’ятаю. Добрий хлопчик був. Завжди нам віддавав частину свого солдатського пайку, а німців добре кормили. Так він нам хліб приносив, коносерви, шинку. Добра шинка була, німецька.
Бабушка Маруся жила теми днями. И хотя тогда шла война, в ее памяти это были самые счастливые годы – годы ее юности. Мне стало интересно, буду ли я когда-то вспоминать годы своей юности, какими бы безрадостными они не казались, с такой же ностальгией.
- От я вже прийшла, - я подвела ее к калитке, ведущей в ее двор. – Як буде час, дитинко, заходь до мене.
Дом бабушки Маруси был как раз напротив нашего. Я провела ее, и пошла к себе. По пути я вспоминала, как в детстве любила приходить домой к бабушке Марусе, потому что у нее во всех комнатах стояла старая еще дореволюционная мебель, на окнах висели кружевные занавески, которые бабушка Маруся вышивала еще в молодости. Ее дом казался мне сказочным и очень уютным. Кроме того, в ее погребах стояли на полках огромные бутыли с крупами, на веревках сушились грибы, цветы, яблоки и абрикосы, в маленьких мешочках, привязанных к перекладине под потолком, хранились семена для посадки огорода, а в дубовых кадках были соленья. Это напоминало дореволюционную лавку. Конечно, теперь дети бабушки Маруси потрудились поставить в доме пластиковые окна, всю старую мебель с клопами пустили на доски, ветхую черепичную крышу перекрыли заново долговечным материалом. Единственное, что пока еще отличало этот дом от жилья на западный манер, так это перевернутый веник, стоящий у входа, чтобы отгонять злых духов. Но и это незначительное отличие высмеивалось молодым поколением, и было обречено на забвение, как только бабушка Маруся отправится в свой последний путь.
Я отряхнула на пороге капли с зонта и вошла в дом, ощущая, как тепло медленно окутывает меня. Я растерла одеревеневшие пальцы – с первыми днями сентября резко похолодало. Мама все еще корпела у плиты. Я отнесла покупки на кухню и разложила все по полкам в холодильнике. Снимая на ходу куртку, я заглянула в зал. Папа смотрел телевизор. Он был слишком поглощен футбольным матчем, поэтому не заметил, как я вошла. Я остановилась в дверях и некоторое время смотрела на отца, на его беспомощные ноги, тощие и безвольные. Они стояли на подножке инвалидного кресла, обутые в домашние тапочки с протертыми носками.
- Как дела? – я придала своему голосу бодрости. – Сегодня уже выглядишь лучше.
Папа махнул рукой, но, мне показалось, мой комплимент поднял ему настроение.
- Садись. Посмотрим вместе футбол. Тысячу лет мы с тобой не смотрели вместе телевизор.
- Ой, я забыла! – спохватилась я. – Я же привезла тебе фильмы, что ты просил, - и я выбежала в соседнюю комнату, чтобы взять пакет. – Вот, здесь новые диски, - я положила стопочку ему на колени.
- “Служебный роман”, “Москва слезам не верит”, “Любовь и голуби”, - читал он надписи на коробках с дисками. – “Мисс Марпл”, “Эркюль Пуаро”… хорошие фильмы. Спасибо, - он притянул меня к себе и поцеловал в щеку. – Теперь мне будет, чем заняться. И как ты всегда находишь то, что я заказываю?
Внутри щемило, когда отец с детским восторгом рассматривал коробки с дисками.
- Лера! – мама появилась в дверях, натирая полотенцем чашку. – А ты знаешь, что наш отец теперь местная знаменитость?!
- Как это?
- Ой, Надя, скажешь же такое! Ну, какая знаменитость! – папа нетерпеливо отмахнулся – это было у него в привычке.
- Он у нас теперь статьи в газету пишет и стихи, - продолжала мама.
- Да разве это газета?! – он опять махнул рукой. – Жалкое подобие! С пятью тысячами читателей!
- Что, правда? Статьи? – переспросила я, – новость меня удивила. – Я хочу почитать.
Папа, конечно, продолжал утверждать, что ничего такого не написал, но я знала, что в душе он хотел, чтобы я прочла. Мама достала из книжного шкафа стопку газет и отдала их мне. Нас с папой объединял один талант – мы умели хорошо писать.
- Это вот обзор о творчестве Ивана Багряного, - папа перевернул несколько страниц. - А в следующем номере мой рассказ о моряке, выброшенном к берегам неизвестных земель. Помнишь, я написал для тебя этот рассказ, когда ты была еще маленькой? Тебе нравились истории о приключениях моряков.
- Да, помню! Это просто здорово! – у меня вдруг перехватило дыхание – воспоминания нахлынули на меня.
- И вот еще мой рассказ об истории нашей деревни и еще история о неизвестном солдате, которому у нас установили памятник, - глаза его горели интересом, горели жизнью, – впервые за последние два года.
- А теперь отца просят написать записки моряка для нашего музея, - добавила мама. - Он ведь во всех уголках мира побывал.
- Это замечательно! У меня просто слов нет! – я пробежала глазами по первым строкам рассказа, который знала еще с детства. Он не изменил ни строчки. – Думаю, записки моряка у тебя получатся еще лучше! Ты мне раньше столько историй рассказывал!
Мой отец двадцать лет прослужил в военно-морском флоте, и всякое видел. Он знал, каким жалким существом оказывался любой, оставаясь один на один со стихией. Море было его всем. Он бредил им. Но уже два года прошло с тех пор, как он последний раз вдыхал соленый воздух.
- Знаешь, если я выиграю конкурс журнала “Зоря”, мне дадут за мою статью две тысячи гривен. Мы сможем все вместе поехать на море, - поделился он с каким-то почти детским восторгом.
И я попыталась проглотить душащий меня ком в горле.

В родительском доме у меня была своя крошечная комнатка, в которой всего-то и разместилась одна кровать, тумбочка и этажерка, на которой вещи лежали всегда так, как я оставляла их перед отъездом. Окно выходило в палисадник и летом в зарослях винограда, вьющегося на заборе, пели птицы.
Было уже довольно поздно, когда я, забравшись под одеяло, снова и снова читала статьи моего отца, опубликованные в местной газетенке. На тумбочке рядом с кроватью горел ночник. В тишине ночи робко стучал в окно мелкий дождь. Пахло газетами.

Утром я встала пораньше и явилась на кухню в полной боевой готовности и с хорошим запасом терпения. Мама, увидев меня, загадочно улыбнулась – сама Мона Лиза позавидовала бы, но я, кажется, разгадала эту улыбку: мама сама себя убедила в том, что у меня появился мужчина, иначе, зачем мне такие глупости, как пирожки. Она повязала фартук, все еще таинственно улыбаясь. Я сладко зевнула, потянулась, как кошка, и подступилась к столу.
До обеда мы возились с тестом. Это было даже весело, тем более что мы с мамой успели о многом поговорить.
Ближе к вечеру родители становились все более молчаливыми – в душе они уже готовились к моему отъезду, ведь они знали, что я не скоро смогу снова приехать. Два дня пролетели, как одно мгновение, и снова я, вырванная из уюта отеческого дома, мчусь на поезде к городу, в котором меня никто не ждет.



13 сентября 2011 года

Подумаю об этом завтра

Осень выпала невероятно дождливая – лило практически каждый день. А в те редкие дни, когда дождя не было, солнце все равно пряталось за густой шалью серых туч. Город погрузился в уныние.
В один из таких редких сухих серых дней я вернулась в офис ненавистного переводческого бюро с одной только целью.
- Всем привет!
- Привет! – удивленно отозвались голоса с рабочих мест. Головы выглянули из-за перегородок. – Где пропадала?
- Эй! Вот и наш герой дня! – Саша вышел мне навстречу и заключил меня в объятия. – Я здесь пропадаю без твоего фирменного капучино!
- Я так и думала, - я охотно ответила на его дружеские объятия.
- Ну как ты? – Инга тоже вышла мне навстречу.
- Все в порядке. Вот, пришла забрать свои вещи, - я показала ей коробку.
- Все-таки решила уйти? – Саша с сожалением поджал губы.
- Давно пора, - Инга ободряюще погладила меня по плечу.
И все взгляды сопроводили меня к моему рабочему месту.
- И что это ты себе думаешь? – Эго выбежал из своего мавзолея с разведенными в стороны руками в подтверждение его крайнего возмущения и озадаченности. – Тебя не было неделю!
Я взглянула на это маленькое лысеющее существо со смешанным чувством презрения и какой-то непередаваемой легкости и радости оттого, что я наконец избавлюсь от него.
- Пять дней, - поправила я его.
- Какая разница! – он подошел на своих коротких ножках, облаченных в подстреленные брючки, к моему столу и наблюдал, как я складываю вещи в коробку. – Куда это ты собралась?
- Я увольняюсь.
- Как это, увольняешься?
- Вот так – я ухожу, а вы остаетесь.
- Но здесь полно незаконченной работы! –
Я пожала плечами.
- Это уже не моя забота.
- Знаешь что!.. – у Эго подрагивали руки, как у злобного мальчишки. – Знаешь что!.. это я тебя увольняю! За невыполнение служебных обязанностей!
- Валяйте, - я сняла со стены таблички с высказываниями мудрецов и сунула их Эго в руки. – Это вам от меня на память, - подхватила коробку. – Я здесь и минуты не задержусь, - я с наслаждением наблюдала, как круглое лицо Эго теряет краски. – У каждого есть свои обстоятельства, да? И вот вам мои – я ухожу. Счастливо оставаться.
Моя маленькая аудитория проводила меня до выхода аплодисментами.
- А это еще что?! – взорвался Эго. – Прекратите хлопать!
Но благодарная публика уже не могла остановиться.
- И все равно ты слишком порядочная! – крикнул мне Саша на прощание. – Не пропадай!
На меня накатила волна прощальных объятий. Даже наша нордическая леди, Изольда Карловна, позволила себе неуклюжее полуобъятие – сомневаюсь, что у нее когда-либо была практика обнимания до этого случая. Эльвира благословила меня, как мне показалось, на неизвестном мне языке. Я махнула им всем рукой на прощание и захлопнула за собой дверь, оставив позади удушливую комнатку, к которой сводилось все мое существование последние пять лет. Легкие мои наполнились триумфом, меня захлестнуло осознание незнакомой мне свободы, свободы, которую я завоевала сама. Мир вокруг каким-то чудесным образом вдруг стал больше, как будто невидимые стены, обступавшие меня прежде, исчезли. И в довершение ко всему, сквозь завесу туч пробился слабый луч солнечного света.
И оказалось, в этой серости жизни были и белые розы, которые парень нес на свидание своей девушке; были и разноцветные вывески, яркие одежды карапузов, держащих за руки своих мам; были накрашенные красной помадой губы привлекательных молодых женщин; в толпе проплывали карие, голубые, серые, зеленые глаза и по какому-то невероятному совпадению все светофоры на моем пути загорались зеленым светом.
Что я буду делать дальше с этой свободой? Об этом подумаю завтра, как сказала бы себе Скарлетт О’Хара. А сейчас я просто хочу насладиться этим бодрящим глотком легкости.


14 сентября 2011 года

Нет, сегодня

Была суббота. До обеда я корчилась в муках на кровати в ожидании неизвестности, пока мой желудок не заявил настойчиво о своем присутствии. В холодильнике было пусто. Пришлось идти в магазин.
Настроение у меня было паршивое. Моросил мелкий дождик. Из подворотен свистели сквозняки.
В супермаркете почти никого не было, только пара алкоголиков в отделе спиртных напитков и пожилая женщина с реденькими волосами, безобразно торчащими из-под берета, которая скрупулезно перебирала шампуни по двенадцать гривен. В их компании я почувствовала себя неловко. Что это? Скрытый намек свыше?
Я взяла корзину и, напевая одну из своих любимых песен депрессивно-подавленного репертуара Lana Del Rey,  мечтательно поплыла по рядам этого продуктового рая. Из всего этого я мало что могла себе позволить – в кармане было сто гривен и две дырки. Ну что ж, стандартный набор: сардели с сыром, половинка кирпичика черного хлеба, масло, макароны и… большой пакет безнадежности. С поникшими плечами я остановилась у полок с конфетами. Подобные мне героини фильмов, всеми брошенные неудачницы в стиле Бриджит Джонс, всегда набиваются конфетами, когда им становится слишком уж тяжко. Может, и мне попробовать? Чем я хуже? Взять себе дорогие трюфеля, как в последний раз! Дома еще есть остатки вина с моего дня рождения. Посмотрю какой-нибудь фильм, съем коробку конфет, залью все вином. С этой мыслью я пошлепала к кассе. И вдруг, кто-то окликнул меня.
- Лера! – снова позвал меня голос, словно он вырвался из глубин моей памяти.
Я резко повернулась и увидела свою преподавательницу из университета. Это была экстравагантная женщина за шестьдесят с тугим пучком черных как вороново крыло волос и огромными очками в игривой оправе (за что мы в студенческие годы прозвали ее Тортилой), овеянная легким запахом сигаретного дыма. Эта женщина всегда казалась мне вечным памятником профессии переводчика – активная, в наивысшей степени интеллигентная и отлично выглядящая вне зависимости от возраста, места нахождения и погоды, словно лак для волос укреплял не только ее прическу, но и дух.
- Татьяна Ивановна, - я радостно поцеловала ее теплую мягкую щеку.
- Ну, как у тебя дела, Лера? – она взяла меня под руку и увлекла от кассы к колбасным рядам.
Все зависит от того, хочу ли я сказать правду или же отдать дань моде поверхностного разговора. Наверное, я выдержала слишком красноречивую паузу, потому что Татьяна Ивановна сразу же обо всем догадалась.
- Что, туговато с работой?
- Не думаю, что это слово может в полной мере описать мое нынешнее положение.
- А что ж такое, Лер, ты же была лучшей студенткой на курсе? - она искренне удивилась.
Как объяснить ей, что отличники уже давно вышли из моды?
- Ну, я работаю, конечно, но… это не совсем то, на что я рассчитывала.
- А где ты работаешь? – она запустила руку с перстнями в корзину с кисломолочными продуктами и выудила оттуда пакет кефира.
- В бюро переводов, - вот и ей я тоже соврала, гуманно ограждая ее от таких слов как “безработная” и “на мели”.
- Так почему ты не подашь резюме в какое-нибудь консульство или в иностранную компанию?
- Я пробовала. Но, - я пожала плечами, - пока ничего не вышло.
- Ну, ты главное не сдавайся. Знаешь, кто ищет, тот всегда найдет.
Да, но главный вопрос ведь заключается в том, что найдет этот вечно ищущий человек.

Только я села, как снова зазвонил телефон.
- Да что такое! – я побрела через комнату и споткнулась о словарь, лежавший на полу. – Алло.
- Валерия Савина?
- Да, - я насторожилась.
- Вам звонят из отдела кадров. Вы проходили собеседование у нас две недели назад.
Меня вдруг захлестнула горячая, а затем холодная волна.
- Да, я помню, - замирая, скрипнула я осевшим голосом и повторила уже увереннее: - Да, помню.
- Мы хотели бы предложить вам должность секретаря-референта, - голос девушки на другом конце провода сделал паузу и, не встретив на пути моих возражений, продолжил: - В ваши обязанности будет входить выполнение поручений руководства, прием и распределение звонков, прием посетителей, ведение документооборота, осуществление оперативной связи с организациями, которые сотрудничают с нашим предприятием, подготовка рабочей документации, организация командировок руководителя, планирование его графика.
У меня закружилась голова.
- Мы предлагаем вам официальное трудоустройство, полный социальный пакет с оплачиваемым отпуском и больничными, возможность повышения. Заработная плата – тысяча евро. Как вы смотрите на такое предложение?
У меня отобрало дар речи.
- Алло! – послышалось из трубки.
- Да-да, я вас слышу.
- Так вы готовы взяться за такую работу?
- А я могу подумать? – мой мозг отказывался вообще от каких-либо действий.
- Да, я могу перезвонить вам через полчаса. Нам нужно срочно найти секретаря, потому что кандидат, которого мы подобрали, в последний момент отказался от работы. Я уже места себе не нахожу. Нам нужен человек уже завтра, и если его не будет, не знаю, что мне делать.
Девушка на другом конце провода истерично хихикнула.
- А переводчика вы уже взяли?
- Да, переводчик и помощник переводчика у нас уже есть.
Отлично! Я не подошла даже на должность помощника переводчика! Моя  блистательная карьера привела меня к должности секретаря.
- Выполнять поручения начальства – значит, подавать ему кофе и забирать вещи из химчистки?
- В том числе.
- Это не совсем то, на что я рассчитывала, - сомневалась я. – У меня есть высшее образование.
- Не отказывайся, пожалуйста! – чуть ли не застонала от отчаяния девушка из отдела кадров, вдруг сменив официальное “вы” на “ты”. – Это отличная возможность! Здесь ты познакомишься с большими людьми! Ты сможешь добиться повышения!
Я все еще сомневалась.
- Здесь все кишит иностранцами! Может даже, сможешь выйти замуж! У меня нет твоей фотографии в резюме, но голос у тебя приятный, поэтому, думаю, ты выглядишь прилично.
Я прыснула со смеху. Но голова моя по-прежнему кипела. Что же делать? К черту! К черту! Нужно решаться! Часы тикают! Тик-так! Тик-так!
- Ну, - я зажмурилась, - хорошо. Ладно.
- Ты согласна? Правда? – торжественно взвыла девушка из отдела кадров, и я услышала, как она делится радостью со своими коллегами: - Я нашла! Я нашла секретаря!
- Да, я согласна, - говорила я, все еще не до конца понимая, что происходит.
- Так, - она попыталась успокоиться. – Значит, завтра тебе нужно быть здесь в восемь. Твой начальник придет в девять. До этого у тебя будет час, чтобы научиться всему и узнать, что, где и как.
- Хорошо.
- Ты спасла мне жизнь! Ну, до завтра!
- До завтра.
Повесив трубку, я все еще сомневалась, правильно ли поступила. В какой-то момент я даже хотела перезвонить ей и сказать, что поспешила, что отказываюсь. Но она звонила на домашний – я не могла определить ее номер.
Дьявол!


15 сентября 2011 года

Обладатель ста тысяч результатов поиска в Google

- Здесь лежит бумага. Вот здесь – канцелярия – карандаши, ручки, ножницы… - Дарья из отдела кадров спешно выдвигала ящики стола, показывая мне, где что находится. В спешке она забывала закрыть ящики и все время о них ударялась. – Здесь – бланки, здесь – печати. Пароль к твоему компьютеру я написала на листочке. Значит… что еще?.. – она оглянулась по сторонам, потирая ушиб на ноге. – Ах да! – быстро пошарив по карманам, она достала ключи. – Это ключ от кабинета мистера Хейли. Он есть только у него и у тебя. Пойдем.
Она вставила ключ в замочную скважину и открыла массивную дверь.
- Мистер Хейли всегда приходит ровно в девять. Ты должна быть на рабочем месте раньше него и открыть ему дверь.
Мы вошли в просторный светлый кабинет с огромными окнами от пола до потолка, обставленный строгой мебелью из темного дерева. От кабинета веяло холодом.
- Вот его обитель зла, - прокомментировала Дарья с чуть заметной улыбкой.
- Обитель зла?
- Сама узнаешь.
Эти слова вызвали у меня дурное предчувствие.
- Мистер Хейли не доверяет посторонним людям. Поэтому три раза в неделю, когда в его кабинете будут убираться, ты лично будешь следить за этим. На его столе будешь убирать ты и только ты. Отныне, доступ к его бумагам, кроме него самого, имеешь только ты. Если что пропадет – пеняй на себя.
Она предостерегающе подняла палец.
- Чем больше ты говоришь об этом мистере Хейли, тем больше надо мной сгущаются грозовые тучи, - я подошла к полкам и стала рассматривать дорогую канцелярию.
Во всем кабинете не было ничего, что могло бы дать мне хотя бы какое-то представление о личности этого мистера Хейли, ни фотографии его семьи, ни статуэтки, ни цветка. Только позади его большого комфортабельного кожаного кресла на стене висела мрачноватая картина, на которой была изображена выброшенная на берег лодка. Я невольно засмотрелась на нее. Выброшенная на берег лодка…
- Здесь у него бар, - Дарья постучала костяшками пальцев по закрытой дверце шкафа. – Сюда доступ имеет исключительно он сам. До его прихода тебе нужно рассортировать его почту на две стопки – то, что ему нужно прочитать, и то, что можно отправить в мусорную корзину. Кроме традиционной корреспонденции, тебе также нужно отсортировать письма в его электронном почтовом ящике. Я составила тебе список тех компаний и лиц, письма от которых должны попадать в руки мистеру Хейли. Все остальное ты будешь читать сама и решать, стоит ли ему тратить на это время.
Я кивала головой и делала пометки у себя в блокноте.
- В приемной есть все необходимое, чтобы приготовить кофе или чай. Мистер Хейли пьет исключительно крепкий кофе без сливок и сахара. Марку кофе я написала в списке вещей, которые ты должна покупать для него.
Тут я открыла для себя, что меня настораживают люди, в отношении которых слишком часто используется слово “исключительно”.
У меня начинал заходить ум за разум, а Дарья все продолжала рассказывать, с опаской поглядывая на свои наручные часы, будто хотела отделаться от меня до того, как сюда пожалует начальник.
- Он часто курит, - вспомнила Дарья. – Не забывай менять пепельницу в его кабинете, потому что он курит прямо на рабочем месте. Я также указала название сигарет, которые ты должна покупать для него в специализированном табачном магазине. Адрес я тоже написала. Кажется все, - она нервно заправила выбившуюся прядь волос за ухо. – Если что, звони мне.
Мы вышли из кабинета в приемную, где стоял мой стол.
- Не забывай поливать здесь у себя цветы, - напомнила она напоследок. – Так, я пошла.
- Постой-постой, - задержала я ее, пытаясь вспомнить, что хотела спросить. – А кто он такой? Какую должность он занимает? Кроме его имени я не знаю о нем абсолютно ничего!
Дарья недоверчиво выпучила глаза.
- Ты серьезно? Погугли его, там все о нем написано.
- Погуглить? Шутишь, да?
Но Дарья уже убежала. Я взглянула на часы – до прихода мистера Хейли, если верить предсказаниям, оставалось еще двадцать минут. Я обошла свои владения, нервно разминая пальцы, попыталась разобраться с кофемолкой, нашла чашки, подготовила все для того, чтобы быстро заварить кофе, заглянула в другие ящики, осмотрела все, что мне могло понадобиться. Компьютер на моем рабочем месте тихонько гудел. Я внимательно ввела пароль.
- Так, посмотрим, - я открыла в браузере Google и ввела в строку поиска “Джонатан Хейли”.
По моему запросу поисковик предложил около ста тысяч результатов. Но только я собралась открыть первую статью, как в конце коридора мягко звякнул лифт. Я услышала тихий шелест плавно открывающихся дверей. Мои ноги тут же стали ватными. Я встала и поправила свой скромный брючный костюмчик. Затем подбежала к зеркалу и пригладила волосы. Мягкие шаги медленно приближались. Наконец Джонатан Хейли вошел в приемную. И мы неловко уставились друг на друга, не понимая, что каждый из нас здесь делает. Я узнала в нем того самого мужчину, с которым ехала в лифте в тот вечер, когда проходила собеседование в отделе кадров.
- Hello [4], - я одарила его приветливой улыбкой. – I am your new secretary [5].
Он продолжал испытывающее смотреть на меня, теребя в пальцах связку ключей.
- Are they kidding me? [6] – недовольно бросил он.
Когда Джонатан Хейли вошел в кабинет, я осталась размышлять в одиночестве о том, как, черт побери, в первую же минуту знакомства со своим начальником, умудрилась вызвать его недовольство. Я определенно совершенствуюсь в своем таланте. Из прострации меня вырвал сигнал коммутатора на моем столе. После долгих озадаченных поисков я нажала нужную кнопку.
- Where is my coffee? [7] – хмуро спросил аппарат.
- It will be ready in a second [8].
Я бросилась к кофеварочной машине, проклиная все на свете. Зачем я вообще ввязалась во все это?! Я никогда не была особенно сообразительной в бытовых делах. Какой из меня секретарь? При желании я могу разобраться в квантовой физике или процитировать Пьера Корнеля, но от меня абсолютно нет никакого толку, когда я берусь за выполнение элементарных бытовых поручений! Я так нервничала, что не могла целую минуту открыть банку.
- Да что б тебя! – крышка полетела под стол.
Засыпав зерна в кофеварку, я еще долго пыталась вспомнить, какие кнопки Дарья говорила нажимать и для чего. Эту машину, видимо, сконструировали для полетов в космос, потому что кнопок здесь было не меньше, чем на панели управления каким-нибудь космическим кораблем! Когда наконец ароматный напиток черным потоком хлынул в чашку, я чуть ли не взмолилась в благодарности. Бросив в чашку две ложки сахара, я поспешила к кабинету Хейли и на полпути вспомнила, что Дарья наставляла меня подавать ему черный кофе исключительно без сахара. Спешно я вернулась назад. Голос Джонатана Хейли из коммутатора снова недовольно напомнил мне о кофе. Я заварила вторую чашку. Когда я вошла в его кабинет, он перебирал бумаги у себя на столе, явно недоумевая, как в этом хаосе найти то, что ему было нужно. Я невольно засмотрелась на его руки – бледные, с тонкими пальцами… и без кольца…
- Что бы вы понимали, вы уже третья за неделю, - мистер Хейли кивнул на место, куда поставить чашку. - Сделайте мне копии вот этих документов, - он вручил мне всклокоченный ворох бумаги. – Подготовьте мне расписание на всю неделю. Ваш предшественник должен был оставить для вас руководство, как это делать, - говорил он с характерными интонациями человека, привыкшего всю жизнь отдавать приказы. – И вызовите мне моего переводчика.
Выполняя какое-либо из поручений мистера Хейли на протяжении дня, мне все время приходилось повторять про себя все остальные его задания, чтобы не забыть. Мне даже не было, когда записать их. Принтер и копировальная машина работали безостановочно, наталкивая меня на мысль, что возможно, вырубкой тропических лесов в Южной Америке мы обязаны именно Джонатану Хейли. Только я успевала сделать что-то одно из списка поручений, как мой коммутатор его голосом отдавал новый приказ. Когда я пыталась разобраться с расписанием, мне позвонила Инга. Я прижала мобильный плечом к уху:
- Алло.
- Как поживаешь? – тут же спросила она, игнорируя какие-либо приветствия. – Если тебе интересно, Эго просто вне себя. Сейчас делает твою работу. Думаю, его вот-вот хватит сердечный приступ.
- Инга, я сейчас немного занята…
- А что случилось?
- Потом-потом.
Я повесила трубку.
Переводчица пришла немедленно. Я узнала в ней одну из тех девушек, которые ожидали собеседования вместе со мной. Из них четверых ее мне хотелось увидеть здесь меньше всего. В моем далеком от совершенства характере была одна черта, которая особенно портила мою жизнь, – сила первого впечатления: если человек не понравился мне с первого взгляда, мне уже будет очень трудно убедить себя в том, что я могла ошибиться. В широко посаженных глазах этой переводчицы было что-то от акулы – и это отвращало меня, а ее манера поправлять свои волосы просто сводила меня с ума.
- О! – удивилась она, увидев меня, и распахнула еще шире свои большие акульи глаза. – Ты тоже получила работу! – неподдельное удивление в ее голосе еще больше “расположило” меня к ней.
- Как видишь, - сдержанно ответила я. – Проходи. Мистер Хейли уже ждет тебя.
- Как тебе новое рабочее место? Крутотень, правда? – и она экзальтированно хихикнула. – Работать в такой компании – это просто предел мечтаний! Секретарь, конечно, не ахти какая птица, но, - она присела на край моего стола и продолжила доверительным тоном, - тебя ведь могут повысить. Если постараешься, через год получишь должность помощника переводчика, например. Конечно, чтобы стать ведущим переводчиком тебе нужно еще о-о-о-очень многому научиться, но если попадешь ко мне под крылышко, я с удовольствием поделюсь с тобой своим опытом.
Если бы только я была василиском, и могла убивать взглядом.
- Хочешь, я могу посоветовать тебе хорошие учебники.
- Спасибо за заботу, - я улыбнулась самой сладко-приторной улыбкой из своего арсенала. – Я как-нибудь сама справлюсь.
- Как знаешь, - акула вспушила челку пальцами и вошла в кабинет Хейли.
Под сладким соусом вежливости – блюдо из одних оскорблений.
Я должна была быть на ее месте. Я должна выполнять переводы, вести переписку, встречать иностранных гостей, делать что-то значимое. А вместо этого я копирую документы и завариваю кофе. Говоря словами Энн Ширли, - “моя жизнь – это кладбище разбитых надежд” [9].
Весь день приходили и уходили какие-то люди, оставляли для мистера Хейли сообщения, разрывали на части мой телефон, пытаясь добиться внимания моего нового начальника, который, казалось, управлял огромной империей, не выходя из своего кабинета. Говоря о первых впечатлениях… о мистере Хейли впечатление у меня сложилось несколько туманное. После целого дня общения я даже не знала, что о нем думать, а мне очень важно было знать, к какой группе людей его отнести, к тем, что со знаком минус, или к тем, что со знаком плюс. Подводя итог, могу сказать лишь то, что это был мужчина лет тридцати пяти, неженатый, как я уже успела заметить; почти целый день рядом с ним на столе стоял стакан виски со льдом, а позади висела эта странная картина с выброшенной на берег лодкой.
Я в империи Джонатана Хейли значила не больше, чем скрепка на его столе. Из его тона, с каким он ко мне обращался, и взгляда, который не выражал ничего, когда он был направлен в мою сторону, я вдруг впервые в жизни ощутила себя безликим, непримечательным представителем беспозвоночных, кем-то между кишечнополостными и плоскими червями.
- Я ухожу, - тихонько сообщила я, просунув голову в кабинет Хейли.
Не глядя на меня, он сделал жест рукой, позволяя мне идти. Клянусь, точно такой же жест я видела в фильме о каком-то узурпаторе. Ну да ладно. Чего еще ожидать от потомственного миллионера. Неужели я ханжа? Я задумалась об этом, надевая пальто. Нет, не ханжа. Просто, богатые люди, которых я видела за всю свою жизнь, все как один были похожи друг на друга, и я не ожидала, что Джонатан Хейли станет хоть в какой-то степени исключением из этого правила.
Два молодых охранника в холле довольно громко обсуждали прелести какой-то их общей знакомой.
Толкнув дверь, я застыла на месте – ливень яростно хлестал обнаженные вечерние улицы. Я порылась в сумке, но не нашла зонт. С жалостью я посмотрела на свои ботинки – еще одного марш-броска по лужам они не переживут, а покупать новые мне просто не на что. Я решила подождать на крыльце в надежде, что дождь скоро пройдет. Холод пробирал до костей. Как бы мне хотелось сейчас оказаться дома и забраться под плед с горячей чашкой какао, посмотреть какой-нибудь любимый фильм или просто послушать шум дождя. От этих мыслей стало еще тоскливее.
На крыльцо кто-то вышел. Я стояла в сторонке, занятая своими отчаянными попытками телепортироваться домой, и даже не заметила, что рядом со мной уже минуту стоит Хейли. Он докурил сигарету, поднял ворот своего пальто и, вжав голову в плечи, пошел к своей машине. В тот момент какая-то отчаянно-злобная мысль промелькнула у меня в голове – нет, все-таки я ханжа.
Черный Мерседес откликнулся двойным сигналом, когда хозяин нажал кнопку на пульте. Через плотную завесу дождя я видела, как Хейли открыл заднюю дверь, взял с сиденья зонт и направился назад к крыльцу. Открыв над собой большой черный купол, придерживая его между плечом и шеей, Хейли пытался снова закурить.
- Садитесь, - сказал он мне, выпуская в холодный воздух облачко дыма. – Я подвезу вас.
- Спасибо, я недалеко живу, - вежливо отказалась я, мысленно умоляя его уговорить меня.
В падающем из окна свете из-под зонта отчетливо виднелись холодные глаза-льдинки. Облако дыма снова окутало Хейли.
- Садитесь, - сухо повторил он, очевидно не оценив мою деланную скромность.
Он подставил мне зонт и провел к машине. Я нырнула в авто и оказалась в царстве роскоши. Запах кожаного салона вскружил мне голову. Хейли захлопнул дверь, обошел кругом и сел на водительское место.
- Куда вам?
Незнакомый мир благополучия, в который я так неожиданно погрузилась, видимо, оглушил меня, потому что я не сразу вспомнила, где живу.
- Вверх по проспекту Карла Маркса. Через два перекрестка – налево, - объяснила я.
- Скажите лучше адрес.
Я продиктовала адрес, и он внес его в GPS. Обработка информации системой заняла всего пару секунд.
- Это же на другом конце города, - во мраке салона бледное лицо повернулось ко мне.
- Да, - если бы можно было провалиться под землю от неловкости, я бы провалилась.
- Вы же сказали, что недалеко живете.
- Я просто не хотела доставлять вам неудобства, поэтому и сказала, что живу недалеко.
Не знаю, нагревалось ли кресло из-за встроенной в него функции подогрева, но где-то внизу мне стало жарко.
Хейли завел машину, и она словно ожила: загорелись лампочки, выдвинулся экран, заиграла музыка, ожила система GPS. Автомобиль плавно тронулся.
Я чувствовала, что нужно было заговорить о чем-то, но не имела представления, о чем можно говорить с Хейли.
- Ужасная погода. В смысле… я люблю дождь, но только когда я дома, в тепле, - “Господи, заткнись! – подумала я”. - Я видела у вас в кабинете картину. Это какой-то известный художник?
- Нет. Мой друг, - коротко ответил он, явно не имея никакого желания развивать эту тему.
Следующие пару минут мы молчали.
- Так как вас зовут? – Хейли свернул на проспект.
- Валерия Савина.
- А короткое имя у вас есть?
- Лера.
- Лера, - повторил он, пробуя имя на вкус. – И отчего все ваши женские имена заканчиваются на “а” или “я”? Это сводит меня с ума. Я каждый день называю людей чужими именами просто потому, что все они звучат одинаково.
- Так уж сложилось… - я не нашла более вразумительного ответа на беспричинное возмущение Хейли.
Еще несколько минут ужасно некомфортного молчания. Я усиленно рассматривала городские пейзажи за окном.
- Умеете водить? – вдруг спросил Хейли.
- Нет, - честно призналась я. – Я пробовала как-то, но быстро поняла, что это плохая затея.
- Жаль. Секретарь должен уметь водить.
- Секретарь должен быть почти как Супермен.
О, Боже! Что за идиотские шутки! Я покосилась на Хейли. Но он, кажется, был где-то очень высоко в облаках и только между прочим нисходил на землю для коротких диалогов со мной.
- Завтра меня не будет до одиннадцати. Хочу, чтобы вы забрали из химчистки мои вещи. Откройте бардачок.
Я потянула за ручку, и маленькая дверца плавно опустилась.
- Поищите там талон.
Среди записных книжек, чехлов для очков, визиток и прочих мелких вещей я обнаружила маленький клочок бумаги.
- Возьмите его. По нему сможете забрать мои вещи. Там указан адрес.
Перспектива утренних пробежек по магазинам и химчисткам для Хейли совершенно не возбуждала меня.
Хейли остановил машину на перекрестке. Над нами навис красный фонарь светофора. В тишине монотонно постукивали дворники, разгоняя бесконечно стекающую по лобовому стеклу воду. Мы молчали несколько улиц, один проспект и мост. Говорила только система GPS.
- Через неделю вторую, когда всему научитесь, подберите себе ассистента. Одна вы со всеми моими поручениями не справитесь, - заговорил Хейли.
- Хорошо.
Мы въехали во двор жилой высотки, машина мягко закачалась на ухабах и кочках. Хейли недовольно покачал головой, осторожно объезжая самые большие ямы, наполненные водой.
- Все еще уверены, что женские имена – это самое страшное в нашей стране? – с иронией заметила я.
Но Хейли не рассмешила моя шутка.
- Больше всего меня удивляет то, что вы все еще можете надо всем этим смеяться.
“ - Ну, а что мне еще остается делать? - подумала я”
- Последний подъезд, - я указала рукой.
Машина остановилась у тротуара.
- Спасибо, - я взялась за ручку двери.
- Не стоит, - отмахнулся Хейли. – Пейте побольше чаю – с таким графиком, как у вас, некогда болеть.
- Да, я понимаю. Буду пить английский чай, - пообещала я, выбираясь из машины. – Хотя, скорее всего, он из Китая.
В свою холостяцкую обитель я вернулась с голодным желудком и ноющими ногами. Пустые холодные комнаты встретили меня темнотой. Я пнула в сторону ботинки и прислонилась к стенке, чтобы отдышаться и осознать, как вдруг за один только день моя жизнь перевернулась с ног на голову. И почему-то мне казалось, что эту перемену, к лучшему она или к худшему, я не смогу обернуть вспять. Какое-то неспокойное, мятежное море колыхалось у меня в душе.

“Мультимиллионер из Великобритании расширяет свою сталелитейную империю”, “Джонатан Хейли покупает завод в Украине”, “Таинственный конкурент скупает акции корпорации Хейли и Робертс”, “Скандальный развод”, “Модель Никки Росс пытается отсудить дочь у мужа”, “Встать, суд идет! или Богатые тоже плачут”, “Раскол в звездной семье английских миллионеров”, “Деньги против известности: кому достанется дочь?”, “Мать лишают родительских прав”, “Хейли всегда побеждают – маленькая Хелена останется со своим отцом” – подобными заголовками была обозначена в сети жизнь Джонатана Хейли.
Мне вдруг снова вспомнилась выброшенная на берег лодка.


21 сентября 2011 года

Выходной день в фитнес-центре

- Привет, подруженька! – Инга с порога бросилась мне на шею. – Поздравляю!
Я была еще в пижаме и едва открыла глаза.
- Я купила нам шампанское и торт!
- В честь чего? – я пригладила волосы.
- Ну как же! Новая работа! Отметим!
Мое заспанное лицо, изрядно помятое интимной близостью с подушкой, попыталось улыбнуться.
- Да, конечно, - охрипшим голосом сказала я. – Дай мне пару минут – я должна привести себя в порядок.
Я пошлепала разношенными тапочками в ванную. Включила воду, выдавила немного пасты на зубную щетку и сунула ее в рот.
- Где у тебя бокалы?!
- В шкафшике над холо’ильником, - ответила я, не переставая чистить зубы.
Приняв более или менее человеческий вид, я поплелась на кухню.
- Шампанское с утра? – недоверчиво покосилась я на бутылку.
- Какая же ты зануда! Ты можешь хоть когда-нибудь позволить себе чуточку безумия?! – Инга с визгом выстрелила пробкой в потолок. Я от неожиданности вжала голову в плечи.
Пена вырвалась дикой струей из бутылки, и Инга поспешила подставить бокалы.
- За твое счастье! – провозгласила она. – Пусть у тебя наконец все будет так, как ты того заслуживаешь!
Мы звякнули бокалами, и приложились к шампанскому.
Инга была моим спасением, особенно в самые темные времена. Пусть мы с ней были совершенно разные, но что бы я делала без нее? Она для меня настоящий гуру в науке выживания. Мы делили много воспоминаний о том, как мы с ней учились и сколько всего мы пережили вместе: я была дружкой у нее на свадьбе, она утешала меня, когда я рассталась с парнем, я встречала ее у роддома вместе с ее мужем и крестила ее дочь. Сколько слез было пролито нами в жилетки друг друга, и сколько было сказано и выслушано слов. Раньше, до встречи с Ингой, я не верила, что между женщинами вообще возможна какая-либо дружба.
- Спасибо, - я обняла ее одной рукой и прижалась щекой к ее щеке. – Ты же знаешь, без тебя я не протянула бы здесь и дня.
- Еще бы! – отшутилась она, но я заметила блеснувшие в уголках ее глаз слезы. – Мы всегда помогали друг другу, с самого первого дня, как познакомились. Помнишь? Еще с тех пор, как сели за одну парту. Ты дала мне списать, и с той секунды все было решено. Тогда это так много значило, - она улыбнулась.
- Да, я помню.
- И знаешь, что мы должны сегодня сделать в честь нашей дружбы?
Она взяла свою сумочку, покопошилась в ней и выудила какой-то яркий купон.
- Абонемент на двоих в фитнес-центр!
- О! – как-то неопределенно воскликнула я.
- Что?
- Я ненавижу все эти фитнесы, пилатесы… ты же знаешь… я и спорт – нам никогда не быть вместе.
- Ну, пожалуйста! Один разок! Ради меня! – она посмотрела на меня глазами сенбернара.
Я надула щеки.
- Ладно.
- Ура!
Инга была большой любительницей косметических салонов, а там ей часто удавалось раздобыть какое-нибудь приглашение в спа-центр или в сауну. От всего этого у меня зубы сводило. Но она всегда умела втянуть меня в какую-нибудь авантюру. Пару раз мы бывали на концертах и даже на фестивале байкеров, когда в городе собиралось великое множество мужчин в кожаных куртках, разъезжающих по улицам на шикарных Харлеях и Дукати.
- Я хочу услышать все в самых мелких подробностях о твоей новой работе! – потребовала Инга, всегда жадная к деталям.
Мы быстро собрались и вышли из дому. Начинать с того, что вместо должности переводчика, я получила в руки талон из химчистки и разрешение лично убирать у начальства на столе, было унизительно. Я решила ошеломить Ингу другим.
- Миллионер? Ничего себе! – не поверила она своим ушам. - И как он тебе? Ничего?
- Симпатичный, лощенный, заносчивый, - пожала я плечами.
Мы завернули за угол и стали подниматься вверх по проспекту. По старинной брусчатке шелестели шины автомобилей.
- А работа? Нравится работа?
Я поджала губы. Ответила не сразу – позволила себе немного драматичности.
- Тяжело, скучно, унизительно. Всю эту неделю я только то и делала, что заваривала кофе и чистила пепельницы. Поверить не могу! После пяти лет в университете, с красным дипломом!
- Кого волнуют дипломы? – фыркнула Инга.
- Но мне нравится зарплата.
- Еще бы! Теперь ты сможешь быстрее собрать нужную сумму.
- Да.
- Ты уже говорила об этом своему отцу?
- Нет.
- А маме?
Я покачала головой.
- Это их шокирует. Я уверенна, - Инга придержала меня за руку, когда мы подошли к дороге. Мимо проносились машины.
- У меня уже есть пять тысяч долларов. Теперь я смогу откладывать больше. Через полгода у меня будет еще пять. Возьму в кредит еще пятнадцать.
- Этого будет достаточно? Я могу тебе одолжить, если нужно.
- Нет, Инга, твоей Маше скоро идти в школу. Я не хочу брать у тебя деньги.
- Как знаешь. Но помни, что я всегда помогу, - она ласково улыбнулась. Иногда мне казалось, что она умела быть ласковой только со мной. Для других у нее находилось достаточно колючек и яда. Из-за этого, наверное, я любила ее еще сильнее.
- Хорошо, - и я улыбнулась ей в ответ. – Думаю, кредита хватит. Операция стоит двадцать тысяч. Еще на перелет до Израиля и обратно.
Мы перебежали через дорогу. Светофоры не работали. Регулировщик резко присвистнул на водителей, чтобы они трогались.
- Знаешь, что самое противное, - Инга сунула замерзшие руки в карманы пальто. – То, что настоящую свободу дают только деньги.
Когда мы вошли в стеклянные двери салона, нас встретила гибкая, как пантера, инструктор по фитнесу – высокая, стройная блондинка с упругим телом. Инга продемонстрировала ей наш абонемент, и блондинка, эффектно махнув копной выкрашенных ламинированных волос, пригласила нас в комнату, в которой мы могли переодеться. Из забавных правил, вычитанных в Интернете: “Чем длиннее и оригинальнее у девушки маникюр, тем бесполезнее ее жизнь”. Я посмеялась над мыслью.
Мы надели свои треники и направились в тренировочный зал.
В зале стали собираться женщины в обтягивающих трико. В основном, это были женщины бальзаковского возраста, жены толстосумов, которые, отправляя своих женушек на фитнес, маникюр или в косметический салон, забавлялись со своими молодыми любовницами.
Среди богатых клиенток появилась белокурая красотка, которая встретила нас у входа.
- Прошу вас, занимайте позиции. Мы сейчас начнем.
Нарочито-интеллигентная манера говорить слишком контрастировала с остальной частью мисс-фитнесс. Мягкой кошачьей походкой эта дива подплыла к музыкальному центру, нажала кнопочку, и из всех углов зала динамики заиграли интенсивную, подзадоривающую музыку.
- Как обычно, начинаем с растяжки! – объявила белокурая дива и стала перед нами в такой позе, что я не смогла сдержать улыбку.
- Боже, - я пыталась повторять за ней движения, но меня душил смех.
- Сделай парочку из этих движений, когда останешься наедине с этим Хейли у него в кабинете, и твоя судьба будет решена, - Инга старательно растягивалась, как и показывала блондинка. Ее чрезмерное усердие смешило меня еще больше.
Я посмеялась, но почему-то идея женить на себе Хейли неожиданно грянула у меня над головой, как весьма привлекательная перспектива. Как странно… будь на моем месте любая другая достаточно амбициозная девушка, она, пожалуй, подумала бы об этом в первую очередь и сделала бы все возможное и невозможное, чтобы поймать на удочку такую крупную рыбу, как Хейли. В тот момент я даже пожалела, что мое воспитание и убеждения стояли непроходимым препятствием на пути такой головокружительной авантюры.


14 октября 2011 года

Я делаю первый шаг

Примерно через две недели после того, как я начала работать на корпорацию Hailey & Roberts, мне довелось следить за организацией и проведением одного большого события – встречи высшего руководства, верхушки пирамиды управления, с начальством среднего и низшего звена. Все, что требовалось от меня, это проверить исправность аппаратуры для показа презентаций, побеспокоиться о воде для выступающих и слушателей и о закусках, которые должны были подать после встречи в виде шведского стола.
- Уже все готово, мистер Хейли. Все ждут вас, - сообщила я через коммутатор.
Когда Хейли появился в зале, многие из низшего руководства, увидев его впервые, не слишком-то скрывали любопытство и откровенно глазели на него, вытягивая шеи и вставая на носочки. Но для Хейли, видимо, в этом не было ничего нового, о чем говорило его потрясающее самообладание.
Начальники разных отделов выступали с докладами, комментировали графики, высказывали свои пожелания. Был здесь и Виктор Геннадиевич, главный инженер завода, который докладывал о состоянии оборудования на предприятии. Я спешно записывала за ним термины, которых не понимала. В какой-то степени акула была права, когда сказала, что я не готова для такой работы. Но я научусь. Обязательно научусь.
“ – Мне нужна эта должность, - сцепив зубы, я снова записала в блокноте”. Я много лет мечтала быть переводчиком в такой компании. Осталось сделать лишь несколько последних шагов.
Когда был разобран последний график, и последний выступающий поблагодарил всех за внимание, Хейли отправил меня собрать доклады, чтобы ознакомиться с ними лично.
Всех пригласили к шведскому столу. Лавируя между менеджерами, смакующими креветочный салат, я пробралась к Виктору Геннадиевичу. Он все еще продолжал с запалом рассказывать одному из коллег о катастрофическом состоянии грузоподъемного оборудования.
И тут мне в голову пришла идея. Я неуверенно остановилась возле них, притворилась, что выбираю закуски, и прислушалась к их разговору. От дерзости задуманного меня бросило в жар, а потом обдало холодом. Прижав к груди папку с документами, которую я повсюду таскала с собой, чтобы в нужный момент подать мистеру Хейли, я подошла ближе.
- Здравствуйте, Виктор Геннадиевич.
Большая голова, плотно насаженная на толстую шею, повернулась в мою сторону. Широкое красное лицо дружелюбно улыбнулось.
- Откуда такая красота? – спросил он зычным голосом, отчего все стоявшие неподалеку люди оглянулись на нас.
- Меня зовут Лера, - немного смущенно сказала я, протянув ему руку.
Виктор Геннадиевич крепко пожал ее, едва не раздавив мои пальцы.
- Мистер Хейли просит ваш доклад.
- Почему бы и нет. Пусть читает на здоровье, - Виктор Геннадиевич достал из потертой папки скрепленный степлером доклад и отдал его мне. – Ну, как этот Навуходоносор? – Виктор Геннадиевич кивнул в сторону Хейли. – Обжился уже на нашей ниве?
- Виктор Геннадиевич, - его собеседник в очках с толстыми стеклами предостерегающе взял его за локоть.
- А что? – удивилось широкое лицо. – Что тут скрывать. Продали мы родину захватчикам. Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, была французу отдана?
- Виктор Геннадиевич, - снова предостерег его коллега в очках.
- А мистер Хейли хвалил вас, - перехватила я инициативу.
Инженер удивленно свел косматые брови.
- Да, - продолжала я. – Он говорил, что большие предприятия держатся на таких умелых руководителях, как вы.
- Неужели? – продолжало удивляться большое красное лицо.
- Более того, у мистера Хейли к вам просьба, - “– Сейчас не время давать задний ход, - подумала я, крепче прижимая к себе папку”. – Дело в том, что мне нужно разобраться в работе предприятия, изучить все его отделы, ознакомиться с оборудованием, чтобы я могла проводить экскурсии по предприятию для иностранных гостей. Поэтому мистер Хейли просит вас дать мне всего несколько ознакомительных уроков, показать чертежи, объяснить терминологию.
- Нет, ну как будто мне больше заняться нечем! – Виктор Геннадиевич развел руки в стороны.
Не очень-то я и рассчитывала на то, что он согласится, но все-таки стоило попробовать. Было бы неплохо, если бы мне удалось изучить все изнутри, понять процессы.
- Ладно. Я передам мистеру Хейли ваш доклад.
Я нырнула между спинами в поисках директора по качеству, который тоже выступал.
Шведский стол пользовался огромной популярностью. Пока менеджеры выхватывали с подносов салаты в корзинках из теста и делились впечатлениями о новом высшем руководстве, я собирала доклады.
Свита Хейли стояла в стороне и шепталась о чем-то. Меня занимала их странная привычка говорить тихо даже среди людей, которые не понимали их языка.
Я передала Хейли собранные бумаги. Даже не взглянув на них, он перепоручил их акуле, которая безмятежно потягивала вино из натертого до ослепительно блеска пузатого бокала, несомненно чувствуя себя хозяйкой вечера.
- Мне нужен перевод до конца недели.
Акула недоверчиво взглянула на стопку докладов с замятыми уголками.
- До конца недели? – уточнила она.
Но Хейли уже был занят разговором с одним из своих вездесущих консультантов, вечно нашептывающих ему что-то.
- Яна, - акула протиснулась к своей помощнице, - Хейли дал мне доклады на перевод. До конца недели. Разделимся: половину – тебе, половину – мне.
- С чего это вдруг? – Яна взяла канапе с подноса и стянула зубами зеленую оливку со шпажки. – Он тебе дал эту работу – вот и выполняй.
- Ты – мой помощник! – напомнила Яне акула, настойчиво протягивая ей половину докладов.
- Да, и работы у меня хватает. Завтра я еду с консультантами Хейли заключать договор с поставщиком, а послезавтра перевожу тренинг для работников завода. Так что, тебе придется обойтись без меня.
Акула поймала на себе мой взгляд и, злобно мотнув волосами, шлепнула стопку докладов на стол.
“ – Значит, - я отвернулась, притворившись, что ничего не слышала из их разговора, - не все спокойно в Датском королевстве”.
Со столов смели все, даже пару бокалов кому-то удалось увести. Я следила за тем, как работники кейтеринговой компании укладывают посуду в коробки и складывают скатерти.
Из зала я вышла, обрывая руки двумя большими динамиками, которые я одолжила в ИТ-отделе.
- Подождите! - окликнули меня. Я остановилась на лестнице и оглянулась.
Меня к себе жестом руки подозвал раскрасневшийся от вина Виктор Геннадиевич. Алкоголь расправился с возмущенными морщинами у него на лбу. Рядом с ним стоял его коллега в характерных очках ученого.
Я осторожно спустилась по лестнице.
– Ну что с тобой поделаешь, дочка, - он окинул меня взглядом, как какой-нибудь замысловатый плавильный котел, к которому он не знал, как подступиться. – Скажи вот ему спасибо, - Виктор Геннадиевич кивнул на своего друга. – Он у нас большой дипломат.
- Ой, спасибо большое! – я неуклюже подтянула сползающие динамики.
Лица инженеров смягчились отеческими улыбками. Я была хорошо знакома с подобным типом пожилых мужчин, которые питали некоторую снисходительность к молодежи, и были готовы бесконечно и бескорыстно  выколачивать дурь из их голов во благо будущего. Именно это мне и было нужно!
- Зайди ко мне завтра после шести, что-то придумаем, - решил Виктор Геннадиевич.
- Спасибо вам большое! – и, поддерживая динамик коленом, я схватилась за его большую красную руку, похожую на клешню сваренного лобстера.


15 октября 2011 года

Шурупики всякие…

Когда я в первый раз пришла к Виктору Геннадиевичу, он выглядел так, будто надеялся, что я забуду о назначенной встрече. Но все-таки, устало вздохнув, он напоил меня чаем, угостил вкусным домашним печеньем, которое ему испекла жена, и пригласил прогуляться по царству машин и конвейеров, в котором он был царем. Он, конечно, догадывался, что в производственном процессе я понимаю так же много, как он – в способах перевода неопределенного артикля, поэтому с самого начала он очень гуманно представил мне сферу своей деятельности с таким несколько озадаченным видом, с каким обычно родители пытаются объяснить своему ребенку, почему провалилась их теория о капусте и аистах.
- Завод поделен на цеха, - говорил он четко, членораздельно и громко, будто кроме всего прочего я еще плохо слышала и страдала аутизмом. – Цех номер один занимается производством тяжелых стальных отливок. Цех номер два… записала? – спросил он, заметив, что я спешу нацарапать у себя в блокноте каждое его слово. – Цех номер два – производство стальных и чугунных отливок. Цех номер три – электрошлаковое литье.
На этом у меня сломался стержень карандаша. Я достала из сумки ручку.
- Каждый цех поделен на участки: формовочный, смесеприготовительный, плавильный, стержневой, термообрубной… ну, записала, что ли? А чем предприятие занимается, знаешь?
- Ну, как... – нерешительно начала я, покусывая кончик ручки. – Сталелитейное предприятие же… - чувствовала себя двоечницей.
- Ну, - подталкивал он меня к следующей мысли. Но я так и не смогла сказать ничего более вразумительного. Виктор Геннадиевич обреченно вздохнул, как вздыхает дрессировщик, пудель которого никак не хочет выполнять трюк. – Чтобы ты знала, мы здесь производим стальные листы, балки, трубы, брусья, профили, стальные канаты, метизы, в общем…
- Метизы? – переспросила я с совершенно потерянным видом.
- Болтики видела, когда-нибудь? – спросил он с иронией. – Такие маленькие спиралевидные стержни с шляпками.
- Я поняла, - сказала я с самым серьезным видом.
- Метизы – это любые изделия из металла: шурупики, гвоздики, пилы, ножи, винты, гайки. Ясно?
- Ясно.
Продолжался урок в кабинете Виктора Геннадиевича.
- Ты пей чай, - напомнил он. Заметив мой кислый вид, он решил меня подбодрить: – Ты не пугайся. Первый шаг всегда самый сложный. Скоро будешь еще других учить, что такое сталелитейное дело, это я тебе обещаю.
Домой я вернулась уставшая, но в боевом духе. Руки у меня были заняты целой стопкой книг, которыми меня немилосердно снабдил Виктор Геннадиевич.
Изогнувшись в самой невероятной позе под грузом книг, я пыталась попасть ключом в замочную скважину, когда из соседней квартиры вышла Марья Михайловна, у которой я снимала жилье. Из ее квартиры потянуло тошнотворным запахом слежавшихся вещей и жареного лука – запахом неминуемой старости.
- Добрый вечер, Лерочка, - сказала бабушка сыпучим голоском, которому уже очень трудно было преодолевать расстояния.
- Добрый вечер, - я все еще пыталась открыть дверь.
- Ну что, нашла уже квартиру?
Во всей этой безумной канители, связанной с новой работой, я совсем забыла, что мне нужно было подыскать другое жилье.
- Да, почти что, - соврала я, поворачивая ключ в замочной скважине.
Марья Михайловна полезла в шкаф за банкой консервированных огурцов.
- Так жалко мне, что ты уедешь. Мне теперь к новым жильцам привыкать. Но все дорожает, и арендная плата тоже.
Я ответила парой дежурных улыбок на ее причитания, которые, впрочем, не были достаточным поводом для того, чтобы я простила ей завышенную стоимость второсортного жилья, и прошмыгнула в квартиру.
Вечер я провела за увлекательной книгой под многообещающим названием “Смесеприготовительное оборудование”. И хотя вечер был окончательно повергнут в руины этим отвратительным чтивом, я легла спать с чувством удовлетворения оттого, что приблизилась к своей мечте на 155 страниц.


19 октября 2011 года

Я делаю второй шаг

Не возложишь себе на чело корону, если не снесешь с плеч чью-то чужую голову. И очень скоро мне представилась такая возможность. И моя рука, сжимающая меч, не дрогнула.
- Дело в том, - подступилась акула издалека, - те доклады, которые вы передали мне в понедельник… я не смогу перевести их до конца недели.
Ее большие глаза отяжелели от усталости. Вид у нее был осунувшийся. За неимением времени на должный уход на ее ногтях облез лак, оставив только безобразные следы цвета фуксии. Такую оценку я успела дать акуле, лишь мимолетно взглянув на нее: я разбирала завалы бумаг на журнальном столике в кабинете Хейли.
Сам же Хейли, безразличный к чужим обстоятельствам, немилосердно молчал. Он всегда придавал себе вид занятости, избегая каких-либо вспышек эмоций, хороших или плохих. Акула нервно теребила злосчастные доклады.
- Уже пятница, - от Хейли повеяло холодом, как от морозильной камеры.
- Я переводила день и ночь, - голос акулы дрогнул от накопившегося напряжения.
Лазуритовые глаза Хейли выразительно блеснули синевой в свете яркого солнечного луча, падающего из окна.
- Вам тяжело справляться со своей работой?
- Нет, - акула качнула головой – прядь рыжеватых волос выбилась из-за уха и закрыла ей пол-лица, как кулиса скрывает позор актера, забывшего на сцене слова.
- Вы дотянули до пятницы, чтобы сказать мне, что не справились с заданием. Теперь вашу ошибку некогда исправлять.
Внутри меня вдруг полыхнула дерзкая идея. За какую-то долю секунды я вся уже была объята этим пламенем. Отсутствующим взглядом я уставилась на папку в моих руках. Волнение стало пассировать мои внутренности на медленном огне. Я должна была озвучить свою идею. Но не решалась.
- Сколько вы перевели? – Хейли протянул руку, и акула вложила в нее стопку отчетов.
- Половину.
- Что предложите делать с остальными? – лазуритовые глаза не знали милосердия.
Акула облизала губы. Какое предложение могла она выдвинуть в ответ на риторический вопрос недовольного начальства?
“ – Это твой шанс! – кричал голос внутри меня, а волнение продолжало томить мои внутренности в сковороде”.
- Если бы вы дали мне еще пару дней…
- Я могу перевести, - вырвалось из меня, как икота.
Хейли и акула одновременно повернули ко мне головы.
- Я могу перевести оставшиеся доклады до завтра.
Акула только насмешливо хмыкнула.
- Никто не сможет перевести это за ночь, тем более секретарь без опыта.
Но Хейли не спешил отвечать. Он встал из-за стола и, поглядывая на меня, прогулочным шагом прошелся до бара, скрытого в шкафу. Он провел пальцем по гладкой ручке, открыл дверцу, бесцельно заглянул внутрь, где ровными рядами стояли тонкие и пузатые бутылки с напитками разных цветов, от глубоких янтарных оттенков, до бордовых и золотых.
- Даже не думай, - одними губами проговорила акула, пока Хейли не видел.
Но я просто не имела права отступить сейчас. Молния не бьет в одно и то же место дважды, так и шанс предоставляется только один.
- Я много лет работала переводчиком, - решила я добавить гирю на свою чашу весов. – Я справлюсь.
- Работала где? В захудалом деревенском бюро?
Я метнула в нее взгляд, чтобы она заткнулась.
Хейли закрыл дверцу бара. Он повернулся и внимательно посмотрел на меня.
- Что ж… завтра суббота – меня здесь не будет. Доклады привезете мне домой, - Хейли не спеша вынул из подставки небольшой квадратик расчерченной бумаги и нацарапал свой адрес.
Акула нервно мотнула головой. Она понимала, что в глубоком синем море на каждую крупную рыбу найдется и более крупная. Тем более, в обманчивой темной пучине никогда не скажешь точно, какого размера рыба движется тебе навстречу где-то там, вдалеке. Она приняла меня за мелкую рыбешку, но ведь даже у мелкой рыбешки бывают острые зубы.


20 октября 2011 года

Переводческий фокус

На улице бушевала гроза. Деревья, подобно жрецам, припадали к земле, поклоняясь силе стихии.
Этим ранним дождливым утром город еще спал, и жизнь в нем раскочегаривалась очень медленно. От вида редких сонных прохожих, прячущихся под зонтами, и вывесок с надписью “закрыто” на целом ряде магазинов, я почувствовала, как сильно устала за эту ночь. Но сильнее усталости было только волнение – я постоянно подергивала ногой. Предстоящая встреча с Хейли значила многое для меня, для моей будущей карьеры. Сердце, заведенное кофеином, отплясывало дикий ритм.
За рулем старенького форда сидел Саша. Останавливаясь на перекрестках, он зевал во весь рот.
После кочек и ухабов, которыми были испещрены улицы индустриальных районов города, гладкая лента подъездной дороги к дому Хейли показалась нам гранью, отделяющей наш мир убогих нужд от недостижимого богатства и благополучия.
- Это здесь? – Саша припарковался у входа в высотку в тридцать три этажа.
Мы оба посмотрели через залитое дождем лобовое стекло на стеклянные входные двери, за которыми уютно расположился залитый желтым светом мраморный холл.
- Ну, удачи, - Саша взял с заднего сиденья папку и вручил ее мне, как знамя победы.
Вжав голову в плечи, я вышла под дождь и быстро пробежала расстояние до крыльца. Дружелюбного вида швейцар открыл мне двери.
За конторкой меня встретил консьерж. Невозможно было не обратить внимания на его улыбку – два ряда поразительно крупных зубов сияли белизной навстречу зажиточным жителям дома и их гостям.
- Чем могу помочь? – даже когда консьерж заговорил, его растянутые в улыбке губы почти не шевелились.
- У меня назначена встреча с мистером Хейли, - как завороженная смотрела я на этот памятник стоматологических инноваций.
- Подниметесь к нему или подождете здесь?
- Даже не знаю. Мне нужно отдать ему эти бумаги лично в руки, - я продемонстрировала папку.
- Понимаю. Сейчас я ему сообщу, что вы пришли, - ухоженная рука молодого консьержа сняла трубку телефона, другая набрала номер квартиры.
Чтобы не пялиться на его зубы, я решила оглянуться по сторонам. В холле был оформлен уютный уголок для посетителей, где они могли присесть, ожидая кого-то. На стене за конторкой консьержа были ячейки для почты и газет жильцов дома.
- Мистер Хейли ожидает вас, - сообщил рот полный зубов.
- Спасибо.
- Поднимитесь на лифте на последний этаж. Квартира 65.
Лифт мелодично звякнул, дружелюбно распахивая передо мной свои объятья. Я нажала кнопку 65: холл и консьерж исчезли за плавно сомкнувшимися створками.
На последнем этаже мягкий ковролин провел меня в самый конец коридора, где у открытой двери меня ожидала пожилая полная женщина в рабочей форме домработницы.
- Проходите, пожалуйста, - она пропустила меня в квартиру.
На пороге этого пустого, уставленного неразобранными коробками пентхауса, мною с новой силой овладело волнение.
- Мистер Хейли сейчас занят. Говорит по телефону. Подождите его. Сюда, - домработница сопроводила меня в гостиную с огромным черным роялем, раскинувшим свои крылья посреди этого необжитого гнезда.
На крышке рояля бесформенной грудой лежали нотные тетради. Мне вдруг стало неловко оттого, что я увидела краем глаза обнаженную душу Хейли с такой стороны, которая вполне могла пошатнуть образ холодного миллионера. “Шопен” – было написано на обложке. Я отвела глаза. Домработница стала что-то доставать из коробок и складывать стопками прямо на полу.
- Коробки все приходят и приходят. Сначала одежда, потом книги, - поделилась она. – Хотите чаю или кофе? – спросила она между прочим.
- Нет, спасибо. Меня внизу ждут. Я только на минутку.
- Присядьте.
Я опустилась на красивый, но совершенно неудобный спартанский диван. Такой диван мог выбрать только холостяк. Все еще испытывая смущение, я оглянулась по сторонам. Где-то щелкнула дверь, и до меня донесся голос Хейли. Он говорил по телефону, меряя шагами соседнюю комнату, то появляясь в поле зрения, то исчезая. На нем были джинсы и футболка – таким мне было непривычно его видеть.
- 25 percent? It must be enough. Good job, Tom. I think you know how much I appreciate your help [10].
В какой-то момент мы с Хейли встретились взглядами. Я поняла, что случайно услышанный мной отрывок разговора не был предназначен для посторонних ушей.
- I’ll call you back, Tom [11].
Хейли оставил мобильный на столе и вышел ко мне.
- Доброе утро.
- Доброе утро.
Я отдала ему папку.
- Хотите кофе? – Хейли перебрал пальцами скрепленные документы. – Или чаю?
- Нет, спасибо, меня…
- Здесь все? – недоверчиво спросил Хейли. – Все двадцать четыре доклада?
- Да.
- Вы перевели двадцать четыре доклада за ночь? – Хейли продолжал пересматривать их, будто пытаясь найти какой-то подвох.
- Ну, вы же просили привезти их вам сегодня утром, - я растерянно подтянула сползающую с плеча сумку.
На лице Хейли – смесь недоверия и искреннего желания поверить.
- Да, я просил, но… не думал, что это вообще возможно, - он удивленно выдохнул над графиками и схемами.
- Я долго работала переводчиком… у меня есть опыт…
Хейли и это не до конца убедило.
- Если честно, не хочу разгадывать ваши профессиональные тайны. Пусть для меня это все останется удивительным фокусом. Пока еще не знаю, какой из вас переводчик, но помощник из вас неплохой.
Это была первая похвала с его уст, первые слова, которые вообще выражали хотя бы какие-то эмоции, потому что кроме привычных сухих команд, которые он отдавал мне ежедневно утром, в обед и вечером, будто в качестве какого-то лечения, я не слышала ничего другого.
- Вообще, я всегда хотела быть переводчиком. И надеюсь в будущем получить эту должность, - я никогда не была сильна по части тонких намеков, поэтому мои слова прозвучали практически как просьба.
Хейли все еще с несколько пришибленным видом перелистывал доклады.
- Может быть, - он безразлично пожал плечами – моя судьба интересовала его примерно так же, как сокращение популяции длинноухих тушканчиков в пустыне Гоби. – Ну что ж, до понедельника. Мария проводит вас к выходу.
И не дожидаясь моего ответа, Хейли вернулся в свой кабинет.
- До понедельника, - сказала я в ответ захлопнувшейся двери.
Мария, безукоризненно вежливая домработница Хейли, выпроводила меня из этого волшебного мира роскоши.
Когда я снова запрыгнула в машину, Саша дремал, положив голову на руль.
- Ну, как все прошло? – он потер руками лицо. – Твой царь Мидас доволен проделанной работой?
- Думаю, доволен. Но его эмоциональный диапазон не позволил ему сказать ничего больше, чем просто “Вы неплохой помощник. Увидимся в понедельник”.
- Ну, из его уст услышать такое – все равно, что получить комплимент.
- В любом случае, я так благодарна тебе и Инге. Я бы ни за что не перевела все это за одну ночь.
Саша отмахнулся и завел машину. Дворники снова заметались из стороны в сторону. Я подперла голову кулаком – хотела уснуть, но сон окончательно и бесповоротно ускользнул от меня.


24 октября 2011 года

Урок номер тринадцать

Но сдаваться я была не намерена. С Хейли или без него я собиралась добиться своего. Я продолжала занятия с Виктором Геннадиевичем, которые каждый раз делали меня на шаг ближе к цели.
- Литые заготовки, - прочел Виктор Геннадиевич первый пункт из моего списка выученных слов.
- Cast bars.
- Правильно, - кивал он, проверяя по листку перевод. – Кольца раскатные.
- Rolled rings.
- Дробилки.
- Crushers.
- Грузоподъемная техника.
- Load lifting machines.
- Автокран.
- Truck-mounted crane.
- Гидравлическая соединительная арматура типа БРС.
Я уронила голову на стол.
- Connecting reinforcements for slip joint hydraulic hoses, - глухо пробубнила я скороговоркой.
- Верно! Не сдавайся, боец! – Виктор Геннадиевич похлопал меня по плечу.


27 октября 2011 года

Владелец iPhone

Было место на нашем предприятии, где корпоративный планктон собирался стаями, чтобы недовольным полушепотом обсудить важных шишек, заправляющих делами. И этим местом был буфет – рай ароматной сдобы и угроза любой фигуре.
Здесь всегда было людно, что наталкивало меня на определенные мысли о степени занятости большинства сотрудников. У меня же обычно времени хватало только для того, чтобы наспех затолкаться чем-нибудь, прежде чем мобильный снова начнет разрываться от звонков Хейли. Но в этот день он уехал на встречу в обществе своей несменной напудренной и напомаженной переводчицы, поэтому у меня было достаточно времени, чтобы неспешно пообедать в окружении таких же ничем не примечательных пролетариев, как и я.
Со сменой правления завода среди белых воротничков распространилась привычка называть свою трапезу исключительно “ланчем”. Ассортимент буфета, подчиняясь модному веянию, тоже сменился с борщей, отбивных и компотов на сэндвичи, мюсли с молоком и омлеты. Привычные всем кексы теперь назывались маффинами, а запеканки – чизкейками. И тем не менее, осталось кое-что истинно наше, отечественное, что, наверное, никогда не изменится – кислые физиономии обслуживающего персонала.
Лавируя с подносом между столами в поисках свободного места, я с ностальгией вспомнила о школьной и университетской поре “столовок”.
- Извините, здесь не занято? – с надеждой спросила я у молодого человека с соломенной головой, поглощенного поисками чего-то в своем iPhone.
Он качнул головой и отодвинул свой пустой поднос, освобождая мне пространство. Я с наслаждением приступила к своему круассану.
- Вы случайно не знаете, где можно нанять автомобиль с водителем? – вдруг обратился ко мне владелец последней модели iPhone. – Сегодня из Великобритании прилетает мой новый начальник, а водителя для него еще не нашли. Мне его нужно сегодня встречать, не поеду же я на такси. Еще и Wi-Fi здесь ни к черту.
- Подождите, - я достала из сумки визитницу. – Если вам повезет, я найду то, что вам нужно.
Он с надеждой смотрел, как я перелистываю страницы.
- Вот, держите, - я протянула ему визитку. – Быстро и удобно.
- Вы мне жизнь спасли! – молодой человек с облегчением откинулся на спинку, потрясая в воздухе визиткой с таким триумфальным видом, будто это был чек на миллион долларов.
- Понадобится еще что-то, от химчистки до запасных частей для Мерседеса, это все ко мне. Работая с Хейли, нужно быть готовым ко всему.
- Вы работаете на Хейли?
- Личный раб, Лера Савина, приятно познакомиться, - я пожала ему руку.
- Никита Вокарчук. А меня приставили к Робертсу.
- Это кто? – я подула на свой чай.
- Совладелец.
- Совладелец корпорации Hailey & Roberts?
- Объезжает свои владения, - Никита набрал номер с визитки на своем iPhone и приложил его к уху.
- А вас приставили к нему помощником?
- Нет, переводчиком. Здравствуйте, я бы хотел заказать машину с водителем на пять часов вечера.
Кусок круассана стал мне поперек горла: я упустила еще одну возможность стать переводчиком. Я бы могла попробовать свои шансы с Робертсом, но место уже было отдано другому. Круассан и даже йогурт потеряли свою прелесть. Голодный желудок сжался в спазме зависти и осознания упущенной возможности.
- Спасибо большое. Я ваш должник. Если вам когда-либо понадобится помощь, обращайтесь ко мне, - и вместе с визиткой автомобильной компании Никита вручил мне свою визитку.
- Обязательно, - я ответила ему дежурной улыбкой.


2 ноября 2011 года

Крайне…

- Сегодня мне прислали мою помощницу, - я подала Инге вешалку.
- И как она тебе? – донеслось из примерочной.
- Ну, метр семьдесят пять, большие голубые глаза, длинные ноги. Оклад у нее секретарский, а наряды сплошь заграничные [12], - я насмешливо подкатила глаза.
- Поразительно! Ты не сказала о ней ничего плохого, но ты явно от нее не в восторге.
- С чего ты взяла? – приподняв шторку, я передала Инге еще один наряд.
- Эта кофточка неплохо на мне сидит. Гораздо лучше, чем предыдущая.
- Так с чего ты это взяла? Что она мне не нравится.
- Ты всегда иронизируешь или цитируешь, когда кто-то тебе не нравится.
- Не правда! Я могу иронизировать над чем угодно, - я присела на изношенный пуф у примерочной. – Ты еще долго? У меня ноги отваливаются.
- Еще минутку.
В магазине с серьезными до смешного лицами женщины рассматривали одежду. Кофточки и брючки в их глазах имели важное стратегическое значение для ведения их бытовых войн за право называться самой обаятельной и привлекательной.
- Да, наверное, ты права. Она мне не нравится.
- И чем же? – голос Инги глухо звучал из-под кофты, которую она как раз натягивала.
- Даже не знаю…
Но я знала.

Самые незначительные поручения Хейли теперь отдавал Майе, так звали мою помощницу. Она заваривала ему кофе и приправляла его самыми недвусмысленными улыбками. А когда она была не у него в кабинете, что в принципе случалось довольно редко, она без умолку говорила о том, как же ей хочется выйти за него, и какие у него красивые руки, и какая мягкая походка, и какие необыкновенные глаза. Под конец дня меня уже обычно мутило от одного его имени.
Но самым противным было даже не это, самым противным было то, что приходя на работу, мистер Хейли, этот холодный отпрыск кельтов, улыбался, здороваясь с ней, хотя до этого я была уверена, что мышцы его лица в принципе не способны имитировать никакие виды улыбок.
“ – Какая мне разница! – говорил мой рассудок”. Но что-то другое внутри меня продолжало ныть до тех пор, пока я не ложилась спать, и снова заводило свою унылую песню, когда я просыпалась.
- Он так много работает, - Майя снимала копии с документов и складывала их ровными стопками у меня на столе. – Я не удивлена, что бизнес его процветает. Он все время чем-то занят. После знакомства с таким мужчиной, мне кажется, уже и не посмотришь ни на кого другого. У него такие красивые бледные руки. А какие у него благородные черты лица. И губы у него такие… просто не могу не смотреть на них, - мне показалось, Майя даже тихонько взвизгнула. – А какие у него глаза!
Я массировала виски, глядя безо всякой цели на монитор своего компьютера. Перед глазами то и дело навязчиво всплывал портрет Хейли.
- Пойду, разложу документы, - я взяла снятые Майей копии.
- Я думала, я это сделаю, - большие голубые глаза недоуменно уставились на меня.
- Мне просто нужно хотя бы на секунду отвлечься от твоей болтовни, иначе я взорвусь.
Я вошла в кабинет Хейли и стала раскладывать документы по папкам. Хейли сидел за столом и читал что-то, даже не обратив внимания на то, что я появилась где-то рядом. И хотя руки мои были заняты работой, глаза были заняты совсем другим: они видели все, и эти красивые бледные руки, и эти благородные черты лица, и эти губы, и эти глаза… все, о чем бесконечно говорила Майя, и о чем теперь бесконечно думала я.
Вошла Майя – она всегда находила для этого какой-либо глупый повод. И Хейли снова оказался не таким уж занятым, чтобы улыбнуться ей в благодарность за какую-то пустяковую услугу.
Ну что со мной не так?

Я вытерла испарину с зеркала в ванной.
Что сказать о моей внешности? Что ж, если прибегнуть к системе идентификации преступников Бертильона, могу сказать, что рост у меня 1, 68, длина среднего пальца – 7, 5 см; длина мизинца – 5, 3 см; длина носа – 5 см; радужная оболочка глаза – коричневая; волосы темно-каштановые, волнистые; особые приметы отсутствуют.
А если быть серьезной, я из разряда тех девушек, которых называют словом “милая” или “симпатичная”. Когда я была подростком, я особенно резко замечала свои недостатки: форма бровей и выражение глаз у меня было жалостливое, из-за этого я все время казалась грустной – на звание роковой женщины я бы уж точно не потянула. Волосы у меня были густые и пышные, из-за чего меня в школе называли амброзией и Гермионой Грейнджер. В одежде я уже давно отдавала предпочтение удобному, а не красивому, экономному, а не модному. Так что, ценителю женской красоты и изысканности было мало, за что зацепиться в моей внешности, чтобы назвать ее крайне привлекательной, а слово “крайне” просто необходимо в моем случае, чтобы обратить на себя внимание такого мужчины, как Хейли. В его жизни ведь все помечено этим словом – “крайне богатый”, “крайне влиятельный”, “крайне безразличный”, “крайне искушенный”, “крайне…”, “крайне…”, “крайне…”. Что мне предложить ему? Свою заурядность? Нет уж, даже пробовать не стану. Лучше с томительной грустью отказаться от чего-то и пережить это в себе, чем быть болезненно отвергнутым.


4 ноября 2011 года

Урок номер двадцать два

- Дуговые печи, в которых производится выплавка стали, имеют объем 20 тонн, - рассказывала я, глядя прямо перед собой.
- Нет, - Виктор Геннадиевич точил карандаши и складывал их в коробку.
- Эм… 25 тонн, - поправила я сама себя.
- Верно.
- На нашем заводе с помощью экспресс-метода, который включает в себя рентгеновскую или эмиссионную спекрометрию, осуществляется поплавочный контроль химсостава металла.
- Верно, - все время говорил Виктор Геннадиевич, когда мои ответы удовлетворяли его. Он снял с верхней полки шкафа конфетницу со сладостями и поставил на стол. – К чаю, - пояснил он, усаживаясь и возвращаясь к своим карандашам. – А теперь еще раз перечисли мне ключевое литейное оборудование.
Я подняла глаза к потолку и сосредоточилась на большом коричневом потеке, изуродовавшем недавно побеленный потолок.
- Система смесеприготовления.
- Так, - Виктор Геннадиевич загнул один палец.
- Формовочные линии, стержневое оборудование, системы разливки металла, очистки литья, транспортировки отливок и регенерации смеси.
- Так. У кого мы закупаем оборудование?
- Наши главные поставщики – Германия, США и Италия.
- Верно, - Виктор Геннадиевич разлил по кружкам ароматный чай с бергамотом.


6 ноября 2011 года

Дэниел Робертс

Был день зарплаты. В приподнятом настроении я скакала по лужам в поисках банкомата. На крылечках кафе и магазинов ютились стайками ранние прохожие, которых дождь застал врасплох. Сунув руки в карманы, они все как один отсутствующими взглядами пялились в холодную слякотную пустоту перед собой. Я взбежала по ступеням торгового центра и заняла очередь к банкомату. В праздном ожидании я позволила себе таким же пустым взглядом уставиться на пляшущие по лужам капли дождя. Это были две сладостные минуты забытья. От шума дождя по спине пробегали мурашки. Я мечтала о теплом одеяле и кружке чая, когда пришла моя очередь воспользоваться банкоматом.
Вставив карточку в отверстие банкомата, я нажала несколько клавиш и смотрела на экран, выжидательно постукивая пальцами. Обработав данные, банкомат подмигнул и обнародовал содержимое моей карты.
- Девушка, ну сколько можно вас ждать? - возмущенно одернула меня женщина из очереди, и только тогда я поняла, что простояла перед банкоматом уже больше минуты, зачаровано рассматривая цифры.
Сняв деньги на проезд и на обед, я отошла в сторону, до сих пор недоумевая, стала ли я жертвой бухгалтерской ошибки или…
Я набрала Ингу.
- Привет! – на другом конце Инга щелкнула степлером. - Что, выпала наконец свободная минута?
- Мне начислили зарплату в двойном размере.
- Ты это так говоришь, будто кто-то умер.
- Как думаешь, это ошибка? Мне сказать кому-то?
- Зачем? Ведь очевидно, что это Хейли распорядился начислить тебе деньги за перевод докладов.
- А если нет?
- А если нет, деликатно промолчи. Поверь, на таких крупных предприятиях все время бесследно исчезают деньги.
- Но я не хочу чувствовать себя одним из друзей Оушена.
- Перестань! Я уверена, что это все дело рук Хейли.
- Ну, тогда… я отдам эти деньги тебе и Саше, вы заслужили их, - я вжала голову, когда грянул гром. – Заедете за мной в шесть. Мы должны отметить.
Но я все-таки решила разузнать все у Хейли, поэтому, направляясь на работу, я все прокручивала в голове напоминание об этом.
В тот день первым, что я увидела, поднявшись на этаж, было испуганное лицо Майи. Она переминалась с ноги на ногу под дверью кабинета Хейли, обкусывая свои ухоженные ногти.
- Оставь что-то на обед, - рассмеялась я над ней, вешая пальто на вешалку.
- Скорее! – Майя поманила меня рукой.
- Что случилось? – вид у нее был такой, будто она увидела нечто паранормальное.
- Он здесь! – глаза у нее были в тот момент больше перепелиного яйца.
- Кто? Князь тьмы?
- Он!
- Слушай, я по утрам не очень расположена к шарадам.
- Робертс!
- И что тебя так испугало? У него три головы и они изрыгают пламя?
- Он попросил кофе! – Майя еще больше выпучила глаза – мне показалось, что они сейчас просто вылезут из орбит.
- Как неожиданно. Почему бы тебе просто не нажать вон ту кнопку, - я указала на кофеварочную машину, - и не отнести ему его кофе?
- Я не спросила, сколько ложек сахара класть в кофе, и пьет ли он со сливками или без.
- Майя, ты издеваешься? Поставь сахарницу и сливки на поднос и отнеси ему.
Кажется, я помогла ей выти из ступора, но у самой двери Майя остановилась. Поднос у нее в руках едва заметно позвякивал – у нее тряслись руки.
- Я не могу. Я не могу, - поставив поднос на стол, Майя нерешительно опустилась на стул. – Не злись на меня. Он, правда, жуткий.
От ее больших испуганных глаз мне стало не по себе.
- Я сама отнесу, - я решительно взяла поднос.
В кабинете стоял непривычный запах. За столом, закинув ногу на ногу, сидел гость. Голос его был таким же резким и навязчивым, как и его одеколон. Не знаю, как это объяснить, но были в его голосе какие-то нотки, которые оставляли не самое приятное впечатление.
- Ты бы видел ее лицо, когда она это услышала! Могу поспорить, она сейчас волосы на себе рвет, что так просчиталась! Спустить столько денег! Нет, не просто спустить, а отдать их прямо в мои руки! А я под нее давно копал! Только… - Робертс замолчал на полуслове и повернул ко мне голову. Хотите верьте, хотите нет, но это было лицо коршуна. Возможно, привлекательное в какой-то мере, но хищное.
Дежурная улыбка, которой я обычно одаривала посетителей, в этот раз больше была похожа на спазм, пробежавший по моему лицу.
- Здравствуйте.
Вместо приветствия Робертс тщательно осмотрел меня. Будто в поисках защиты, я обратила взгляд к Хейли, и мне показалось, что на его лице был такой же застывший спазм, который тяжело было назвать улыбкой.
- И почему у тебя секретари и переводчики все женщины, а у меня одни мужики? – он снова повернул свою голову с уложенными назад кудрявыми волосами к Хейли.
- Ты знаешь почему, - сухо бросил тот, подвигая к себе чашку.
- Слушай, не пошел бы ты со своей моралью! Достал уже!
Я никогда не слышала, чтобы кто-то позволял себе так говорить с Хейли. От услышанного я не знала, куда деть глаза.
- Спасибо, Лера.
Как никогда я была рада, что Хейли отпустил меня.
- Понял? Оставь меня в покое! Мне твоя забота не нужна, - продолжал возмущаться Робертс у меня за спиной.
Когда я вышла, Майя заваривала себе чай на нашей крохотной кухоньке.
- Правда он жуткий? – тут же спросила она, как только я вошла. – И все время говорил мне какие-то непристойности.
Прошел час или даже больше, прежде чем дверь кабинета отворилась.
Прощаясь с Робертсом, Хейли прилагал усилия, чтобы сохранять спокойствие, но между ними явно сквозили северные ветра.
- А где же ваша помощница со смазливой мордашкой? – Робертс оглянулся по сторонам, покручивая на пальце связку ключей.
- Я отправила ее с поручением.
На самом деле Майя продолжала скрываться на кухне все это время.
В конце коридора звякнул лифт, и из него вышел Никита, тот самый владелец последней модели iPhone.
- А вот и он! – Робертс раскинул в стороны свои длинные худые руки, будто собирался заключить своего переводчика в дружественные объятия. – Мой поводырь. Сегодня мы идем знакомиться с культурной жизнью этой треклятой вонючей дыры, в которую ты меня затащил, - он наставил обвиняющий перст в лицо Хейли. – Хорошенько напьюсь сегодня.
Никита кивнул мне, и я ответила ему тем же. Мы все еще несколько минут в неловком молчании выслушивали планы Робертса на этот вечер. Хейли нетерпеливо щелкал зажигалкой.
- Слушай, у меня дел по горло, - не выдержал он.
- Какой же ты зануда. Меня от тебя тошнит. Даже Никки ушла от тебя, потому что ты мудила, - Робертс рассмеялся Хейли в лицо.
В тот момент мне больше всего на свете хотелось провалиться сквозь землю.
- Ты все сказал? – от голоса Хейли в коридоре температура упала ниже нуля.
- И не вздумай злиться на меня, Джонни! Ты же знаешь, я всегда говорю, что думаю.
Когда Робертс ушел, Хейли все еще продолжал стоять перед дверью своего кабинета, щелкая зажигалкой. Мысли его были где-то очень далеко.
- Мне что-нибудь сделать для вас?
При звуке моего голоса Хейли, кажется, вспомнил, где он.
- Здесь, я боюсь, вы бессильны, - он невесело улыбнулся. – Хотя, - вспомнил он, когда уже взялся за ручку двери, - Лера, я хочу, чтобы вы завтра вышли на работу, если вас это не затруднит.
- Но завтра выходной.
- Нужно принять один очень важный звонок. Меня здесь не будет. Я буду у вас в долгу, если вы окажете мне такую услугу.
Поскольку я вовремя не смогла придумать сколько-нибудь правдоподобное оправдание, чтобы отказаться, мне пришлось пообещать Хейли, что приду.
Закрывая вечером офис, я поняла, что забыла спросить Хейли о своей зарплате. События этого дня совершенно выбили меня из колеи.

- По фен-шуйю в окружающем нас пространстве существуют разные потоки энергии, которые могут принести как счастье, так и несчастье.
- Боже, какая ерунда, - Инга подкатила глаза. – Хочу десерт. Официант, можно нам меню, пожалуйста.
- Нет, ты послушай, - настаивал Саша. – Следуя определенным правилам, можно привлечь к себе положительную энергию и… спасибо, - он взял меню из рук официанта, - и оградиться от отрицательной.
- Отлично! То есть, по твоим словам, - в спорах воинственность Инги не знала пределов, - я должна…
- Не по моим словам, а по словам экспертов.
- Какая разница. Не перебивай! По твоим словам, если бы я поставила кровать изголовьем под другим углом по отношению к выходу, я смогла бы сохранить свой брак? Так что ли?
- Ну, не все так просто.
Пока они спорили, я молча доедала пиццу в ожидании того, что же победит на этот раз, вера Саши или скептицизм Инги.
- Все это просто бред, - в конце концов отмахнулась моя подруга.
- Разве обязательно быть такой нетерпимой к чужим…
- Видел, что с Эльвирой случилось? Вот и она уши развешивала, когда всезнающие эксперты, - Инга пальцами обеих рук заключила слово “эксперты” в кавычки, - ее убеждали.
- А что случилось с Эльвирой? – я перестала жевать.
- Она совсем с катушек съехала. Перестала ходить на работу. Ее родители теперь спохватились, но слишком поздно. Вырвать кого-то из секты практически невозможно.
Несколько минут мы жевали в полном молчании. Новость об Эльвире ужаснула меня. Мы все вышли из ступора только, когда официант пришел, чтобы принять заказ.
- Какие еще новости на работе? – поинтересовалась я в надежде перевести разговор на всеми любимое поругание Эго.
- Все по-старому. Эго грозит сокращениями, но я теперь уже рада и сама уйти. Хочу что-то изменить в своей жизни, - Инга пожала плечами. – Уволюсь летом. Поеду в тур по Европе.
- А потом куда? – хмыкнул Саша. – Рынок труда не радует большим разнообразием.
- Ой, дай помечтать! – Инга раздраженно махнула на него рукой.
- А у тебя, что новенького на работе? Как твой царь Мидас поживает? – Саша улыбнулся набитым ртом.
- Ты еще не избавилась от своей нелепой мечты выйти замуж по любви?
Я скривилась.
- Нет. Только теперь все немного по-другому.
- Ну, сейчас наш гуру научит тебя жизни… - теперь Саша занял позицию скептика, поскольку все поучения Инги о секретах любви он беспощадно высмеивал.
- Подожди! – остановила его Инга, поедая меня взглядом. – Теперь все немного по-другому? Не хочешь ли ты сказать, что влюбилась в него?
- Я сама еще не знаю… - отчасти я жалела, что сболтнула лишнее, но мне безумно хотелось поговорить об этом.
- Ты проспорил мне пятьдесят гривен, - Инга протянула руку.
Саша нехотя вынул из кармана кошелек.
- Что все это значит? – ахнула я.
- Мы с ним поспорили, что и двух месяцев не пройдет, как ты влюбишься в этого миллионера. Богатые мужчины обладают особенной притягательностью, не так ли?
- Но мне он нравится не из-за денег! – искренне возмутилась я.
- Можешь твердить себе это сколько угодно.
- Только подумай, стоит тебе выйти за него, и твоя жизнь станет совсем другой, - подключился Саша. – Ты не будешь ходить в пиццерии по скидкам.
- Я вас не знаю, - я сложила руки на груди, обиженная таким надругательством над моим светлым чувством.
А может, они правы? Может, меня привлек вовсе не Хейли, а ореол богатства и защищенности, который окружал его? Нет! Я не могла так ошибиться в себе!
- Послушай, Лера, - Инга стала вдруг серьезной и взяла меня за руку. – Чтобы там не мотивировало твои чувства, не упусти эту возможность. У тебя есть все шансы заполучить его.
- Ты так считаешь?
- Да, я так считаю.
- Почему нет? – снова поддержал ее Саша. – Только не с таким гардеробом.
- Не думаю, что мужчины вообще обращают внимание на одежду, - недоверчиво скривилась я.
- Пока ты носишь эти мешковатые джинсы и безликие рубашки, именно на твою одежду они и обращают внимание.
- Я так не…
- Он прав, - перебила меня Инга и бесцеремонно откусила от моего куска пиццы пепперони. – Одежда – это всего лишь обрамление, но, как бы красива не была картина, уродливая рама, так или иначе, привлечет к себе внимание.
- Поэтому, хотя вознаграждение за наш ночной переводческий марафон было бы весьма кстати, я предлагаю тебе потратить эти деньги на себя, - Саша вытер губы салфеткой, поставив точку в нашем ужине.
- Я за! – Инга поступила так же.


7 ноября 2011 года

Субботнее утро

Когда я была маленькой, мама любила красиво одевать меня. Она покупала мне новое платье, заплетала две косички, и мы шли в ателье, чтобы сделать фотографию. Потом мама отправляла эти фотографии папе, который бывало целый год находился в плавании.
И вот теперь, стоя перед зеркалом в красивой одежде, которую для меня подобрали Инга и Саша, я вспоминала, как шла по главной улице нашего городка, держа маму за руку, и как все прохожие расцветали улыбками, глядя на меня. Люди любят красоту. Стоит признать, что, как бы ничтожна не была внешняя красота в сравнении с внутренней, все равно человеческое подсознание избирает самый легкий путь познания другого человека, а именно, созерцание, ведь узреть внешнюю гармонию гораздо проще, нежели гармонию души. Хотя, как говорил Чехов, в человеке все должно быть прекрасно…
Перед выходом я еще раз заглянула в зеркало – красивая, ухоженная незнакомка смотрела на меня оттуда. На ней были ботинки на высоком каблуке, юбка и блуза, которые хотя и скрывали тело под слоем ткани, оставляли очевидными его достоинства. Я не очень-то умело управлялась с этими Эйфелевыми каблуками, но отражение в зеркале понравилось мне.




- Так, три по горизонтали… Минотавр, - я вписала буквы в клеточки кроссворда. – Что дальше? Семь по вертикали. Родина первого мавзолея, вошедшего в число семи чудес света. Первая - “г”, пятая – “к”, последняя – “с”. Гали…
- Доброе утро.
У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло. Я сняла ноги со стола и развернулась в своем крутящемся кресле. Хейли стоял возле моего стола, словно материализовался из воздуха. В кармане – свернутая рулоном газета, в руке –упаковка с сэндвичами и салатом.
- Я не ждала вас сегодня, - оправдалась я, отчаянно пытаясь нащупать ногами туфли.
- Я выехал из дому по делам и решил заглянуть. Я вспомнил, что сегодня не работает буфет, и привез вам ланч, - Хейли поставил на стол коробки.
Я уставилась на них так, будто он положил передо мной чемодан полный денег.
- Могу я рассчитывать на чашку кофе?
- Да, конечно, - я поднялась, хотя все еще пыталась нащупать под столом второй туфель.
Почему-то Хейли стал снимать пальто и шарф, не заходя в свой кабинет, будто рассчитывал на беседу.
- Нужна помощь?
Я оглянулась. Он имел в виду кроссворды.
- Нет, я пока справляюсь, - я неловко улыбнулась ему через плечо, управляясь с кофемолкой.
Кофе перемалывался, казалось, целую вечность.
- Хотя, есть здесь один вопрос, - я заглянула в газету в поисках реабилитации. – Вот. Город, при котором состоялась решающая битва в нормандском завоевании Англии.
- Гастингс, - тут же ответил Хейли.
На самом деле я уже вписала этот ответ, просто не знала, чем еще заполнить паузу.
- Гастингс. Точно, - я обвела уже написанное слово карандашом.
- Если что, приходите.
Когда Хейли скрылся за дверью, я чуть ли не вздохнула с облегчением. Через пару минут, когда я принесла ему кофе, он уже разбирал почту, которую я разложила для него.
- Мне еще не звонили?
- Пока нет.
Сервиз мелодично звякнул, когда я поставила поднос на стол.
- Спасибо за сэндвичи, мистер Хейли, - с опозданием сказала я. – Вы так неожиданно появились. Я сразу не сообразила.
- Ничего. Все в порядке, - он продолжал что-то искать. – Лера, вы не видели синюю папку здесь, у меня на столе?
- Она на полке, - я принесла Хейли нужную папку. Один вопрос все еще не был решен, и назойливо саднил в моей голове, как мозоль. – Мистер Хейли, можно спросить?
- Мг.
- По поводу моей зарплаты…
Хейли поднял на меня глаза.
- Что с ней?
- Она в два раза больше положенной мне месячной зарплаты.
- Ну, вы заслужили ее, разве не так?
Удовлетворив свое любопытство, я направилась к выходу. Отныне моя совесть была чиста.
- И кстати, Лера, вы прекрасно выглядите сегодня, - сказал Хейли, не отрывая взгляда от синей папки.
Наверное, даже мои туфли покраснели.


9 ноября 2011 года

Урок номер 24

- На предприятии используются плавильные печи ИСТ-0,4; ИСТ-1; ДСН-1,5; ДСП-3. Формовочное и стержневое оборудование: смесители Т36/20; Т36/3 и вибростолы. Очистное оборудование: дробеметные камеры, пескоструйные аппараты и ЭГУ. Термическое оборудование: электропечи “СНЗ”, газовые печи.
- Зачет! – большая красная рука Виктора Геннадиевича хлопнула по столу.
- Правда? – я в качестве поощрения взяла конфету со стола.


26 ноября 2011 года

На балу монстров

Как-то в конце ноября Хейли получил приглашение на ежегодную встречу крупных предпринимателей и инвесторов с представителями городского и областного управления. Я пока еще не совсем понимала цель этой встречи, но, как мне показалось, именно так в мире больших денег устанавливались связи. Здесь все еще ценился личный контакт.
На этот бал монстров нашу корпоративную Золушку, то есть Хейли, должна была сопровождать акула, как его главный переводчик, и я, как старший помощник, если ему вдруг нужно будет подать салфетку или почистить туфли.
Мероприятие проводилось на загородной туристической базе, о которой было известно только лишь избранным. Место было уединенное, обнесенное со всех сторон высокими заборами. Всюду над головами прибывающих гостей нависали камеры слежения. В конце аллеи на круглой площади перед зданием ресторана возвышался многоуровневый фонтан с замысловатой скульптурной композицией. Я старалась не глазеть по сторонам, но пока акула была занята переводом и знакомством мистера Хейли с другими гостями, мне не оставалось ничего другого, кроме как созерцать.
Услужливые швейцары открыли перед нами двери, и из глубин здания, как из чрева гигантского чудища, вырвался шум гудящей на все манеры толпы. Зал был украшен воздушными шариками. На сцене пел какой-то полуоголенный женский дуэт. За круглыми столиками, разбросанными по всему залу, сидели в разных позах женщины и мужчины, словно сошедшие со страниц глянцевых журналов. Одни вели оживленные беседы, другие – со скучающим видом потягивали спиртное.
- Мистер Хейли, - нам навстречу вышел представительно вида мужчина, который, по всей видимости, был организатором мероприятия.
- Рад, что вы приняли приглашение, - сказал он на очень плохом английском. – Прошу, проходите. А это ваша дама?
Хейли оглянулся на меня, словно впервые вспомнил о моем присутствии.
- Нет. Это мой секретарь.
Организатор тут же утратил интерес ко мне и больше не стал растрачивать на меня драгоценные улыбки. Он сопроводил нас к столику, за которым уже сидело двое мужчин. Одним из них был Робертс, другим – Никита, Шархан и его шакал.
- А, Хейли, наконец-то! – Робертс решил начать с претензии, чтобы не тратить время зря. – Я тебя уже здесь битый час дожидаюсь.
Стол был заставлен бокалами и рюмками, которые Робертс уже успел осушить.
- Прекрасно выглядите.
Подняв глаза, я обнаружила, что Никита сказал это мне. И хотя сказал он это по-русски, все за столом посмотрели на него, а затем на меня.
- Спасибо.
- Спасибо, - повторил Робертс, как попугай. – Спасибо. Я учу русский, - и он повернул ко мне свое лицо коршуна, пьяно улыбаясь. – Как ты там говорил? – он защелкал пальцами, пытаясь вспомнить.
- Прекра… - начал Никита.
- Подожди! Я сам вспомню! Прекрасно выглядите, - выпученные глаза Робертса без стеснения облизали меня.
- Спасибо, - отчаянно краснея, ответила я и нервно заелозила ногами под столом, нечаянно задев кого-то. По быстро брошенному на меня взгляду, я поняла, что это была нога Хейли.
Первые несколько минут мы все были погружены в себя. За столом звучали отдельные, не очень-то связанные между собой реплики, поэтому разговором это трудно было назвать.
Хейли похлопал себя по карманам в поисках сигарет.
- Черт. Оставил их в пальто. Лера, будьте любезны, - он протянул мне номерок, по которому я могла в гардеробе получить его верхнюю одежду.
Я была рада уйти. В коридоре было прохладно и не так шумно. Ожидая в гардеробе, пока мне вынесут пальто, я повертелась у зеркала.
- Вас и в самом деле не узнать, Лера.
Ко мне подошел Никита.
- Извините за эту неловкую ситуацию. Не хотел подставить вас под удар.
- Да, с Робертсом все время нужно быть начеку, - я пыталась звучать достаточно холодно, поскольку все еще не простила Никите то, что он, сам того не подозревая, отобрал у меня место переводчика.
- В вашей жизни случились какие-то перемены? – искренне поинтересовался он.
- Да, я получила зарплату.
Моя ирония развеселила Никиту. Раздобыв пачку сигарет из кармана пальто, я вернула его работнику гардероба. Мы вместе направились назад к банкетному залу.
- Как вам служится вашему боссу?
- Не жалуюсь. А как вам служится?
- С Робертсом не соскучишься, - как-то уклончиво ответил он, но я поняла, что работа не казалась ему медом – так ему и надо. - Я так и не отблагодарил вас за то, что вы помогли мне тогда.
- Бросьте. Я всего лишь дала вам визитку, - махнула я рукой.
- И все-таки, я чувствую себя обязанным. Хочу пригласить вас куда-нибудь.
- Куда-нибудь… звучит заманчиво.
- Куда пожелаете, я имел в виду.
- Я проверю свой органайзер.
- Это у вас такая манера вежливо отказывать? – Никита открыл передо мной дверь.
Музыка заглушила мои слова.
- Я говорю, у меня нестабильный график, - повторила я ему на ухо.
- Я как-нибудь зайду к вам – теперь я ведь знаю, где вас найти.
Ощущение у меня было странное – последний раз меня звали на свидание не меньше года назад. На моей прежней работе был один парень, тоже переводчик, который два года не решался пригласить меня. И вот, одним холодным февральским днем он собрался с духом. Он был довольно милым, - я согласилась. Мы пошли в кино, но по пути он поскользнулся и разбил нос о мусорный бак, поэтому вечер мы провели в травмпункте. Ему было так стыдно, что после того вечера он больше не заговорил со мной и через две недели уволился. Вот таким было мое последнее первое свидание.
Мы вернулись за столик, но там никого не было.
- Куда они подевались?
Никита вытянул шею и окинул зал взглядом.
- Вон они. Говорят с кем-то.
Робертс и Хейли беседовали с какими-то людьми в другом конце зала.
- Робертс. Кто он вообще такой? – спросила я, усаживаясь за стол. Никита устроился рядом со мной.
- Робертс - один из совладельцев корпорации Hailey & Roberts. Насколько я знаю, ему принадлежит восемь процентов акций. Но кроме этого у него еще есть какой-то бизнес. Контрольный пакет находится в руках отца Хейли – если не ошибаюсь, шестнадцать процентов или около того. Еще девять процентов – в руках самого Хейли. Налить вам вина?
Я подставила пустой бокал. Никита наполнил его из графина.
- За семейный бизнес, - я подняла бокал.
- Да уж!
Мы выпили.
- Значит, они родственники?
- Да. Двоюродные или троюродные братья.
- Гуглили?
- Нет. У меня есть более достоверный источник. Робертс часто, напившись, болтает без умолку.
- Неужели?
- Как-то он сказал мне, что Хейли купил завод в Украине, чтобы сбежать от своей семьи.
- Богатые, видимо, тоже плачут, - я долила себе вина.
- Не жалейте их. На самом деле, защитить от их пагубного влияния вас может только искренняя ненависть к их классу.
- Классу? – я прыснула. – Боже! Вы что, марксист?
- Нет, но я давно работаю с такими людьми, как Робертс и Хейли. Их мир манит сотнями огней, но, только приблизившись, видишь, что это поблескивают на солнце черепа уничтоженных ими людей. Робертс и Хейли – беспечные существа. Они ломают вещи и людей, а потом убегают и прячутся за свои деньги, свою всепоглощающую беспечность или еще что-то, предоставляя другим убирать за собой [13].
Внимательно выслушав Никиту, я прищурилась.
- Кажется, я где-то это уже слышала.
- Тогда вы тем более должны понимать, что я имею в виду.
Мы обменялись серьезными взглядами.
- Конечно, - то ли вино, то ли искренний интерес вдруг сделали Никиту отличным собеседником.
- Если вас вдруг заманит этот удивительный мир больших денег, вспомните, что он сделал с Гэтсби. 
Я подумала, что в моем органайзере найдется свободный вечер.
Робертс, Хейли и акула вернулись за наш столик. Я отдала Хейли его сигареты.
На протяжении вечера к нам подходили разные люди, которые оказывались то инвесторами, то поставщиками, то заказчиками, то просто достаточно влиятельными людьми, чтобы дерзнуть завести дружбу с иностранными олигархами. Хейли со всеми был предельно вежлив и холоден, Робертс откровенно хамил высокопоставленным гостям, считая, что они отнимают у него время и докучают своим присутствием. Больше всего ему хотелось напиться.
Кое-что интересное произошло под конец вечера, когда мы все уже достаточно устали от шума толпы. Хейли собирался уезжать, когда к нашему столу подошел седой господин состоятельного вида. Не знаю, что было в нем особенного, но почему-то, стоя рядом с ним, я ощутила, как от него разило деньгами. Он обратился ко всем нам на немецком. Мы все переглянулись в нелепом ожидании, что кто-то понял его. Кроме меня, видимо, не понял никто. Сердце у меня заколотилось быстрее. Я сглотнула.
- Guten Abend [14], - обратилась я к немцу на его родном языке.
Он просиял.
- Я уже думал, меня здесь никто сегодня не поймет! – он промокнул лоб платком. Вид у него был дружелюбный. – Не будете вы так добры передать мистеру Хейли и мистеру Робертсу, что меня зовут Гельмут Берренс, я представитель компании SAB Leipzig, - он достал из кармана две визитки и протянул их Хейли и Робертсу.
Я перевела им сказанное.
- У меня есть весьма интересное предложение, которое касается поставки оборудования. Если их заинтересует наше предложение, мы будем рады пригласить их на ежегодную промышленную выставку, которая состоится двадцать первого декабря в Ганновере. Обещаю, они не будут разочарованы, - Гельмут Берренс кивнул мне, чтобы я перевела. Что я и сделала. – Оставлю также буклет выставки. Здесь все описано подробно.
После чего, господин Гельмут Берренс откланялся, продолжая сладко улыбаться. Робертс пьяным взглядом окинул буклет и безо всякого интереса сунул его Хейли в руку.
У меня было такое ощущение, что я прыгнула с парашютом и только что приземлилась невредимая. Это был мой маленький триумф, и акула это прекрасно поняла, потому что одарила меня ядовитым взглядом.
- Вот это да. Немецкий, - удивился Никита. – Еще сюрпризы?
- Хороший игрок не открывает своих карт, - уклонилась я от ответа. Мне хотелось звучать так, будто я действительно держу ситуацию под контролем и знаю, что делаю, а не просто чищу пепельницы.
Мы все вышли на улицу. У входа на аллее нас уже ожидали два автомобиля. Нам всем пришлось подождать Робертса, потому что в последний момент он решил зайти в уборную. Акула стояла в стороне, сложив руки на груди, будто я чем-то обидела ее.
- Хотите быть переводчиком, значит, - вдруг обратился ко мне Хейли, и мы все втроем одновременно посмотрели на него. – Английский, немецкий… что еще?
- Французский, итальянский и пару сотен поговорок на латыни, - сердце мое снова заколотилось – вот он, мой шанс.
Хейли поднял брови.
- Ну, поговорки мне вряд ли пригодятся. Если только я не поеду с визитом к своему дяде Роджеру – он любит всякую латинскую ересь.
- Я готов! – на крыльцо неуверенной походкой вышел Робертс. Рубашка выбилась у него из брюк. Он где-то раздобыл бутылку вина.
- Слушай, мне нужно ехать по делам. Пусть Лера и Анжела едут с тобой, - Хейли направился к своей машине.
Мне показалось, я впервые услышала настоящее имя акулы.
- Без проблем, - Робертс распахнул дверь своего Крайслера, приглашая нас сесть.
С присущей ему развязностью он устроился на заднем сиденье между мной и акулой. Никита сел впереди. Водитель без слов завел мотор.
Робертс, этот аристократичный Дон Жуан с претензией на внешность и шарм Венсана Касселя, усиленно дышал, обдавая меня винными парами. Он так рьяно жевал мятную жвачку, что, казалось, вот-вот вывихнет себе челюсть. Как-то он повернулся ко мне и хмыкнул. Я чувствовала, что он смотрит на меня, и больше всего на свете хотела оказаться где-то далеко от него. Он снова хмыкнул. Я сосредоточено смотрела на красный фонарь светофора, умоляя его разродиться зеленым как можно скорее. И потом я почувствовала руку Робертса у меня на ноге. Я осторожно убрала ее, испытывая какой-то животный страх – единственное чувство, которое он вызывал у меня сразу же после чувства отвращения. Робертс тихо рассмеялся и откинул голову назад, слишком пьяный, чтобы продолжать. Но этот тихий смех только усилил мое отвращение и… страх.


3 декабря 2011 года

Туман

Через неделю я переехала. Моя новая квартирка была на последнем этаже серого, ничем не примечательного дома, громоздившегося в самом неуютном уголке города. Он нависал над улицами и другими домами, как вечный памятник несостоявшемуся человеческому счастью, павшему в неравном бою против серости, невзгод и всеобщего равнодушия. Стоял он на самом краю города, из окон открывался вид на всклокоченное, заросшее сорняком поле. В вечерних сумерках по трассе, проходившей в стороне от дома, беспокойно сновали маленькие огоньки автомобилей, въезжающих в город и покидающих его. Там, на этой широкой ленте дороги, кипела жизнь, а по обе стороны от нее царил мрак заброшенных полей, и из этого мрака я глазами случайного прохожего наблюдала за жизнью, пролетавшей мимо меня.
Среди голых стен я как никогда почувствовала себя одинокой, и надо мной снова возобладало это отвратительное чувство жалости к самой себе. Сидя на подоконнике, я наблюдала, как туман медленно и неотвратимо наплывает на город. Как под его густыми крыльями исчезает все – дома, школы, дороги, люди… какое бы было облегчение, если бы в один прекрасный день все это просто исчезло. Я отошла от окна, когда седое море уже полностью захлестнуло город.
Я забралась под плюшевое одеяло и подсластила одиночество кружкой горячего шоколада. Из приоткрытой картонной коробки выглядывал краюшек альбома с фотографиями, и я не придумала ничего другого, кроме как убить время над его страницами. В коробке были мои старые диски с альбомами любимых групп, которые я слушала еще в школьные годы. Там же были зачитанные до дыр книги. Мысль о том, что все, что было дорого мне, помещалось в одной только коробке, вызвало легкое чувство тошноты.
Вдруг в пустоте комнаты эхом отозвался звонок телефона. Я вытряхнула содержимое сумки на диван, но телефона там не оказалось. Переставив пару коробок и заглянув под груду папок, я так и не нашла этого маленького вибрирующего спутника своей жизни. Наконец, он просто замолчал, но только я выудила телефон из кармана пальто, как он зазвонил снова. Увидев на дисплее имя Хейли, я застыла в нерешительности: с одной стороны, мне жутко не хотелось сейчас решать его проблемы, а с другой стороны, какое-то неопределенное приятное волнение подталкивало меня к тому, чтобы нажать на зеленую кнопку. Мой палец невольно потянулся к ней, и я поднесла трубку к уху.
- Алло.
- Лера, я не разбудил вас?
Я было открыла рот, чтобы сказать что-то, но вопрос оказался простой учтивостью, потому что, не дожидаясь ответа, Хейли тут же продолжил:
- Я застрял здесь на Проспекте Правды… - на другом конце щелкнула зажигалка – и Хейли закурил – я поняла это по затянувшейся паузе. – Возьмите такси. Мне нужно, чтобы вы приехали, как можно скорее.
- Зачем? – я посмотрела на часы – 21:46. – Что случилось?
- Я попал в аварию. Ничего серьезного. Никто не пострадал. Но здесь приехали страховщики и дорожная инспекция, а я ничего не понимаю из того, что они мне говорят.
- Где вы находитесь? – я потянулась за листком бумаги и ручкой.
- Где? – неопределенно повторил он. – Проспект Правды… ближе к мосту… какая это улица? – спросил он у кого-то, кто был рядом. – Улица… имя… - объяснял он на ломанном русском.
- Воронцова, - ответил посторонний голос.
- А вы можете дать кому-то трубку, и я просто поговорю с ними? – я достала из шкафа джинсы и стала натягивать их одной рукой.
- Нет. Мне нужно подписать какие-то документы, а я не стану подписывать их, не зная, о чем в них идет речь, - на другом конце оглушительно заревел сигнал машины и пронесся мимо. – Я уже вызвал своего юриста, но мне нужен кто-то, кто говорит по-русски. Лера, возьмите такси, я заплачу.
- Дело не в этом… просто…
- Что? – он попытался перекричать рев проезжающих мимо машин.
- Ничего. Я уже выхожу.
Я почти что бегом спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта. В кармане наброшенного наспех пальто рука сжимала телефон. Не знаю, почему я так спешила, – он сказал, ничего страшного, но я спешила, спешила, как человек, которого после долгих лет молчания, наконец, позвали… меня позвали… и я откликнулась на этот зов, пусть для того, кто звал, это ровным счетом ничего не значило.
В густом тумане город казался вымершим. Призрачные очертания домов вдруг появлялись из ниоткуда на моем пути. Я вышла к трассе и оглянулась в надежде увидеть такси, но мимо проползали, прижавшись к дороге, только размытые темные силуэты. Я поспешила к остановке, которая, я знала, должна была быть где-то неподалеку. Но и там такси не оказалось. Маршрутки в такое время ходили редко. Я решила вызвать машину по телефону, но забыла, что на счету не осталось денег.
- Черт! Что же делать?
Я подумала сбросить бесплатный вызов Саше, но тут же отринула эту идею – он жил на другом конце города, что в тот момент для меня было почти что на другом краю земли. Наконец из тумана появился и притормозил у остановки доживающий последние дни автобус. Я вскочила на ступеньку и протянула водителю сложенную в три раза купюру.
Но только автобус тронулся…
- Ой, остановите, пожалуйста, - за перекрестком я увидела оранжевый огонек на крыше припаркованного авто.
- Сдачу-то возьмите, - крикнул мне вслед водитель, но я уже захлопнула дверь.
Водитель такси дремал, когда я постучала в окно.
- Куда вам? – спросил он, опуская стекло. Резкий запах прокуренного салона накатил на меня удушливой волной.
- Перекресток Правды и Воронцова, - я нырнула в машину.
Такси медленно сползло на дорогу. Водитель передал по рации, что взял пассажира.
Всю дорогу я нервно постукивала пальцами по ручке двери.
Проспект Правды тянулся от самого въезда в город и до Нового моста, соединявшего левый и правый берега города. Я поглядывала на часы: несмотря на то, что туман волшебным образом замедлил жизнь в городе, время бежало неумолимо быстро. Снова позвонил Хейли.
- Я уже подъезжаю.
- Ого, - водитель присвистнул и, притормозив, выкрутил руль вправо – на дороге протянулась широкая полоса битого стекла.
От черных следов шин на асфальте у меня к горлу подступила тошнота. Перед глазами всплыли кадры двухлетней давности. Они все время прокручивались у меня в голове, – битое стекло, следы шин, и ужас, который не покидал меня все время с тех пор, как мой отец сел в инвалидное кресло.
Я проследила глазами за черными отметинами на асфальте, и они привели меня к двум раскуроченным машинам, разбросанным в стороны сильным столкновением.
- Остановите здесь, пожалуйста.
Я вышла в туманную ночь.
Хейли сидел на каком-то месиве металла, которое когда-то так эффектно доставляло его на работу. Глядя на этот обломок богатства, безжалостно растоптанный волей судьбы, я удивилась, как в этой аварии никто не погиб. Хейли курил, как обычно. Лицо его было залито кровью с одной стороны. Около скорой помощи другому водителю бинтовали руку.
Я подошла к Хейли, но не знала, что сказать. Перед глазами все еще стояла картина из прошлого: легковая машина, лежащая на крыше, опрокинутый на обочине грузовик и мой отец, почти бездыханный, распрощавшийся с жизнью. Каждый раз во мне холодом отдаются ночные звонки и в памяти эхом раздаются слова: “ – Я попал в аварию…”
Не знаю, что в тот момент было на моем лице, но Хейли сказал:
- Извините, что заставил вас...
- Ладно… - я отвернулась, будто хотела осмотреть место происшествия. – С кем мне нужно поговорить?
От инспектора ГАИ я узнала, что “водитель Шевроле пересекал перекресток в условиях плохой видимости и не увидел двигающийся по проспекту автомобиль марки Мерседес”. Как странно он говорил, называя живых людей отстраненным словом “водитель” и уделяя больше значения маркам и обстоятельствам, нежели тому факту, что оба они могли погибнуть. Я долго смотрела на него, пока он говорил. Мне пришлось провести Хейли через все формальности, через все протоколы и подписи. Врач осмотрел его голову.
- Может быть сотрясение, - констатировал доктор. – Замедленный пульс. Бледность.
- Он всегда бледный, - успокоила я его.
- В любом случае, не помешает отвезти его на обследование.
Хейли скривился, когда доктор промокнул ватой рану у него над бровью.
- Что он говорит?
- Что у вас, скорее всего, сотрясение мозга.
- Спросите, не кружится ли голова, нет ли головной боли, тошноты? – попросил доктор.
Я переадресовала вопрос Хейли. Он отрицательно покачал головой.
- Все нормально. Я даже сознание не терял. Просто ударился головой о стекло, и все.
- Шум в ушах? Боль в глазах? – продолжал допрашивать доктор. Я переводила.
- Нет, - Хейли качал головой.
- Что будем делать? – врач поднял на меня вопросительный взгляд.
- Мистер Хейли, вам нужно пройти обследование, - настоятельно порекомендовала я.
- Со мной все в порядке, - отмахнулся он. – Где ваше такси? Отвезите меня домой.
Приехал эвакуатор. Черный Мерседес втащили на платформу. Хейли наблюдал за этим, вжав голову в плечи и сунув руки в карманы.
- Пойдемте, такси ждет, - поторопила я его.
Мы сели в машину. Первые несколько минут мы ехали молча. Время было не самое подходящее для светской беседы, но я чувствовала, что должна что-то сказать.
- Вы могли бы позвонить своей переводчице или Майе – она живет здесь недалеко, - сперва я только подумала об этом, но каким-то странным образом, не отдавая себе отчета в том, что я говорю, я выплеснула это наружу.
- Ваш телефон у меня первый в списке контактов, - сказал Хейли немного погодя, продолжая всматриваться в туман за окном.
Мы ехали по мосту. Внизу по обе стороны колыхались темные воды Днепра. В тумане их не было видно, но я чувствовала их мрачную силу, эту непреодолимую мощь пучины, лежащей под нами.
Краем глаза я увидела на сиденье бледную руку с пятном засохшей крови. Эта рука была всего в каких-то десяти сантиметрах от меня, но эти десять сантиметров пространства между нами были так же непреодолимы, как расстояние от Земли до ближайшей точки Малого Магелланового Облака.
- Вот, возьмите, - я протянула Хейли упаковку влажных салфеток. – У вас кровь на руке… и на лице…
Он открыл упаковку – салон заполнился резким ароматом сирени.
- У вас есть зеркало?
- Нет, я не взяла с собой сумку, - непонятно зачем я похлопала по карманам, хотя была уверена, что зеркала там нет.
Хейли наугад потер у виска салфеткой.
- Кажется, мне придется повысить вам зарплату, - он беспомощно посмотрел на меня.
Я взяла салфетку и придвинулась ближе. Хейли подставил мне лицо. Я осторожно вытерла засохшую кровь вокруг раны, заклеенной пластырем.
Было странно находиться так близко, странно прикасаться.
Удивительно, как бывает люди проводят много времени рядом, но никогда не прикасаются друг к другу. Из всех пяти основных чувств, которыми наделен человек, прикосновение – самое сокровенное, допустимое лишь в исключительных случаях. Я всегда могла смотреть на Хейли, слушать его голос, вдыхать аромат его одеколона, но никогда не прикасаться к нему. Теперь это было странно. В какой-то момент я подумала о последнем из пяти чувств – вкусе – и это невольно развеселило меня. Отодвинувшись на свое место, я уставилась в окно, улыбаясь.
- Спасибо, - этим тихим словом закончился наш разговор с Хейли.
Возвращаясь домой одна в такси, я пыталась осознать, а потом смириться с мыслью, что в моем сердце окончательно упрочилось чувство, с которым я пока не знала, что делать.


7 декабря 2011 года

Вечер революционных бесед

- Я люблю суши, - рассуждал Никита, ловко поддевая палочками одну за другой маленькие суши с копченым угрем. – Их еда, как философия, - красива и гармонична.
Я смотрела на аккуратно подстриженные ногти Никиты, и мне отчего-то казалось, что я не на свидании, а на ликбезе.
- Смотрел фильм “Мемуары гейши”? – спросила я первое, что пришло в голову, чтобы поддержать японскую тематику.
- Сентиментальщина, - скривился Никита. – Это для вас, девочек, - я уловила тон снисходительности. – Люблю вещи посерьезнее.
- Например? – я остудила закипающий пыл прохладным мохито.
- Что-то информационное. Фильмы об эмоциях – пустая трата времени.
- Думаю, в этом мы не найдем общего языка.
- Тогда, пусть каждый останется при своем мнении.
Да, что тут сказать? Для такого холостяка со стажем, как я, было не так уж просто принять мнение мужчины ради того, чтобы польстить его эго.
Самым страшным для меня было то, что вследствие бесконечных проб и ошибок, а также стороннего наблюдения за самцами, которые не претендовали на мое внимание, я научилась распознавать с точностью сущность мужчин на первом же свидании.
Никита повел меня в свой любимый японский ресторанчик, руководствуясь двумя причинами – ему здесь нравилось, и здесь у него были скидки, о чем он безо всякого стеснения мне заявил, вовсе не растрачивая силы на то, чтобы произвести ложное впечатление обеспеченного мужчины. Когда мы проходили мимо цветочного рынка, чтобы не тратиться на цветы, если ему вообще приходила такая мысль в голову, он пытался заглушить крики зазывалы-продавца рассказом о том, как глупо тратиться на то, что завянет и умрет. Вывод был не в его пользу – я безошибочно поставила ему диагноз рационального педанта, который пытается подчинить своему аккуратизму весь мир. Он был далеко не глупым: ум – был его отточенным оружием. Но мне было легче представить его в роли университетского преподавателя, нежели страстного любовника.
У входа администратор ресторана, одетый в кимоно, ударил в гонг, известив всех о приходе нового посетителя.
- Какие тебе понравились больше всего? – спросил Никита.
Палочками я указала на суши с красной рыбой.
- Тогда этот последний – тебе, - он подвинул ко мне дощечку.
Мое лицо смягчилось милосердной улыбкой. В конце концов, мое критическое суждение о Никите имело под собой лишь одно основание – Хейли. Я, как и Лукас Корсо, который пытался найти оригинальный экземпляр уникального издания “Книга о девяти вратах в царство теней” [15], держала в руках разные книги, точно зная, что подлинник один, и для меня, этим подлинником являлся Хейли.
Интересно, что бы сказала моя мама о Никите. Я представила ее серьезное круглое лицо, которое немедленно осветилось бы счастьем, узнай она о том, что в моей жизни появился кто-то, кто разрушил бы мою репутацию старой девы. Думаю, она наградила бы Никиту своим немного старомодным, вышедшим из употребления эпитетом – “очаровательный молодой человек”. Я примерила этот эпитет к Никите.
- Знаешь, когда я учился в университете, я подрабатывал в таком же ресторанчике, начал рассказывать он, обмакивая кусок тунца в соевом соусе. – Как-то за вечер мне удалось заработать больше, чем за месяц.
- Как? – с интересом спросила я, как того и ожидал собеседник, хотя мне было совершенно наплевать.
- Один клиент за столиком, который я обслуживал, жутко напился и попросил счет. Оплатив его, он сразу не ушел, а продолжал сидеть. Через время он снова попросил счет и снова оплатил его. И так пять раз! – Никита придал пущего значения истории, выпучив глаза.
- Правда? – после затянувшейся паузы выдавила я.
В своем воображении я тщательно стерла со лба Никиты эпитет “очаровательный молодой человек”. Его не удовлетворила моя сдержанная реакция, и он решил приукрасить историю дополнительными подробностями.
- Он был так пьян, что в какой-то момент ему показалось, будто он едет в вагоне-ресторане, - Никита едва сдерживал вырывающийся наружу смех. – Он останавливает меня и спрашивает: “В какой стороне девятый вагон?”.
И тут, не выдержав, Никита расхохотался.
- А если это были его последние деньги? – я совсем не разделяла его восторга.
- Последние? Брось! У таких, как он, не бывает последних денег.
- Таких, как он?
- Видела бы ты Майбах, на котором он приехал!
- И что? Ты проявляешь благородство и грабишь только богатых, как Робин Гуд? – я скрыла нарастающее раздражение за ироничной улыбкой.
- Ну, во-первых, я никого не грабил, - Никита промокнул рот салфеткой, как это делают законченные педанты. – А во-вторых, эти люди не заслуживают жалости.
- Я все пытаюсь понять, кого ты называешь “этими”, “не этими”.
- Богачей! Все эти Робертсы и Хейли кормятся за наш счет. Они вообще не люди.
Я вдруг отчетливо представила Никиту на трибуне с маузером в руке, кричащим лозунги революции и призывающим толпу к расправе над буржуями. Вот только, готова ли я была стать второй Надеждой Крупской [16].
“ – Нет, не готова, - подумала я, одним махом допивая коктейль”.
- Тебе не кажется такое классовое деление общества немного устаревшим?
- Нет, не кажется. Ведь деньги, бедность и богатство не устарели, нет? Все это по-прежнему вокруг нас, разве не так?
Промолчала. Никита принял это за свою победу. С ним трудно было не согласиться. И трудно было не уважать за сильную позицию. Но меня это только отвращало еще больше.
Я заказала еще один мохито, чтобы окончательно сгладить углы этого странного вечера революционных бесед. И пока алкоголь медленно овладевал моим телом, Никита продолжал говорить, прекрасно обходясь без собеседника. Ну, хотя бы один из нас наслаждался вечером.
Наступило грустное, задумчивое опьянение. В груди разрасталась плаксивая жалость к себе.
Свидание закончилось великодушным жестом Никиты – он оплатил чек, а после – увязался меня провожать.
В автобусе мы оба глядели в окно, но я на самом деле рассматривала лицо Никиты. У него была приятная внешность – голубоглазый блондин с оттенком уверенности на лице. Большинство женщин сочли бы его подарком судьбы и тут же бросились бы варить ему борщи и рожать детей, что вполне соответствовало представлению Никиты о настоящей любви и подлинном счастье. Такое представление укоренилось в головах большинства людей. Ром приблизил меня к тому, чтобы впервые согласиться с тем, что причиной моего одиночества были мои же причуды.
Никита проводил меня до подъезда. Мы оба ощутили неловкость прощания.
- Ну, спасибо, что пригласил, - я протянула ему руку. – Было приятно провести с тобой вечер.
- Мне тоже, - Никита пожал мои пальцы, немного раздосадованный таким окончанием вечера, который ему показался отличным. – Может, как-нибудь встретимся еще? Я позвоню.
- Хорошо.
Я направилась к распахнутой двери подъезда, из которой зияла черная бездна и выдувало сквозняком вонь подворотни. Темнота, эта раскрытая черная пасть, поглотила меня, как только я переступила порог. Я на ощупь нашла первую ступеньку. Один, два, три, четыре… их было семь, семь ступеней, ведущих меня снова к одиночеству. Я остановилась на площадке у лифта. Это мой выбор. То, какой я вижу свою жизнь – это всего лишь мой выбор.
Я сбежала по лестнице и вырвалась из пасти чудовища.
- Никита!
Маленький силуэт далеко в свете фонарей повернулся.
- Я подумала, может, ты зайдешь на чашечку чая!


8 декабря 2011 года

Я привыкну

“ – Я привыкну, - повторяла я в уме, поджаривая гренки”.
Никита вышел из ванной, натирая голову полотенцем – его светлые волосы стояли торчком.
- У тебя душ протекает, - он бросил полотенце на спинку стула и сел. Из двух стульев он выбрал именно тот, на котором, следуя своим закоренелым холостяцким традициям, сидела только я. – Завтра возьму с собой инструменты и все починю.
- Ты, значит, мастер на все руки?
- Просто, люблю порядок.
- А из меня вот хозяйка никудышная. Единственное, что я умею готовить – это яичницу и гренки, - я взвесила в руках две тарелки, демонстрируя свои достижения.
Никита натянуто улыбнулся, недоумевая, зачем я рассказала ему о таком недостатке.
- Ну, это легко исправить, - он раздавил вилкой яйцо на тарелке и отправил его в рот. – Не соленое.
Сгорая от стыда и испытывая непреодолимое желание провалиться как минимум тремя этажами ниже, я подала ему солонку и наблюдала, как он окунает свои тонкие пальцы с наполированными ногтями в соль.
“ – Он, наверное, прав. Женщина должна окружать заботой свою семью, это ее природное желание, этого ей должно хотеться. А все остальное – ересь. Я привыкну. Я должна привыкнуть к этому, если не хочу остаться одна”.
- Какие у тебя сегодня планы? – Никита подобрал куском хлеба растекшийся по тарелке желток.
- Никаких планов нет.
- Я бы пригласил тебя куда-нибудь, но уже пообещал другу встретиться с ним. Нужно бежать.
Никита быстро оделся и ушел, чмокнув меня в висок, будто поставив клеймо хозяина на принадлежащую ему отныне корову.
Закрыв за ним дверь, я поплелась в спальню, шаркая разношенными тапочками. Постель была в полном беспорядке. При виде разбросанных подушек и сбитых простыней я вдруг резко почувствовала себя шлюхой, которая заманила в свое логово первого встречного, только бы не быть одной. У всех разные причины торговать своим телом.
Я подобрала платье.
“ – Я привыкну, - повторяла я в надежде, что слова эти осядут толстым илом на обломки моих прежних надежд, затонувших в бурном море жизни”.


19 декабря 2011 года

Пакуйте чемоданы

Странные отношения, к которым я вынудила себя, продолжались пару недель, а я все еще не рассказала об этом маме. Да и стоило ли рассказывать, если я в тайне лихорадочно искала поводы  избавиться от Никиты.
Его идеи обрушивались на меня, как камни, а привычки и манеры заставляли струны моих нервов завывать не хуже скрипки. Но только я решалась сказать Никите о том, что случившееся между нами – большая ошибка, меня начинала мучить совесть.
- Лера! Ты что, спишь? – крикнула Майя и указала на коммутатор у меня на столе. Только теперь я услышала, что он звонил.
- Да? – я сняла трубку.
- Зайдите ко мне, - бросил Хейли.
В кабинете все еще отчитывалась акула. Хейли, как обычно, был слишком занят, чтобы даже взглянуть на меня.
- Скоро я лечу в Ганновер на промышленную выставку. Вы летите со мной, - Хейли по-прежнему был слишком занят, чтобы тратить свои взгляды на меня, а вот акула тут же позабыла обо всех своих делах и насторожилась, будто почуяв в воде растворившуюся каплю крови.
- Я… а-а-а… хорошо, - пробормотала я себе под нос.
Между мной и акулой состоялась дуэль убийственных взглядов.
- Возьмите визитку, - Хейли положил черный заламинированный квадратик на угол стола. – Позвоните – вам помогут быстро сделать загранпаспорт и открыть шенгенскую визу.
Подгибающимися от избытка эмоций в крови ногами я прошла к столу и взяла визитку.
Мне хотелось, чтобы Хейли сказал мне что-то, чтобы сказал, что я сама добилась этого, чтобы нанес бальзам похвалы на мое изувеченное самолюбие.
Но Хейли лишь сухо добавил:
- Пакуйте чемоданы.
Наверное, это должно было прозвучать, как ободряющий клич, зовущий к будущим успехам. Но не прозвучало.
И все-таки, прокручивая в руках визитку по пути домой, я не могла побороть нарастающее предвкушение грядущего события. В детстве я ощущала нечто подобное в преддверии нового года. Я еду в Германию! Сколько же я билась головой о эту каменную стену неудач, пока не пробила окно в Европу! Я молодец! Да я просто умница! Пусть Хейли и промолчал об этом.
Я вздрогнула от звука смс.
Отправитель – Никита.
Забыв, что я в автобусе, я тихонько заныла. Сидящая рядом женщина, от которой пахло столовой, покосилась на меня.

Я поддела пальцем обложку старой поваренной книги с выцветшей фотографией накрытого к обеду стола.
- Моя мама передала это тебе, - объяснил Никита.
Не знаю, что вызвало у меня приступ тошноты – картинка с жирным гуляшом или приторно-эгоистическая попытка Никиты изменить меня в лучшую сторону.
- Значит, твоя мама знает обо мне.
- Конечно, знает, - светлые брови Никиты удивились, будто разговоры с матерью о своей интимной жизни были для него чем-то совершенно естественным. – А ты не говорила обо мне?
Я неопределенно передернула плечами.
- Что? – не унимался он.
- Не было подходящего случая.
Никита молча наблюдал, как я раскладываю по тарелкам купленные в магазине отбивные, и у меня было такое чувство, что они сейчас загорятся в моих руках под его осуждающим взглядом. Но я упорно продолжала выкладывать из пластиковых контейнеров хрустящий поджаренный картофель.
За ужином мы не нашли о чем поговорить. По телевизору показывали старые серии медицинского сериала, и мы за неимением ничего другого пялились на подернутый рябью экран. Я с тоской поглядывала на свое прежнее место у окна, где теперь неожиданным образом утвердился Никита, и невольно обдумывала, как бы выкурить со своего насиженного места и из своей жизни этого наглого захватчика.
- Хейли берет меня с собой в Германию, - вдруг вспомнила я.
- Да? Зачем? – Никита выглядел более заинтересованным разделыванием своей отбивной, чем моими успехами.
- Как зачем? Я говорю по-немецки.
- Но ты же не переводчик. Ты всего лишь секретарь.
Где-то глубоко внутри меня зарокотал Везувий гнева.
- И что с этого?
- Ты никогда не вела переговоры. Ты уверена, что хочешь брать на себя такую ответственность?
Из меня вот-вот должно было выплеснуться все то, что копилось последние недели, с того самого дня, когда я впервые пошла на свидание с Никитой. Я встала из-за стола и соскребла в мусорное ведро остатки ужина.
- Серьезно, ты не обязана делать все, что взбредет Хейли в голову. Это…
Тарелка с грохотом упала в раковину и заскакала по нержавеющей поверхности. Никита замолчал и повернул ко мне голову.
- Чего ты боишься больше, того, что я с позором провалюсь или что превзойду тебя?
- Что за ерунда? – скривился он.
- Кажется, моя карьера для тебя – ерунда.
- Я такого не говорил, - он покачал головой, насмешливо-мягко улыбаясь над моим гневом, словно я была ребенком, уязвленным недоверием к нему его родителями.
- Это читается между строк. Ты бы предпочел, чтобы я сидела на положенном мне месте секретарши и не высовывалась. А еще лучше, варила бы тебе щи, - я схватила со стола поваренную книгу и потрясла ею у Никиты перед носом. – Это вполне соответствует твоему представлению о месте женщины в мире, которым правят мужчины. Но вот тебе новость – я сама буду решать, что мне делать. Понятно?
Бросив на стол полотенце, я вышла из кухни, но вернулась, чтобы сказать:
- И это – мое место!
Никита застыл над своей разоренной тарелкой. И я радовалась, что ему нечего было сказать.
Закрывшись в спальне, я ожидала, что он уйдет. Наверное, даже надеялась на это.
Но после нескольких минут затишья он пришел ко мне. Некоторое время он стоял в дверном проеме, наблюдая, как я складываю книги на полку. Я хотела притвориться, что не вижу его и вынудить его уйти, но Никита постучал.
- Что? – я вернула на место том Ремарка и повернулась, сложив руки на груди.
Никита долго смотрел на меня, покусывая губу.
- Что? – повторила я нетерпеливо.
- Я не хотел обидеть тебя. Извини.
Передо мной не так уж часто извинялись. Я не знала, что следует делать в таких случаях. Поэтому я просто кивнула. Никита воспринял это, как благоприятный знак.
- У нас и правда разные взгляды на… на все, - он нервно улыбнулся. – Но я не требую, чтобы ты во всем соглашалась со мной. Поездка в Германию – это, конечно, значительный шаг вперед. Ты молодец. Всего добилась сама.
Мы закрепили перемирие, выпив по бутылке какого-то гадкого коктейля, оставшегося в моем холодильнике с какого-то праздника. И все закончилось… постелью.
Я проснулась рано утром, чтобы у меня было больше времени ненавидеть себя.


 20 декабря 2011 года

Ловлю рыбку

Человек – это живое существо.
Человек – это законченная картина.
Человек – это венец природы.
Человек – это чудо.
Человек – это творение Господа.
Человек – это общественное существо.
И в конце концов, человек – это млекопитающее, существо разумное, прямоходящее.
Клирики, ученые, философы, социологи и прочие тысячу лет бились над определением того, что же такое человек. И все же, остается место для размышлений на данную тему.
Как по мне, человек подобен дельтаплану, парящему в лазури неба, а его жизненный путь – это белый след, который тянется позади него, и медленно тает, пока на небе не остается ничего, будто никогда там ничего и не было. Все, что прожито, уходит, плохое ли, хорошее ли. Небо – это полотно, на котором любой узор недолговечен. То, что было когда-то, уходит, и остается только данный момент жизни, только те координаты, которые заданы сейчас.
Как странно время, и как странна человеческая жизнь. Она исполнена воспоминаний о прошлом и надежд на будущее, и все же, единственное, что имеет значение, - это тот крошечный миг, ничтожно малый отрезок времени, которым вы живете сейчас, который сейчас наполняет ваши легкие воздухом и заставляет сердце биться. Ведь прошедший миг уже не принадлежит нам, а следующий, возможно, никогда и не наступит. Значит, наша жизнь – один лишь миг.
Не думай о секундах свысока… верно?..
Я смотрела на отдаляющиеся лоскуты земли из окна персонального джета Хейли, размышляя о том, как я шла к этой своей цели. Годы учебы, тяжелой работы и одиночества таяли на небосводе жизни, будто никогда их и не было. Был только этот миг триумфа, только нынешний успех, только вера в будущее… все прочее растаяло и истлело… и, оглядываясь на прошлое, я не видела ничего.
Впервые за два долгих года я открыла записную книгу… впервые я почувствовала, что у меня есть слова, чтобы заполнить эту пустоту расчерченной бумаги.
“Меня зовут Лера Савина, и я никто, - вывела я на первой строке”.
- Дневник путешественника? – полюбопытствовал Хейли, вынув из одного уха наушник.
- Нет, просто… мои мысли… давно пытаюсь написать одну книгу, но до этого момента я все никак не могла придумать хорошее начало.
- Уже придумали?
- Кажется, да.
Хейли вынул второй наушник.
- И о чем же ваша книга?
- О чем?.. – я задумчиво выдохнула, пытаясь сформулировать что-то абстрактное и в то же время мудрое, чтобы произвести впечатление, - тяжело ответить одним словом… о многом, наверное… о дружбе… возможно, о любви… но, пожалуй, больше всего о борьбе…
- О борьбе? Между кем?
- Между человеком и обществом. О борьбе за место под солнцем, если вы меня понимаете.
Взгляд Хейли был долгим и внимательным. Таким взглядом смотрят на редкое насекомое, пытаясь понять, как же все-таки устроен его примитивный мир.
- Я вас понимаю. Я бы хотел прочесть эту вашу книгу.
- Возможно, когда-нибудь. В необозримом будущем, скорее всего.
- Ну, так далеко я стараюсь не заглядывать, - он хмыкнул.
Разговор закончился также неожиданно, как и начался, когда Хейли снова воткнул наушники в уши.
Как высоко следовало взобраться на скалистых подъемах жизни, чтобы завоевать это уникальное право начинать и заканчивать разговоры именно тогда, когда это удобно тебе.

В аэропорту Ганновера нас уже ожидал автомобиль. Все происходило согласно составленному мною плану, исключающему какие-либо неожиданности.
Ганновер оказался небольшим, но по-немецки вышколенным и безукоризненно уютным городом. Мы с Хейли рассматривали его опрятные улицы из окон автомобиля.
Как передать словами, что я чувствовала тогда? Видимо, я не обладаю достаточным мастерством, чтобы сухими единицами языка передать все движения моей души. Наверное, именно так чувствовал себя Квазимодо, когда впервые увидел Эсмеральду. Скорее всего, это ощущали пассажиры Титаника, впервые взбираясь на его борт. Видимо, именно так чувствовали себя изнуренные пилигримы, которые, наконец, добрались до святыни. Душевный трепет и безмолвный восторг, гроздьями слез срывающийся с ресниц. Я знала – это начало моего пути к успеху. Я шла к нему всю сознательную жизнь, с того самого момента, как поняла, что не перенесу серости обыденной жизни, и теперь я видела врата успеха в конце пути.
Узкие улочки, окаймленные невысокими современными зданиями из стекла, привели нас к отелю Sachsen. В сумерках из больших окон холла приветливо лился свет. Портье занялся нашим багажом.
За стойкой регистрации нас встретил безукоризненно улыбающийся портье. Я объяснила ему, что на имя мистера Джонатана Хейли было заказано два номера. Портье сверился с базой данных у себя в компьютере и попросил наши паспорта. Через пару минут нас зарегистрировали и сопроводили к нашим люксам, находящимся по соседству друг с другом.
- Ну, что ж… - Хейли остановился у двери своего номера. – Я здесь неподалеку, так что, если боитесь темноты, буду рад составить вам компанию.
От одной мысли у меня перехватило дыхание.
- Спокойной ночи, - я взялась за ручку двери своего номера.
Мне досталась просторная комната с огромной кроватью, застеленной ярко-красным одеялом. Вся мебель темно коричневого дерева была выполнена в стиле японского минимализма. Я поставила свой чемоданчик у кровати и подошла к окну: улица внизу была пустынна, одиноко взбиралось по брусчатке такси с шахматками на крыше. Я совершила обход по всем углам, все обследовала и потрогала, разложила вещи в шкафу, в котором пахло шалфеем, и отправилась в душ. Путешествие нисколько меня не утомило. Наоборот, я чувствовала, что могла бы облететь еще полмира на воздушном шаре, взобраться на Эверест, пересечь на верблюде Сахару и, как минимум, пройти через Великий каньон, если бы мне дали волю.
По своей старой студенческой привычке я ложилась поздно. Надев мягкую пижамку с мишками, я нырнула в постель. Обложившись подушками, я вооружилась пультом и стала переключать каналы. С большой радостью натолкнулась на русский канал, на котором транслировали американский фильм “В джазе только девушки”. За просмотром фильма я поедала содержимое мини-бара. Я отметила для себя, что были определенные преимущества в таком начальнике, как Хейли – номер люкс, комфортабельный проезд, питание в высококлассных заведениях – я улыбнулась, набивая рот дорогими трюфелями и запивая холодным чаем.
На экране Джозефина и Дафна, которые были вовсе не выпускницами консерватории, а двумя мужчинами, - музыкантами-неудачниками, скрывающимися от чикагской мафии, провожали жадными взглядами героиню Мэрелин Монро, Душечку, шикарную блондинку, изящно обтянутую атласным платьем.
- Знаешь, мне в июне уже двадцать пять стукнет, - говорит Душечка, стоя в уборной поезда.
- Неужели? – удивленно спрашивает Джозефина, которая на самом деле Джо.
- Четверть века – не шуточки. Призадумаешься, - говорит она. 
- О чем?
- О будущем, детка. Пора искать мужа, - Душечка садится на пуф. – У меня большие надежды на Флориду, - восторженно делится она своими планами.
- Это почему?
- Миллионеры! Там их полно! Зимой они все слетаются на юг, как птицы.
- Хочешь подцепить какого-нибудь Ротшильда? – спрашивает мускулистая Джозефина, присаживаясь рядом.
- Не обязательно Ротшильда. Но обязательно яхта, собственный салон-вагон и вилла у моря.
- Вот бы и мне такого… - задумчиво говорит Джозефина.
- И я бы не отказалась, - поддержала я, закусывая сладостями.
Я прислушалась: стены здесь, как в любой гостинице были тонкими – все было слышно. Хейли говорил по телефону. Я выключила звук: Душечка и Джозефина продолжали беззвучно говорить, как рыбы. Голос Хейли медленно перемещался из угла в угол, а затем ненадолго затих и зазвучал снова где-то за моим окном. Я выскользнула из постели и, поджав от холода пальцы на ногах, подбежала к окну. Выглянув из-за шторки, я увидела Хейли на балконе. Это была длинная галерея, тянувшаяся по всей длине фасада здания. Если верить словам портье, это была единственная подобная галерея в Европе. Я присела на подоконник. Выключив свет, я могла безнаказанно наблюдать за Хейли, пока он стоял на балконе. Это напомнило мне, как в годы своей ранней юности я подглядывала за парнем, который жил по соседству. Наши окна смотрели друг на друга. Он активно занимался спортом, у него в комнате была масса спортивного инвентаря. Отец бросил семью еще когда парнишке было пять, а его мать работала во вторую смену. По вечерам, оставаясь дома один, он смотрел эротические фильмы, ставшие моим первым пособием по отношениям полов, или, стоя перед телевизором, качался гантелями. Я выключала у себя в комнате свет и часами наблюдала за ним, как двигаются на его теле мышцы, и посмеивалась, когда он вертелся перед зеркалом, то поднимая, то опуская руки, любуясь своим телом. Однажды за этим занятием меня застала мама. Не было предела моему позору. Так в моей комнате появились жалюзи – вечное напоминание о моем постыдном поведении. Что ж, я была обычным подростком, с такими же интересами, как и у любого другого человека в этом мятежном возрасте. Теперь мне двадцать восемь, и я уже отношусь куда более спокойно к силуэту полуобнаженного мужчины в окне, то ли в меру некоторого жизненного опыта, то ли из-за всеобщего раскрепощения нравов современного общества. На Хейли были только спортивные штаны. На улице было холодно, но он говорил по телефону довольно долго, не замечая этого. Окончив разговор, он сунул мобильный в карман и закурил. В темноте вспыхнул крохотный огонек, осветив его бледное лицо. Конечно, как любой обитающий в обществе человек, я мечтала о яхте и о вилле у моря, но было что-то большее в моей привязанности к Хейли. Я не могла не ощущать чего-то большего.
- Я здесь на своей яхте. Так сказать, ловлю рыбку, - говорил Осгуд Филдинг Младший, престарелый миллионер, решивший приударить за Дафной, которая на самом деле была переодетым Джерри.
- Верну вас на землю, мистер Филдинг, - угрожающе отвечала Дафна. – Я не та рыбка.
- Я, кажется, тоже занимаюсь рыбалкой, - добавила я свой комментарий, обследуя содержимое бара.


22 декабря 2011 года

Огонек

В уголке для туристов в вестибюле был оформлен красочный стенд, посвященный достопримечательностям Ганновера. Там стояли ровными стопочками буклеты, путеводители, карты и листовки, манящие гостей города окунуться в изучение его богатого исторического наследия.
Пара пожилых американцев спорила, составляя на журнальном столике свой маршрут.
Поскольку у меня был всего один свободный вечер, я решила не откладывать знакомство с Ганновером. Выбрав одну из предложенных карт, я некоторое время пыталась обнаружить на ней наш отель.
Тщетно вертела я карту в руках, пока собственная нерадивость не вынудила меня просто довериться своим ногам – уж куда-нибудь да заведут они меня. В конце концов, что такое настоящее путешествие? Тщательно спланированный маршрут, - скажут многие. Как по мне, настоящее путешествие начинается как раз тогда, когда вы вдруг поворачиваете не туда.
Мы все планируем и анализируем, ведь жить по плану гораздо проще и удобнее: мы не истощаем свои запасы горючего на ненужные повороты и объездные дороги. И порой, мы все просто едем по прямой, четко обозревая то, что ждет нас в конце нашего пути, на горизонте.
Люди боятся быть спонтанными. В некоторых, особенно организованных культурах, спонтанность и вовсе воспринимается, как невоспитанность, взбалмошность и даже безумие. Мы все – сторонники системы, правил, графика, поэтому планируем даже свой досуг, свои путешествия, напрочь лишая их того, что было в них исконно, - авантюризма, изобретательности, духовного развития, познания.
Сложив карту, я сунула ее в карман и, подобно Бильбо Бэггинсу [17], отдалась на волю своих ног – пусть приведут меня к приключениям.
Ганновер оказался тихим небольшим городком. Высотные здания не нарушали уюта узких улочек – домов выше пяти этажей в этой части города мне не встретилось. Все, даже самые неприметные закоулки, были вымощены плиткой и ухожены. На приземистых широких витринах магазинов причудливыми композициями были выставлены традиционные немецкие сувениры – вымпелы, кружки, тарелки, футболки, куклы и прочие сентиментальные мелочи.
Дух Германии незримо присутствовал во всем – в умиротворенных лицах местных жителей, в колокольном перезвоне на башне собора, в вывесках пабов, в типичных немецких фахверковых домах, которые напоминали те дома, где жили герои сказок братьев Гримм, и во многих других плодах такой противоречивой нордически сдержанной и в то же время хлебосольной германской культуры.
“Schmiedestra;e” было написано на табличке. На этой улице я задержалась – меня поразили архитектурные прелести старой городской ратуши в виде декоративных башенок с фиалами. В университетские годы я увлекалась архитектурой – в ней ярче всего выражалась культура народов, по моему мнению.
Пока я обошла ратушу с разных сторон, сделала не меньше тридцати фотографий. Своим видом ратуша напомнила мне такую себе непоколебимую, несгибаемую фрау безупречной наружности и репутации.
- Лера! – услышала я знакомый голос и медленно повернулась: из магазина за моей спиной вышел Хейли с пакетом каких-то покупок. – Хотите, я вас сфотографирую?
Из уст Хейли это предложение прозвучало как-то дико. Я имею в виду, был определенный набор фраз, которыми он пользовался в общении со мной, и фраза “хотите, я вас сфотографирую” явно не входила в этот перечень.
- Дайте мне вашу камеру, - он подошел ко мне с протянутой рукой. – Станьте вон там.
Чувствуя себя до крайности неловко, я поплелась на то место, на которое указал Хейли, и заняла стандартную позу туриста, фотографирующегося на фоне достопримечательности. Хейли нажал кнопку.
- Совершенно глупая затея отправиться за сувенирами без вас, - сказал он, возвращая мне фотоаппарат.
- Почему?
- Меня здесь отказываются понимать.
- Ну, англичан не очень-то любят во многих странах. Ой, - я прикрыла рот рукой – сболтнула лишнее. – Простите.
- С чего бы это англичан не любили? – Хейли попытался изобразить искреннее удивление.
- Чужой успех никому не дает покоя. Плюс к этому, столетия агрессивной политики, щепотку высокомерия и презрение ко всему чужому – вот идеальный рецепт отношений Англии с другими европейскими странами, - от волнения я всегда становилась чрезмерно болтливой.
Хейли расценил мою болтливость как желание поговорить.
- Не возражаете, если я составлю вам компанию?
- Нет, - робко соврала я. Мое одинокое путешествие было разрушено волнением и тревогами от близости с ним. Этого мне вполне хватало на работе.
Мы обошли старую ратушу по узкой улочке, следуя красной туристической линии, и нам открылся захватывающий дух вид на Рыночную церковь Святых Георга и Якоба. Башенные часы показывали половину пятого. Ганновером начинали овладевать осенние сумерки.
- Знаете, эта поездка напомнила мне о студенческих годах, - говорил Хейли, заломив шею, чтобы взглянуть на башню церкви. – Тогда я много путешествовал.
- Правда?
- Да. Наверное, не ради самих путешествий, а… потому что счастливым я чувствовал себя только вдали от своей семьи.
Это откровение, которым, пожалуй, делятся только с близкими друзьями, так неожиданно обрушилось на меня, что в ответ я прикипела глазами к Хейли. Может быть, после той аварии между нами действительно установилось определенное доверие. В конце концов, в Украине, а возможно и на всем белом свете, не было людей, с которыми он мог бы быть откровенным, а постоянная скрытность утомляет. Хейли был одинок, - вдруг осознала я. Не знаю, что именно натолкнуло меня на эту мысль, ведь вокруг него всегда вертелась жизнь. Словно вокруг яркого фонаря во тьме вились вокруг Хейли десятки назойливых советников, коллег, подчиненных, знакомых и просто любопытных. Так что же натолкнуло меня на мысль о его одиночестве? Я заглянула в закрома своей памяти… ах, да!.. эта странная картина над его столом – выброшенная на берег лодка…
- Поэтому вы переехали в Украину?
Хейли, видимо, не ожидал, что случайно брошенная им откровенность, положит начало подобной беседе. О себе он никогда и ни с кем не говорил.
- Я переехал по разным причинам, - подул холодный ветер, и Хейли поднял ворот своего пальто. – Я предпочитаю лично управлять своим бизнесом – старая привычка… никому не доверять.
- Наверное, это не просто, когда вокруг столько людей.
Хейли снова одарил меня одним из своих внимательных взглядов, пытаясь разгадать, действительно ли я способна его понять, или просто говорю то, что он хочет услышать.
- Это сложно поначалу. Со временем привыкаешь.
- И вы привыкли?
Он пожал плечами. Достал пачку сигарет и закурил. Терпкий дым окутал меня.
- Почему вы тогда доверяете мне? – я спародировала его же внимательный взгляд.
Хейли не сдержал улыбку.
- А кто вам такое сказал?
- Об этом не обязательно говорить.
Немного погодя Хейли ответил:
- Доверие – самая большая глупость, способная сломать жизнь. Мой друг как-то сказал мне: “Запри свою душу под семью замками и выброси ключи, если хочешь выжить”. Хотя, нужно заметить, что мой друг редко следует своим же правилам, - Хейли глубоко затянулся.
Я опустила глаза на мощенную камнем площадь, словно в поиске этих самых ключей.
- Это самое грустное, что я когда-либо слышала.
Мы как-то невольно остановились на площади, в тени краснокирпичного гиганта – Церкви Святых Георга и Якоба. Задумавшись, Хейли осматривал ее пуританские линии.
- Зайдем? – предложил он, неожиданно прикасаясь к моей спине и подталкивая ко входу. И хотя рука его была в перчатке, а я – под слоем одежды, от этого прикосновения меня проняло жаром до костей.
Внутри церкви не было никаких прикрас, кроме большого складня [18] в виде триптиха [19], но эффект, который она производила, от этого был не менее сильным.
Мы присели на деревянную скамью.
Пара туристов неспешно бродила у алтаря.
За этими столетиями выстраданными стенами мои амбиции и стремления показались вдруг жалкими. Все то, что в обыденной жизни терзало мне душу, здесь ровным счетом ничего не значило. Мне стало интересно, приходила ли такая мысль в голову Хейли.
Посидев немного, поглощенные каждый своими размышлениями, мы разбрелись в разные стороны, чтобы осмотреться, и сошлись только у выхода.
На углу улицы Knochenhauerstra;e мы забрели в магазин Olive & Vinegar в поисках кулинарных подарков для моей мамы. Затем мы зашли еще в пару магазинов, в одном из которых Хейли решил выбрать подарок для своей сестры.
- Как думаете, ей понравится? – спросил он мое мнение, перебирая целый водопад разноцветных шелковых шарфов.
- Очень красиво, - я тоже запустила руку в чарующий переливами цветов ворох.
- Какой бы вы выбрали?
- Вот этот, - я сняла со штанги вешалку с шарфом, в котором друг друга захлестывали волны пурпура и шампанского.
- Изыскано, - похвалил мой выбор вдруг возникший, как черт из шкатулки, ассистент. – Он украшен брошью в виде стрекозы из серебра и большого пурпурного агата с друзой.
Ассистент очень ловко уместил неописуемую словами красоту в пару очень четких, лишенных всякой привлекательности фраз, полностью разрушив магию шелка. Наверное, это почувствовала только я, потому что Хейли нисколько не смутило появление продавца. Тот хорошо говорил по-английски и, видимо, не испытывал враждебных чувств к англичанам, поэтому, пока он занимал уши Хейли своими чеканными фразами о качестве товара, я могла свободно фланировать между манекенами и полками.
Мое внимание приковало к себе маленькое черное платье в стиле Одри Хепберн. Я простояла перед ним несколько минут, воображая, как бы я выглядела в нем.
- Примерьте, если хотите. У нас полно времени, - ко мне подошел Хейли. – Как вам это? – он намотал на шею шарф стального цвета.
- Вам идет.
- Тогда возьму и его, - Хейли вернулся к ассистенту.
Я коснулась кончиками пальцев гладкого черного материала. Через мгновение я уже стягивала с себя свитер в раздевалке. Между мной и тем, что я увидела в зеркале, случилась любовь с первого взгляда. Я выглянула из кабинки: Хейли рассеянно блуждал вдоль полок. Когда я вышла на свет, он остановился и, сунув руки в карманы пальто, оглядел меня с видом эксперта.
- Ну, что вы думаете? -  я повертелась перед ним.
Он не сразу ответил. Достав руку из кармана, он стал перебирать связку ключей.
- Что я думаю? – медленно сказал он. – Это я, пожалуй, оставлю при себе. Я, к сожалению, был воспитал джентльменом.
Маленький факир разжег пламя в моей груди, и оно так быстро взметнулось к моим щекам, что я уже не могла его остановить – лицо мое запылало.
- Вам стоит взять его. Отличное платье.
Когда я вернулась в кабинку, чтобы переодеться, меня ждал неприятный сюрприз в виде ценника. Грубая, пошлая реальность в очередной раз разрушила прекрасный момент. Я аккуратно вернула платье на место.
- Ну что? – Хейли вопросительно развел руками. – Оно вам не понравилось?
- Понравилось, - я отвела взгляд. Тщетные попытки застегнуть молнию на куртке помогли мне скрыть неловкость.
- Так в чем же дело?
- Боюсь, я не могу позволить его себе.
Ассистент мельком взглянул на меня, упаковывая покупки Хейли. Мне хотелось провалиться под землю. Хейли, видимо, впервые осознал, что у кого-то в этом мире может и не быть платиновой карты, и от этой мысли ему стало еще более не по себе, чем мне.
- Я не привыкла тратить такие деньги попусту.
- Бросьте, Лера, должны же вы поощрить себя за все труды, - натянутая попытка Хейли сгладить неловкость ситуации только усугубила ее.
- Нет, я просто не могу… мне нужны эти деньги.
Из магазина я вышла с пустыми руками. До самого отеля нас с Хейли сопровождало мучительное молчание. Мы прошли мимо гудящего, как улей, паба Lehner’s Wirthaus, и наша молчаливая прогулка совершенно не к месту оживилась звуками веселья, вырвавшимися из него. Медленные, но совсем не полные спокойствия шаги, уносили нас прочь от шума, дальше по освещенной ленте улицы.
Я все думала, как снова начать разговор, но любой предлог казался неуклюжим. Было совершенно ясно, что Хейли размышляет о том же.
- Лера, у вас… финансовые проблемы? – прозвучало вдруг.
- Что? – я оторвалась от отчаянных попыток найти отвлеченную тему для разговора. – Нет! Боже! Нет, никаких долговых ям!
- Тогда почему вы не купили это чертово платье?
- Дело в том, что… - мне совсем не хотелось об этом говорить, но вечер неожиданных откровений заставил меня быть честной до конца. – Дело в том, что я откладываю деньги. Моему отцу нужна операция.
Хейли быстро взглянул на меня и продолжил рассматривать носки своих туфель.
- Что случилось?
Я раздула щеки и тяжело выдохнула.
- Два года назад он попал в аварию. С тех пор он не ходит.
Из-за угла подул ледяной ветер. Словно знамя зимы, затрепетал на ветру стальной шарф Хейли. Но в его холодных голубых глазах промелькнул огонек тепла, какого я не замечала прежде.
Мы попрощались у двери в мой номер. Попрощались так же учтиво и отстраненно, как обычно, но мне хотелось верить, что тот огонек тепла в глазах Хейли зажегся для меня.

Мои мысли всегда отличались особенной навязчивостью. Они витали у меня в голове, как насекомые, безостановочно жужжа на все возможные лады. Каждый поворот беседы, каждый украдкой брошенный взгляд и каждая улыбка пересматривались снова и снова, до исступления.
Я включила телевизор. Представительного вида ведущий новостей рассказывал по-немецки об очередном теракте где-то на ближнем востоке. Я видела, как открывался и закрывался его рот, и в моих ушах эхом отдавались отрывистые немецкие слова, но их суть тщетно пыталась пробиться сквозь стену моих непрерывных мыслей.
Около десяти, когда я уже собиралась пойти в душ, в дверь моего номера аккуратно постучали.
- Das ist Portier, Madame [20].
Запахнув халат, я открыла дверь.
Рука в перчатке, от белизны которой резало глаза, протянула мне пакет.
- Велено передать вам. От господина из 105-го номера.
Господином из 105-го был Хейли. Я выглянула: на его запертой двери висела табличка “не беспокоить”.
Я взяла пакет. Еще даже не открыв его, я с точностью могла сказать, что обнаружу в нем.
Запустив руки в картонный пакет, я ощутила холод шелка, побывавшего на улице. И этот холод теплом разлился по моему телу.
В пакете – записка: “Это для ужина с господином Берренсом”.
Я провела пальцем по выведенным его рукой буквам. Он старался, когда писал эту строку. Я ведь знаю – почерк у него докторский.
Надев платье, я еще раз повертелась у зеркала.
Мне кажется, я даже стала красивее в тот день, если такое вообще возможно – стать красивее за один день. Я смотрела на себя в зеркало, будто никогда раньше не видела своего отражения. И Хейли так же смотрел на меня в тот день. Я хорошо помню его взгляд, который я поймала в зеркале. В тот день Джонатан Хейли увидел меня.


26 декабря 2011 года

Приобретая, теряем

Мы приземлились после обеда. В аэропорту нас уже ожидал водитель за рулем нового черного Мерседеса Хейли.
День был пасмурный. Тучи нависали над землей тяжелыми брюхами. Редкие снежинки ударялись в окна. Меня клонило в сон. Незаметно для самой себя, я уснула на заднем сиденье.
Просыпаясь время от времени, я видела, как тусклое, истощенное зимними морозами солнце, медленно проваливалось за горизонт; как сгущались сумерки и воздух становился вязким; как фары машины ощупывали впереди дорогу и как белели в темноте поля под тонкой вуалью снега.
- Лера, - Хейли коснулся моего плеча – я очнулась ото сна. – Мы приехали.
Я стерла с лица остатки сна и стала натягивать перчатки.
- Увидимся в понедельник, - подобное прощание казалось слишком скудным завершением такой поездки.
- Да, увидимся в понедельник, - эхом отозвалась я, натягивая на себя ручку двери.
Водитель вышел, чтобы достать из багажника мой чемодан.
Почему я все еще сижу здесь? В поисках ответа я посмотрела на Хейли. Возможно, мне только показалось, но Хейли подался вперед… всего какие-то миллиметры… должно быть, игра моего воображения, но мне очень хотелось, чтобы так оно и было.
Мой папа всегда учил меня, что со страхами нужно бороться. Когда я была маленькой, я очень боялась темной воды. Папа заставил меня подняться на вышку и спрыгнуть вниз, в темное море. Я подошла к краю, закрыла глаза и шагнула вперед. Темная бездна обняла меня так ласково, словно истосковавшаяся по своему ребенку мать. После этого страх ушел.
И теперь, я закрыла глаза, подалась вперед и поцеловала Хейли.
Не помню, как добралась домой…

Всю ночь я не сомкнула глаз и только под утро забылась неспокойным изнурительным сном, а проснувшись, была взвинчена так, будто мне предстоял экзамен. Одевалась я, как в бреду, и голова у меня, как старый магнитофон, уже зажевывала заезженную пленку вчерашнего вечера. Я выпила чай с мятой, чтобы успокоиться. И даже после этого мысли мои были так напряжены где-то там за лобной костью, что от моего взгляда что-то могло воспламениться.
Сама не заметила, как уснула на диване. Вдруг зазвонил телефон. Я сняла трубку, но услышала только непрерывный гудок. Потребовался еще один настойчивый звонок, чтобы я поняла, что звонили в дверь.
“ – Неужели это Хейли? – пронеслась в голове безумная надежда”.
Ватные ноги донесли меня до двери.
- С приездом! – едва я открыла, холодные губы Никиты коснулись моих губ.
Никита… Никита! Кто это? Впервые за последние дни я вспомнила о нем.
- Не смог ждать до понедельника, - он снял куртку и повесил ее на крючок в прихожей. Он, кажется, рассказал какую-то историю о том, как ввязался в спор с водителем маршрутки по пути ко мне, отчего у меня к горлу подступила тошнота. Я вспомнила запах в Мерседесе Хейли – запах денег, и поразилась насколько отвратительны мне были любые упоминания о той реальности, в которой жил Никита, и от которой я бежала. – Как прошла поездка? Убедил этот фриц Хейли купить их оборудование?
- Да он бы кого угодно убедил, - вяло улыбнулась я, высвобождаясь из холодных рук Никиты.
Плюхнувшись на диван, он выжидательно уставился на меня.
- Как все прошло? Хейли доволен тобой?
Я натянула на голые плечи кофту.
- Более чем, - снова вспомнилось наше прощание – меня словно током ударило. – Хочешь кофе? Я еще не проснулась.
- Не откажусь. На улице жуткий холод.
Я хотела спастись от него на кухне, чтобы подумать над тем, как мне быть, но Никита увязался за мной.
- К тебе ужасно далеко ехать. Как закончится испытательные срок на работе, возьму машину в кредит.
Я насыпала в обе чашки по ложке кофе, хотя сама пить не хотела – лишь бы занять себя чем-то.
- С сахаром?
- Нет. Летом поедем на море, если захочешь.
Я вдруг представила нас с ним на пляже, как состоявшуюся семейную пару. Представила наших детишек, резвящихся у воды. Наверное, об этом мечтали многие девушки. Об этом для меня мечтала моя мама. Но меня чуть не стошнило от этой приторной семейной идиллии, в которой я – уже не я, а остепенившаяся женщина, в жизни которой все одобрено обществом, но только не ею самой.
- Понравилась тебе Германия? Покажешь фотографии?
- Мг.
- Ты какая-то молчаливая сегодня. Что-то случилось?
- Нет, я просто… устала, - по телу пробежала дрожь от холода, который особенно ощущаешь после сна.
Никита обнял меня сзади. Когда он прикоснулся ко мне, я одернулась, как от огня.
– Что такое?
- Извини, я не могу, - я отошла к окну. Из щелей сквозило.
- Не можешь, что?
- Не могу обманывать тебя… и себя, - взгляд мой, тяжелый, как гиря, упал на пол и был прикован к носкам Никиты.
- А ты меня обманываешь?
Неожиданно внутри я почувствовала только пустоту, никаких мук совести.
- Мне нравится другой… - сказала я так тихо, почти беззвучно, но Никита безошибочно прочитал это по губам.
Наступившую тишину я ощутила кожей.
- И кто же это? – немного погодя спросил он голосом, который был так далек от того другого, каким он приглашал меня на море.
- Какая разница.
Он хмыкнул так, будто все понял.
- Ну, конечно. Как я сразу не догадался, - он несколько раз прошагал из угла в угол моей маленькой кухоньки.
- Извини. Я не должна была обманывать тебя, - и еще тише добавила: - Он давно мне нравится.
- Конечно! Кто я в сравнении с Джонатаном Хейли! – Никита развел руками, не переставая криво улыбаться.
Засвистел чайник.
- Это не так. Хейли нравится мне не из-за денег.
Никита расхохотался мне в лицо. Мне стало противно. Чайник продолжал неистово свистеть, свирепо брызжа водой и паром.
- Безусловно! Деньги здесь совершенно не при чем! – он снова рассмеялся, как сумасшедший. - Не забывай все время повторять это себе. Легко любить красивого богатого парня, правда?
- Если бы…
- Я думал, ты другая. А ты, оказалась, такой же, как все! Просто зомби, которым нужны только деньги!
- Можешь думать, что хочешь. Я не стану оправдываться перед тобой, - непонятно зачем я продолжила накрывать на стол, будто мы все еще собирались пить кофе. – Все это между нами было большой ошибкой.
- Ну конечно! Признай, что я просто неподходящая персона для твоего далеко идущего плана. Да выключи этот чертов чайник! – от злости лицо Никиты покрылось красными пятнами.
Я повернула ручку – огонь в конфорке осел и потух с тихим пыхом. Чайник испустил дух.
- Знаешь, мне жаль тебя, - немного успокоившись, сказал Никита. – Ты просто не знаешь, во что ввязываешься.
После этих слов он схватил свою куртку, и я услышала, как хлопнула в прихожей дверь. По стене под обоями осыпалась мелкой крошкой штукатурка.

Глупо было ждать звонка от Хейли, но я ждала. Впервые за все выходные он не позвонил мне с поручениями. Мой телефон обрывала Инга, мама, Саша. Они все задавали одни и те же вопросы. Но главного звонка, который ответил бы на мой вопрос, я так и не дождалась.
На работу я шла, как на Голгофу, сгибаясь под тяжестью своего позора. Раньше Хейли уважал меня, а теперь будет думать обо мне невесть что. Наверное, он будет думать точно тоже, что и Никита теперь думал обо мне – что я не больше, чем охотница за состоянием.
Когда я пришла, мне показалось, что в офисе еще никого не было, но из кухоньки выпорхнула Майя. Как и все другие, она с любопытством стала расспрашивать меня о поездке и потребовала фотографий. В этот раз я даже была благодарна ей за болтовню – она помогала мне отвлечься.
Звонок лифта для меня прозвучал, как выстрел пушки, оповестившей о моей казни.
- Он идет! – Майя возбужденно завертелась перед зеркалом, которое появилось у ее стола в мое отсутствие.
С приближением знакомых шагов мой стул все больше раскалялся, постепенно превращаясь в жаровню. Хейли появился в поле зрения и по обычаю замедлил шаг, чтобы поздороваться и неведомо зачем позвенеть связкой ключей. Я была поглощена попытками вынуть скобу из скрепленной стопки бумаги, хотя сама же и скрепила ее пару минут назад.
К счастью, Хейли был, как обычно, холодно-приветливым. Ни один взгляд или жест его не усилили неловкость ситуации, о которой знали только он и я.
- Я уже соскучилась по нему, - пискнула Майя, как только дверь за Хейли закрылась.
- Тогда будь так любезна, отнеси ему кофе.
Майя бросилась с энтузиазмом выполнять любимое поручение, напоминая беспокойную надоедливую болонку, таскающую за хозяином его домашние туфли.
До конца рабочего дня я избегала встреч с Хейли, и, как мне показалось, он делал то же.






27 декабря 2011 года

Просто забудем

Но на следующий день мой коммутатор голосом Хейли попросил меня зайти.
Как будто не ноги, а какие-то ходули несли меня. Мрачный вид Хейли не добавил мне уверенности. Взгляд его был прикован к монитору компьютера. Он, как бы невзначай, указал мне, чтобы я присела. Прохладное кожаное кресло мягко обняло меня.
Я просидела так пару минут, пока Хейли не оторвался от своего занятия и не заговорил:
- Лера, вы уже не раз доказывали мне, что вы – отличный переводчик и… сознательный работник, - он избегал смотреть на меня, будто один мимолетный взгляд в мою сторону мог превратить его в камень. – Я думаю, будет несправедливо держать вас и дальше на этой должности.
Сердце мое вдруг превратилось в огромный кожаный барабан, и волнение тяжело заколотило по нему.
- Я говорил с начальником отдела кадров. Для вас откроют новую должность в переводческом отделе – вы будете заниматься своим любимым делом. Как только мне подыщут нового секретаря, вы можете приступать к новым обязанностям.
- Я даже не знаю, что сказать, - выдохнула я погодя. – Я так вам благодарна, мистер Хейли, вы даже не представляете…
- Вы сами этого добились. Я лишь немного помог, - руки его перебирали конверты с письмами, которые для него весьма неумело отсортировала Майя. Большинство из них он тут же отправил в корзину.
Ему будет меня недоставать, а мне будет недоставать его...
Уже у двери я поняла, что не могу уйти, не попытавшись хоть как-то сгладить в памяти Хейли свою нелепую выходку.
- На счет того, что произошло тогда, в машине… я хочу, чтобы вы знали, я обычно не веду себя так.
Письма по-прежнему интересовали Хейли больше, чем я.
- У всех случаются мимолетные слабости. Давайте, просто забудем об этом, -погодя сказал он.
- Да, давайте просто забудем, - тусклым эхом отозвалась я, и слова горькой микстурой поползли вниз по моему горлу.

Мечта – это ведь лишь плод нашего воображения, так же, как и страх и любовь, и многие другие чувства, которые иногда не имеют никакого реального основания. Человеку скорее важна сама мечта, сияющая далеко впереди, как путеводная звезда, нежели ее осуществление. Мечта сбывается, и все вокруг погружается во мрак до тех пор, пока на горизонте вашей жизни снова не вспыхнет звездой ваша новая мечта.
Человек – странное создание, вечно терзаемое стремлением к тому, что заведомо не принесет удовлетворения.
Я осуществила свою мечту стать переводчиком, к которой шла ни много ни мало десять лет, и когда это свершилось, я не нашла ничего лучше, как покрасить и вскрыть лаком свои старые стулья на кухне, даже не смотря на то, что на них по-прежнему сидела только я. Не знаю, как только мне пришло это в голову, но ежегодный ритуал окрашивания этих старых стульев умиротворял меня. Я слушала музыку, елозила по выщербленному дереву кисточкой и подбирала потеки краски. Выставив стулья на балкон, я задержалась на минуту – в желтых колпаках света, падающего от уличных фонарей, роились большие хлопья снежинок. Холод пощипывал за плечи и шею, но я не уходила: причудливые образы виделись мне в хороводе снежинок. Они складывались в силуэты и тут же рассыпались. Метель танцевала и завывала свою самую древнюю балладу – балладу о человеческом одиночестве.


5 января 2012 года

В клетке

Вталкивали вас когда-либо в клетку к голодным тиграм? Вот и меня нет. Но я могла бы с точностью сказать, как чувствует себя человек в подобной ситуации, когда впервые ступила на порог переводческого отдела. Хищников здесь было трое – акула, ее помощница с веерами накладных ресниц и… Никита… ждать дружеских улыбок не приходилось.
- Привет, - я прошла с коробкой своих вещей к пустому столу, совсем недавно и весьма неудобно размещенному в углу.
Акула махнула копной рыжеватых волос и переглянулась со своей помощницей. Я приготовилась услышать какую-нибудь гадость в свой адрес. Акула не заставила себя ждать.
- Наслышаны мы о твоем чудесном продвижении, - сказала она, растягивая слова, как удав Каа из мультфильма о Маугли. – Ты прямо героиня дня. Как говорят, из грязи в князи.
Я с вызовом посмотрела на акулу и на ее подпевалу, жаждущую хлеба и зрелищ, но так и ничего не ответила. В мире людей, как и в мире животных, нужно уметь распустить пышнее хвост, показать клыки – отстоять свою территорию. Но, видимо, инстинкт самосохранения у меня был развит даже меньше, чем самоуважение.
Так и не утолив жажду крови, акула и ее помощница вернулись к работе. Никита нацепил наушники и отвлеченно щелкал мышью. Из дешевых наушников доносились приглушенные звуки бас-гитары.
Еще неделю назад я была всего-навсего секретаршей. Носилась всюду за Хейли с блокнотом и изнашивала мышцы на лице в улыбках перед его важными посетителями. Теперь у меня будет работа, о которой я мечтала. Ради этого даже стоит терпеть присутствие недоброжелательных коллег. Они бесятся только потому, что я таки добилась своего.
Что касается Хейли, то он, кажется, убил одним выстрелом двух зайцев – дал мне заслуженное повышение и избежал той неловкости, которая возникла между нами. Что тут скажешь, он умел красиво избавляться от людей, да так, что они еще были ему благодарны.
Что касается меня… да, я была разочарована романом, который состоялся только в моих фантазиях. Но к этому разочарованию я была готова. Пара бессонных ночей, чудодейственное утешение от Инги, и вот я снова в строю армии вечно одиноких и униженных.
Итак, стоит подвести итог. Успех, которого я так ждала, по вкусу оказался вовсе не клубничным джемом, а чем-то горчично-горьким, оставляющим во рту неприятное послевкусие.


21 января 2012 года

Слухами полнится мир

“Не хмурь бровей из-за ударов рока. Упавший духом, гибнет раньше срока”.
Я мрачно посмотрела на эту табличку, которую пару недель назад повесила над зеркалом в прихожей и туго подвязала пальто поясом, будто это должно было помочь удержать в теле несгибаемый дух. Прошло уже две недели с того момента, как я начала работать в переводческом отделе, и с каждым днем моя вера в человечество подвергалась испытаниям. Непросто было работать в террариуме, в котором каждая змея считала своим высшим долгом как можно больнее тебя ужалить. Даже Никита скатился до примитивных колкостей в мой адрес.
Мой телефон больше не разрывался от неожиданных звонков Хейли. Я перестала запихиваться на ходу пирожками и обжигать чаем язык, пытаясь быстро допить его, когда Хейли срочно требовал меня к себе.
Я посмотрела на мертвый черный экран телефона. Затем оживила его, нажав кнопку, и прокрутила журнал звонков, испещренных одними лишь вызовами Хейли, будто пыталась силой мысли заставить его позвонить мне. Но экран потух. Я сунула телефон в карман пальто и вышла.
Во время обеденного перерыва я спустилась в буфет. За прилавком стояла дурного вида женщина, ужасно разукрашенная голубыми тенями и расплывшейся розовой помадой. Разогревая мне порцию гречневой каши и мяса с подливой, она бесцеремонно рассматривала меня и постукивала коготками по прилавку. А когда из подсобки вышла ее напарница с подносом, заваленным ватрушками, ткнула ее в бок локтем и шепнула что-то на ухо. И затем, обе они, раскладывая ватрушки на прилавке, хищными глазами обгладывали меня до костей.
Может, я бы и не обратила внимания на их поведение, но это повторилось и тогда, когда я села за столик. Две работницы ИТ-отдела, что было понятно из футуристической символики у них на бейджах, обменялись парой фраз на ухо и допивали свою ряженку, попеременно поглядывая на меня. Белки их глаз то и дело мигали в мою сторону, как лампочки какого-нибудь жутковатого компьютера.
На обратном пути я зашла в туалет, чтобы проверить, не потекла ли тушь и не осчастливила ли меня птичка, но ничего подобного не обнаружила.
До конца рабочего дня я стучала по клавишам своего компьютера, переводя переписку Хейли с одним из украинских партнеров. Другие переводчики продолжали демонстративно игнорировать меня, обращая на меня внимание только в тех случаях, когда у них созревала новая колкость.
- Я случайно развела удобрения для цветов в твоей чашке.
Или…
- Ты же не против, что я съела твой йогурт?
Или…
- У тебя сегодня прямо таки боевой раскрас – будешь брать Хейли силой?
Никита мрачно молчал, пялясь покрасневшими от работы глазами в монитор.

На занятия с Виктором Геннадиевичем я старалась не опаздывать, но в тот вечер сломался лифт, и мне пришлось подниматься по лестнице. Пытаясь восстановить дыхание, я плюхнулась в одно из утрамбованных кресел напротив Виктора Геннадиевича. Он с недовольным видом взглянул на часы, продолжая чистить апельсин. Фонтан оранжевых брызг осел на стопки папок. Виктор Геннадиевич смахнул их измятой салфеткой.
- Первое правило успеха… - он наставительно поднял указательный палец.
- Нужно ценить время, - продолжила я за него. – Да, я помню. Извините.
- Наша тема сегодня, - он быстро прожевал дольку апельсина, а остальное протянул мне, - сифонная разливка стали.
Я открыла тетрадь и включила ручку. Как только Виктор Геннадиевич начал диктовать лекцию, мои мысли ускользнули куда-то прочь из затхлого кабинета, заставленного мебелью родом из СССР.
- … поскольку внепечная обработка обеспечивает низкое содержание водорода…
“ – Нужно позвонить Инге. Не видела ее целую вечность”.
- … отпадает необходимость в вакуумной разливке… - доносилось издалека.
“ – Нужно отметить мое повышение”.
- … это защищает струю металла от вторичного окисления…
“ – Я, конечно, ожидала другого от этой работы. Главное, потерпеть немного. Со временем найду другую работу. С таким опытом меня возьмут куда угодно”.
- Лера, почему ты не пишешь?
Я очнулась от мыслей и продолжила бессознательно водить ручкой по бумаге.
После лекции Виктор Геннадиевич не предложил мне чаю, как обычно это бывало: в тот день его обожаемая внучка выступала на концерте – играла на скрипке. На голову мне посыпалась целая куча восторженных реплик любящего деда. Но все они отскакивали от моей головы, как пули от каски, и ни одна не проникла внутрь.
- Лера, я  не очень-то, - большая красная голова Виктора Геннадиевича посмотрела на меня проницательными глазами, - доверяю сплетням… - как-то осторожно начал он.
Я перестала сражаться с заедающей молнией моего пальто и прислушалась.
- … но по предприятию ходят слухи.
- Какие еще слухи? – во рту гадко пересохло.
- Словом, слухи о тебе и о твоем начальнике. Не знаю, кто их распускает…
Я убрала волосы с лица.
- Я знаю.
- В общем, - Виктор Геннадиевич неловко отводил взгляд, хлопал себя по карманам, брал со стола бумаги и клал их на место без всякой цели, - я тебя предупредил.
Последний раз мне было так стыдно, когда мама застукала меня целующейся с моим одноклассником.
- Вы же не верите? Вы – единственный, кто знает, как усердно я трудилась, чтобы получить эту должность.
- Я-то знаю, Лера, а вот остальных тебе будет очень непросто переубедить. Завистники гораздо охотнее верят в самую невероятную ложь о том, кто преуспел, чем в собственный проигрыш.
Когда я спускалась по пустынным лестницам, последние слова Виктора Геннадиевича все еще звучали у меня в голове, будто он повторял их снова и снова через невидимые рупоры, подвешенные под потолком.
Охранники на пропускном пункте жадно вцепились в меня глазами. И вслед я услышала неприкрытый шепотом разговор:
- Это она?
- Да. Неплохо устроилась. Хейли для нее открыл новую должность.
- Везет бабам, - тоскливо сказал один из них. – Перед кем нужно задом повертела – и вот тебе и статус, и зарплата. А тут оттаптываешь ноги с утра до ночи.
Трясущимися руками я раскрыла над головой зонт.
“Не хмурь бровей из-за ударов рока. Упавший духом, гибнет раньше срока, - повторила я про себя”. Но это не помогло.


27 января 2012 года

Безучастный серый день

- Вот, - акула шлепнула папку мне на стол. – Хейли тебе передал. Переведи и отнеси Робертсу.
- А чемодан с деньгами он не передавал? – с насмешкой спросила я, открывая папку.
Вечером меня ожидал визит к псевдо Венсану Касселю. Я, конечно же, имею в виду гадкого кузена Хейли, Дэниела Робертса. В его обители я раньше не бывала, да и он сам появлялся на рабочем месте крайне редко, все еще занятый изучением местной культуры. Судя по измученному виду Никиты, который повсюду его сопровождал, Робертс знакомился с ней исключительно по ночам.
Новой секретаршей Робертса оказалась девушка с такой выдающейся грудью, что мне показалось, она вот-вот взлетит на воздух. Не знаю, как у нее дело обстояло с высшим образованием, но в случае чего, такая грудь была прекрасной альтернативой красному диплому.
- Мистер Робертс у себя? – спросила я, силой мысли пытаясь придать своей груди более достойный вид. Что скрывать, своим вторым размером я мало кого могла удивить.
- Сейчас я загляну к нему, - грудастая особа встала из-за стола, поразив меня еще больше длинной своих безукоризненно бронзовых ног, едва прикрытых легко срывающейся одним движением руки набедренной повязкой. Протиснув грудь в приоткрытую дверь, она спросила Робертса, готов ли тот принять меня.
- Проходите, - покачивая самыми интересными частями тела, как маятником, она вернулась за стол.
Кабинет Робертса был таким же беспорядочным, как и он сам. Всюду на стульях были брошены пальто, пиджаки, галстуки. На столах грудами лежало содержимое карманов, наспех вывернутое оттуда. Кабинет больше походил на гостиничный номер, разоренный периодическими набегами прожигателя жизни.
Сам Робертс прекрасно дополнял этот коктейль из бардака и суеты, раскинувшись на диване. Рубашка его была наполовину расстегнута и не заправлена. Когда я вошла, он повернул ко мне свою зализанную гелем курчавую голову, и манерным жестом попросил меня подойти. Мягкий ковер поглотил звуки моих шагов. Взяв из моих рук папку, Робертс сел.
- Присаживайтесь, - взглядом он указал на место около него, - вы мне свет загораживаете.
- Я зайду к вам позже.
- Сядьте, - отрезал он. Острые ястребиные глаза заставили меня умолкнуть.
Я предпочла бы присесть рядом с Ганибалом Лектором, но опустилась на утоптанные подушки дивана против желания сбежать. Робертс невнимательно, без интереса пролистал документы.
- Цифры… цифры… графики… Хейли невыносимый зануда! Зачем забивать мне голову этой ерундой? – он бросил папку на пол, и как только руки его освободились, сердце мое забилось чаще. – И чем он заслужил вас? Вы так верно ему служите, - Робертс удобнее расположился на диване, забросив руку на спинку позади меня. – Но вам ведь, Лера, от жизни нужно совсем не это, - я почувствовала, как ледяной ужас забирается под мою рубашку вместе с его взглядом. – Вы ведь хотите чего-то большего, чем это, - он пнул носком туфли папку, раскинувшую на полу свои крылья. – Знаете, если вы только захотите, мы сможем найти общий язык.
Рука его скользнула по моему колену. Я вскочила.
- Я зайду к вам позже, - голос дрогнул против моего желания.
Со всей решительностью я бросилась к двери, наступив на папку, но Робертс молниеносно схватил меня за руку и так дернул меня назад, что я упала на него.
Он разорвал на мне блузу. На ковер градом посыпались пуговицы.
- Нет! Оставьте меня! – от бессилия и отвращения у меня из глаз брызнули слезы.
Серый январский день безучастно заглядывал в окна.
Большие мерзкие ладони обдали меня холодом, нащупывая застежку от бюстгальтера. Пытаясь вырваться, я ударила Робертса локтем, и он ответил мне такой оплеухой, что я потеряла равновесие. Большая лапа стальной хваткой сжала мои запястья, другая – стала стягивать с меня колготки. Все происходило в страшной тишине. Какой дикостью был бы мой крик для людей, которые спокойно работали за стеной, ни о чем не подозревая.
Немая борьба продолжалась. Звякнула пряжка на поясе Робертса. Обезумев от ужаса, я изо всех сил толкнула его. Из груди вырвался отчаянный крик. Робертс упал на пол. Я помчалась к двери.
- Bitch! [21] – крикнул он мне вслед.
Над моей головой о стену разбился стакан. Меня осыпало осколками. Навалившись на ручку, я распахнула спасительную дверь.
Платиновая блондинка за столом уставилась на мою разорванную блузу, болтающуюся на плечах и едва прикрытую бюстгальтером грудь.
- Кто-то кричал, - сделала она совершенно нелепое замечание.
Запахнувшись, я бросилась по коридору к туалету и закрылась там. В одной из кабинок я опустила крышку унитаза и села. Висящее над умывальником зеркало немилосердно показало мне дрожащий обломок человека, в который меня превратили последние несколько минут моей жизни. Я посмотрела на часы, тонким ремешком стягивающие мои покрасневшие запястья – шесть минут, прошло всего шесть минут с того момента, как я переступила порог этого проклятого кабинета. Но это была целая вечность.
Я вдруг ощутила себя маленькой девочкой, не той сильной женщиной, которой я хотела казаться другим и себе самой, а крошечным испуганным созданием вдали от дома и от людей, которые могли бы его защитить. А город враждебно смотрел на меня тысячами пустых глазниц, жестоких и безразличных. И со всей возможной жалостью к себе я захлебнулась рыданиями. Черными реками текли слезы по моим щекам.
Медленно я подошла к умывальнику. Дрожали колени. Смыв следы душевной разрухи, трясущимися руками я попыталась привести в порядок свою одежду: застегнула единственную оставшуюся на блузе пуговицу, разгладила юбку, рукавами прикрыла синяки на запястьях. Вот только разодранные колготки и расцветающий на лице синяк никак было не утаить.
Вжав голову в плечи, я быстро прошла по коридору. На пути мне никто не встретился.
Я вернулась на рабочее место и, ни на кого не глядя, схватила свою сумку и стала собирать вещи. Выдвигая и задвигая ящики стола, наспех выгребая из них все, я ощущала прикипевшие ко мне взгляды.
- Куда это ты собралась? – не удержалась акула, но тон ее был не такой бойкий, как обычно. – До конца рабочего дня осталось еще полтора часа.
- Плевать я хотела на твой рабочий день, как и на тебя.
Я набросила пальто. Наскоро намотала шарф.
- Лера, что-то случилось? – впервые заговорил со мной Никита и даже поднялся из-за стола, но я предупредила его жестом, чтобы не подходил.
- Что с твоим лицом? – без всякой издевки спросила Таня. Она отложила в сторону журнал.
Значит, эти гиены способны были сострадать только смертельно раненой львице.
Уходя, я ни с кем не прощалась, хотя и знала, дала себе клятву, что больше туда не вернусь.
К счастью, в большом новом автобусе, который недавно пустили по моему маршруту, было почти пусто. Я забилась в дальний угол, подальше от пожилой пары, молча рассматривающей дрейфующие за окном улицы, и юного хиппи в огромных наушниках, сотрясающихся от музыки.
Позвонила Инга. Я не взяла трубку. Собралась с духом и перезвонила ей.
- Привет! – голос мой звучал неестественно бодро. Неестественнее мог звучать только марш Мендельсона на похоронах.
- Привет! С Днем рождения! – завопила Инга, а на заднем фоне ее поддержали мои бывшие коллеги. Я закусила губу. – Будь самой счастливой!
- Спасибо, - голос подвел меня, но Инга среди хора голосов не заметила этого.
- Слушай, тут такое дело, - она удалилась в уединенное место, и я услышала, как хлопнула за ней дверь. – Я знаю, мы планировали с тобой покутить, но… ты не поверишь! Ко мне сегодня пришел Андрей! С цветами! Весь при параде. Извинялся. Говорил, что хочет начать все с начала, - голос ее переполняла радость, какой я уже давно не слышала.
У меня из груди вырвался вздох облегчения.
- Я рада за тебя, - искренне сказала я, подбирая рукавом слезы. – Это даже к лучшему, что мы не встретимся сегодня – я собираюсь уехать к родителям, - соврала я.
- Правда? Когда же мы встретимся? – Инга попыталась изобразить в голосе разочарование, но я знала, как ей хотелось побыть с блудным бывшим мужем.
- Может, на следующей неделе.
- Ладно. У тебя все нормально?
- Все в порядке, - мне не хотелось рассказывать, потому что Инге сейчас было не до этого, не до чужих проблем. Да и кому в целом мире было до этого дело?

Талый снег с сапог грязной лужицей расплывался по дешевой плитке в прихожей. Я сидела там же, на полу, подогнув под себя ноги. Рядом брошено новое дорогое пальто – оболочка мнимой обеспеченности и успеха, которой я хотела прикрыть наготу своей души.
В ванной навязчиво капала вода из крана. Через незашторенное окно на меня смотрела ночь, такая же холодная и безразличная, как и день предшествовавший ей. Небо, черное, затянутое тучами, сулившими снег, не разродилось ни одной звездой, но я ощущала, как из-за облачной завесы тысячами своих мерцающих глаз на меня глядели космические бездны. Для них, для всего мира, я была ничтожно малым, молекулой. И мне казалось, что в тот день я действительно уменьшилась во сто крат. Распиравшее меня чувство значительности улетучилось, а оболочка сжалась, как проколотый воздушный шарик.
Я боялась отойти от порога, шагнуть глубже в квартиру, в этот склеп, из темноты которого меня тут же обвили бы цепкие руки одиночества и отчаяния. Я не хотела здесь находиться. Но и пойти мне было некуда.
Дотянувшись рукой до обвисшего на проводах выключателя, я щелкнула кнопкой. Желтоватый свет вырвал из мрака скудно меблированную комнату, посреди которой был сервирован стол, приготовлено шампанское, ваза для цветов и бокалы. В тот день мне исполнилось 29. Я выключила свет и снова сползла по стене на пол.
В ванной продолжали отбивать звонкую дробь капли воды. Я затянула потуже ручки кранов и принялась стирать остатки испорченного макияжа. На запястьях чернели отпечатки тонких костлявых пальцев Робертса.
С ужасающей отлаженностью совершала я свой вечерний туалет, ни на секунду не задумываясь о следующем шаге: стереть косметику, принять душ, намазаться кремом. Все это уже вошло в привычку. Жизнь вошла в привычку.
Я открыла шкафчик в ванной. На полке среди бутылочек, продлевающих молодость и красоту, стоял пузырек с сильнодействующим снотворным, которое я покупала отцу. Еще утром я бы и не подумала о таком. Странное спокойствие снизошло на меня при мысли, что все это может прекратиться и что моя собственная жизнь была все-таки в моей власти. Я взвесила пузырек в руке.
“Передозировка опасна для жизни” – было напечатано большими красными буквами. Но ни красный цвет, ни жирный шрифт, ни скупое медицинское “передозировка” не всколыхнули в моей душе ровным счетом ничего.
Удушливой летней ночью двадцать лет назад я лежала на отдающей тепло лужайке и смотрела на ночное небо, такое чистое и глубокое, что на нем можно было рассмотреть самые далекие звезды. Рядом, на траве, закинув руки за голову, лежал мой отец.
- Очень странно, правда? – вдруг сказала я – мысли в моей голове рождались причудливыми стайками.
- Что? – спросил отец.
- Небо… оно такое большое. Никогда не знаешь наверняка, кто еще на него смотрит.
- Это правда, - погодя сказал папа, как всегда удивленный глубиной самых простых детских слов.
- Оно гораздо лучше любой картины, даже самой известной, - я задумалась: - Даже Моны Лизы.
- Наверное. А почему ты так думаешь?
- Вот сколько на Мону Лизу смотрело людей?
- Думаю, много, - тоном эксперта сказал папа, поддерживая “тонкую” беседу.
- И всякие великие люди смотрели на нее, так?
- Так.
- А ты представь, сколько людей смотрели на небо! – я перекатилась на живот и запустила пальцы в траву, увлеченная рассуждениями. – Оно лучше любой картины! Самый первый человек смотрел на него! И самый последний тоже будет смотреть на него! А между ними тысячи лет на него смотрят цари, писатели, путешественники! О! – я даже подскочила. – И Клеопатра смотрела! Прямо, как я сейчас!
Звезды таинственно мерцали, готовые подсказать мне главную мудрость, поделиться особенным со мной. И я словно бы задала вопрос не отцу, а вселенной:
- Значит, и великая царица, и маленькая девочка – равны перед звездами?
И вселенная ответила мне голосом отца:
- Земная власть создается самими людьми. Люди поклоняются друг другу и уничтожают друг друга. Настоящее величие, величие души, могут распознать в людях только высшие силы.
Я выплюнула в умывальник пригоршню таблеток и зарыдала в голос.


4 февраля 2012 года

Сделка

Несколько абсолютно одинаковых дней проползли мимо моей жизни, отозвавшись в ней парой неотвеченных звонков на мобильный. В конце концов, в нем села батарея, и мир полностью утратил связь со мной.
На экране старого телевизора, который перешел мне в пользование от хозяев квартиры, пульсировала медузами темная морская пучина. Я смотрела на этот завораживающий танец из-под вороха одеял, пахнущих старым чемоданом, в котором они до недавних пор были утрамбованы.
- Медузы – одни из самых неприметных существ на планете, которые молчаливо завоевывают моря, - звучал голос диктора из одного работающего динамика. – Арктические цианеи, Cyanea capillata, самые крупные в мире медузы, достигают гигантских размеров. Колокол цианеи может вырасти до двух с половиной метров в диаметре, а щупальца – до тридцати шести метров, превышая размеры самого большого млекопитающего на земле – голубого кита. И тем не менее, этот гигант не представляет угрозы человеческой жизни.
Я взяла пульт – сделала громче, чтобы заглушить навязчивый голос Робертса, проедающий дырки в висках. Этот голос теперь все время был со мной.
- Настоящей угрозой или спасением может оказаться медуза куда менее приметная - Turritopsis nutricula, диаметр которой достигает всего пяти миллиметров. Учеными было доказано, что это – единственное живое существо на земле, способное жить вечно.
Крошечная прозрачная оболочка Turritopsis nutricula сокращалась в бесконечном мраке океана. Куда держала путь эта маленькая, но отважная форма жизни? Я почти ощутила на себе ее одиночество.
- В отличие от своих сородичей, которые гибнут после размножения, Turritopsis nutricula возвращается из взрослой стадии в детскую стадию полипа. Этот цикл может повторяться бесконечно, что и делает Turritopsis nutricula вечно живущим существом. С одной стороны, увеличение популяции этого вида может нарушить равновесие мирового океана, но с другой, - исследование клеток Turritopsis nutricula дает нам надежду на раскрытие тайны вечной жизни.
Только я выключила телевизор, мир снова наполнился чужими руками, сжимающими меня, словно тиски, и звоном пряжки на ремне. Я накрылась одеялом с головой и лежала неподвижно несколько минут, пока в дверь не позвонили. Отстранившись от внешнего мира, я никак не подозревала, что он сам нагрянет ко мне на порог.
На носочках я подошла к двери и заглянула в глазок. Но в тамбуре было темно. Выждав несколько секунд, я уже подумала, что нежданный гость ушел, и отошла от двери. Но трель звонка снова сотрясла дремлющее в моей квартире одиночество.
- Lera, it’s me [22], - сказала темнота.
У меня внутри все перевернулось. Хейли. Рука потянулась к ручке замка. Я пыталась остановиться – мне не нужна была эта встреча, но нечто было сильнее здравого смысла. Пальцы уже обняли ручку двери и уже повернули ее.
Полоса тусклого света скользнула в тамбур. Мы встретили друг друга молчанием. Хейли выключил подсветку на телефоне и положил его в карман.
- Вам здесь нужно поменять лампочку.
Можно ли было представить более странную фразу из уст Хейли? Да и вообще, видеть его среди этих стен с оббитой краской было какой-то дикостью.
- Вас неделю не было на работе, - развел он руками в объяснение своего появления на моем пороге.
- Вы ко всем работникам наведываетесь? – холодность моего голоса удивила бы даже Снежную королеву.
Он хмыкнул от подобной идеи.
- Я могу войти?
Вместо ответа я отступила в сторону, пропуская его. Моя квартирка наполнилась привычным, но совершенно неуместным здесь ароматом одеколона. Хейли потратил два коротких взгляда, чтобы оглядеться.
- У вас принято разуваться. Это я уже усвоил, - он стянул ботинки.
- Знакомитесь с местной культурой? – теперь уже и Хейли удивился моему тону, но промолчал. Наверное, за последнюю неделю отшельнической жизни я разучилась управлять своим голосом.
Неловко остановившись посреди коридора, мы ожидали друг от друга продолжения разговора.
- Так вас не было… неделю, - напомнил Хейли.
- Я больше там не работаю.
- Мне казалось, вы хотели эту должность, - озадаченно сказал он.
Я оттянула рукава кофты, вдруг вспомнив о синяках на запястьях.
- У меня изменились планы. Хотите чаю? – увела я в сторону грозивший слезами разговор.
- А кофе у вас есть?
- Кофе у меня не вкусный. Зато есть хороший чай – мне тетя из Израиля прислала.
- Тогда покрепче.
Мы пошли на кухню. Хейли сел на тот стул, который всегда оставался пустым в ожидании кого-то.
- Я теперь жалею, что поспособствовал вашему повышению, - Хейли наблюдал, как я готовлю ему чай.
- Никто не заваривает вам кофе лучше меня? – это прозвучало иронично.
- Раньше мне было, с кем поговорить.
- Не так уж много мы с вами говорили, - привычными движениями я закладывала в заварник чай, наливала в чайник воду.
- Так что случилось? Почему вы решили уйти?
Меньше всего мне хотелось, чтобы о том, что случилось, узнал Хейли. Кто угодно, полиция, Интерпол, другие сотрудники, но только не Хейли.
- По личным соображениям.
К счастью, Хейли был не таким уж любопытным человеком, чтобы продолжать допытываться.
- Лера, я пришел к вам с несколько необычной просьбой… у вас можно курить? – спросил он, с явным намерением доставая пачку сигарет.
Я ненавидела, когда кто-то курил в моей квартире. Но на этот раз только пожала плечами. Щелкнула зажигалка. Пока Хейли раскочегаривал сигарету, я перебирала в уме возможные просьбы, с которыми он мог ко мне обратиться.
- Я не буду посвящать вас во все финансовые схемы, которые привели меня к такому решению, но… - он затянулся, - мои финансовые советники предложили мне один весьма интересный способ решения возникшей проблемы. Не хочу, чтобы это прозвучало дико… у вас нет пепельницы?
Я поставила перед ним первую попавшуюся чашку. Хейли сбил туда пепел, который отпал одним рыхлым куском.
- В общем, мне нужно найти человека… девушку… которая согласилась бы заключить со мной фиктивный брак для отвода определенной суммы денег.
До меня не сразу дошел смысл сказанного.
- Заключить брак? – это единственное, что я услышала за время всего разговора, все остальное померкло.
- Да. Фиктивный брак, - поправил Хейли – для него эта поправка была существенной.
Но для меня все еще принципиально важным оставалось слово “брак”. Оно колотилось о стенки моего мозга, как пойманная в банку муха.
Очень кстати засвистел чайник – мне нужно было отвернуться и справиться со своими эмоциями.
- Вы же понимаете, что это не завтраки вам приносить и не вещи ваши из химчистки забирать, - погодя сказала я, поднося к столу две дымящие чашки.
- Вы будете абсолютно свободны, Лера.
Думаю, он прекрасно понимал, что мне совсем не хотелось быть свободной от него.
- Значительная просьба для человека, которого вы совсем не знаете.
- Мне не к кому больше обратиться, - он пожал плечами. – И вы мне… - я подняла на него глаза, он – опустил, - близки по духу. Я понимаю, что это серьезное решение.
Если бы это предложение было озвучено неделей раньше, я бы услышала его по-другому. И не успел бы Хейли потушить сигарету, как я уже была бы готова обменяться кольцами.
- В благодарность за эту… услугу… - Хейли тяжело давались слова, - я готов оплатить операцию вашему отцу.
Я прикипела к нему глазами. Понимание сказанного накатывало волнами, волнами недоверия, волнами благодарности, волнами недоверия, волнами благодарности. Я смотрела на Хейли, пытаясь понять, кем он был для меня до этого, и кем стал теперь. Ничего не могла с собой поделать – глаза часто заморгали. Лицо Хейли утратило четкие очертания за пеленой слез.
Хейли неловко сменил позу.
- Извините, - я быстро стерла слезы тыльной стороной ладони.
Наверное, минуту или две мы молча пили чай. Хейли предоставил мне возможность справиться со своими эмоциями, нервно постукивая пальцами.
- Лера, так сложилось, что в жизни я многим дал повод сомневаться в моей порядочности, - он снял с губы табачную крошку. – Но мне бы не хотелось вводить в заблуждение вас. Я хочу, чтобы вы знали, мы с вами заключили деловое соглашение, ничего более. Я не даю вам никаких авансов на совместную жизнь. Мы будем полностью свободны друг от друга, - сказал он тоном неуязвимого юриста, предусмотревшего все возможные последствия.
- Я понимаю, - и этим я подписала договор.
 













После




















Бесплотные тени обступали меня, и мир погрузился во мрак. Я металась в этой враждебной пустоте, пока своим же криком не разбудила себя.
Из-под опущенных ресниц пробился свет. Значит, это был только кошмар. Только кошмар…
В первые секунды после сна я не знала, кто я. В это краткое мгновение мы есть ничто, создание без возраста, без имени, без места. Открыв глаза, я ощутила себя не той, кем была, и не там, где находилась. Но это продлилось только миг, и ко мне тут же вернулась память. Запыленная лампочка, свисавшая на изогнутом проводе с потолка, напомнила мне о том, что случилось накануне. Вернулось все – понимание того, что я не дома, саднящая боль под ребрами, зудящая под носом запекшаяся кровь и холод каменного пола.
В полумраке покачивались стены какого-то подвала – действие препарата, которым меня накачали, еще не прошло. Я пошевелилась и поняла, что руки мои связаны над головой. Безо всякого толку я попыталась освободиться. Паника сперла дыхание. Я пыталась высвободить руки, но веревка только больно резала запястья.
Вдруг где-то вверху в темноте громко заскрежетала металлическая задвижка. Заныла несмазанными петлями дверь. Полоска света упала на каменные ступени. Черная мужская туфля переступила порог. Это был он…


 

Шестью месяцами ранее

16 апреля 2012 года

Английские оттенки серого

Томас Грей был первым, кого я встретила в Англии. Необъяснимая природа человеческого предчувствия, которая заставляет нас подумать о каком-нибудь своем знакомом за секунду до того, как он позвонит, обратила мои глаза к человеку в сером пальто. Он стоял в толпе встречающих, но этой толпе не принадлежал: в то время как другие шумно разговаривали и нетерпеливо вытягивали шеи, чтобы увидеть среди сошедших с самолета пассажиров своих родных, он стоял неподвижно, выпрямившись и сунув руки в карманы. В широких окнах за его спиной серела всеми своими туманными оттенками Англия.
Не знаю, направляло ли Томаса Грея то самое предчувствие, что и меня, но из всех сошедших пассажиров он увидел первой именно меня. И только потом, когда поскользнувшись на скользкой плитке, я схватилась за руку Хейли, он увидел и своего друга.
Хейли обнял Грея. Они похлопали друг друга по спине и рассмеялись без всякой причины, как друзья, которых связывали долгие годы знакомства. Я почувствовала себя лишней, наблюдая эту сцену.
- Это, видимо, мисс Савина, - первым обо мне вспомнил Томас Грей.
Моя рука утонула в его теплой ладони.
- Томас Грей, - представил его Хейли, хотя в этом не было никакой нужды: в самолете он рассказал мне о своем друге.
- Добро пожаловать.
В Томасе Грее легко угадывался человек, который для других не жалел улыбок и при этом нисколько не фальшивил.
- Я помогу, - он забрал у меня чемодан и сумку.
Пара любезностей и улыбок, и вы уже не можете не улыбаться в ответ этому человеку. Думаю, таким Томаса Грея сделала его профессия – он был адвокатом. Адвокат, который может расположить к себе судей и присяжных, редко проигрывает дела, ведь ему хочется верить.
- Как долетели? – обратился он одновременно и ко мне, и к Хейли.
- Я тысячу лет не летал пассажирскими самолетами, - ответил Хейли за нас двоих.
- А что с твоим джетом?
- Робертс улетел на нем на острова со своей любовницей…
- С которой из них?
- … и забыл вовремя вернуться. С которой? – Хейли пожал плечами. – Сбился со счета.
Из них двоих Грей все время оглядывался на меня, когда я отставала. Хейли демонстрировал, что я по-прежнему всего лишь его секретарь – существо бесполое, лишенное эмоций, примерно, как робот-помощник, выполняющий всю грязную работу за своим хозяином.
Когда мы вышли из аэропорта, Англия пахнула нам в лицо влажным холодным воздухом. Чемоданы на колесах заскакали по шероховатому асфальту пешеходных дорожек. Хейли и Грей говорили о чем-то совершенно обыденном, а я шла позади, ощущая нереальность всего происходящего.
В салоне серебристого Астон Мартин, принадлежавшего Томасу, пахло кожей и ароматическим средством. Грей сел за руль. Хейли – возле него. Машина мягко покатила между рядами припаркованных машин.
- И что сказал Шервуд? – спрашивал Грей, не отрываясь от дороги.
- Молчал.
- Заговорит.
- Запоет, - поправил Хейли.
Оба рассмеялись.
Скоро переплетения асфальтных лент и рокочущая мощь двигателей самолетов осталась позади. За окнами заплясали деревья, живые изгороди, луга, на которые чья-то заботливая рука набросила зеленое покрывало.
- Мать знает, что ты здесь?
Хейли шумно выдохнул.
- Нет. Если только ты ей не сказал.
- Издеваешься? – пырхнул Томас.
- Позвоню ей после поездки в Ньюкасл. Поживу спокойно еще пару дней. Курить можно?
Грей нехотя открыл окно.
- Поверить не могу, что ты еще не бросил.
- Смысл?
Грей поджал губы. Они замолчали.
Машина остановилась перед рельсами. Зажегся красный свет.
Я поймала на себе взгляд Грея в зеркале заднего вида. Он отвел глаза.
- Мисс Савина, Джонатан скрыл от меня, как вы познакомились, - тут же заговорил он, чтобы реабилитироваться.
- Я не скрывал, - Хейли выпускал в окно облака дыма.
- Я работаю на мистера Хейли. Переводчиком.
Брови над серыми глазами в отражении зеркала вздернулись.
- У вас отличное произношение. Я бы ни за что не сказал, что вы раньше не бывали в Англии.
Лесть – еще одно оружие в арсенале Томаса Грея, успешного адвоката.
Прямо перед нами белой стрелой промчался скоростной поезд.
Мы ехали чуть больше часа. Когда сумерки уже начали оседать на влажную от недавнего дождя землю, я вдруг увидела вдали, среди густо насаженных деревьев крышу поместья. Я так и прикипела глазами к мрачным коричневым стенам, местами почерневшим от череды пережитой ими лет.
Какое-то время мы петляли по узким проселочным дорогам, пока не въехали на широкую аллею, охраняемую гвардией вытянувшихся по стойке смирно дубов. Их ветки переплелись густым куполом над дорогой. Аллея привела нас к дому, хотя мне показалось, что это был не дом, а замок.
Я смотрела на него из машины и боялась пошевелиться, будто сейчас пробьет полночь – и все это исчезнет.
Массивные двери отворились, и на крыльцо вышла пожилая женщина, держа за руку девочку лет пяти, которая вырвалась и побежала к машине.
- Папочка! – ее маленькие ручки обняли Хейли за шею.
- Милая моя! – он поцеловал ее смуглую щечку. – Как я по тебе скучал!
Я вышла из машины. Неожиданное перевоплощение Хейли показалось мне любопытным.
- Кто это? – девочка взглянула на меня поверх плеча своего отца.
- Это Лера. Она приехала из далекой страны специально, чтобы познакомиться с тобой.
- Правда-правда? – она распахнула свои большие круглые глаза.
- Правда-правда.
Маленькие пальчики потрогали мои волосы. Глаза изучающее задержались на моем лице.
- Ты красивая, - сделала она заключение, заставив всех, Хейли, Грея и пожилую няню посмотреть на меня в поисках доказательств. – Я Хелена.
- Красивое имя. Мне кажется, самое подходящее для принцессы, - подыграла я.
- Но я не принцесса, - она пожала плечами.
- Конечно, ты принцесса! Посмотри, в каком чудесном замке ты живешь!
Маленькая Хелена улыбнулась, поверив мне.
- Я думаю, если хорошенько поискать, здесь даже можно найти сокровища.
Хелена охнула.
- И ты пойдешь со мной их искать?
- Если твой папа разрешит нам.
- Ты разрешишь, папочка? Пожалуйста! – Хелена крепко обняла его в доказательство своей любви.
- Как я могу запретить что-либо моей принцессе? – он снова чмокнул дочь. – Том, оставайся на ужин.
Грей выгрузил из багажника чемоданы.
- С удовольствием.
Мы вошли в дом. Я будто попала в деревянную шкатулку – стены и потолок в холле были оббиты дубовыми панелями. Повсюду стояли вазы с цветами. На гобелене напротив входа стал на дыбы белоснежный единорог. Здесь все было так же, как сто, двести лет назад. Только виднеющийся в окне серебристый Астон Мартин был неуместным напоминанием о настоящем.
- Это миссис Рэдклиф – няня Хелены, - представил Хейли пожилую женщину с собранными на затылке седыми волосами. – Это миссис Пул – домоправительница, - сдержанная, напряженная, как струна, миссис Пул медленно кивнула мне с достоинством, которому позавидовала бы сама королева. – А это Пэтти, - Хейли положил руку на плечо маленькой пухлой женщине в переднике. – Она кормит мою семью столько, сколько я себя помню.
Моя комната находилась в крыле для гостей. Туда отнесли мои вещи. Устало упав на кровать, я рассмеялась и заплакала одновременно – как же долго я восходила на этот Эверест своих надежд.
19 апреля 2012 года

В Ковент-Гарден

Королевский театр Ковент-Гарден вздохнул на полную грудь и загремел торжественными звуками полонеза из оперы Евгений Онегин – начинался третий акт. Мы вернулись в ложу.
В полумраке залы мерцали украшения и глаза зрителей, поворачивавшихся к своим спутникам, чтобы шепнуть что-то на ухо.
На сцене то сходились вместе пышной вереницей, то рассыпались отдельными парами танцующие полонез. Отвлекшись в какой-то момент от действия, происходившего на сцене, я украдкой взглянула на два профиля, бледнеющих в темноте слева от меня. Свет рамп, освещающих авансцену, обрисовал узкое остроносое лицо Томаса Грея, сосредоточено наблюдающего за танцующими, и мягкие черты Джонатана Хейли, без всякого интереса глядящего в темнеющую пустоту перед собой.
Хейли запустил руку в карман пиджака. Ярким пятном вспыхнул в темноте дисплей его телефона. Хейли пришлось выйти, чтобы ответить на звонок.
Когда мы оставались одни, Томас всегда заводил со мной разговор, то ли он ждал этого, то ли просто сглаживал неловкость момента. Поэтому, когда за Хейли мягко и бесшумно закрылась дверь, я с точностью знала, что произойдет. Голова Томаса повернулась ко мне.
- Ну, вы готовы стать миссис Хейли? Все документы уже у меня. Вам остается только подписать.
- Все равно, это не имеет никакого значения, - я пожала плечами. – В детстве я часто выходила замуж за мальчишек, живших по соседству, которые ходили со мной в один детский сад.
Томас хмыкнул.
- И все же, это немного серьезнее.
- Сомневаюсь.
Полонез отгремел последние аккорды и затих. Зал поощрил оркестр и танцующих аплодисментами. Мы с Греем присоединились к ним.
- Знаете, Евгений Онегин подружил нас с Хейли, - поделился Томас, когда в зале снова воцарилась тишина.
- Правда?
- Да. Мы оба состояли в театральной труппе, когда учились в колледже. Я играл Ленского, он – Онегина. Это была не опера, конечно.
- Значит, вы и учились вместе? – я поглядывала то на него, то на сцену.
- Да, но я не из таких, как Хейли, - музыка заиграла громче, и ему пришлось наклониться ближе ко мне. – Моя семья не владеет миллионными капиталами. Я попал туда только благодаря моему дяде, которому больше не на что было тратить свои деньги. У него не было детей, а со мной ему нравилось играть в шахматы.
- Веский довод.
Томас улыбнулся своей искренней улыбкой, совсем не похожей на ту, что время от времени появлялась на губах Хейли.
- Моей большой удачей было знакомство с Хейли. Он дал мне работу, ввел в круг своих друзей и научил, как зарабатывать на них деньги. Они всегда ссорятся, женятся, разводятся, составляют завещания и прочее.
- Кажется, не только я здесь нахожусь благодаря опеке мистера Хейли.
- Это одна из его особенностей, - отметил Томас. – Хейли помогает людям, которые ему нравятся.
- И много таких?
- Ну, до недавнего времени был только я.
Мы рассмеялись как раз в тот момент, когда Хейли вернулся в ложу, мрачнее, чем был до этого.
Разговор прекратился, будто его и не было.
До конца третьего акта мы только перекладывали ногу на ногу, опирались то на один локоть, то на другой, ерзали каждый на свой манер.
Ленский немецкого происхождения затянул свою всемирно-известную арию, сходя на слишком мягкие для русского языка буквы:

Куда, куда, куда вы удалились
весны моей златые дни?
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит:
в глубокой тьме таится он!
Нет нужды; прав судьбы закон!
Паду ли я, стрелой пронзённый,
иль мимо пролетит она, -
всё благо; бдения и сна
приходит час определённый!
Благословен и день забот,
благословен и тьмы приход!
Блеснёт заутра луч денницы,
и заиграет яркий день,
а я, быть может, я гробницы
сойду в таинственную сень!
И память юного поэта
поглотит медленная Лета.

На этих словах Хейли снова вышел. Следом за ним потянулся дух одеколона Wood, который я выбирала для него, еще когда работала его секретарем.

Забудет мир меня; но ты, ты, Ольга...
Скажи, придёшь ли, дева красоты,
слезу пролить над ранней урной
и думать: он меня любил!
Он мне единой посвятил
рассвет печальный жизни бурной!
Ах, Ольга, я тебя любил!
Тебе единой посвятил
рассвет печальный жизни бурной!
Ах, Ольга, я тебя любил!
Сердечный друг, желанный друг,
приди, приди!
Желанный друг, приди, я твой супруг,
приди, я твой супруг!
Приди, приди!
Я жду тебя, желанный друг,
приди, приди, я твой супруг!
Куда, куда, куда вы удалились,
весны моей, весны моей златые дни?

Наверное, Томас хотел снова сказать что-то, но вместо этого только взглянул на меня. Неловкий момент, когда мы встретились взглядами, заставил его отвернуться. Длинные бледные пальцы Томаса беспокойно терзали программку.
В гардеробе мы все натягивали пальто и перчатки молча, поглядывая на отражения друг друга в больших зеркалах, одетых в золотые рамы. Пары и компании красиво живущих людей чинно и благородно обсуждали Евгения Онегина и своих знакомых.
- Джонатан! – вдруг вырвалось из толпы.
Из вереницы шуб и декольте выбралась женщина бальзаковского возраста, шея и самомнение которой были сильно отягощены бриллиантами. Хейли стоял спиной к ней, поэтому она не могла видеть пробежавшую по его лицу гадливость при звуке ее голоса. Но к ней его лицо обратилось милой улыбкой.
- Дебора, - он позволил поцеловать его в щеку.
- Твоя мать не сказала мне, что ты возвращаешься! – говорила она тягучим голосом человека, которому некуда спешить. – И взбрело тебе в голову поселиться на этой планете обезьян! Привет, Томас! – бросила она между прочим, оценивающим взглядом окинув его запонки, а потом – туфли. Может, Томас и ответил бы, если бы Дебору интересовало хоть что-нибудь, кроме звука собственного голоса. – Это просто ужасно! Туда хоть летают самолеты?
Хейли неловко оглянулся на меня и прочистил горло.
- Это в центре Европы, Дебора.
- Да? А мы наконец-то купили тот дом в Ессексе! – она схватила Хейли за запястье, придавая этой новости особенное значение. – Мой старик добил их. Дом пустили с молотка со всеми потрохами, - и она издала совершенно не характерный для существа слабого пола раскатистый басистый смешок. – А это?.. – и она взглянула на меня из-за плеча Хейли.
В одно мгновенье я стала центром внимания.
- Это Лера Савина. Дебора Марлоу, - сухо представил нас Хейли, поскупившись на подробности.
- Дебора Марлоу? – возмущенно переспросила женщина, пожимая мне руку. – И это все? Я лучшая подруга его матери, - добавила она. – А вы?
- Переводчик.
- Переводчик? – Дебора непонимающе округлила глаза. – Джони, а здесь-то тебе зачем переводчик? Ты же по родной земле ходишь! Или?.. – от догадки у нее перехватило дыхание.
- Мисс Савина – гостья в моем доме, - объяснил Хейли, пресекая дальнейшие расспросы.
Томас воспринял это, как команду отступать. Он набросил пальто мне на плечи.
- Доброго вечера, Дебора, - Хейли на прощание поцеловал ее в щеку.
Уходя, я чувствовала ее пристальный взгляд, нацеленный мне в спину.
- Уже завтра твоя мать будет знать, что ты вернулся, - Томас недовольно покосился на красный огонек сигареты, движущийся в темноте его пропитанной благовониями машины.
- Завтра? – пырхнул Хейли. – Ты недооцениваешь Дебору. Уверен, она уже жмет кнопки своего мобильного.


20 апреля 2012 года

Вспышка молнии

Чашка кофе, выпитая после ужина, яростно расправилась с моим сном. Около часа я переминалась с боку на бок, рассматривая в темноте нечеткие очертания комнаты. Начиналась гроза. Вдалеке содрогалась ночь.
Все обитатели дома уже давно были в своих постелях. Комнату осветила далекая вспышка молнии – стрелки на часах застыли на полуночи.
Я села. Мне захотелось пройтись по дому. Поскольку я временно обитала в музее, было бы неплохо исследовать его галереи и насладиться тишиной веков, которая обитала в этих стенах, пока никто не донимал своими комментариями о том, кто построил то или иное крыло дома и кто написал тот или иной портрет.
Набросив домашний костюм, я тихо выскользнула из комнаты. В каждом из коридоров второго этажа горели небольшие светильники или оплывали толстые восковые свечи. На третьем этаже царил мрак. Туда я не решилась идти, возможно из-за того, что в английских готических романах на чердаках всегда обитали какие-то духи или содержались безумные родственники, а возможно и потому, что Хейли посчитал ненужным показывать мне третий этаж, а значит, у меня не было разрешения там разгуливать. Я спустилась в холл и несколько минут стояла перед старинной входной дверью, рассматривая ее массивные петли и ручку с изображением головы льва.
На вешалке у выхода висела куртка Хейли, в которой он выходил на утреннюю прогулку. Иногда я видела из окна своей комнаты, как он каждое утро останавливался на одном и том же месте и долго и безрадостно глядел на густые леса в низинах. Я наклонилась и втянула носом аромат его одеколона. Наверное, правду говорят, что надежда умирает последней. Какими бы ни были убедительными доводы, я никогда не перестану надеяться, что Хейли взглянет на меня как-то по-другому.
В камине гостиной еще догорал огонь. Я прошла по толстому мягкому ковру к высоким французским окнам, из которых открывался вид на подсвеченный фонтан и парк. По стеклу стучали капли. Я провела пальцем по лицу фигурки маленькой балерины, которую с такой гордостью мне показывала днем Хелена – ей эту фигурку привез папа из Парижа.
- О, Боже! – я схватилась за сердце, когда, повернувшись, увидела Хейли, сидящего в кресле у камина. – Давно вы здесь?
Хейли не ответил – он избегал говорить без надобности, но его молчание всегда было достаточно красноречивым: я поняла, что он наблюдал за мной с самого моего прихода сюда.
- Могли бы дать мне знать, что вы здесь, - я пыталась восстановить сердцебиение.
- Присаживайтесь, - Хейли потянулся к маленькому столику и разлил в два бокала остатки вина, которое мы пили за ужином.
Я опустилась на краешек кресла.
- Осматриваете дом?
- Извините. Я просто не могла уснуть.
- За что вы извиняетесь? В конце концов, скоро это станет и вашим домом, - он обвел руками гостиную.
Упоминание этого было неловким. Само замужество казалось инородным телом в наших с Хейли отношениях, в которых не было близости. Я выпила вина. Это было вкусное вино. Я сделала еще пару глотков, просто, чтобы избавить себя от надобности что-либо говорить. Но Хейли не так уж легко было смутить.
- Лера, завтра мы с вами заключим договор, и вы официально станете миссис Хейли, - отблески огня плясали на стенках бокала в его руках. - Я должен предупредить вас, что моей семье это не понравится.
Мне больше нечего было пить. Хейли подал мне конфетницу с трюфелями, припудренными какао порошком.
- Может быть, они ни о чем и не узнают.
Хейли встал и направился к бару. Виски наполнил стакан янтарными отблесками.
- Я скажу им.
Я перестала жевать.
- Зачем?
Хейли выпил и отставил стакан.
- Это часть моего плана.
Громыхнуло над самим домом – затрепетали стекла в оконных рамах.
- Во что вы меня втягиваете, мистер Хейли?
- Вы все узнаете, Лера, в свое время, - вспышка молнии заполнила комнату и осветила лицо Хейли, которое в тот момент выглядело почти что зловещим.






23 апреля 2012 года

Сокровища

Детство называют сказкой. Для большинства так и есть, даже если им не покупают столь желанный горный велосипед или коллекционную куклу Барби. Магия детства в ином – в способности верить в самое невероятное, в свободе души и сознания от чего бы то ни было – от общественного мнения и от самого себя.
У Маленькой Хелены ничего этого не было. Ее детство было похоже на красивый дворец, в который многие мечтали попасть. Но за бутафорией, ослепляющей наивных роскошью, жила девочка, которая была не нужна своей матери, и отец которой приставлял к ней нянек в то время, пока сам он заботился о заводах.
- Давай, посмотрим вон там! – Хелена, вытянув от усердия губы трубочкой, взобралась на каменный парапет и указала в сторону мелкого ручья, упрямо пробирающегося среди буйной зелени. – Там может быть клад?
- Конечно, может! – поощрила я ее, хотя у меня были четкие инструкции от Хейли о том, что он спрятал “клад” в оранжерее за домом.
Я протянула Хелене руку, чтобы она могла безопасно пройти по парапету. Раньше я не любила оставаться с детьми наедине, но Хелена была другой. Она была взрослее многих, кого я знала.
- А куда папа уехал?
- Наверное, по делам, - я вспомнила, как перед отъездом Хейли договаривался о встрече по телефону.
- Мм, - Хелена очень четко понимала, что такое “по делам” – для нее это значило, что она снова осталась одна. – Когда он вернется?
- Он не сказал мне, - я пожала плечами.
Хелена стояла на парапете и смотрела на меня сверху вниз.
- И мне не сказал, - она тоже пожала плечами. – Почему он никогда ничего не говорит?
За целое утро марафона детских вопросов, я уже не могла так быстро отвечать.
- Не все любят болтать, ты знаешь, - сказала я первое, что пришло в голову.
- А ты останешься навсегда?
- Не думаю, принцесса.
- Почему? Тебе здесь не нравится?
- Очень нравится.
- Я плохо себя веду?
- Нет, ты самая лучшая принцесса в мире, - я взяла ее за талию и заглянула в глаза.
- Тогда зачем тебе уезжать? – не понимала Хелена.
Я вздохнула.
- Это сложно объяснить.
Лоб Хелены наморщился.
- Папа всегда так говорит, когда не хочет отвечать.
- Может, он просто не знает, как ответить.
- Он же взрослый! – Хелена рассмеялась, будто я сказала откровенную глупость. – Взрослые знают ответы на все вопросы, но иногда они просто не хотят их искать.
Я снова посмотрела на Хелену снизу вверх. Небо у нее над головой оплывало свинцовыми тучами. Я сняла ее с парапета, и мы побрели по мокрой траве к ручью. Мы некоторое время самозабвенно заглядывали в зеленеющие низинки, пока Хелена не решила, что это очень глупо прятать клад у воды. Я предложила ей поискать в оранжерее. Там, среди опьяняющих ароматом орхидей, мы обнаружили “сокровища” в запыленном сундуке, который специально по этому поводу сняли с чердака. Затаив дыхание, Хелена подняла крышку: на дне лежали коробки и шкатулки. В них были спрятаны игрушки и детские украшения. Хелена все примеряла на меня и восторженно хлопала в ладоши.
- Смотри, здесь есть и для тебя! – она перегнулась через стенку сундука и подняла со дна небольшую черную коробочку, обтянутую бархатом.
Она вручила его мне и не сводила с меня глаз, пока я пыталась справиться с двумя противоположными чувствами, взявшими меня на приступ, - любопытством и страхом найти в этой коробочке то, что еще больше привяжет меня к Хейли. Он действовал на меня, как магнит, то притягивая, то отталкивая. И иногда мне тяжело было отличить, делал ли он это не нарочно или же с умыслом. Я медленно открыла коробочку – сверху лежала записка: “Извините, что с опозданием”. Под запиской в прорези между бархатными подушечками притаилось колечко с камушками, которым я в меру своей неискушенности в подобных делах не могла дать оценку. Я надела кольцо на безымянный палец, но оно показалось мне чем-то совершенно неуместным на моей руке. Быстро стянув его, я сунула этот самый нелепый в своей жизни подарок обратно в футляр. Хелена все еще внимательно смотрела на меня, поняв больше, чем того можно было ожидать от ребенка.
- А теперь ты останешься навсегда? – спросила она.
Я не сдержала улыбку.
- Не знаю. Твой отец очень непростой человек.

Когда мы вернулись в дом, миссис Рэдклиф окликнула меня. Она несла в вытянутой руке трубку телефона, как жезл власти.
- Это вас, - отрапортовала она.
Никто, кроме Хейли не мог звонить мне на этот телефон. Я взяла трубку и с уверенностью сказала:
- Я получила ваш подарок. Слишком расточительно для обычной формальности.
Трубка ответила молчанием.
- Алло? – с тревогой воззвала я к ее молчаливым глубинам.
- Это Томас.
Неловкость оглушила меня словно обухом. Я закусила губу.
- Алло? – воззвала на этот раз трубка.
- Да, я слушаю.
- Как дела?
- Неплохо. Осваиваюсь со своим новым положением.
- Это хорошо.
Трубка вздохнула.
- Я тут подумал. Хейли не будет еще неделю. Я подумал, вам захочется взглянуть на Лондон.
Я зажмурилась, пытаясь представить, что этого разговора нет и что это не телефонная трубка у меня в руке. Мимо прошла служанка со стопкой свежевыстиранного белья. Мой мозг лихорадочно перебирал все возможные ответы. Молчание затягивалось. У входа я увидела маленькую Хелену, счищающую палкой грязь со своих мокасин.
- Это очень любезно с вашей стороны, но я пообещала, что присмотрю за Хеленой.
- А, я понимаю, - и по голосу было ясно, что он действительно понимал. – Тогда… если вам что-нибудь понадобится, звоните.
- Спасибо, - и я тут же нажала кнопку сброса вызова, резко шагнула в сторону и натолкнулась на столик. Ваза на нем заходила ходуном, и я схватилась за нее руками, чтобы удержать.
 Я тяжело выдохнула и поплелась к себе в комнату. Я попробовала рукой лоб – казалось, за какие-то пару минут температура моего тела возросла до тысячи градусов, и из меня вот-вот должна была хлынуть лава. Томас, возможно, был тем идеалом мужчины, да и в принципе, человека, который давно и прочно засел в моем воображении. Так почему я отказала ему, привлекательному, интересному, успешному? Зачем? Что на меня нашло? Хейли. Надежда на то, что между нами что-то может быть, уже угасла, но Хейли, словно намеренно, высек новую искру из камня своего безразличия, и огонь вспыхнул снова. Я достала из кармана черную коробочку, повертела ее в пальцах и бросила на кровать.

Гудки тянулись долго. Окно Skype ожило только после третьего звонка, когда круглое лицо моей мамы появилось в окошке видеосъемки. Мама озадаченно смотрела на экран и водила мышкой по коврику.
- Мам! Привет!
Она радостно встрепенулась.
- Привет!
- Ты меня видишь? – я махнула ей рукой.
Мама что-то щелкала у себя на экране, а потом триумфально воскликнула, будто сделала самое важное открытие в жизни.
- Я тебя вижу! – она поправила камеру – и теперь я обозревала только ее грудь.
- Нет, верни, как было.
- Вот так?
- Да.
- Как ты?
- Все отлично! – и голос мой дрогнул – до этого момента я не понимала, как сильно соскучилась по ней, по ее печальным глазам, по ее мягкому голосу и даже по ее несменному халату в черный горошек. Самые незначительные мелочи разлука возводила в энную степень важности. – Все отлично, - не очень убедительно повторила я. – А ты как? Как папа?
- Сейчас я его позову! – и она выбежала из кадра. Я услышала ее голос в другой комнате. Она быстро вернулась. – Он только возьмет свои очки. Ну что, нравится тебе в Англии?
- Да! Очень! – с уверенностью сказала я, хотя видела всего-то 100 гектар английской земли, которые принадлежали Хейли.
Где-то в необозримых глубинах комнаты за тысячу километров от меня раздались шаркающие шаги и глухое постукивание о паркет. Я задержала дыхание. В небольшой квадрат пространства, охваченный камерой, вошли костыли, на которые опирался тот самый человек, кого я когда-то встречала на пристани с гроздью воздушных шариков.
- Папа! Ты ходишь! – я закрыла рот руками.
- Стараюсь, - его улыбающееся лицо заглянуло в объектив.
Я не хотела плакать. Но ничего не могла с собой сделать. Мама по ту сторону экрана тоже быстро заморгала.
- Упражнения, которые отцу назначили после операции, очень помогают, - мама поддержала его под локоть, когда он садился на диван рядом с ней.
- Скоро буду ходить на пробежку, - его глаза словно ожили после долгого пребывания во тьме. – Это все благодаря тебе.
Я закусила губу – я-то знала, кого нужно было благодарить, кто на самом деле заслуживал признательности.


29 апреля 2012 года

Визитер

Я знала, что Хейли должен был вернуться после обеда, поэтому, когда на подъездной дороге захрустел гравий, и у входа хлопнула дверца машины, я почти вприпрыжку сбежала по лестнице. Мне хотелось рассказать ему о своем отце. Но на последней ступеньке я резко остановилась – вовсе не Хейли воззрился на меня с порога. Цепкий взгляд принадлежал несимпатичному пожилому мужчине. Тяжелые одутловатые веки – груз прожитых лет – нависали над глазами, придавая лицу какой-то недобрый прищур. Он напомнил мне ищейку из бюро расследований. Вокруг него уже суетилась миссис Пул.
- Где Джонатан? – спросил он меня, стягивая перчатки.
- Приедет с минуты на минуту.
- Хорошо. Тогда налейте мне выпить, - он отдал пальто миссис Пул.
Она неловко взглянула на меня.
- Нет-нет, мистер Хейли, - осторожно возразила она. – Мисс Савина не работает здесь. Она здесь гостья.
Значит, мистер Хейли. Теперь я узнала этот непримиримый рот и скрывающиеся под нависшими веками острые глаза, и мне сразу же захотелось слиться с танцующими на средневековых гобеленах юными девами.
- И что? – Хейли старший раздраженно развел руками. – Она не умеет держать стакан и бутылку?
Потупив взгляд, миссис Пул унесла пальто, так быстро перебирая ногами, как это могут делать только герои диснеевских мультфильмов. Мистер Хейли поправил перед зеркалом костюм и посмотрел на меня в ожидании.
- Сюда, пожалуйста, - я прошла в гостиную, все еще ощущая на себе этот взгляд, после которого хотелось хорошенько вымыться.
Когда я наливала ему коньяк, руки мои предательски дрожали.
- Значит, вы спите с моим сыном? – он повелительно указал мне на кресло.
Но я едва ли могла сдвинуться с места. Только одним метким взглядом попыталась убить мерзкого старика. Я посмотрела на свои руки и попыталась незаметно спрятать их, чтобы он не увидел кольца. И хотя по замыслу Джонатана я должна была изображать его жену, мне вовсе не хотелось лично сообщить эту радостную весть новой родне.
- Молчите? – он деловито забросил ногу на ногу. – Мне плевать, с кем он спит – не вы первая, не вы последняя, - и он одним махом выпил коньяк. – Сядьте. Что вы стоите, как кобыла в стойле.
Я опустилась в кресло и отодвинулась в самую его глубь.
- Куда он уехал?
- Я не знаю, - у меня было ощущение, что я оказалась в плену у врага, и говорить правду было опасно.
Часы показывали три часа сорок восемь минут. Джонатан уже должен был вернуться.
- Мисс… как вас?
- Савина.
- Мисс Савина, - он намеренно исковеркал мою фамилию, - вы, надеюсь, понимаете, что Джонатан может покупать вам дорогие тряпки и прочую ерунду, но не стоит рассчитывать на большее.
Я сцепила зубы. По венам потекла холодная кровь. Он разозлил меня.
- Вы можете сильно удивиться, мистер Хейли, - спокойно и холодно сказала я. – Вы, видимо, плохо знаете своего сына.
Роберт криво ухмыльнулся.
- Знать и понимать – вещи разные. Джонатан – человек многих обличий – деловой бизнесмен, одинокий миллионер, обиженный сын, наказанный судьбой отшельник, философ, жестокий тиран… и все это – Джонатан. Какое из своих обличий он показал вам, я не знаю, но будьте уверены, - он наклонился ко мне, - я не позволю взять вам ни пенни с наших счетов.
- И когда это они стали нашими, отец?
Мы оба резко повернули головы – в дверях, опершись плечом о дверной косяк, стоял Джонатан.
- Они всегда были нашими. Нет? – вкрадчиво спросил Роберт, запивая слова коньяком.
Джонатан ел орехи из упаковки и выглядел очень спокойным, хотя мне казалось, что над его головой, как над жерлом Везувия, сгущались тучи. Он сунул упаковку орехов в карман и отряхнул руки.
- Лера, поднимайтесь к себе, - сказал он.
Я чуть было не побежала к выходу, но заставила себя сбавить шаг. С появлением Роберта Хейли гостиная из солнечной и уютной комнаты превратилась в склеп, поэтому я рада была уйти. Но, поднимаясь по лестнице, я задержалась: приглушенные голоса были отлично слышны и здесь, а неприязнь, характерная для семейства Хейли, пронизывала даже толстые стены Тюдоровского поместья, как гамма излучения.
- Где тебя черти носят? – издалека голос Роберта был еще больше похож на лай осипшего бульдога.
Щелкнула зажигалка.
- Пока ты здесь отсиживаешься под юбками своих шлюх, BM Corporation выкупает наши долги!
Джонатан молчал.
- Ты видел, что о нас пишут в газетах? А эти продажные суки из совета директоров бегут, как крысы с тонущего корабля!
- Когда-то ведь и ты их купил, - спокойно отметил Джонатан. – Теперь они нашли покровителя позубастее. Комедия в трех актах. Акт третий – расплата.
- Тебе это кажется смешным? – скрипнуло кресло – Роберт вскочил на ноги. – Ты, неблагодарный сукин сын!..
- Браво! – Джонатан похлопал ему.
- Хватит!
- От тебя другого я и не ожидал…
- Хватит! Заткнись! Заткнись и слушай меня!
Разговор переместился ближе к двери. Мне нужно было уходить – сердце отбивало барабанную дробь моему безрассудному любопытству. Ноги немели от волнения, но все же оставались приколоченными к шестой ступени снизу.
- Долги Hailey & Roberts должны быть уплачены, иначе BM Corporation сожрет нас на десерт. Эти ублюдки думают, что им все дозволено.
- И что тебе нужно от меня? – окурок засычал, когда Джонатан погасил его о пепельницу.
- Строишь из себя дурака? Мне нужны деньги! И не мне, а нашему делу! Я надеюсь, ты еще помнишь, что это наше дело…
Джонатан хмыкнул.
- Наше дело? Три года назад у нас был совсем другой разговор…
- То, что было три года назад…
- Нет, постой! Три года назад это было не наше дело! – Джонатан повысил голос. – Это было твое дело и дело Робертса. Я был на грани разорения. И ни ты, ни Робертс…
- Тогда были совсем другие обстоятельства!
- Ни ты, ни Робертс и пальцем не пошевелили, чтобы пойти мне на встречу! И теперь ты хочешь погасить долги за мой счет? Знаешь, я даже не удивлен… потому что это, черт возьми, в твоем стиле! Но знаешь, не я копал эту яму! Я вкладывал деньги в новые дочерние компании и прогорел, но в результате я…
- Эту героическую сагу я слышал уже не один раз, - устало перебил его Роберт.
- Так послушай еще раз! – у меня в ушах зазвенело от крика Джонатана. Тишина была долгой. Потом он сказал тише: – Вы с Робертсом хотели только снимать сливки, ничего при этом не вкладывая, ни чем не рискуя. Я вас предупреждал и не однократно! Теперь делайте, что знаете!
- Ты что, гаденыш, забыл, кто тебя кормил, кто тебя на ноги поставил?! Или это больше не имеет значения? А твоя мать, которая вместе с тобой пережила все эти операции! О ней ты тоже забыл?
- Нет, - тихо отозвался Джонатан. – Все это я прекрасно помню… как и многое другое.
В этих стенах, хранивших память столетий, любая недосказанность, любая недомолвка о прошлом, казалось, скрывала ужасные тайны. Я невольно спустилась на одну ступеньку и прислушалась к воцарившейся тишине. Внизу в холле часы пробили четвертый час. Гулкий перезвон курантов отозвался и в библиотеке наверху, и в северном крыле дома. Были брошены последние слова, которых я не услышала – дом, словно огромный колокол, все еще медно гудел, и в этом гуле я вдруг разобрала… приближающиеся шаги. Я бросилась вверх, но успела подняться только на четыре ступени, когда из гостиной вышел Джонатан. Мне ничего не оставалось, как просто остановиться, чтобы не выглядеть еще глупее. На него страшно было взглянуть.
- Я, кажется, сказал тебе, идти к себе.
- Извините, - пролепетала я, отчаянно сжимая перила.
- Неужели так сложно просто сделать то, что я говорю!
Я вздрогнула, когда он прикрикнул. Я выдержала его взгляд, но сдвинуться с места так и не смогла. Когда он проходил мимо, у меня по телу пробежал холодок.


1 мая 2012 года

Казнь и помилование

- Няня говорит, это был самый мудрый из королей, - Хелена ткнула своим кукольным пальчиком в портрет на странице исторической летописи.
Мы сидели на широком топчане в библиотеке и листали ее любимые книги. Ей нравились старые альманахи, потому что обрезы их листов были покрыты золотыми или серебряными красками. Еще она любила рассматривать эскизы растений и животных в маленьких томах о местной флоре и фауне. И несмотря на то, что я была на четверть века старше нее, мне нравились те же вещи, что и ей.
- В его правление люди были так богаты и честны, что в королевстве никто не воровал! – Хелена задумчиво перевернула несколько страниц. – Как думаешь, такое может быть?
Я пожала плечами.
- Не хочу тебя огорчать, но скорее всего, летописцы этого короля сделали ему хорошую рекламу.
Хелена звонко рассмеялась, будто услышала лучшую шутку в своей жизни.
- А знаешь, в Англии была королева Джейн. Она правила всего девять дней! Ей отрубила голову Кровавая Мэри, - в качестве наглядного материала Хелена оторвала голову своей кукле и надела ее на палец. – Бедняжка Джейн!
- Вот кому не помешала бы реклама.
Хелена снова расхохоталась, как только дети могут смеяться над шутками взрослых, которые они не до конца понимают.
- Давай сыграем в Кровавую Мэри и Джейн! – она схватила меня за руку. – Миссис Рэдклиф будет жестокой королевой Мэри.
- Она придет в восторг…
- Я буду бедной Джейн, а ты… - она подвела глаза, пытаясь придумать. – А ты будешь моей безутешной старшей сестрой, поклявшейся отомстить.
- И такая была?
- Нет, но так звучит трагичнее!
- А твой отец сыграет палача? Я уверена, у него в кабинете есть топор.
От смеха Хелена даже завалилась на груду раскрытых книг. Но потом она вдруг перестала смеяться и очень серьезно посмотрела на меня.
- Вы поссорились? – спросила она.
- С чего ты взяла?
- За завтраком он через весь стол тянулся за солонкой. Обычно он просил тебя передать ее.
- Ты наблюдательная.
- Знаешь, - Хелена с ногами забралась на топчан и запустила руки мне в волосы, как она любила делать, - если он обижает тебя, я могу с ним поговорить, и он больше не будет.
- Принцесса, если бы все было так просто.

Вечером, после того, как бедная королева Джейн сложила голову на плахе – алом бархатном пуфе из гостевой комнаты – и ее сестра совершила отчаянную, но, увы, безуспешную попытку убить Кровавую Мэри, я поднялась к себе, чтобы снять платье из старой портьеры с бахромой, в котором я играла свою роль в спектакле. Хелене так понравилась идея, что она решила непременно показать спектакль своему отцу.
Когда я пыталась справиться с целым ворохом булавок, удерживавших платье на моих плечах, в дверь постучали.
- Можно войти?
И не дожидаясь разрешения, Хейли вошел. Я натянула обратно тяжелую портьеру. Хейли с подозрением окинул взглядом мой нелепый наряд.
- Если это сейчас в моде…
- Нет. Мы просто играли с Хеленой.
- Ясно, - он подошел к моему трюмо и стал отрешенно рассматривать баночки с косметикой.
Все это длилось какое-то время. Завершив инвентаризацию моего трюмо, Хейли уставился на меня долгим взглядом, словно забыв, зачем пришел.
- Хотите увлажнить кожу лица или накрасить ногти?
На каменном лице Хейли появилась улыбка.
- Лера, я пришел, потому что одна юная особа, которую мы оба знаем, в довольно жесткой форме велела мне извиниться перед вами. Так что… извините… я был… груб. Я не имел права так говорить с вами.
Мне стало интересно, чего ему стоило, жеребцу породистому, перемахнуть через барьер собственной гордости. Я кивнула в знак того, что принимаю извинения.
Хейли не спешил уходить.
- Вы очень нравитесь Хелене. Даже не знаю, как быть, когда вы уедете.
Я и сама пока не знала, как быть, когда уеду. Работы у меня не было. Дома ждали все та же безысходность и одиночество.
- Я рада, что вы пришли, мистер Хейли.
- Джонатан, - поправил он.
- Джонатан, - повторила я. – Я хочу вам кое-что показать, - одной рукой придерживая портьеру на груди, другой я открыла книгу и вытряхнула из нее фотографию. – Вот, взгляните.
Хейли взял фотографию и долго смотрел на изображение моего отца, который, опираясь на костыли, стоял в тени персиковых деревьев в Израиле.
- Мне ее прислала мама.
Хейли молчал – наверное, он не знал, что сказать.
- Для меня никто большего никогда не делал. Вы подарили моему отцу жизнь. Я надеюсь, вы понимаете, что это значит для меня.
- Понимаю, - прошептал он одними губами. – Понимаю.


7 мая 2012 года

Тайна выброшенной на берег лодки

Комната была полна взглядов, впивавшихся в меня, как пиявки. Сначала эти взгляды вызывали только дискомфорт, но уже после первой половины вечера я поняла, что они истощали меня. Расслабляющая музыка меня совсем не расслабляла. Ноги немели. Мне казалось, только Хейли становился на шаг дальше от меня, я теряла защиту, и все упыри тут же оголяли клыки, сгорая от желания вцепиться мне в шею. Да и сама погода взбунтовалась против моего пребывания здесь. Ветер терзал деревья, взлохмачивая их зеленые гривы. Клочья оборванных листьев метались по улице. Вспышки молнии вырывали из темноты фантасмагорические картины смятения природы. Но звук грозы пока был едва различим из-за мягкого шелеста разговоров, из которых то и дело прорывалось, брошенное с той или иной долей осуждения мое имя.
Я была в семейном гнезде Хейли. Их дом находился в Лондоне, в одном из фешенебельных районов. Это был двухэтажный викторианский особняк внушительного вида. Четыре белые греческие колонны поддерживали массивный портик, украшающий вход. Когда мы приехали, я нерешительно задержалась на ступенях у входа. Встречи с родней Хейли я боялась больше всего. Хотя о том, что я была замужем за Джонатаном, пока никто не знал.
Поднеся руку к дверному звонку, Хейли застыл. Джонатан Хейли был, как и прежде, одет в дорогой костюм, его кожа, как и прежде, источала аромат одеколона, но все же… это был другой Хейли, не прежний, уверенный в себе, а совершенно мне не знакомый. Он нервничал. Дверной звонок, казалось, был для него кнопкой запуска ядерной боеголовки. Подул холодный ветер. Стало накрапывать. Хейли приподнял согнутую в локте руку, предлагая мне взяться за нее, и я зацепилась за нее, как за спасательный круг. Хейли шумно выдохнул и позвонил.
Дверь распахнулась, и в темноту ночи вылился приглушенный свет канделябра на сотню свеч, который громоздко заполнял пространство над головой. Нам открыла прислуживающая девушка. Волосы ее были зачесаны назад и так плотно затянуты, что на них мерцали блики мягкого света.
- Добрый вечер, - она широко улыбнулась нам, и ее улыбка показалась чем-то противоестественным на пороге дома семейки Адамс.
Если верить рассказам Джонатана, в доме его родителей можно было ожидать увидеть гроздья летучих мышей, свисающих с потолка, или парящий гроб, но в первые минуты пребывания там мои ожидания не оправдались. Хотя это были только первые минуты…
Из гостиной доносилась музыка и разговоры – гости уже собрались. Из комнаты появилась невысокая женщина с бокалом шампанского в руке. Я не заметила, как она вышла. Возможно, она уже давно наблюдала за нами, пока мы снимали пальто и перчатки. Я увидела ее и больше не решилась взять Хейли под руку.
Это была женщина еще не утратившая красоты, по большей части оттого, что у нее было достаточно времени, чтобы ухаживать за собой. Жемчуга, элегантный костюм и идеально уложенное каре каштановых волос компенсировали ей то, что отобрали годы. Она напомнила мне фотографию из журнала шестидесятых – что-то было в ней от Жаклин Кеннеди. Но мне эта женщина не показалась привлекательной. В выражении ее лица читалась какая-то брезгливость ко всему мирозданию. Хейли пока был занят своим шарфом, когда эта женщина надменно и вовсе не приветливо осматривала меня. Когда же Хейли повернулся к ней, улыбка вспыхнула на ее лице, такая же фальшивая, как и мои украшения.
- Джонни, - и она распахнула объятия для него.
Хейли сдержанно поцеловал ее в обе щеки.
- Лера, познакомьтесь с моей матерью, Рейчел Хейли.
Особа никак не отреагировала на мое приветствие.
- Это Лера Савина, мой переводчик.
- Переводчик? – Рейчел поджала губы и непонимающе захлопала подкрашенными ресницами. – Боже правый, зачем тебе переводчик здесь? Ты забыл свой родной язык?
- Отлично помню, к сожалению, - с такой же безукоризненной улыбкой отвечал Джонатан.
- А дорогу домой ты тоже позабыл из-за своего переводчика?
- Дела удерживали меня вдали от родного дома, - он иронично сделал ударение на последних словах.
- Ну, хватит гримасничать, - Рейчел нервно постукивала пальцем по бокалу. – Гости уже собрались.
Она прошествовала в гостиную, и за ней потянулся шлейф ядовитого цветочного запаха.
- Зачем вы ее злите? – проговорила я уголком рта, когда Хейли вел меня под руку через распахнутые двери ада.
- Многие годы – это было моим любимым развлечением. И в этом мне нет равных.
Первой в глаза бросилась та самая Дебора Марлоу, телеса которой алой кляксой преобладали в гуще темных платьев и костюмов. Ее взгляд был нацелен прямо на меня и полон жажды крови.
- А, мисс Савина! – сказала она достаточно громко, чтобы все обратили на меня внимание. – Мы уже заждались! – и ее большая когтистая лапа вцепилась мне в запястье. Кажется, я уже говорила, что прикосновений чужих людей не переношу. Но инстинкты Деборы находились на уровне инстинктов годовалого ребенка, которому все нужно было пощупать и понюхать. Я с ужасом ждала, когда она начнет совать мои руки себе в рот. – Очаровательное платье! – она погладила меня по спине. – Я купила такой же материал для костюма.
Глядя на два ряда оголенных зубов Деборы, я тоже широко улыбнулась, потому что сказать мне ей было нечего.
- Джонатан, а ты просто конфетка! – длинная рука Деборы дотянулась и до Хейли. – Я тебе всегда говорила, была бы я моложе… - и она издала какой-то зверский похотливый звук.
Я почувствовала, как у Хейли напряглись мышцы руки. В каком-нибудь из параллельных миров он бы набросился на Дебору и задушил ее. Но в этом мире, к сожалению, было слишком много формальностей и уголовный кодекс.
Гости, которые праздно сидели на диванах или стояли небольшими группами под стенами и у бара, выжидательно уставились на вновь прибывших.
- Хочу представить вам Леру Савину… - огласила Рейчел. – Переводчика. С Джонатаном вы знакомы.
Комната нестройно ответила приветствием. Выполнив свой долг радушной подруги, Дебора поплыла прочь, якобы случайно прикладываться руками и другими частями тела к своим знакомым и незнакомым.
На какое-то время о нас забыли, но это была только видимость. Все они строили догадки о том, кем я могла быть и все, кажется, сходились во мнении.
Рейчел демонстративно игнорировала нас. Я возносила молитвы небесам, чтобы на этом балу монстров не появился сам прародитель зла – отец Джонатана.
- Джонни! – из соседней комнаты впорхнула легкая, как перышко, белокурая девушка и тонкими руками обвила шею Хейли.
Она показалась мне ангелом: коротко остриженные волосы были золотистыми, как пшеничное поле, а невесомое платье из летучих тканей пепельного цвета только добавляло ей трогательной невинности.
- Джонни, - повторяла она и крепче обнимала его.
И он обнимал ее в ответ так же горячо. В один момент мне показалось, что хотя проваливаться ниже в аду Данте уже и не было куда, для меня нашелся десятый круг. В десятке пар глаз, устремленных на меня, я попыталась выглядеть безразличной. Официант очень вовремя предложил мне выпить.
- Канапе? – другой официант поднес мне блюдо с закусками. – Попробуйте устрицы.
Я заняла свой рот и разум едой, насколько это было возможно. Краем глаза я взглянула на белокурого ангела, припавшего к груди того, кого я без всяких на то причин считала своим. Разве Хейли был способен на подобную нежность?
- Еще канапе? – улыбался официант, наблюдая, как я одну за другой поглощаю закуски.
- Лера, - позвал Хейли.
Мягкое лицо ангела, словно списанное с камеи, повернулось ко мне.
- Хочу тебя представить своей сестре, Патрисии. Пат, это Лера.
Не знаю, что было на моем лице в тот момент, но в желудке у меня, казалось, ожили и зашевелились устрицы.
- Лера, - Патрисия взяла мою руку обеими ладонями. Ее чистый, наивный взгляд был таким чужеродным здесь. – Наслышана о… - и она вдруг, обнаружив кольцо у меня на безымянном пальце, замолчала. – Это серьезно?
- Более чем, - мрачно отозвался Хейли.
- Даже не представляю, что будет, - Пат побледнела.
- Побудь с Лерой, я скоро вернусь, - Джонатан прошел к своей матери.
Мы, жертвы махинаций Хейли, с ужасом переглянулись.
- Извините, - Пат выдавила из себя улыбку. – У нас не то что бы счастливая семья, которая каждый год собирается за рождественским ужином и снимает небольшой коттедж на побережье летом. Ничего этого у нас нет. Годы жестких репрессий сделали свое дело.
- Вам не за что извиняться.
Мы вместе уединились в нише с обнаженной фигурой греческой нимфы.
- Джонатан счастливчик – ему удалось вырваться из гнезда, а вот я зачахну и увяну здесь, в этих стенах, - тонкие бледные плечи Пат все время горестно сутулились.
- Что мешает вам сделать то же?
- Шутите? У меня нет характера. Если бы он у меня был, я бы уже давно сбежала отсюда, в какую-нибудь маленькую страну, где солнечные пляжи и круглый год тепло, – сказала она с грустной иронией. – Но я не проживу без денег. Я ничего не умею. А в этом мире, в котором уютно и тепло, меня ждет выгодное замужество за одним из вон тех джентльменов, - Пат кивнула в сторону двух мужчин у противоположной стены. – Отец еще не выяснил, у кого из них больше перспективы, - от горечи в ее голосе у меня свело желудок.
- Я думаю, Джонатан мог бы…
- Нет, - отмахнулась Пат, - у него и без меня хватает забот.
По всему было понятно, что эта принцесса ждала, когда ее спасут, но непременно желала, чтобы это произошло согласно ее большим ожиданиям. И спасителем ее обязательно должен был быть Прекрасный Принц, а не какой-нибудь Шрек. А может, ей просто нравилось быть пленницей, огражденной ото всех ужасов реального мира и избавленной от надобности принимать решения под неусыпной охраной ее отца – дракона и матери – злой феи. В любом случае, мотив этой совсем не детской сказки не мог не покоробить меня. Но я попыталась присмирить мышцы своего лица.
- А вы здесь, что делаете?
Мы с Пат одновременно оглянулись – у барной стойки появился Роберт Хейли. Его волчье лицо, оплывшее от прожитых лет, как свеча, не располагало к дружелюбной беседе. Пат густо покраснела. Я и сказать ничего не успела, как она уже была на другом краю гостиной. Глоток шампанского нехотя протолкнулся вниз по горлу.
- Я пришла с вашим сыном.
Роберт объяснил бармену чего и сколько ему налить.
- Джонни ничему так и не научился, - он с истинной отцовской печалью поглядел на своего сына. – Его жена была жалкой неудачницей и наркоманкой, она вышла за него только ради денег. Все это понимали, кроме него. И он снова готов наступить на те же грабли.
Джонатан, который говорил со своей матерью, бросил мне спасительный взгляд, но тот не долетел, и я продолжала тонуть в потоке гнусностей Роберта Хейли.
- Зачем вы здесь, мисс Савина? Может быть, ради светлого сильного чувства? – он надменно посмеялся.
- Вы можете удивиться, мистер Хейли, насколько сильного, - я поставила пустой бокал на поднос и хотела уйти.
- Постойте, - Роберт схватил меня за запястье – мне не понравился этот жест, но я стерпела. – Сколько ты хочешь?
- Прошу прощения?
- Не строй из себя дуру. Сколько ты хочешь за то, чтобы навсегда исчезнуть?
Смысл его слов медленно осел у меня внутри.
- Чего вы так боитесь, мистер Хейли?
- Боюсь? – косматые брови Роберта подпрыгнули на кочке удивления. – Я привык получать то, что мне нужно. Страх здесь не при чем. Так сколько ты хочешь?
В тот момент мне показалось, что моя голова была наковальней, по которой этот мерзкий человек со всей мочи саданул молотом своих сокрушительных принципов.
Тонкий звон вилки о хрусталь бокала заставил всех в гостиной умолкнуть и повернуть головы. К вниманию призывал Джонатан. Я знала, что у него было на уме, поэтому меня бросило в холодный пот.
- Прежде всего, хочу поблагодарить всех, что вы собрались здесь.
- Всегда пожалуйста, красавчик! – Дебора послала ему вульгарный воздушный поцелуй, сложив трубочкой губы, с которых вино уже давно смыло следы помады, отчего она еще больше стала походить на даму определенной репутации, утратившую товарный вид.
Джонатан поднял в ее сторону бокал. Остальные гости выходку Деборы, как и прочие ее импульсивные поступки, сгладили тихим смехом. Их умиляла природная открытость и даже некоторая фривольность этой потомственной леди, принадлежавшей к титулованным пережиткам аристократического прошлого. За их счет Дебора ела, пила и веселилась, в обмен, одаривая их своими самыми дорогостоящими сокровищами – связями: “ – Познакомьтесь, это леди Марджери, наследница герцогов Р, и все еще не замужем”; “ – А это Уолтер Китон. Он большой любитель искусства. Ваши картины привели его в восторг”. В общем и целом, половиной успешных браков сие общество было обязано Деборе. За это ей прощали все.
- Я хотел бы сообщить вам, самым близким друзьям нашей семьи, нечто очень важное, - продолжал Джонатан.
У меня в неожиданном приступе паники затряслись руки. Я несколько раз сжала пальцы в кулаки.
- Я сожалею, что у меня не было возможности сообщить это раньше. Лера, - Хейли протянул мне руку.
Разделявшая нас пара метров дубового паркета была выстлана раскаленными углями. Я прошла по ним с застывшей улыбкой и заняла место рядом с Джонатаном.
- Лера и я недавно поженились.
За всю свою жизнь я не слышала такой тишины. Наверное, при подобных обстоятельствах, тишина – это самое приятное, что можно было услышать. Первой опомнилась Рейчел.
- Какой сюрприз, Джонатан – она широко улыбнулась, хотя глаза ее почернели. – Замечательная новость!
Она щедро расцеловала сначала своего сына, а потом меня.
- Роберт! – позвала она мужа, и все обратили к нему жадные к сенсациям глаза. Он застыл с видом горгульи на крыше Нотр-Дам де Пари. – Роберт, - более настойчиво повторила она, призывая его к благоразумию.
Наконец, он сдвинулся с места.
- Поздравляю, - он пожал руку сыну и поцеловал меня в щеку.
Наперебой зазвучали пожелания, не вполне искренние, не до конца настоящие, как и все прочее в этом браке понарошку. Настоящими были только мои чувства, но это не делало меня счастливее.

- Просто немыслимо, - Рейчел сняла тяжелые жемчужные серьги и сунула их в карман.
Она запила таблетку от головной боли шампанским и вот уже несколько минут расхаживала по комнате своими маленькими ножками в лодочках из зеленой замши. Ее муж сидел вдали от нас, попыхивая сигарой, которая тлела бесконечно долго, как и все внутри меня.
- И года не проходило, чтобы ты не выкинул нечто подобное, - в голосе Рейчел звучала уставшая мать. – Сначала модель… теперь… вот это! – она махнула рукой в мою сторону.
Определение меня словами “вот это” не могло не рассмешить, но я не рассмеялась.
- Это моя жизнь и мое решение, - Джонатан демонстративно не выпускал весь вечер мою руку, отчего моя ладонь скоро могла воспламениться. – Мне не нужно ни ваше разрешение, ни ваше одобрение.
Пока таблетка не подействовала, Рейчел все продолжала массировать виски.
- Почему тебе так важно делать все нам во вред? – зеленые замшевые туфли остановились перед моими глазами. – Это все, - она обвела комнату руками, хотя имела в виду, конечно же, нечто более значительное, чем четыре стены, увешанные картинами с Сотбис, - создавалось годами! Ради тебя и Патрисии! Разве мы не заслужили хоть каплю уважения? Ты бы мог заключить достойный брак. Но вместо этого… - Рейчел снова не смогла дать мне определение – в ее жизни я была инородным телом, НЛО, йети, сибирской язвой, астероидом, вдруг столкнувшимся с ее миром и выбившим почву из-под ее ног. – До сих пор поверить не могу.
- Ладно. Хватит кудахтать, - заявила о себе аморфная фигура Роберта, окутанного табачным дымом. – Оставь его. Он уже большой мальчик. Пусть женится и разводится с кем пожелает.
- Это что-то новое, - Джонатан, обескураженный, повернул к нему голову.
- Меня волнует другой вопрос.
- А вот это уже ближе к делу.
Роберт пропустил замечания сына мимо ушей.
- Что будет с нашим бизнесом? Если мы не разберемся с долгами до того, как BM Corporation потребует от нас их немедленной выплаты, мы никто, полный ноль. Наше состояние развеется по ветру. Нас признают банкротами. К некоторым нашим акционерам уже обращались с предложениями выкупить их долю. Стандартная схема – аккумулируют в своих руках контрольный пакет, выкупят наши долги, признают нас банкротами и выметут нас к чертовой матери!
- Мы уже, кажется, говорили об этом, - Джонатан устало потер лицо. – Я не Флоренс Найтингейл, так что… за благотворительностью обращайтесь к кому-нибудь другому. Я вам не помощник.
Роберт резко встал. Он сделал еще пару быстрых затяжек и потушил сигару о дно пепельницы в виде большой бронзовой чаши с композицией из нескольких оленей и затаившегося волка.
- Не помощник? Ну тогда ты и не сын мне.
Быстрые шаги унесли Роберта Хейли и его ярость прочь. В глубине дома громыхнула дверь.

Что есть отчуждением? Зеркало, через которое мы смотрим на мир глазами стороннего наблюдателя. Отчуждение – это то, что не позволяет нам сблизиться с другими людьми, раскрыться им, позволить себе слиться с обществом и утратить свое собственное я. Отчуждение – ни что иное, как всепоглощающее одиночество каждого, в большей или меньшей степени. В мире, где нанотехнологии позволяют увидеть наименьшее, люди перестали замечать вещи, которые имеют гораздо большее значение. Пожалуй, отчуждение – это единственное, что по-настоящему объединяет людей. Отчуждение – это единственное, что развивается в мире стабильно и скоро достигнет апогея – точки невозврата.
Точку невозврата Джонатан Хейли прошел уже много лет назад, и отчуждение стало единственным стимулом для него, чтобы жить дальше и чтобы… мстить… я поняла это только в тот вечер.
- За что вы ненавидите их? – я повернула голову к Хейли: на его лицо падали яркие пятна света от неоновых вывесок.
Мы сидели на заднем сиденье машины. Водитель возился с радио, пытаясь найти нужную волну.
- А вам они понравились? – передернул Хейли. Он смотрел в окно, задумчиво потирая пальцем верхнюю губу.
- Это другое. Меня с ними ничего не связывает, кроме того, что я выпила в их доме пару бокалов шампанского. Но ведь они ваши родители.
- О чем они искренне сожалеют, и при каждом удобном случае отказываются от меня.
Перечить Хейли сейчас было все равно, что броситься под паровоз – от меня осталась бы одна только туфелька. Я замолчала и отвернулась к окну. Манящий тысячами удовольствий Лондон в тот момент казался просто изображением на открытке. Пару минут я пыталась убедить себя, что отношения Хейли с родителями – не мое дело, и в тот момент, когда мне уже почти удалось это, у меня слетело с языка:
- Может быть, вы сами провоцируете их?
Хейли резко повернулся. Мне не хотелось пасть смертью храбрых от его взгляда, поэтому я говорила, глядя в затылок водителю, который, наконец, нашел любимую волну и удовлетворенно забарабанил пальцами по рулю.
- Я не думаю, что вы понимаете, о чем говорите, - процедил Хейли.
- Как я могу понимать, если вы ничего мне не говорите. Я до сих пор не знаю, зачем я здесь.
Хейли только вздохнул. Он и теперь не собирался раскрыть мне свои карты. Долгие годы холодной войны с собственной семьей сделали его подозрительным и недоверчивым.
На Пикадилли толпа молодых людей наподпитку, пританцовывая, переходила дорогу – водитель остановил машину. Молодой человек во главе процессии прожигателей жизни сорвал с себя футболку, открыв взорам восхищенных поклонниц густо покрытое татуировками тело. Смех и бессвязные крики этой молодежи словно далекие отклики безвозвратно утраченной нами свободы прорывались через заслон кредитов, бесполезных знакомств, счетов за коммунальные услуги, бизнес-планов, потерянных ключей, походов к стоматологу, ссор с соседями и прочей ерунды. Мы и сами не заметили, как это заполнило все пустоты в нашей жизни, не оставив места чему-то важному.
- В студенческие годы, - заговорил вдруг Хейли, - у меня был друг, Майкл. Лучший друг. Он был художником. Из тех, которые страдают из-за убеждений, если вы меня понимаете. Я тогда сильно болел, но он всегда был рядом. Благодаря ему я увлекся искусством, начал играть на фортепиано. Но совсем не этого ожидали от меня мои родители, - неоновые украшения Лондона остались позади, и теперь голос Хейли звучал из тьмы. – Сначала они только говорили, пытаясь проесть дыру у меня в голове. Изо дня в день за столом и за чаем обсуждалось только одно – как дурно на меня влияет “этот маратель холстов”, как они его называли. Однажды Майкл пришел на встречу очень взволнованный и рассказал, что виделся с моим отцом, что тот предлагал ему деньги, если Майкл оставит меня в покое, а не получив согласия, стал угрожать. Раньше я думал, что подобное случается только в пьесах Шекспира, - интриги, шантаж… я только рассмеялся, - уличный фонарь беспардонно заглянул в салон автомобиля, а за ним еще один, и еще. На проселочной дороге водитель сбавил скорость, пропуская местных пожилых дам, возвращавшихся со встречи клуба любителей фотографии, – у каждой на шее висел фотоаппарат. – До конца не верил, что нелепые угрозы могли вылиться в действия, пока Майкла не арестовали за распространение наркотиков. Его посадили на пять лет. Тогда ко мне пришло осознание того, кем были мои родители.
Мрак салона замолчал.
- А что… - я прочистила охрипшее горло, - с Майклом теперь? Он на свободе?
- Если это можно так назвать. В тюрьме он… покончил с собой… и все, что у меня осталось от него – это картина с выброшенной на берег лодкой.


9 апреля 2012 года

67%

Серые воды Темзы покачивали белоснежный речной трамвайчик. Толпившиеся над Лондоном свинцовые тучи сулили дождь. Утомленная пятичасовой экскурсией по Вестминстерскому аббатству, я обмякла на скамье и медленно потягивала кофе. Хейли уже битый час говорил по телефону, стоя на носу распластавшегося на воде белого катера. Томас молча покручивал уже давно опустевшую чашку, будто хотел по кофейной гуще определить, с чего начать разговор. С того самого звонка мы с ним не виделись. А теперь не знали, о чем говорить.
Я отчаянно делала вид, что наблюдаю за стайкой туристов в пестрых дождевиках, которые восторженно щебетали на всех языках мира. Но очень скоро их спугнул холодный ветер, и они поспешили спуститься на нижнюю палубу, где подавали отменный горячий шоколад с миндалем. Когда вспышки их фотоаппаратов унялись, и они ушли, я еще некоторое время на правах чужака наслаждалась берегами Темзы, пять минут на один берег, пять минут – на другой. Молчание непозволительно затягивалось.
Рядом с собой на скамье я увидела отсыревшую газету, открытую на рубрике знакомств.
- Вы только посмотрите, - я показала Томасу разворот, и он с большим облегчением оторвал взгляд от своей чашки. – “Приятной внешности шатенка 35/162/65, интеллигентная и ответственная, самостоятельная и трудолюбивая, целеустремленная, без в/п будет рада знакомству для серьезных отношений с порядочным, умным и надежным мужчиной, ценящим заботу и преданность. Любовь стоит того, чтобы ждать”.
Томас недоверчиво поджал губы.
- Если верить всем этим объявлениям, мир полон прекрасных людей.
- А вы так не считаете? – с готовностью ухватилась я за нить разговора.
- Я адвокат, - он многозначительно улыбнулся одним уголком рта. – Вера в людей стала рудиментом для меня, и надобность в ней отпала еще на первом курсе колледжа.
У перил громко заплакал ребенок – мы оглянулись – прочь над серыми водами уносился его воздушный шарик.
- А если бы вы сами составляли такое объявление...
- Я?
- Да. Что бы вы написали о себе? Неужели изложили бы все свои недостатки?
Томас потер щетину.
- Я бы такой ерундой не стал заниматься.
- Почему?
- Просто не верю в то, что люди говорят о себе.
- А как же ваши клиенты? Вы верите им, когда они говорят, что невиновны?
Мышцы на лице Томаса расслабились. Он чувствовал себя комфортно, говоря о работе.
- Моя задача – верить фактам.
- И этого всегда достаточно? Вам.
- Конечно, нет, - Томас оглянулся на проплывающую мимо пристань. – Я обязан верить фактам, но на деле… все гораздо сложнее.
Он подозвал официанта и заказал еще кофе со сливками.
- Мистер Хейли говорил мне, - чашки звенели в руках официанта, когда он собирал их на поднос, - он говорил, будто вы лучший адвокат в Лондоне.
Томас без всякой скромности улыбнулся. Он знал об этом.
- Вы не проиграли ни одного дела?
- На самом деле, было одно…
- Извините, - возле столика вдруг, как черт из шкатулки, вынырнул Хейли. Вид у него был чрезвычайно довольный – он так и раздувался от радости. – Не мог не ответить на звонок.
Официант принес заказ.
Тучи в конце концов разродились дождем. Подрагивая и пульсируя в воздухе, на Вестминстерский дворец опустилась дымка, проглотив шпили его башенок.
- Хорошие новости? – спросил Томас, заинтригованный многозначительными улыбками Хейли.
- Еще какие! 67%! Контрольный пакет мой!
И они вдруг начали очень шумно хлопать друг друга по спине, смеяться и повторять эти цифры. Из всего я поняла, что нечто, чего так долго ждал Хейли, свершилось.


14 мая 2012 года

Один час

Я никогда раньше не думала, какие ничтожно малые измерения времени могут перевернуть с ног на голову нашу жизнь. Всего мгновения хватает, чтобы разрушить до основ то, что создавалось годами. Одно мгновение убивает или дает жизнь. Одно движение стрелки на часах сметает города и превращает в пепел империи. И шестеренки этого самого могущественного из богов – времени – никогда не прекращают вращаться.
Одного часа, пожалуй, хватило бы, чтобы выпить чашечку кофе за дружеской беседой и съесть штрудель с шариком ванильного мороженого. Одного часа было бы достаточно, чтобы подстричься или сделать маникюр в салоне. Один час можно было бы потратить на чтение глянцевого журнала от корки до корки. За час можно долететь из Парижа в Лондон или выстоять очередь на Эйфелеву башню во время не самого востребованного сезона. Пластический хирург за час может подтянуть вам веки или откачать жир. Бывалый студент за час может подготовиться к экзамену или напечатать реферат. За час можно развязать войну, которая будет длиться сотню лет, или наоборот подписать мирный договор.
Что говорить, измерения времени гораздо менее значительные меняли ход истории.
Я открыла глаза. Резкий тревожный звук разбудил меня. По стенам бегали красные и синие огоньки. В их свете я увидела циферблат настенных часов – 02:41. Резкий звук на улице повторился – это была сирена скорой помощи. Я отбросила одеяло и подбежала к окну – медперсонал как раз вошел в дом. Первой моей мыслью было, что что-то случилось с Хеленой, что она заболела скарлатиной или подхватила грипп. Но когда я открыла дверь, чуть не сбила с ног медбрата, несущего белый чемоданчик, – комната Хелены была в противоположном крыле.
- Что случилось?
- Сюда, - миссис Пул суетилась в конце коридора.
Миссис Рэдклиф капала себе в чашку успокоительное.
Загрохотали колесики о порог – носилки выкатили в коридор. Каталка проехала мимо. Медбрат нес следом за ней капельницу. Не знаю, то ли оттого, что в тусклом свете мне ничего толком не удалось разглядеть, то ли из-за паники, охватившей меня, я вернулась в комнату и села на край кровати. Секундная стрелка на настенных часах дважды обогнула циферблат.
- В доме есть кто-то из родственников? – донеслось из коридора.
- Да. Здесь его жена, миссис Хейли, - миссис Рэклиф, бледнее мела, вошла ко мне в комнату. Она держалась за сердце и смотрела перед собой водянистыми рыбьими глазами.
- Погодите, - появилась миссис Пул и взялась за ручку, чтобы закрыть дверь, но миссис Рэдклиф стояла в проеме, бесчувственно оплывая, как свеча, по дверному косяку. – В таком случае мистер Хейли просил звонить его поручителю Томасу Грею. Я принесу свою адресную книгу. Подождите.
Секундная стрелка сделала мир старше еще на три оборота прежде, чем миссис Пул вернулась. У нее на плече лежала тоненькая девичья косичка. Шаг ее, как всегда, был четким, и в голосе не было никакой дрожи. Из ее пузатой адресной книги на пол выпали визитки.
- Вот телефон Томаса Грея и лечащего врача Филиппа Руа.
В полумраке заскребла по бумаге ручка.
- Миссис Хейли.
Я отозвалась не сразу – не привыкла, чтобы меня так называли.
- Да?
- Вы можете нам понадобиться, - доктор выжидательно посмотрел на меня, и обе женщины тоже повернулись ко мне.
Но я не могла пошевелиться. Миссис Пул поднесла мне кеды и куртку.
- Вставайте. Нужно ехать.
- Да, милая, нужно ехать, - миссис Рэдклиф начинала заходиться слезами.
Мне показалось, меня сопровождают на погребение вместе с моим покойным супругом. Все тело мое пульсировало, будто сердце одновременно находилось в каждой клеточке, в каждом органе.
Между тем, как ноги мои отсчитали пятнадцать ступеней, и под ними захрустел гравий, в голове моей не было ни мысли. В воздухе стоял пряный запах хвои – ветер принес его из сада.
Скорая помощь быстро вращала своими синими и красными глазами. Пасть ее была открыта, и из нее лился свет. Внутри два медбрата закрепляли носилки. Один из них протянул мне большую волосатую руку и помог забраться внутрь. У него было крупное доброе лицо – именно такое хотелось увидеть тому, кто оказывался в этой машине.
Я села на скамейку, но взгляд опустить побоялась – я знала, что увижу там, и еще хотя бы мгновение хотела не видеть этого.
Машина тронулась.
Из-под простыни свисала рука с маленькими шрамами на тыльной стороне ладони – от падения с лошади. Я сжала ее в своей руке.
Голова Хейли покачивалась на подушке, когда машина с визгом петляла по городу. Внутрь проникали звуки не знающего покоя города – музыка клубов, шум машин, разговоры – звуки жизни, которые вдруг стали совершенно неуместными.
- Что с ним?
Медбрат с крупными чертами лица подключал аппараты и хмурил брови – ему хотелось казаться занятым, чтобы не отвечать. Его напарник, щуплый лысеющий мужчина с розовыми щеками, пожал плечами, когда я перевела на него взгляд.
- Вам лучше поговорить с лечащим врачом.
До больницы мы ехали всего несколько минут, но безжизненное лицо Хейли будто годами стояло у меня перед глазами.
Филипп Руа в длинном черном пальто, в котором он был похож на летучую мышь, обернувшуюся собственными крыльями, встречал нас на крыльце больницы. Он выбросил в урну недопитый стаканчик кофе, и без всякого предисловия сопроводил меня в свой кабинет. Я только и успела оглянуться на отдаляющиеся носилки. Люди расступались, чтобы пропустить их, каждый поглощенный своей печалью.
Кабинет доктора Руа казался чужаком среди белых коридоров, единственным украшением которых были указатели, яркой краской нарисованные вдоль стен и на полу. Здесь же царил уют и покой, как в домике Санта Клауса, и можно было ожидать, что из-за книжного шкафа или из-под стола вот-вот выскочит эльф. Этот домашний уют был почти кощунственным здесь. На этих диванах с веселыми цветочными принтами безутешные матери лили слезы, на этих резных деревянных полках стояли папки уже умерших людей, с этих фотографий смотрели потухшие глаза. Кабинет Филиппа Руа находился в отделении онкологии. Эта табличка произвела на меня впечатление более сильное, чем что-либо до этого. Моя жизнь содрогнулась.
- Присаживайтесь, - доктор взялся за спинку римского кресла. – Вы пьете чай с мелиссой?
Я посмотрела через плечо на деревянную коробку с коллекционным чаем в его руках. Контролировать выразительность своего взгляда у меня никогда не получалось – соответствующего прибора, которым можно было бы это измерить у меня тоже не было.
– Подождем мистера Грея. Он уже в пути, - доктор вернул коробку с чаем на полку.
До приезда Томаса он ушел на осмотр. Я рассматривала чудной кабинет и старалась думать о чем-то отвлеченном: у мистера Руа на стенах висит много грамот; где-то и у меня среди хлама хранится папка с грамотами; у меня было много заслуг в школе; интересно, какие школы в Англии; я бы хотела преподавать в университете; один из моих профессоров носил забавный твидовый пиджак; твидовый пиджак и фетровая шляпа – популярная в литературе одежда; как называлось пальто Шерлока Холмса? мне нужно обновить свой гардероб перед отъездом… перед отъездом?.. перед отъездом куда?
Доктор Руа вернулся довольно быстро. Теперь на нем был белый халат – и это единственное, что выдавало в нем врача – в остальном своим внешним видом и манерой держаться он больше походил на банкира, случайно оказавшегося в больнице.
Прошло не больше получаса, когда пришел Томас. Запыхавшись, он быстро пожал руку доктору, бросил на меня мимолетный взгляд и, не раздеваясь, сел в кресло. Пустая чашка заплясала в моих руках – я не смогла унять дрожь в ожидании услышать правду.
- Я не люблю сгущать краски… - начал доктор Руа. Он ограничился этим лаконичным вступлением, в конце которого при данных обстоятельствах так страшно было услышать “но”. Сев за стол, доктор включил настольную лампу и открыл папку, – но благоприятного прогноза я, увы, дать не могу. Болезнь протекает быстрее, чем мы могли предположить. Теперь, когда она вошла в стадию…
- Извините, - я почувствовала, что задыхаюсь. – Я ничего не понимаю. Какая болезнь? Томас, о чем он говорит? Джонатан здоров… он всегда был здоров… он никогда не принимал таблеток… - я нервно облизала губы.
- Успокойтесь, - доктор Руа предупреждающе поднял руку, как регулировщик движения, скомандовавший потоку машин остановиться, будто этот жест мог уберечь меня от истерики.
- Я бы знала, если бы он принимал лекарства. Уж я знала бы! Я же была его секретарем!
Томас взял меня за руку.
- Я принесу успокоительное, - за занавесом слез, вдруг упавшим между моим растерзанным сознанием и сценой с декорациями кабинета, Руа превратился в белое пятно, которое поднялось и подплыло к шкафу.
Я уронила лицо на ладони, отчетливо понимая, что совсем не хочу знать ответы на миллион вопросов, роившийся у меня в голове, как фруктовые мушки.
Спазм сдавил мое горло, когда я проглотила таблетку. Я закашлялась. Томас постучал меня по спине и заботливо подал салфетку, когда у меня носом потекла вода.
Приступ паники еще долго отдавался во всех уголках моего тела конвульсивной дрожью.
- Миссис Хейли, я понимаю, что для вас все это большой стресс…
У меня началась неудержимая икота.
- История болезни Джонатана – очень давняя. Я наблюдаю его с тех пор, как ему было девятнадцать. Тогда я диагностировал у него хроническую форму лейкемии. Прогноз был благоприятный, и после химиотерапии и пересадки костного мозга болезнь удалось побороть. Но рецидивы случаются довольно часто…
Я подняла руку, пытаясь его остановить.
- Томас, что он говорит?
- Джонатан все объяснит…
- Нет! Все вокруг знают, что происходит, даже миссис Пул! Что происходит?
Томас обменялся взглядом с доктором. Руа отошел к окну, предоставляя Томасу возможность говорить.
- Чуть больше года назад болезнь проявилась снова.
- Томас, зачем я здесь? – я вцепилась в его пиджак. – Зачем?
- Он умирает.
Я отчаянно вздохнула и замотала головой. У меня разорвалось сердце. Я прижала руку к груди. Если оно и не разорвалось, то ощущение было похожим.
- Я понимаю, это сложно, - говорил Руа.
И прежде чем я успела опомниться, дверь до одури уютного кабинета доктора Руа захлопнулась за мной. Я сбежала. Позади остались его полки, заваленные коробками конфет, сувенирами, книгами по анатомии. А впереди – мрак, необъятные долины, неосвоенные степи страны скорби. В коридоре гудела и часто моргала лампа дневного света. Было пусто, только в начале коридора за конторкой праздно болтали две медсестры. Я вспомнила, что на улице было раннее утро – время, когда люди еще спят, и это тоже показалось мне кощунственной бесчувственностью с их стороны. За широкими окнами больницы тускнела и оползала со звездного купола ночь. Теряли краски звезды далеких галактик, также бесчувственно безразличных к человеческому несчастью. Во вселенной мы, быть может, и не одни, но на Земле мы все одиноки [23].
Я опустилась на пол и просидела так час или дольше, я не знаю. Меня никто не трогал, никто не пытался меня утешить. Здесь, в онкологии, никому не мешали умирать от горя.

- Извините, - я подошла к дежурной медсестре. – Куда увезли Джонатана Хейли?
- А вы?..
- Я его жена, - сказала я и первый раз осознала значение этой фразы.
- Так, - она заглянула в свои записи. – Палата номер семнадцать. Ему дали обезболивающее и снотворное – сейчас он спит.
И хотя табличку с цифрой 17 можно было увидеть даже с того места, где я стояла, я не сразу пошла туда. Во дворе больницы, куда я спустилась, сделать глоток свежего воздуха, не было ни души. Большие квадраты света, падающего из окон, лежали на земле, которая меняла оттенки серого с приближением рассвета. На часах над входом было 03:52. Час назад мой мир казался монолитным и устойчивым. Но оказалось, что у этого колосса были глиняные ноги.
Давно было сказало, что все относительно. Но моя душевная пустота в тот момент была абсолютной. Хейли мне был никем, ни любовником, ни другом, ни даже мужем, несмотря на печать в паспорте. Но в то же время его значение в моей жизни уже давно стало чем-то абсолютным. Наверное, было самое время закурить. Мне даже стало жаль, что у меня нет этой привычки, которой можно заполнить праздные минуты своей жизни. Я несколько раз обогнула клумбы. Жидкий свет утреннего солнца залил один угол двора и стал расползаться, захватывая все новые территории, взбираясь на кусты и плескаясь в струях фонтана. Начали появляться редкие пациенты в халатах. Одни едва переставляли ноги и возили за собой подставки с капельницами. Другие завзято жевали сэндвичи или пили чай. Каким-то образом они оживили меня, вдруг вселили безумную надежду на то, что еще не все потеряно, ведь они боролись.
В палате номер 17 было темно – жалюзи плотно закрывали окна. В комнате теплилась жизнь, посылая пронзительные отрывистые сигналы с помощью аппарата, контролирующего сердцебиение. Я пошла на звук.
На больничной кровати с рычагами и кнопками, будто это была не кровать, а ракета, лежал Хейли, тот Хейли, которого я не знала. Я знала того Хейли, который покупал заводы и крепко держал жизнь за горло. Теперь в его лице не было ничего, кроме смирения.
Я подвинула стул к койке и села. В руки Хейли змеями впивались катетеры. Я пальцем провела по тому месту, где иголки немилосердно вгрызались в его кожу. Он вдруг открыл глаза и посмотрел прямо на меня. Мы долго смотрели друг на друга, совсем по-другому – теперь я все знала.
- Мне сказали, вы спите.
- Если бы, - голос у него был охрипший.
- Мне все рассказали.
Хейли недовольно застонал.
- И как я вам теперь?
Я хотела сказать что-то ироничное, но горло мне сдавили слезы.
- Миллионер, у которого есть все, умирает от неизлечимой болезни. Жизнь подбросила мне довольно пошлый сюжет. Какая банальщина, правда? – он увел мечтательный взгляд к потолку. – Я мог бы быть альпинистом, и погибнуть, восходя на Монблан. Или жокеем, и свернуть себе шею на скачках. Но только не так.
- Вам нужно отдохнуть. Просто закрыть глаза, и постараться уснуть.
Но вместо этого мы продолжали смотреть друг на друга.
В конце концов, снотворное подействовало.



15 мая 2012 года

Мой белый флаг

В буфете продавали дрянной кофе, но мне нужно было взбодриться, поэтому я заказала вторую чашку. Мне пришлось сплотиться с Томасом. В игре Хейли он был такой же бесправной пешкой, как и я. К тому же, он всегда был внимателен ко мне – молчать и плакать рядом с ним было комфортно. Теперь мы сидели вдвоем за круглым столиком и потягивали черную, как деготь, жидкость, притворяющуюся кофейным напитком. Ни одна фраза не положила начало разговору. На экзамене по искусству общения мы оба получили бы неуд.
- Ужасные стулья. У меня от них спину ломит, - я потянулась.
- В зале ожидания не лучше, - Томас попытался вложить в ответную реплику равную долю негодования.
Помолчали.
- Наверное, нужно привезти вещи Хейли. Что-нибудь, чтобы переодеться, какие-то журналы.
- Я займусь этим, - Томас допил кофе и бросил стаканчик в мусорное ведро.
- Спасибо. А вы могли бы привезти кое-что из моих вещей?
- Конечно.
- Тогда я позвоню миссис Пул, чтобы она сложила мою сумку. Спасибо, Томас.
Он сдержано кивнул. Думаю, он по-своему переживал.
Когда Томас уехал, я вернулась в палату к Хейли. Он спал – вот уже шестнадцать часов. За это время он проснулся только однажды, и его вырвало. Когда медсестра снова накачала его обезболивающими, я ушла в туалет и полчаса прорыдала в закрытой кабинке. Все перевернулось с ног на голову – незыблемое и прекрасное вдруг обернулось пеплом и стало разлагаться. У меня весь день звенело в ушах.
Иногда в палату наведывался доктор Руа, но я тайно ненавидела его за то, что он ничего не мог сделать. Это было глупо, но я ничего не могла с собой поделать.
- Это больше не в моей власти, - он разводил руками и уходил обедать или совещаться с коллегами по поводу других сложных случаев.
“ – Какие еще другие сложные случаи?! – кричало мое сознание. – Весь мир должен обратить миллионы своих глаз сюда, на Хейли! Ничто другое не имеет значения! Никто другой не имеет значения!” Но доктор Руа только качал головой и пожимал плечами, этими своими жестами сожаления уничтожая, сметая мой мир.
Томаса долго не было, и я почувствовала себя брошенной. Когда он вернулся, я поднялась ему навстречу, отклеиваясь от кожаного кресла, как пластырь от лодыжки. У него в руках было две сумки.
- Я привез все, что может понадобиться, - он отдал мне мои вещи. – И еще, - из кармана он достал небольшой томик. – Не знал, что вы читаете – взял наугад… надеюсь, немного развеселит вас.
Я посмотрела на обложку – “Трое в лодке, не считая собаки”. Это заставило меня улыбнуться, и мне показалось, за последние двое суток это простое движение мышц стало таким же болезненным и сложным, как шпагат или сальто-мортале.
- Спасибо. Одна из моих любимых.
- И моя, - Томас тоже улыбнулся, но тут же избавился от этого неуместного проявления радости.
Мы оба оглянулись на койку, на которой уже четвертый час тонкими сигналами кардиомонитора мерил свою жизнь Хейли.
- Как он?
Я качнула головой.
- Пока ему дают какие-то цитостатические препараты, в общем, что-то с жутким названием. Я с трудом представляю, что это значит.
Мои воспаленные глаза саднили, пытаясь разродиться хотя бы еще одной слезой.
- Вам нужно отдохнуть, Лера, - Томас положил руку мне на плечо. – Хотите, я отвезу вас домой, а сам останусь здесь?
- Думаете, дома я смогу спать? Тем более, я выпила уже четыре чашки кофе и съела плитку шоколада – мне этого допинга хватит на сутки. Спасибо, Том.
Когда Хейли проснулся, очень кстати появился бесполезный доктор Руа. Хейли повернул к нему голову, утопленную в мягкой подушке.
- Здравствуйте, доктор, - он протянул человеку в белом халате руку, с которой гирляндами свисали трубки.
- Как себя чувствуете?
- Будто я уже умер.
Меня передернуло.
Доктор Руа подвинул для себя стул и сел рядом со мной, так, что Хейли теперь мог видеть нас обоих одновременно.
- Ну что, доктор, - его посиневшие губы слабо шевелились, - мы с вами давно сражаемся, только все без толку.
- Это еще не конец. Мы будем бороться и дальше. Гемограмма [24] не очень хорошая.
- Вот это новость, - Хейли с нескрываемой усталостью улыбнулся.
- Сегодня вам сделают трансфузию [25]. Вам начали давать новый препарат, достаточно эффективный. Он поможет, - доктор пожал плечо Хейли.
Мне кажется, эту грань, которая отделяет доктора-человека от доктора-профессионала, Руа переступил уже очень давно: все эти жесты – пожатие руки, сочувствующий взгляд, протяжный вздох – давались ему уже без особых душевных потерь. Люди для него были в первую очередь пациентами, иначе, я не знаю, как бы он здесь выжил.
Уходя, доктор Руа сделал мне незаметный жест, приглашая выйти следом за ним. Я позвала с собой Томаса.
Коридор был оживленнее, чем ранним утром. Теперь здесь медленно прогуливались пациенты – все мертвенно-бледные и без волос. Они были словно призраки – уже не принадлежали этому миру, но еще и не до конца отошли в иной.
Непонятно зачем Руа заглянул в папку, хотя я была уверена, что результаты анализов и предписания он знал наизусть. Затем поздоровался с женщиной в белом халате, которая вела за руку маленькую девочку, прижимающую к себе плюшевого медведя.
- Мне нелегко это говорить, - он вздохнул. – Я знаю Джонатана уже больше пятнадцати лет.
Томас нервно переступил с ноги на ногу.
- Как вы знаете, мистер Грей, около двух лет назад мы делали Джонатану ТКМ [26].
- Что это? ТКМ? Объясните мне, – попросила я, снова теряя контроль над своими руками и губами. Я сунула руки в карманы толстовки, поджала губы и посмотрела на доктора воспаленными глазами.
- ТКМ – это трансплантация костного мозга – достаточно опасный, но действенный метод. Костный мозг пациента подвергается химиотерапии, в процессе которой уничтожаются лейкозные клетки, после чего больному вводятся здоровые клетки донора. На данный момент это самый действенный метод в борьбе с лейкемией. После операции мы наблюдали значительное улучшение, Джонатан шел на поправку, последние несколько месяцев он все реже появлялся у меня…
И я снова почувствовала, как лавиной на меня надвигается это огромное “но” в конце предложения.
- … но болезнь вернулась с новой силой. Я подобрал для Джонатана новый курс лечения.
- Оно поможет? – спросила я.
Взгляд доктора Руа смягчился. Сколько раз он видел на моем месте матерей, отцов, дочерей, сыновей, задававших ему тот же вопрос.
- Если бы я только мог дать вам гарантии. Вы должны знать и быть готовы ко множественным побочным эффектам – общей слабости, болям в костях и головным болям, раздражительности, сонливости…
Я покачала головой, предчувствуя, что сейчас сорвусь, и медсестрам придется отпаивать меня успокоительными. Перед глазами поплыли круги. Томас чувствовал, что я теряю равновесие, и поддержал меня под руку.
- Как можно к этому быть готовым? – спросила я у размытого силуэта доктора.

После обеда, когда Хейли на какой-то час пришел в себя после сна, я читала для него вслух.

“Джордж сказал:
– Так ничего не выйдет. Нужно думать не о том, что нам может пригодиться, а только о том, без чего мы не сможем обойтись.
Джорджу иногда приходят в голову дельные мысли. Просто удивительно! Эта его мысль, несомненно, была мудрой – причем не только по отношению к данному случаю, но и по отношению ко всему нашему странствию по реке жизни. Сколько людей, плывущих по этой реке, рискует затопить свои ладьи, перегружая их всяким нелепым скарбом, который, как им думается, сделает путешествие приятным и удобным, а на самом деле оказывается просто-напросто ненужным хламом.
Чем только не нагружают они свое утлое суденышко, заваливая его до самой верхушки мачты! Тут и нарядное платье и огромные дома; бесполезные слуги и толпы светских знакомых, которые ценят вас не дороже двух пенсов и за которых вы не дадите и полутора; пышные приемы с их смертной тоской; предрассудки и моды, тщеславие и притворство, и – самый громоздкий и бессмысленный хлам! – опасение, что о вас подумает ваш сосед; тут роскошь, вызывающая только пресыщение; удовольствия, набивающие оскомину; показная красота, подобная тому железному венцу, который в древние времена надевали на преступника, и от которого нестерпимо болела и кровоточила голова.
Все это хлам, старина! Выбрось его за борт! Он делает твою ладью такой тяжелой, что ты надрываешься, сидя на веслах. Он делает ее такой неповоротливой и неустойчивой, что у тебя нет ни минуты покоя, ни минуты отдыха, которую ты мог бы посвятить мечтательной праздности; тебе некогда взглянуть ни на легкую рябь, скользящую по отмели, ни на солнечных зайчиков, прыгающих по воде, ни на могучие деревья, глядящие с берегов на свое отражение, ни на зеленые и золотые дубравы, ни на волнующийся под ветром камыш, ни на осоку, ни на папоротник, ни на голубые незабудки.
Выбрось этот хлам за борт, старина! Пусть будет легка ладья твоей жизни, возьми в нее только самое необходимое: уютное жилище и скромные радости; ту, которая тебя любит и которая тебе дороже всех; двух-трех друзей, достойных называться друзьями; кошку и собаку; одну-две трубки; вдоволь еды и вдоволь одежды и немножко больше, чем вдоволь, питья, ибо жажда – страшная вещь.
И ты увидишь тогда, что ладья твоя поплывет легче, что ей почти не грозит опасность перевернуться, да и не беда, если она перевернется: нехитрый, добротный груз ее не боится воды. Тебе хватит времени и на размышление, и на труд, и на то, чтобы насладиться солнечным светом жизни, и на то, чтобы слушать, затаив дыхание, Эолову гармонию, которую посланный богом ветерок извлекает из струн человеческого сердца, и на то, чтобы…” [27]

- Моя лодка уже давно пошла ко дну, - вдруг отозвался со своего белоснежного ложа Хейли. – А что за груз в ней был? Отборная дрянь.
Я положила книгу на колени.
- Наверное, не самое подходящее для случая чтиво, - пробормотала я себе под нос. – У меня хорошая новость! Через два дня мы вернемся домой. За вами будет ухаживать медсестра. Скоро вы начнете поправляться. Снова будете ездить на жуткие вечеринки, которые вы так ненавидите, и управлять своей денежной империей.
Медсестра принесла ужин. Джонатан сразу же позеленел, как брокколи.
- Даже смотреть на еду не могу. От таблеток против тошноты, кажется, толку никакого.
- Они еще не подействовали.
Медсестра, полная женщина с лодыжками толстыми, как у борца сумо, поставила поднос на стол и с материнской заботой стала поправлять одеяло. Хейли казался мне маленьким мальчиком, которому удалили гланды, и все окружали его заботой, чтобы он поскорее выздоровел. Кормили в онкологии так, чтобы пациенты могли восстановить силы. Химиотерапия и антибиотики убивали в их организме все, поэтому очень важно было вернуть на свои места все то, что было утеряно. Если это вообще было возможно. На подносе рядом с тарелкой полной овощей, каши и рыбы, приготовленной на пару, стояло два стаканчика, один - полный разноцветных витамин, другой – белых таблеток.
- Это не для меня, - Хейли отдал мне пудинг.
- На кого я буду похожа, если стану доедать за вами все десерты? - я помогла ему установить на кровати поднос.
Каждый прием пищи был вызовом, и Хейли долго готовился к этому.
- Пахнет хорошо, - я вручила ему вилку.
- Не знаю. Я задержал дыхание.
Прошло несколько минут, но порция так и осталась нетронутой.
- Слушайте, искусственное питание, это не так уж весело. Не хотите есть сами, вам начнут вводить его через самые неожиданные места.
Хейли подобрал кончиком вилки комочек каши, отправил в рот и закрыл глаза.
Я пырхнула.
- Как маленький, - тканевой салфеткой с эмблемой больницы в уголке я вытерла с его подбородка зернышко каши.
- Маленьким быть довольно приятно, должен сказать. Знаете, что мне нравится больше всего во всем этом?
- Мм?
- То, что я, наконец, возьму отпуск.
- Всегда лучше находить во всем плюсы, правда?
Я принесла бутылку воды и налила в большой стакан.
- Вот, запейте таблетки.
- Сейчас? Разве не после еды?
- Нет, мне дали строгие инструкции – все это во время еды, - я взяла стаканчик с витаминами, - а это – после, - указала я на горсть белых капсул.
Хейли проглотил две и опустил голову на подушку, пережидая приступ тошноты.
- Лера, мне очень неудобно перед вами, что вам приходится…
- Ничего.
- Я хотел показать вам Англию, а вместо этого, вы все время проводите в больнице.
Я взяла с тумбочки тарелку с пудингом. Он аппетитно блестел гладкими гранями в свете ламп.
- В данных обстоятельствах, это единственное место, где мне хотелось бы быть.
Хейли долго смотрел на меня – у него появилась эта новая привычка – задерживать взгляд, словно только теперь у него появилось на это время. И я могла читать в его взгляде то, что он вот-вот должен был произнести. Я затаила дыхание. Губы Хейли разомкнулись, и я видела, как на них рождалось первое слово.
Но решительная рука вдруг без стука распахнула дверь в палату.
- Не смейте говорить мне, что мне нужно делать! Он мой сын! – донеслось из коридора истеричное кудахтанье.
Разъяренная гарпия в костюме от Louis Vuitton ворвалась в палату. Ее каре растрепалось и осело от ветра и влажного воздуха. На запястье болталась тщательно подобранная к костюму сумочка. Носки дорогих туфлей были забрызганы грязью.
- Джонатан, - Рейчел резко остановилась и закрепила на нем взгляд. – Я приехала, как только узнала, - и она уже медленнее подошла к его кровати. – Твоя секретарша просто идиотка! Я битый час добивалась от нее, где ты, - и тут она заметила меня. – О! И вы здесь, - в этом коротком замечании было слишком много эмоций, и ни одна из них не могла не ранить моего самолюбия.
- Ты могла не утруждать себя, - даже сменяя на лице всю палитру зеленовато-синеватых оттенков, Хейли не мог не язвить в адрес своей матери.
- Что за глупости, я не могла не приехать.
Рейчел оглянулась по сторонам в поисках стула, но не нашла, на что можно было бы присесть. Она вперилась в меня непонимающим взглядом, будто удивлялась, почему я до сих пор не уступила ей место.
- Я подожду в коридоре, - я поднялась.
- Это не обязательно, - слабая рука Хейли неожиданно сильно сжала мои пальцы. – Останься. В больнице найдется еще один стул.
- Я выйду – куплю себе пачку Skittles.
Проходя мимо миссис Хейли, я окунулась в ядовитое облако до одури сладких духов. Мне показалось, меня сейчас засосет эта зловонная трясина. Только за дверью я спаслась от жуткого аромата и еще более пугающего присутствия женщины с большими деньгами. Я направилась к автомату с конфетами, меня все еще штормило.
От Skittles у меня воспалился зубной нерв. Я ожидала в коридоре появления Рейчел с нарастающим раздражением.
Вдруг я заметила, что из соседней палаты в щелочку на меня смотрела пара глаз на уровне дверной ручки. Я улыбнулась и помахала рукой маленькому бесполому созданию: определить, была ли это девочка или мальчик, было достаточно сложно, - на голове не было волос, а на тоненьком личике – только пара больших глаз, все остальное, синюшное от усталости и таблеток, больше походило на маску Каспера. Маленькое создание тихонько прошмыгнуло в щелку и стеснительно присело рядом со мной. Это была девочка – коротенькая джинсовая юбочка и браслетик на тоненькой ручке.
- Как тебя зовут? – спросила я.
- Кэтти.
- А меня – Лера.
Она долго рассматривала мои руки.
- Красивое колечко, - у нее был тоненький голосок, такой же уставший, как и ее глаза.
- Спасибо.
- Это тебе парень подарил?
- Да.
- У меня тоже есть парень. Только он ко мне не приезжает.
- Он обязательно приедет. Может, все это время он искал для тебя самое красивое в мире колечко.
Кэтти улыбнулась – у нее не было двух передних зубов.
- А что ты здесь делаешь? Это отделение для взрослых.
- Для меня не нашлось места в детском отделении, но скоро меня переведут.
Она открыла свою крошечную сумочку, расшитую бисером, и достала оттуда фотографию.
- Смотри, какие у меня были волосы.
С фотографии на меня смотрела рыжеволосая девочка, держащая в руках охапку осенних листьев. У нее были круглые щечки с ямочками.
- Очень красивые. Не волнуйся, они снова вырастут.
Кэтти задумчиво выпятила нижнюю губу. Влажная, она блестела, как морской камушек.
- Мне надоело смотреть мультики.
- Попробуй рисовать. Здесь есть комната для детей.
- Мама говорит, что другие дети утомляют меня.
- Может, она права?
Девочка пожала плечами.
- Когда мне станет лучше, я поеду в Дисней Лэнд.
- Правда? Я тоже мечтаю туда поехать.
Дверь в палату номер 16 отворилась.
- Кэтти, я же просила тебя не выходить, - из палаты выглянула женщина – выглядела она еще хуже, чем ее дочь.
- Ничего. Мы просто болтали, - заступилась я.
- Ей нужен покой.
Схватив Кэтти за руку, обезумевшая мать, заперлась вместе с ней в палате.
Каково это, знать, что человек, которого любишь, тает, и скоро ничего не останется, кроме воспоминания? В книгах это описывают по-разному, называя “пустотой”, “болью”, “отчаянием”. Но на самом деле ни один язык мира не способен это описать. Только молчание может выразить одну миллионную того, что чувствуешь, теряя кого-то.
Рейчел вышла так же стремительно, как и вошла, сыпля искры из ноздрей.
- Вы здесь, - уголки ее губ поджались. Она кивнула в сторону выхода из онкологии. – На два слова.
Я прошла следом за Рейчел в зал ожидания. Было довольно поздно – посетителей уже не было. Днем здесь сидели малыши – они пришли поздравить папу с днем рождения: на стуле осталась картонная конусная шапочка.
- Я знаю, какую игру ты затеяла, - Рейчел наставила обвиняющий перст мне в лицо, и я чуть не натолкнулась на него.
- Просветите меня.
- Не ерничай. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Еще бы! Какой куш!
- Вы переоценива…
- Думаешь, будешь раздвигать перед ним ноги, а он перепишет все имущество на тебя?
У меня запылали щеки – слова хлестали не хуже ладони.
- Так вот, слушай меня, девочка, внимательно, - Рейчел была одного со мной роста, но мне показалось, она возвышалась надо мной. – Можешь даже не мечтать. Если Джонатан завещает тебе хоть одну фарфоровую куколку с каминной полки, хоть одну чашку или огарок свечи…
Я конвульсивно сглотнула – перед глазами раскачивалось обмякшее тело Майкла в тюремной робе. Не стану скрывать, мне захотелось бросить все и уехать домой. Угроза теперь казалась реальнее, чем в отстраненных рассказах Джонатана. Если не за решеткой, так на обочине скоростного шоссе или на одной из темных аллей поместья я могла расплатиться за щедрость Хейли.
- Надеюсь, мы поняли друг друга, - Рейчел поправила ворот плаща. Ее движения были совершенно обыденными, будто ничего особенного не произошло, будто еще пять секунд назад она не держала нож у моего горла. Мне же казалось, что все происходящее было кошмаром, сюрреалистичным, слизанным с банального голливудского сценария кошмаром, и начался он в тот момент, когда я впервые ступила на английскую землю. – Таким как вы не место здесь, возле моего сына. Вы из мира потребителей, ненасытной саранчи, которая только и живет тем, что разоряет нажитое другими.
В голове моей хоть бы одна мысль, хоть бы одна колкость, хоть бы одно ироничное замечание, чтобы эта горгулья от Vuitton поняла, что я не отступаю с позором с поля боя. Но со мной всегда так – хорошая мысля приходит опосля. Анализировать и придумывать остроумные ответы я буду всю ночь после этого. А тогда я просто стояла и выслушивала похабные, замшелые, выхолощенные оскорбления. И выслушивала я ее не потому, что решила подставить другую щеку, нет, я не претендую на христианское благородство. Я молчала и проглатывала обиды, потому что смертельно испугалась и не знала, захочу ли я идти против воли Рейчел и Роберта Хейли. Я могла быть тысячу раз права, а они – тысячу раз заблуждаться, но исход всего этого мог быть для меня летальным. Поэтому я стояла там, и молчание мое было постыдным белым флагом.



21 мая 2012 года

Девятый вал

Из семейства Хейли визитеров больше не было. Роберт не мог переступить через свое торжественное отречение от сына, а Патрисии “не хватало характера”, чтобы пойти против воли отца. Все это пугающим образом напоминало дурную современную пародию на произведения Шекспира или Вальтера Скотта, в которых семейные дрязги доходили до проклятий и поножовщины. Чума на оба ваши дома! [28]
Через четыре дня Джонатана выписали. Все тревоги и надежды вместе с капельницами и грудами медикаментов перенеслись из стен больницы домой, где особенно остро ощущалось желание жить.

Перед отъездом в магазине для детей я купила набор для лепки с яркими брикетами пластилина, дощечкой и пилочкой. Я выбрала то, что непременно понравилось бы мне самой, если бы я была ребенком.
Дверь в палату номер 16 была приотворена. Темнокожая медсестра по имени Мэй снимала с кровати простынь. Телевизор был включен – передавали прогноз погоды. Я постучала.
- Кэтти увели на анализы? – Мэй от неожиданности вздрогнула.
Прежде чем ответить, она отыскала пульт от телевизора и убавила звук.
- На юге небольшие осадки. Ветер юго-западный… - диктор перешел на шепот.
Взгляд Мэй остановился на яркой коробке у меня в руках. Она покачала головой.
- Мне очень жаль. Кэтти умерла этой ночью.
- На севере облачно. Столбики термометров днем остановятся на отметке… на восточном побережье объявлено штормовое предупреждение… циклон пройдет над… выходя из дому, не забудьте взять зонт…
Обломки реальности продолжали колотиться о скафандр, в котором я вдруг оказалась, стоя здесь посреди палаты. С картонной коробки набора для лепки на меня смотрели яркие рожицы диснеевских героев. Они бы понравились Кэтти.
Осознание того, что живое существо из плоти и крови перестало дышать и ходить по земле, приходит не сразу. Оно накатывает волнами, сначала просто раскачивая вас, а затем захлестывая с головой, опрокидывая, волоча по дну, сдирая колени и локти, забивая легкие песком и, наконец, выбрасывая вас на берег.
- Не хотите присесть? – Мэй сделала шаг в мою сторону и нерешительно остановилась.
- Я купила ей набор для лепки, - я пожала плечами, пытаясь показать, сама не знаю кому, что я способна справиться с этим. – Просто хотела отдать его ей.
- Мне очень жаль, - дважды повторила медсестра. – Если хотите, я отнесу пластилин в отделение для детей. Я знаю одного мальчика, который очень любит лепку.
- Да. Спасибо, - я оставила коробку на краю кровати и поволокла тяжелые ноги к выходу.
Девятый вал этого чужого мне горя настиг меня у туалета, куда я направилась почти бегом, чтобы в очередной раз скрыться от глаз. Мне не нужна была ничья жалость. Жалость разлагает.



7 июня 2012 года

Лачуга в Девоншире

Жизнь, огрызаясь со страшной иронией, одним мановением ломала судьбы. Она, дико хохоча, выволокла Хейли из кожаных салонов дорогих авто и усадила в инвалидное кресло.
Целую неделю он оставался слишком слабым, чтобы ходить самостоятельно. Миссис Пул самозабвенно посвящала ему все свое время. Теряя силы, она толкала всем своим худым жилистым телом кресло вдоль аллей, носила Хейли подносы с обедами в тень платанов, укладывала его спать и даже стригла ему ногти. Миссис Пул когда-то пеленала его. У нее не было своих детей, и Джонатан заполнил эту пустую нишу материнства.
Я остановилась на пригорке, засмотревшись на маленькую фигурку миссис Пул далеко внизу: она сидела на скамье рядом с Джонатаном, они оба глядели на картинно зеленеющий пруд. Последние события заставили миссис Пул сгорбиться, она утеряла былую несгибаемость духа, хотя иногда и поражала всех домашних неожиданно пробуждающимся голосом командира.
Я несла в руках плед и корзину с фруктами, которые кухарка Пэтти отныне мыла так тщательно, что на них почти не оставалось кожуры. Все переживали болезнь Хейли по-своему, и я с удивлением поняла, что самые близкие люди любили его безмерно, хотя в это и трудно было поверить, учитывая его непростой характер.
- А вот и я, - с бодростью объявила я, хотя чувствовала себя смертельно уставшей.
Укутав Хейли пледом, я присела рядом с ним на скамье. Миссис Пул неловко отодвинулась.
- Десятый звонок за это утро, - Хейли достал из кармана мобильный. – Бизнес процветает, и я по-прежнему так же богат.
На отчаянную иронию Джонатана я привыкла отвечать молчанием.
Пруд жил своей жизнью. На мелководье сновали стайки маленьких рыбок. Я крошила для них хлеб. Приятный теплый ветерок, прилетевший невесть откуда с приходом лета, шепотом пересчитывал камыши.
Мы втроем представляли странную, неслаженную компанию, которой не о чем было поговорить. Острее всего свою неуместность чувствовала миссис Пул. Очень скоро она ушла в делах. Джонатан будто только этого и ждал.
- Удерживать вас так долго рядом с собой я не могу. У вас своя жизнь. Я должен считаться с этим.
Я хотела остановить его, но мою неуверенную попытку он проигнорировал.
- Хотя я помню, что у вас нет работы. Согласитесь остаться до конца месяца, скажем, за пять тысяч?
Ветер забрался на дерево и неистово затряс крону. Я бросила взгляд вдаль – синевато-зеленая лента парка, петляющая по холмам, стала извиваться, тоже потревоженная шаловливым ветром, подслушивавшим наш разговор.
- Так что скажете? – напомнил о себе Хейли.
Я сомневалась, стоило ли мне говорить правду. Но притворяться мне смертельно надоело.
- Зачем вы спрашиваете? Вы же знаете, я осталась бы просто так.
Хейли знал. Уверена, он не забыл мою постыдную выходку по возвращению из Германии.
- На побережье, в Девоншире у меня есть небольшой дом. По современным меркам – лачуга: там нет ни электричества, ни Интернета, ни даже почтового ящика. Это место, где я бесследно исчезаю, когда все надоедает, - Хейли высвободил руки из-под пледа и достал сигарету, чтобы просто вдохнуть ее аромат. – Хочу уехать туда ненадолго. Поедите со мной, Лера?
Моим первым желанием было тут же выкрикнуть “да”, но я сдержалась. Ветер на время затих и улегся в траве у наших ног.
- Но здесь вы окружены заботой. За вами присматривает медсестра, - привела я свои доводы, хотя и не слишком убедительно, чтобы не склонить Хейли остаться.
- Мне не нужна их забота. Много шума из ничего.
- Ну, если вы так решили… - сдалась я.
Хейли скрепил наш уговор лукавой улыбкой. Он все прекрасно понимал.



11 июня 2012 года

В белой ракушке на берегу

Серебряный Астон Мартин Томаса крался через туман, густой, как пенка капучино. Утро, казалось, тоже заблудилось в тумане и с большим опозданием распласталось в лощинах. Томас притормозил, чтобы включить навигатор.
- Проклятый туман… и что это?.. это уже Девон?.. ни черта не понятно!.. – возмущенно бубнил он себе под нос, щелкая кнопки навигатора. Его раздражало все, но больше всего само решение Хейли уехать.
Зазвонил мобильный. Хейли, который до этого дремал рядом со мной на заднем сиденье, проснулся и протянул телефон Томасу. Томас недовольно ответил на звонок.
- Алло. Нет, он уехал. У меня доверенность. Да, его дела пока буду вести я. Завтра, в моем офисе. Позвоните секретарю, он скажет вам точное время.
Девоншир проползал мимо, красуясь зелеными лугами под молочной шапкой тумана. То и дело на дорогу неожиданно выскакивали сказочные деревушки, в которых дома пряничного цвета отсчитывали уже четвертую сотню лет.
В оторванной от внешнего мира глуши дорога вильнула влево, и из-за верхушек кустарников неожиданно вынырнуло море, такое необъятное, что было просто удивительным, как оно пряталось за невысокой грядой холмов. При виде нас оно зашумело и выплеснулось на скалистый берег, будто спешило нам навстречу, чтобы обнять.
Каскад холмов, похожий на гигантскую лестницу, спускался к побережью. На одном из этих зеленых уступов ютился совсем маленький домишко с двумя дымоходами. Выбеленные стены сделали его похожим на ракушку, выброшенную на берег неистовым морем. По всему побережью гуляли ветра.
- Это здесь? – я потрясла Хейли за плечо.
Он потер глаза.
- Это ваш дом? Как здесь красиво. Я бы осталась здесь жить навсегда.
Машина с трудом сползала по петляющей дороге прямо к морю. Мне не терпелось, чтобы море облизало мои ноги и окатило меня брызгами. Я давно не видела моря, с тех самых пор, как мой отец ушел из флота по инвалидности. Я скучала. И море, казалось, тосковало по мне. Я опустила окно, и море послало мне свой соленый воздушный поцелуй. Томас ехал очень медленно, аккуратно огибая большие камни.
Теряя терпение, я выпрыгнула из машины и зашагала по узкой тропе прямиком к скалистым утесам.
От горизонта к горизонту простирался серый гигант. Он рокотал, обнажая скрытые на дне зеленые валуны, шипел своими пенными кринолинами, тарахтел галькой, будто промывал ее в поисках золота, кричал пронзительными голосами чаек и свистел холодными ветрами, которые то опадали, то вздымались, как дикие лошади.
К морю вели облизанные ветром каменные ступени – по ним я спустилась на берег, и галька заскрежетала под моими подошвами, давно не топтавшими ничего, кроме асфальта.
Я так явственно ощутила здесь свободу, что у меня перехватило дыхание. Стоя здесь, перед этой мощью, чувствуешь, как мизерны тревоги и угрозы, рожденные среди каменных джунглей больших мегаполисов. Приходящие и уходящие беды человечества, какими бы трагичными, какими бы масштабными они ни были, перед лицом древнейшего существа – моря, блекли, как старые открытки. И снова я не сказала ничего нового. Другие до меня уже так думали, и другие после меня подумаю точно так же. Но какое мне до других дело!
Я оглянулась, хотя оглядываться, оказавшись здесь, на краю Европы, совершенно не хотелось. Там, где-то в центре материка, отчаянно дымила трубами, проваливалась на политической арене, терпела экономический крах, катилась кубарем вниз по всем мыслимым и немыслимым рейтингам моя многострадальная страна. И все-таки, я оглянулась: вверху, над скалистым берегом стояли и о чем-то беседовали две маленькие фигурки Хейли и Грея. Отсюда они казались не больше наперстков. И вот, Томас похлопал Джонатана по спине и махнул мне на прощание. Он ушел. На краю Европы мы с Хейли остались одни. Чтобы понять, что это для нас обоих значило, мы долго смотрели друг на друга, пока Хейли не пригласил меня посмотреть дом.
- Это очень старый коттедж, в котором мало что изменилось за последние лет сто, - рассказывал Хейли, открывая замки.
Мы внесли в дом чемоданы. Последнее время Хейли стало гораздо лучше. Слабость и тошнота не покидали его, но теперь он выходил на прогулки, и однажды я даже застала его за сигаретой.
Внутри дом оказался похожим на корабельные каюты: от ветра деревянные балки скрипели; крошечные окошки пропускали так мало света, что даже днем здесь было темно; из обитающей здесь мебели в большом почете оказались сундуки – они стояли в каждой комнате, припорошенные пылью; низкие потолки так и норовили приукрасить побелкой макушки проходящих под ними людей. Вряд ли современному человеку, рожденному под звездой хай-тека, пришелся бы по вкусу этот неказистый домишко. Но я повернулась к Хейли и совершенно искренне промолчала от восторга.
На самом деле, я уже начала испытывать нечто сродни комплекса неполноценности из-за того, как легко было меня удивить. Я удивлялась 24 часа в сутки с тех пор, как ступила на кафель Хитроу. Это, скажем, негласный комплекс алюминиевых и совхозных стран СНГ, захлебывающихся в волнах западного великолепия и роскоши.
Однако мы все родились в муках на руинах хорошенько шмякнувшейся о землю Вавилонской башни. Самые пришибленные ее увесистыми обломками народы теперь колесят по миру с дешевыми китайскими фотоаппаратами (что заслуживает отдельного объяснения) и всему удивляются – это мы. Те, кому повезло избежать немилосердного соприкосновения обломков башни со своей бренной оболочкой, положили начало государствам более удачливым, которые, впрочем, под наркозом международного права или из-за угрызений совести по поводу своего колонизаторского прошлого, так увлеклись приемом беженцев из обворованных ими стран, что скоро утратят собственный облик и начнут вместе с ними поститься в Рамадан, падать на колени и бухаться головой о мостовые Парижа, Лондона, Рима и иже с ними.
Что это я? Забыла утром принять таблетку от цинизма. На самом деле, вечером перед отъездом читала свежий номер Интернет-газеты: отравилась рубрикой политических новостей – снова почувствовала себя, как дома – ностальгии, как и не бывало.
Рядом с Хейли мир был другим. Не в смысле романтики. В смысле… я впервые перестала думать о соседе, который штробит кирпичную стену на завтрак, обед и на ужин, словно хочет куда-то пробиться, где будет кому-нибудь нужен [29]; о матерящихся в песочнице детях; об Иродах на правящих постах; о недалеком водителе маршрутки и даже о гражданине косоруком, который строит дома с кривыми стенами, мусоровозом валяет клумбы во дворе и мочится в подъездах многоэтажек. Рядом с Хейли ничего этого не было. Здесь был маленький белый коттедж на берегу, с камином и двумя спальнями в интригующей близости друг к другу. Здесь были деньги. Здесь была свобода. Здесь была возможность послать всех укуреных соседей, автобусы вместе с хамовитыми водилами и пассажирами, бесталанных строителей, продажных политиканов и прочих в такие таинственные дали и глубины, на изучение которых у них ушли бы годы.
И вместе с тем… здесь был Хейли, который… я знала… умирал от неизлечимой болезни.
- Что? – растерянно спросил он – и только теперь я поняла, что все это время я не отрывала от него глаз.
Этот чудак, который показывает на фотографии язык [30], был чертовски прав – все в мире относительно. Никто не может быть абсолютно счастлив или абсолютно несчастен.
- Что? – настойчивее переспросил Хейли, оперся плечом о стену и провел под носом сигаретой. – О чем вы думаете, Лера?
- Думаю, - замялась я, - без Пэтти нам будет нелегко. Я не умею готовить.
Хейли пожал плечами.
- Я тоже не умею. Будет честно, если мы приготовим что-то вместе.
Холодильные сумки с едой Хейли унес в коморку.
Кухня в белом коттедже была самая примитивная – массивная печь растапливалась дровами, в оконном проеме стояла припорошенная пылью ручная кофемолка, в горке для посуды старый фарфор был картинно накрыт салфетками из паутины. Все напоминало замок Дракулы, где уже давно не жил никто из плоти и крови, но необитаемым это место нельзя было назвать.
- Кому принадлежал этот дом? – я заглянула в коморку – там с потолка свисали крюки для хранения мяса.
- Не знаю. Я купил его таким. Решил ничего не менять, - Хейли принес на кухню последнюю коробку с приборами, тарелками и чашками. Он устало оперся о стол. Краска отхлынула от его лица – не осталось ни капли.
Я вдруг подумала о том, что мы здесь совсем одни, на многие мили здесь нет никого, кроме пары фермеров и чаек. Что мне делать, если… я отогнала эту мысль, как назойливое насекомое. Но страх отогнать было не так просто.
Мы решили готовить рататуй – для этого у нас были под рукой все необходимые овощи, а в дополнение сырые немецкие колбаски, которые мы собирались поджарить. Что бы делал человек XXI века без полуфабрикатов – раскатанных листов теста, готового фарша? В этом случае я – яркий представитель рода людского, живущего в новую эру, потому что мои кулинарные навыки ограничиваются умением открыть банку консервов, хотя и с этим иногда бывают проблемы. Но здесь, в этом доме-ракушке, нарезая вместе с Хейли баклажаны, я впервые не почувствовала стыда за то, что будучи женщиной, я не умела приготовить “гусика для своего Мусика” [31]. Странным образом общество Хейли из зоны отчуждения для меня превратилось в зону повышенного комфорта. Но Хейли вдруг задал очень некомфортный вопрос:
- Лера, вам нравится Томас?
У меня из рук выпал и заскакал по столу, как живой, баклажан.
- В каком смысле, нравится?
- В смысле, как мужчина нравится женщине, - у Хейли тем временем с баклажанами было все нормально: он резал их кружочками и выкладывал на противень.
- Ну… - очень нерешительно начала я, как школьница. – Он симпатичный… хороший человек, к тому же… но, если вы имеете в виду, происходит ли в моем мозгу химическая реакция, когда я вижу его, то – нет.
- Очень жаль. Вы ему нравитесь.
- Жаль кому, ему или вам?
С нарезанием овощей Хейли закончил и теперь наблюдал, как я расправляюсь со своим непокорным баклажаном. Под его рентгеновским взглядом кружочки выходили все кривее и косее.
- Уж точно не мне, - после длительной паузы ответил Хейли. – В конце концов, вы же за меня вышли замуж.
- Чистая формальность.
- Вы думаете?
Разговор складывался очень странный. Все мои баклажанные кружочки уже были выложены на противень. Но для виду я стала тщательно протирать доску для нарезания.
- Я думаю, вы хотите сказать мне что-то, но не знаете как.
Так и было, потому что Хейли тут же ушел от разговора.
- Готово? – он взял противень и сунул его в духовку.
Странного и некомфортного разговора будто и не было. Но поведение Хейли было очень странным. Неужели он ревновал? Мне почему-то захотелось пойти к себе и хорошенько выбрить ноги и зону бикини, что я и сделала.
Когда я спустилась на кухню, рататуй уже был на столе. Хейли распаковывал бокалы.
- Мы будем пить?
- Два глотка вина. Обещаю, мне не станет хуже.
Будто он мог это обещать.
Рататуй оказался неплох, и я загордилась, что была причастна к его созданию. Немного недоставало соли, но это не испортило общего впечатления от обеда. После рататуя и поджаренных колбасок мы ели французские сыры и виноград. Вино циркулировало от кончиков ушей до кончиков пальцев на ногах. Шла незначительная беседа, в которую вмешивался и сам дом, поскрипывая и шепеляво посвистывая сквозняками.
Глаза Хейли блестели. Сыр бри отдавал аммиаком. Вдали шумело море. У меня похотливо ныло внизу живота. Последний раз я занималась сексом несколько месяцев назад, когда по какой-то ужасной ошибке встречалась с Никитой, что впоследствии обернулось унижением для меня и оскорблением для него. Могла ли я остаться с ним, если даже во время секса думала о Хейли? Так что, Хейли был во мне гораздо глубже, чем это может быть при физическом контакте, - он был в моем сердце.
Секс. Хм. На самом деле я большая ханжа, и не умею называть вещи своими именами. Секс. Секс. Секс. Это слово слизко ворочается у меня на языке. Я научилась говорить его вслух совсем недавно, а до этого заменяла его чем-то неловким и неуклюжим типа “это”, “темные делишки”, “скользкое дело” и прочими  инфантильными выдумками.
- … не заметил. Я замахнулся и выбил бедному Джорджи два зуба. Меня за это чуть не исключили из университета. Но мой отец обо всем договорился. Еще смешнее у меня был случай на свадьбе моей тетки в Йорке.
Я слушала невнимательно Хейли, который неожиданно стал таким разговорчивым. Мною овладели какие-то животные инстинкты. На меня подействовал сексуальный голод, вино, звук прибоя, недосоленный рататуй и навязчиво прокручивающаяся в голове песня Ланы дел Рей. Но катализатором стало то, что Хейли привез меня сюда, готовил со мной недосоленный рататуй, говорил какую-то ерунду… словом, был сам не свой. Боже! Этому человеку было легче сделать мне предложение, чем поцеловать.
- Прогуляемся? – перебила я его.
- Дождь идет.
- Возьмем зонт.
Ватные от вина ноги вынесли меня на крыльцо белого дома-ракушки.
На каменной лестнице, ведущей к берегу, было скользко. Мы спускались осторожно. Под зонтом Хейли, мне и моему разрастающемуся желанию было тесно. О купол зонта барабанил дождь, пытаясь заглушить Лану дел Рей, своим страстным томным голосом заполнившую все просторы над морями и океанами, призывая меня Бог весть к чему.
Мы шли вдоль берега. Я держала Хейли под руку. Близость, о которой еще пару месяцев назад можно было только мечтать.
Побродили, побросали камушки в воду. Дождь усиливался. Над Ла-Маншем загремело.
Лана все-таки добилась своего: замирая от волнения, я обняла Хейли, положила голову ему на грудь и услышала его сердце – оно так хотело что-то сказать мне, но говорило слишком быстро. И потом Хейли поцеловал меня. Прошла минута, и уже было не разобрать, кто кого целовал, да это и не важно. Зонт ускакал прочь. Небо поливало нас холодными струями. Но я была готова вымокнуть до нитки, задохнуться в поцелуе, только не остановиться.
Не снисходя до похабных описаний из женских романов, в которых что-то вечно набухает и твердеет, а чьи-то пальцы вечно что-то теребят, скажу, что на втором этаже маленького белого коттеджа-ракушки прошли лучшие часы моей жизни.
Голая, я лежала на кровати. Левый бок согревало теплом камина, правый – теплом тела Хейли. Волосы мои сбились в мокрые сосульки. Хейли смотрел на меня, а я смотрела на него. Говорить нам не хотелось. Теперь это было и не нужно – мы перешли на другой уровень общения, для которого достаточно было только взгляда и прикосновения. Я укрылась рукой Хейли, как одеялом и уставилась в потолок – на побеленном полотне показывали мою жизнь. Отдельные эпизоды, отношения, которые я пыталась построить с другими мужчинами.
Мне жаль, что секс теперь показывают по телевизору чаще, чем рекламу. Я уже не говорю об Интернете, где большинство сайтов зазывают увеличить член или долго не кончать. То, что было интимным и сокровенным, теперь называют грубым словом, начинающимся буквами “тр…”, что по содержанию больше напоминает то, что с нами делает правительство. И в этих театральных эротических постановках все происходит по заведомо известному сценарию, по которому сотни тысяч людей учатся, когда нужно стонать и как. И вот, главным божеством, как и в древние времена, снова становится фаллос.
До Хейли у меня были мужчины. Двое. С ними я каждый раз чувствовала себя грязной, непотребной, как те женщины из порнофильмов, нафаршированные стадом мужиков. С Хейли я не чувствовала себя шлюхой, которая спит с кем-то, потому что так принято, так модно или потому что по-другому никак. Мы отдались друг другу только теперь, когда ни один из нас больше не испытывал сомнений в том, что любит.
Мы поужинали в постели своим холодным недосоленным рататуем и допили вино.
- Я не соблюдаю субординацию, - я облизала палец, испачканный овощной подливой. – Я ведь на тебя работаю.
- Какая ерунда, - Хейли нахмурился. Он надел штаны и кофту, чтобы спуститься за новой бутылкой вина. – К тому же, ты уволилась. Я так и не понял почему. Почему ты ушла?
Прекрасно! Сама подвела разговор к этому! Я натянула простынь на плечи.
- Робертс…
Хейли нахмурился.
- Понятно, - он сел на кровать и натянул носок. – Что случилось?
- Не заставляй меня рассказывать. Ты и сам прекрасно понимаешь.
Хейли повернулся ко мне и взял в ладони мое лицо.
- Ты должна была прийти ко мне и обо всем рассказать.
- После Германии у нас было не так уж много поводов для общения. Ты избегал меня.
- Я? – удивился он. – С чего ты это взяла?
- Ты поручал задания только Майе, а меня вообще перевел на другую должность, чтобы только я была подальше.
- Я перевел тебя на другую должность, потому что ты мечтала о ней.
- Может и так, - передернула плечами. – Но я поцеловала тебя, ты никак на это не ответил и отправил меня работать в другой отдел. Не то что бы мне очень хотелось тогда унижаться перед тобой еще больше в поисках защиты от Робертса.
Джонатан молча искал свой второй носок. Заглянул под кровать. А когда нашел, сел на краю кровати и с тяжелым вздохом стал его натягивать на ногу.
- Я тогда уже знал, что болен. Мне хотелось пригласить тебя на кофе, подарить цветы, сделать какой-нибудь типично мужской жест. Но я не знал, нужна ли мне вся эта суета. Когда ты ушла, мне тебя не хватало.
Я приблизилась к Хейли на четвереньках – пружины матраца заскрипели подо мной. Я обняла его – обвила вокруг него руки и ноги.
- Я люблю тебя, - прошептала я ему на ухо.
И мы снова оказались в постели.


14 июня 2012 года

Тысяча и одна ночь

В маленьком мире, в этом белостенном раю на берегу Ла-Манша, были только мы. Заводы Хейли, его счета, финансисты, акции были далеко.
Мы купались в водах Ла-Манша. Волны с белыми челками обнимали нас за плечи. Мы плавали, пока холод не начал впиваться иголками в кожу. На берегу было еще холоднее. Мы укутались в большое банное полотенце и стояли на берегу, прижавшись друг к другу. Море успокаивалось. Небо ярким лучом солнечного света, словно божественной рукой, коснулось моря.
Мы обедали на берегу. Устроили пикник – ели сэндвичи с индейкой и запивали чаем из термоса. Джонатан обжег губы.
Я учила его русскому языку. Он старательно повторял за мной, коверкая звуки.
- Почему вы до сих пор говорите на русском? У вас же есть свой язык, - Хейли отрезал толстый кусок индейки и уложил его на треугольник хлеба.
- Наверное, по той же причине, по которой в Ирландии до сих пор говорят по-английски.
Он понимающе кивнул.
- Независимость – это еще не все.
- Далеко не все! – поддержала я. – Проблема в том, что люди у нас не верят, что они могут что-то изменить.
- А они на самом деле могут?
- Я бы смогла. Теперь я верю в это. Рядом с тобой во многое можно поверить. Это все равно, что взобраться на вершину горы и взглянуть на все сверху, увидеть внизу то болото, из которого выкарабкался.
- Да, только не забывай, что на вершине любой горы дует сильный ветер.
Я тут же вспомнила о Роберте Хейли и его жене от кутюр. Не хотелось говорить о них, поскольку одно лишь упоминание могло омрачить даже самый солнечный день.
- Расскажи мне еще о твоей стране, - потребовал Хейли. – Кроме завода я там ничего не видел.
И я рассказала ему о Киевской Руси, о казаках, о Роксолане, о Гоголе и Вечерах на хуторе близ Диканьки, о Вие и Перуне, Екатерине II и Потемкине, о татарах и поляках… это был долгий вечер… это была наша тысяча и одна ночь.



17 июня 2012 года

Вопросы в темноте

Не то чтобы я увлекалась нумерологией, но было что-то магическое в цифрах, расставленных на ленте нашей судьбы, как вехи на дороге. Как-то Инга подарила мне книгу “Номера, которые контролируют нашу жизнь”. Скептик, я поддалась ее влиянию.
Вечером в коттедже-ракушке не было, чем заняться. Ящика, в который таращатся миллионы бессознательных, здесь не было; мировая сеть не имела власти над этим местом, что заставляло усомниться в том, такая уж она мировая; а маленькое радио кашляло и чихало на каком-то неразборчивом языке.
Я вывела на листе бумаги дату рождения Хейли – 27.07.1977. Он недоверчиво посмотрел на меня и откинул голову на подушку. Мы лежали на овчинной шкуре у камина – огонь приятно прогревал до костей.
- Если применить здесь фадическое сложение, - я выставила язык, увлеченно черкая на листе, - получается цифра… два плюс семь равно девять, плюс семь – шестнадцать, плюс один, плюс девять, плюс семь и плюс семь… итого – сорок. Четыре плюс ноль – четыре. Итак, - я открыла книгу на разделе “Номер жизненного пути - 4”. Так, четверка. “Жизненный путь 4: созидатель. Четверки – практичные люди, которые не боятся прикладывать усилия. Они будут терпеть лишения, чтобы достичь того, чего они хотят от жизни, - Хейли слушал без интереса. – Серьезные, зрелые, организованные, они наслаждаются работой по плану. Они подталкивают себя и могут работать часы напролет. Жизнь для них становится легче, когда они взрослеют, - тут Хейли заинтересовался. – Они конструктивные и любят закладывать прочный фундамент. Часто есть способность работать руками. Они надежные люди, лояльные, искренние. Они любят видеть результаты. Для них важна безопасность. Вряд ли потратят все свои деньги”.
- Очень вряд ли! – развеселился Хейли. – Это было бы нелегко.
- “Ортодоксальные мыслители, которым не нравится отклонение от планов. Они могут медленно принимать решения. Всегда заняты, лень им не присуща. Когда они чувствуют себя в безопасности, могут идти на риск, но не раньше. Негативные черты”. Интересно… “Они трудоголики. Ранняя жизнь может быть сложной. Оригинальный подход к решению проблемы может их спугнуть. Они боятся нового. Иногда их мышление становится жестким и догматичным [32]”. Ну что? По-моему, очень похоже.
- Дай, - Джонатан отобрал у меня книгу и повертел ее в руках, как мартышка, которая не знает, что делать с непонятным ей предметом. Выбросив книгу на пол, Хейли притянул меня к себе.
Мы лежали на овечьей шкуре, и шерсть щекотала нам лица. Было приятно вот так просто помолчать. Вообще, люди слишком много говорят. Это вредно: атмосфера загрязняется глупостью невежд, которым на самом деле нечего сказать, в воздухе от этого трещат электрические разряды.
Я перевернулась на бок: у Хейли было одухотворенное лицо, и мне нравилось прикасаться к нему кончиками пальцев. Наверное, нечто подобное он думал о частях моего тела, которые были ниже, потому что уделял им больше всего внимания. Мужчины… они такие… мужчины.
- Давай, задавать друг другу каверзные вопросы, - предложила я.
- Это что еще за каверзные вопросы? Как в старшей школе? Когда ты лишился девственности?
- Нет. Ну, что-то такое: какое твое любимое слово?
- Разве это каверзный вопрос?
- Отвечай!
- Ладно, - Хейли задумался, глядя в потолок.
- И?
- Ничего не приходит на ум.
- Говори то, о чем подумал сразу же.
- Интеллект.
- Хм. Интересно! Кто сыграл бы тебя в фильме о твоей жизни?
- Ого! Ну и вопрос! Дай подумать.
Я считала родинки у него на лице.
- Роберт Дауни Младший.
- Обожаю его! Могла бы я решать, я бы дала ему Оскаров на пять лет вперед! Твой любимый запах?
- Запах мокрого песка, - тут же выпалил Хейли. – В детстве мы с Пат часто говорили о всяких глупостях, лежа на берегу, когда родители отправляли нас погостить к бабушке в Ирландию. Это были счастливые минуты. Мне запомнился запах мокрого песка.
- А мне нравится запах осени. Знаешь, есть у нее такой специфический дождливый запах, когда размокают опавшие листья.
- Да. Приятный аромат.
Мы снова помолчали. У Хейли на лице было много родинок.
- Кого из ныне живущих ты презираешь?
- Ты знаешь ответ.
- Да. Извини, - спохватилась я. – Кого бы ты пригласил на вечеринку твоей мечты?
- Тебя.
- И все?
- В моих мечтах мы всегда одни. И всегда без одежды, - рассмеялся он.
- Извращенец, - я его легонько стукнула подушкой. – Что такое идеальное счастье?
- Идеальное счастье? – глубоко вздохнул. Задумался. – Жить вдали от людей с тем, кого любишь. Заниматься любимым делом. Я бы хотел играть на фортепиано. Может даже, выступать с концертами.
- Сыграешь мне, когда вернемся?
- Обязательно. Шопена.
Я любила Шопена. Он был трогательным. Его мелодии ласкали душу.
- Что не дает тебе уснуть по ночам?
- Ничего.
- Так не бывает.
- Бывает, если пьешь снотворное, - хмыкнул он.
- Ладно. Самый унизительный случай в твоей жизни?
- Наш первый поцелуй.
- Правда? – я расхохоталась, уткнувшись лицом в овечью шкуру.
- Никак не выходит у меня из головы. Меня тогда просто парализовало.
Это был и мой самый унизительный поцелуй, но теперь имело ли это значение?
- Самое раннее воспоминание из детства?
- Ну и вопросы! И где ты их берешь?
- Когда-то читала в журнале.
- Так. Самое раннее… помню, я участвовал в детском спектакле, у меня была роль эльфа, и маме нужно было сделать для меня колпак, - вспоминая, Хейли так рассмеялся, что из уголков глаз покатились слезы. – Она не то чтобы хорошо его сделала. Выкладывать салфетки в форме лебедей она научилась, но эльфа она из меня сделала паршивого.
- Бедный! Дети смеялись над тобой?
- Нет. Но мне самому было так смешно, что я не мог рассказать свои слова на сцене, - он еще долго смеялся.
Догорал закат.

19 июня 2012 года

Случайная находка

Утро было умиротворенным. Почти безветренным.
У меня закончилась зубная паста, и я заглянула в сумку Хейли. В кармане нашла бритву и крем для бритья. Сунула руку глубже и выудила тюбик зубной пасты. На пол упал небольшой пакетик, с конфетами, как мне показалось. Я подняла его. Я присмотрелась через целлофан. Догадка обожгла меня.
Я спустилась на кухню. Хейли варил кофе. Сосредоточено помешивал ложкой в турке. В последний момент мне захотелось спрятать пакетик в карман и постараться забыть о нем. Но скрипнула половица и в ответ застонала балка под потолком – Хейли оглянулся. Он увидел меня, он увидел пакетик с разноцветными конфетами, которые были вовсе не конфетами.
- Джонатан, что это?
Кофе зашипел и пролился на плиту. Хейли взялся вытирать.
- Что это? Ты не принимаешь таблетки?
- Нет.
- Но почему? – я все еще держала пакет перед собой в каком-то молитвенном жесте.
- Они превратили бы меня в растение. Я не хочу…
- Они бы помогли тебе! Тебе бы стало лучше!
- … не хочу провести последние дни в постели.
- Не могу это слушать, - я отвернулась к окну.
- Руа сказал, что остался еще месяц… может, два.
- Помолчи!
- Мне жаль, но это так.
- Замолчи! – я закрыла уши руками, желая оглохнуть.
- Извини, - Хейли хотел обнять меня, но я увернулась и выбежала на свежий воздух. Глубоко вдохнула, как будто вынырнула из бездны.
Побрела вдоль пляжа. Дальше побежала. И бежала до свиста в ушах.



21 июня 2012 года

Падение Эдема

Недолго Адам и Ева наслаждались садами Эдема. И наш рай оказался недолговечным. Скоро Хейли стало плохо. Он вдруг потерял силы, будто и правда существовали дементоры, которые высасывали жизнь из узников Азкабана [33]. Утром он не смог подняться.
Белый коттедж превратился в склеп. И нас уже здесь было не двое – тихо бродила в окрестностях черная тень.
Хейли полулежал на старом топчане и смотрел на море.
- Не бойся, - говорил он, сжимая мою руку.
До конца не было понятно, говорил он это мне или же себе самому.
– Руа сказал, еще месяц.
Я поджимала губы и задерживала дыхание, чтобы ни один стон, ни одна слеза  не прорвались через блокпост моих чувств. Я даже пыталась говорить о чем-то веселом, вспомнила фильм “Красотка”. Там у героев, миллионера и ночной бабочки, все закончилось голливудским хэппи-эндом. Но, как говорила сама героиня фильма: “ – В плохое гораздо легче верится”.
К вечеру Хейли стало немного лучше. Мы пили тосканское вино при свете двух пляшущих на сквозняке свечей. Как по мне, оно было слишком терпким, но я выпила два бокала. Рука Хейли мимолетно блуждала по моему телу, как блуждает рука замирающего от волнения школьника на первом свидании.
“Заниматься любовью” – какое нелепое выражение, все равно, что заниматься каким-то ремеслом или спортом. Куда лучше звучит украинское “кохатися” или “любитися”, бо в основi неодмiнно повине лежати кохання. Мы уснули под утро, когда на Ла-Манш брызнул рассвет.



22 июня 2012 года

Не бойся

Из маленького окошка на кухне я видела, как Хейли читал книгу, лежа на топчане. Разгулялся ветер – перебирал страницы его книги и трепал ветхие занавески, пытаясь заглянуть на кухню.
Я выложила на тарелку гренки по-французски с яйцом и налила в стаканы молоко.
- Я совершенствуюсь! – и я продемонстрировала Хейли идеально поджаренную гренку.
Но он ел без аппетита – ему снова было плохо. Дни превратились в американские горки – трудно было взбираться вверх, страшно было мчаться вниз. Я боялась, что скоро наступит тот момент, когда выкарабкаться наверх у Хейли больше не будет сил.
Море совсем недолго оставалось спокойным. Оно снова начало скандалить со скалистым берегом.
Я собрала тарелки и хотела отнести их на кухню, но Хейли взял меня за руку и попросил присесть рядом. Пальцами я разгладила его нахмуренные брови.
- Лера, - тихо сказал он, - я хочу, чтобы ты не боялась.
- Не боялась чего? – сердце заколотилось где-то в горле.
- У тебя добрая душа. Люди думают, таким как ты легко нанести смертельную рану. Мне жаль, что я могу доставить тебе неприятности. Но ты борец. Ты выстоишь. Только не бойся.
Внутри у меня закружился вихрь страшных догадок и предчувствий. Я крепче сжала руку Хейли, надеясь, что он сможет удержать меня в этой центрифуге, но рука его была слаба.
Я унесла поднос с пустой посудой на кухню и там долго смотрела в одну точку перед собой. Вода из бака стекала мне на руки. Я полила ядовито-зеленым моющим средством мочалку. Посуду я мыла, как сомнамбула: мысли сдавили голову металлическим обручем с шипами – такими пытали узников в средневековье.
- Не бойся, - говорил мне папа – и я прыгала в глубокую темную воду, кишащую медузами.
И Хейли сказал мне не бояться.
Как не бояться, если после фразы “не бойся” должно последовать что-то страшное. Но куда мне нужно прыгнуть теперь? В какие опасные воды мне нужно погрузиться?
Я вытерла руки и повесила полотенце на крючок. Собиралась прочесть пару страниц детектива, который купила на заправке – выволокла на крыльцо кресло.
- Чувствую себя добропорядочной домохозяйкой. Готовлю завтраки, убираю, - говорила я и поправляла подушки. – Только сейчас вот осознала, что я – замужняя женщина. Жаль маме не рассказала – она бы, наконец-то, была мной довольна. Что скажешь?
Хейли смотрел на море.
- Джонатан?
Я протянула руку и тут же одернула. Его глаза еще смотрели, но уже ничего не видели, безразличные ко мне, безразличные ко всему. То ли затряслась я, то ли содрогнулся весь мир. Я отступила назад и опрокинула столик. Салфетки белыми птицами разлетелись по зеленому холму и бросились вниз, к морю.
Дрожащей рукой я нащупала в кармане теплого кардигана мобильный. Набрала Томаса. Тянулись гудки. Не было ответа. Меня охватила паника. Я набрала Томаса еще раз.
- Том, - отозвалась я на осторожное “алло” и поняла, что больше ничего сказать не смогу – несколько раз я схватила ртом воздух, но никаких связных слов, только стон.
- Я… буду через час. Возьму самолет Хейли.
Над морем закричала чайка.
Я поднялась на второй этаж. Дом притих, балки не скрипели, не свистело в щелях. Достав из-под кровати чемодан, я начала складывать вещи. Аккуратной стопочкой уложила футболки Хейли, его джинсы. С полки сняла флакон с его одеколоном, бритву. Сложила его обувь. Оглянулась вокруг: комната снова выглядела сиротой. Только на кровати осталась неубранная постель. Подушка сохранила запах Хейли, простыни запомнили контуры его тела. Я прилегла на сбитую постель. Мне захотелось уснуть, уснуть хотя бы на час. И больно было оттого, что через час, когда приедет Томас, все равно придется проснуться.




25 июня 2012 года

Не более чем масло

Передо мной на столе лежит газета. На развороте пестрят заголовки, но я не могу их прочесть, будто никогда я и не знала английского, никогда не наслаждалась рифмой “Корсара” и не восставала вместе с социально болезненными песнями Radiohead. Все прошлое расплавилось и потекло, как божества из масла, вылепленные тибетскими монахами: на солнце скульптуры растают – и это напоминание о том, что все приходяще. Мои воспоминания оказались просто масляными скульптурами, неясными образами, которые растаяли, не оставив после себя ничего, кроме разноцветной вязкой массы.
Я смотрю на газету, и из глубокой бездны пытается вырваться мое сознание: “На 33 году…” – плывет перед глазами. Мое сознание цепляется за эту строку, и я подтягиваю газету к себе.
“На 35 году из жизни ушел один из совладельцев корпорации Hailey & Roberts, заметная личность в сталелитейной промышленности, Джонатан Гейб Хейли. Причиной трагической гибели мультимиллионера, а по некоторым источникам миллиардера, стал рак крови – болезнь, с которой он боролся много лет. Напомним, что накануне гибели Джонатана Хейли, корпорация Hailey & Roberts, гигант, который процветал больше полувека, была признана банкротом. Все производственные мощности и мелкие компании, принадлежавшие ей, были выкуплены BM Corporation – восходящей звездой на мировом рынке”.
Эта сухая заметка в разделе некрологов поставила неопределенное многоточие в конце жизненного пути Хейли. Его больше не было, но еще оставались его деньги, фонды, доли, усадьбы, не упокоившиеся ни на одном из счетов ныне живущих.
Умер человек, а отпевали корпорацию.
Тем утром несколько миллионов британцев прочли за завтраком этот некролог, задумчиво пожевывая гренку: каждый непременно примерял на себя завидную судьбу наследника такого состояния. Я не виню их. На их месте я бы думала так же. Газетная бумага и чернила не способны передать ни “пустоты”, ни “боли”, ни “отчаянья”.
Вчера наткнулась на статью в Википедии: “Джонатан Гейб Хейли (27 июля 1977 – 22 июня 2012)”. Как быстро они внесли эту страшную поправку в датах. Наверное, были люди, которые следили за его жизнью, знали, где он учился, в каком банке открыл счет, где провел рождество, с кем познакомился на вечеринке. Я успела узнать о Хейли очень немного, и теперь узнать могла только из статей.
За окном тряс косматой головой клен. День был ветреный.
Мне хотелось исчезнуть. Но вместо этого я скиталась в опустевших коридорах поместья Хейли. Все старались не замечать меня. А может, я тоже умерла? Может, это только мой неприкаянный дух бродит в анфиладах угрюмых комнат. Остановилась перед зеркалом, увидела свое отражение, разочаровалась – было бы хорошо стать духом.
Задергивали шторы на окнах. Мебель одевали в чехлы. Закрывали двери. Дом готовился впасть в спячку. Уже и миссис Пул уехала к своей сестре в Портсмут. Вся в черном, осунувшаяся, она стояла на крыльце с маленьким чемоданчиком в руке. Пэтти плакала, прощаясь с ней. И они знали Джонатана лучше, чем я.
Я проводила миссис Пул взглядом до такси.
Теплыми ветрами в полях бегало лето. Но мне казалось, в моем мире, как в Нарнии, наступила вечная зима.
Вчера прощались с Джонатаном его родственники. Все пришли в черном, но это было единственным проявлением их скорби – на большее эти малогабаритные души просто не были способны. Все они явились, чтобы поглазеть и разнюхать.
Я отрешенно сидела у гроба и наблюдала, как пришедшие разметали закуски с подноса. Горе способствует их аппетиту. Две дамы в черных шляпах с широкими полями даже пытались выведать у миссис Пул рецепт мясного пирога. И я увидела, как она вдруг распрямила плечи и снова напряглась, как пружина, готовая вот-вот выстрелить одной из леди в глаз.
Лежа в гробу, Джонатан будто прилег отдохнуть. Лицо его посветлело, морщинка на лбу разгладилась. На его щеке сидел солнечный зайчик. Мне захотелось прилечь возле него, чтобы он снова рассказал мне о странах, в которых бывал, и чтобы я уснула у него на плече… пусть даже навсегда…
Из всех человеческих переживаний чувство горя претерпело больше всего изменений. Теперь в скорби не вызывали плакальщиц, не били в барабаны, не облачались в черное до конца дней. Современный человек страдал по-модному: он делал из своего горя сенсацию, выкладывая видео в YouTube и создавая блоги.
Наверное, я потерялась во времени, потому что ни барабанов, ни блогов мне не хотелось.
У меня за спиной тактично кашлянули. Это была миссис Хейли в образе Жаклин Кеннеди-Онассис – голова покрыта черной косынкой, на глаза надвинуты солнцезащитные очки. Рядом с ней большой черной кляксой нависал Роберт. С их появлением в зале потемнело, и солнечный зайчик, сидевший на щеке Джонатана, ускакал прочь.
Я отошла в сторону – не хотела быть свидетелем их душевных потуг. Только краем глаза заметила, как миссис Хейли-Онассис вложила Джонатану в руку веточку с бусинками маленьких белых цветочков.
Таким было прощание с тем, кто уже успел заполнить всю мою жизнь.

На следующий день я сидела в гостиной среди накрытой белыми чехлами мебели и ждала Томаса. Он должен был заехать за мной в час: мое присутствие требовалось при зачитывании завещания. Я была почти уверена, что вместе с попечительством над Хеленой я получу маленький коттедж-ракушку. Мне хотелось, чтобы этот дом стал моим.
Напротив меня на каминной полке стояла урна – последнее пристанище Джонатана, пожелавшего, чтобы его тело не хоронили, а кремировали. Жестокая ирония мира, который все пытается научить человека, что строить дворцы – глупо, если, в конце концов, ты поместишься в маленькую коробочку.
В кабинете Томаса Грея, адвоката, все стены были стеклянными, из-за чего он напоминал аквариум, а собравшиеся в нем – рыбок. Но я была единственной безобидной тетрой среди хищно оскалившихся пираний. А некоторые, как мне показалось, вообще принадлежали к классу пресмыкающихся: один из йоркских родичей Хейли менял цвета от зеленого к красному, наблюдая, как Томас Грей, адвокат, разрезает конверт с завещанием: этому хамелеону очень хотелось слиться с золотом Джонатана Хейли.
За стеклянными стенами Лондон скорбел мелким дождем. Эти рыбки в аквариуме совсем не утешали его взор, и он бесконечно лил слезы.
С опозданием явились Роберт и Рейчел, все еще отдававшая предпочтение образу Джеки Кеннеди-Онассис, только теперь ее черный костюм был украшен леопардовым бантиком на маленьком нагрудном кармане – тяжело устоять перед веяниями моды.
Пришла и Дебора Марлоу. Не думаю, что ей что-то причиталось, но Дебора посещала такие мероприятия исключительно ради зрелищ, а они были заявлены в программке в изобилии.
Атмосфера в кабинете накалялась. Сидящие за столом бросали друг в друга наэлектризованные взгляды. Спокойствие сохранял только Томас: он был знаком с содержанием завещания. Подчиняясь инстинкту самосохранения, я не отрывала взгляда от своих рук, сложенных на столе. И все равно я не могла не видеть сидящую напротив женщину с тяжелым выдвинутым вперед подбородком, которая рвала на мелкие кусочки выданный ей на парковке талон. Ее муж то и дело накрывал ладонью ее неспокойные руки.
- Ты же знаешь, что она делает все это только чтобы досадить мне! – проскрипела она плаксивым голосом.
- Сомневаюсь, - и он снова похлопал ее по руке.
- Это просто невыносимо! – дама тряхнула головой – завитой локон выбился из ее прически и повис у нее перед носом. – Она сказала, что я виновата!..
- Кэтрин, - увещевательно.
- Что я сказала!..
- Кэтрин, - раздраженно.
- Что… - большая челюсть задохнулась от возмущения и задрожала.
Появилась Патрисия – тонкая и хрупкая, как свеча. Лицо ее раскраснелось от недавних слез. У меня появилось подозрение, что она задержалась в уборной, чтобы закапать в глаза раздражитель. Но и для этого у нее, скорее всего, не достало бы характера. Она промокнула под носом платочком и села на свободный стул с безупречно скорбным видом. Как сказал Станиславский: “не верю!”. Дебора утешительно сжала ее запястье. Мне же она послала взгляд полный материнской заботы.
Последним прибыл Робертс, загорелый, с незастегнутой верхней пуговицей воротничка. Отдельно от него шла высокая красивая женщина. Ее голые, идеально выбритые по случаю похорон ноги блестели в свете. В ушах у нее раскачивался целый каскад бусинок. Этой женщине нравилось производить фурор. Но все Хейли ощетинились, когда она появилась. Даже мадам большая челюсть перестала скрипеть о своем горе и враждебно уставилась на нее. Муж большой челюсти жадно облизал глазами голые плечи красотки. Она грациозно опустилась на стул.
Робертс сел возле меня. Я поежилась.
- Итак, - все головы повернулись к Томасу, - мне поручено выполнить волю… покойного, - это слово с трудом протолкнулось через его пересохшее горло, - и зачитать завещание.
Из большого конверта он достал скрепленные листы. Хамелеон посерел.
“Я, Джонатан Гейб Хейли, будучи в здравом рассудке… исполнителем воли является Томас Грей… я заявляю, что женат на…”
При прочтении формальностей публика скучала. Хамелеон перешел на меланхолично-пастельные тона. Большая челюсть подрагивала. Дебора Марлоу бегала глазами по лицам собравшихся. Я старалась не смотреть на Робертса, но не могла не ощущать его липкого взгляда на себе.
“Своей сестре, Патрисии Мод Хейли, я завещаю дом по адресу 16 Thurloe Place, London, коллекцию французского фарфора XVIII века, предприятие Oriental Flower в Рединге, картины из моей галереи в Оксфорде, две подвески из черного и белого жемчуга, принадлежавшие герцогине Девонширской, и два миллиона фунтов стерлингов”.
Все сидевшие за столом внимательно посмотрели на Пат – счастливицу, которая уже кое-что получила. Она дрожала. Глаза у нее были, как два китайских фонарика. Мне стало ее жаль, и я мысленно отозвала свои обвинения в ее адрес.
“Своему другу, Томасу Харлину Грею, я завещаю коллекцию спортивных машин, своих лошадей, коллекцию монет, мой летний дом на Ривьере, мой самолет и яхту, а также все мое имущество в Йорке”.
- Так ты теперь свободна? – шепнул мне на ухо Робертс, будто бы случайно наклонившись ко мне. Я окаменела. – Знаешь, мое предложение все еще остается в силе. Твоя задница сводит меня с ума. Я бы покатался на ней, - он обнял меня за плечо и зарылся носом в мои волосы. Сидевшие напротив уставились на нас. – Как ты пахнешь. Я бы занялся бы этим с тобой прямо здесь, на этом столе. Что скажешь?
 Я медленно повернула к нему голову. Ненавистное лицо было в каких-то сантиметрах от меня.
- Убери руки, - процедила я, и плечом сбросила руку Робертса.
“Моей дочери, Хелене Клэр Хейли, я завещаю поместье Шаннон, дом в Швейцарии и десять миллионов фунтов стерлингов. Попечителями моей дочери я назначаю мою супругу Леру Савину и моего друга Томаса Харлина Грея”.
- Что? – прорезался голос где-то слева от меня. Это была та самая красотка с блестящими ногами. – Том, она моя дочь! Я должна воспитывать Хелену! Она моя! У него нет права так поступать со мной!
Так вот она какая, Никки Росс.
Дебора оживилась. Хамелеон пошел фиолетовыми пятнами – семейные дрязги его не интересовали, ему хотелось знать, что говорится в завещании дальше. Робертс грязно посмеивался, поглаживая под столом мое колено.
- И кто она, вообще, такая? – бывшая жена Хейли небрежно махнула рукой в мою сторону. – Искательница приключений Бог весть откуда! Я не могу позволить, чтобы мою дочь…
Рейчел Хейли вдруг испугала меня сардоническим гортанным смехом.
- У вас с ней, значит, много общего, - бросила она Никки.
- Да кто тебя, вообще, спрашивает!
- Не забывайся, девочка, - голосом старого пса прорычал Роберт.
Под его взглядом бывшая жена Хейли несколько сжалась.
- Если мне не изменяет память, мисс Росс, вас лишили родительских прав, - вмешался Томас. – Вы можете обратиться в суд, но я сомневаюсь, что этим вы чего-то добьетесь.
- Ладно, что там дальше? – нетерпеливо чавкал жвачкой Робертс.
Томас взглядом измерил расстояние между мной и Робертсом и вернулся к завещанию.
“Моей супруге, Лере Савиной, я завещаю все мое имущество в Украине, включая сталелитейное предприятие, квартиру и две машины. А также коттедж в Девоншире и все деньги, вырученные от продажи корпораций Hailey & Roberts и BM Corporation, что в сумме составляет шесть миллиардов сто двадцать восемь тысяч фунтов стерлингов”.
Рука Робертса на моем колене замерла. За столом воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется о стекло муха в другом конце кабинета.
- Что за хрень? – первым пришел в себя Робертс. – Грей, что все это значит?
Рейчел сняла очки и выжидательно уставилась на Томаса. Все ждали объянений.
Томас молча встал из-за стола и принес из соседней комнаты магнитофон. У меня потели ладони, и я бесконечно вытирала их о брюки.
- У Джонатана было, что сказать вам, но не было времени, - Том нажал на кнопку.
Динамики зашипели.
- Моя жизнь, скорее всего, будет короткой, - прорвался сквозь шипение голос Джонатана. – Если только не случится чудо. А я не верю в чудеса, я верю в людей, - он сделал паузу – и я поняла, что он курит. – В моей жизни было несколько уроков, довольно жестоких, но тем лучше я усвоил их. Я думаю, те, кто слушает это послание, понимают, о чем я говорю. Так вот, я долго думал, как ответить на эти жестокие уроки. Как наказать своих учителей. Они казались такими неуязвимыми, потому что у них не было ценностей, они ничего не любили, у них невозможно было что-то отнять, чтобы заставить их страдать.
Я подняла глаза на мистера Хейли. За его непроницаемой маской тяжело было разобрать, что он испытывал.
- Кроме одного, - продолжал голос Джонатана, - денег. Они жили ради этого. И мне пришла в голову мысль, что без денег – они не представляют из себя ровным счетом ничего. Я все продумал до мелочей. В 2001 году я основал трубопрокатную компанию SteelCore.
Роберт Хейли закрыл глаза. Он уже обо всем догадался, но я пока не понимала, о чем идет речь.
- Через десять лет это уже была BM Corporation.
- Вот мудак, - Робертс брызнул слюной.
- Мне ничего не стоило съесть Hailey & Roberts, я знал все ее слабые места и рядом со мной были верные люди. Я выкупил ваши долги, заполучил контрольный пакет, посадил в совет директоров своих людей. Ваша корпорация продана по частям – я получил за нее неплохую сумму. Так что, приятно оставаться.
Динамики снова зашипели.
Над столом повисло гнетущее молчание.
- Что за дерьмо? – Робертс развел своими длинными худыми руками. – Какого черта происходит?
Искаженные лица, отражавшиеся в глянцевой поверхности стола, переглянулись. Хамелеон безумно завертел глазами. Большая челюсть перестала дрожать. Смысл услышанного медленно оседал на меня и еще медленнее проникал внутрь.
- Нет, я не могу понять! Объясните мне! – Робертс нервно одернул лацканы пиджака.
Миссис Хейли сняла очки. Совершенно раздавленная, она уставилась перед собой.
– Вы знаете, на какую сумму я полинял? – продолжал сотрясать воздух Робертс.
- Давай, не будем обсуждать это здесь, - попытался усмирить его мистер Хейли.
Хамелеон продолжал безумно вращать глазами, все чаще останавливая их на мне.
- Нет, мы будем говорить об этом здесь и сейчас!
- Он поимел нас, вот что! Джонатан выкупил наши долги, BM Corporation – это он, а он – это BM Corporation!
И все больше вжимаясь в кресло, я пыталась осознать произошедшую в моей жизни перемену. Шесть миллиардов. Где же эйфория? Когда-то я хотела денег: лишних пару сотен на туфли с красным бантом, которые я так и не купила; вот бы тысячу, чтобы поехать в Норвегию, увидеть фьорды, выпить бокал глинтвейна, сидя у камина в деревянном домике. Но шесть миллиардов… это даже не деньги. Простые смертные не мечтают о шести миллиардах. Такими суммами оперируют разве что талибские террористы или финансисты с Уолл-Стрит, что в некоторых контекстах почти одно и то же. А кто я? Я не собираюсь бомбить Палестину или запускать орбитальную станцию! Я только хотела маленький коттедж на берегу Ла-Манша.
- Да как такая хрень вообще возможна? – все больше распалялся Робертс.
- Это его люди сидели у нас в совете, - мистер Хейли, осунулся, наконец охватив весь необъятный масштаб катастрофы.
- Господи, - с надрывом охнула Рейчел и прикрыла рукой губы. – Что он наделал?
От ее нездорового драматизма меня покоробило. Знаете, что в этой ситуации сказал бы Станиславский?
- Ты, - Робертс вдруг ткнул в меня пальцем, - вернешь нам деньги.
- Я не думаю, что… - Томас увещевательно поднял руку.
- Да плевать я хотел на то, что ты там думаешь! Пусть эта шлюха вернет нам наши деньги! Они ей не принадлежат.
- Откуда она вообще взялась? – подключилась к всеобщему саботажу ни на что не претендовавшая бывшая жена Хейли.
- Я попрошу охрану сопроводить вас к выходу, - предупредил Томас.
Робертс откинулся на спинку стула, ехидно ухмыляясь.
- Ты и с ним спала, что ли?
- Все, хватит, - Томас поднял трубку телефона и стал набирать номер.
Я взглянула в крысиное лицо Робертса.
- Серьезно? Именно так в вашем мире все и происходит? Переспал – получил шесть миллиардов. Переспал – получил адвоката. Мне вас жаль.
В ответ Робертс долго сверлил меня взглядом.
- Поднимитесь на одиннадцатый этаж, пожалуйста, - сказал Томас в трубку.
- Не нужно. Я уже ухожу, - длинные ноги вознесли Робертса над всеми нами. Но прежде чем уйти, он наклонился ко мне: - Это тебя мне жаль.
За окном загремело. Надвигалась гроза.
Хейли стали расходиться. Ехать с ними в лифте мне не хотелось, поэтому я задержалась якобы в поисках чего-то в сумочке. Было бы неплохо найти там объяснение всему тому, что произошло в моей жизни за последние несколько недель. Но там был только мобильный, пара пластырей, косметичка и рассыпавшаяся по дну сумки пудра.
Проницательный Томас, адвокат, предложил мне сесть. Мы помолчали. Казалось, у него тоже не было никаких объяснений.
- Том, зачем он оставил мне все эти деньги? Он что-то говорил вам?
Он покачал головой.
- Никаких инструкций. Наверное, хотел сделать вам приятно.
- Приятно? Томас, если девушке хотят сделать приятно, ей дарят цветы или что там еще банальное рождается у мужчин в голове… а здесь, шесть миллиардов фунтов, что, по сути, еще больше, если перевести в доллары. И вся эта ситуация, кровная месть. Я чувствую себя любовницей графа Монте Кристо. Разве все это не странно?
- Что? Кровная месть? Лера, я адвокат. Кровная месть – это то, о чем я могу читать перед сном и не бояться кошмаров. Эти люди, - Том кивнул на дверь, за которой десять минут назад скрылись Мортиша, Гомес, Фестер, дворецкий Ларч и кузен Итт [34], - не пойдут дальше угроз.
Нам обоим очень хотелось верить в это. А еще Томасу хотелось верить в то, что я не знала историю о выброшенной на берег лодке. И мне хотелось тоже ее не знать.








1 июля 2012 года

Утренняя почта

В такое утро, как это, ничего не ожидаешь. Просыпаешься без всякого понимания, что делать, без какого-либо плана, готовый только к праздности. Слишком много сил у меня отнимали одни только мысли.
Обнаженное. Оцепенелое. Под душем стояло мое тело. Все остальное, что было во мне, утекло с водой в сточную трубу. Не смывалась только тушь, двумя мрачными пятнами въевшаяся в кожу под глазами. Второй день пыталась ее отмыть. Водостойкая. Водостойкой была и боль. Чем бы я ни пыталась ее вывести, она оставалась со мной двадцать четыре часа в сутки.
Пэтти приготовила завтрак и не захотела принести мне его в комнату – выманивала меня из моего логова. Я спустилась в сопровождении этих мельком брошенных взглядов. Эти взгляды были только лишним поводом вспомнить. А вспоминать было слишком больно.
- Иди-иди, - Пэтти полотенцем махнула на свою молодую помощницу, которая нарезала хлеб и поглядывала на меня, как я ем свой завтрак. Девушка ушла.
Странно, но мне было все равно, что все они думали, что они чувствовали, потому что я сама, кажется, больше не могла ничего чувствовать.
Пэтти хотела что-то спросить, но не решалась. Еще немного я подождала, пока она соберется с мыслями, но когда этого так и не случилось, я сама спросила, чего она хочет.
- Нам всем интересно, что вы планируете делать с домом, со всем этим? – она обвела ножом кухню и продолжила чистить овощи.
- Мне тоже интересно, что со всем этим делать.
У меня не было аппетита – я отставила тарелку.
Когда я проходила через холл, в щелку для почты протиснулся конверт и с глухим звуком упал на пол. Я подобрала его. Адрес на конверте был напечатан, не написан от руки. Я думала, это еще запоздалые письма ищут Хейли, но адресатом была я.
Я разорвала конверт, и мне даже не пришлось читать – всего три слова кричали с бумаги. Меня пробило током. Буквы были вырезаны и наклеены на бумагу, каждая отдельно.
“You will die” .

- Нет, это не просто угроза, - говорила я Томасу. Он сидел напротив. И мы оба смотрели на раскрытое письмо, лежащее на столе.
- Ты не понимаешь. Письма тебе будут присылать, чтобы запугать тебя, чтобы ты сама, добровольно, отказалась от денег. С такими случаями я сталкивался сотни раз.
- А были такие случаи, когда письма были не просто пустыми угрозами?
Томас поставил локти на стол и уронил голову в ладони.
- Конечно, были.
- Ты хочешь, чтобы я проверила? Ты видел всех этих людей, сидевших тогда за столом. Их всех можно внести в список подозреваемых.
События последних дней казались просто дурным кошмаром.
- Я должна уехать. Я не могу ждать оформления документов. Хелена все равно у родственников. Я заберу ее позже. Просто куплю себе билет на самолет и вернусь домой.


4 июля 2012 года

Рыжие ботинки

Отзвонил свою последнюю мелодию мобильный Хейли. Я смотрела, как ползает по тумбочке трубка, пытаясь соединить два мира. Жалобно пискнув, умерла батарея. Экран погас, и комната погрузилась в темноту. На ощупь я дотянулась до тумбочки и сгребла пальцами телефон.
Здесь осталось все, его одежда, машины, рояль, самолеты, заводы, друзья и враги, его дочь. Здесь осталась я. Разве не должен был он за всем этим вернуться? Разве все это бросают на обочине жизненного шоссе?
Дом я решила продать. Здесь уже и персонала не осталось – уехали садовники, попрощались с поместьем управляющие и обслуживающие.
Мы с Пэтти остались одни. Хелену к себе на время забрали родственники, которым Хейли доверял. Так было лучше. Сейчас она была на юге Италии и ела мороженое. Она звонила мне каждый вечер. Конечно, звонила ее двоюродная тетя и передавала ей трубку. Каждый раз она спрашивала о папе. И мне пришлось выдумать историю о том, что папа уехал в далекую страну и что его не будет очень долго, но он будет писать ей письма.
Я набрала полную ванну. Среди кафельных стен огромной старой комнаты, больше похожей на операционную, гуляли сквозняки. Я передернула плечами и поспешила забраться в воду, чуть не обварившись. Потом я долго сидела, положив голову на колени, и смотрела, как набухали на кране и срывались вниз капли. Ни о чем не думала, просто запретила себе. За последние дни – слишком много мыслей. Вода слишком быстро остыла. Пришлось выбираться.
На часах было уже около полуночи. Я ужасно устала и думала лечь спать, но за целый день я не съела ни крошки, и желудок, против всех соображений диетологов, потянул меня на кухню. Заботливая Пэтти, которая уехала на день рождения племянницы, оставила для меня на плите омлет. Я достала из холодильника бутылку молока, но оно оказалось безнадежно прокисшим. Пришлось заварить себе чаю. Поджидая на выходе из тостера гренку, я вглядывалась в чернеющий кронами деревьев сад за окном. В какой-то момент мне показалось, что там, за окном что-то движется. В огромном доме я была одна, и от этого мимолетного видения мне стало не по себе. Такое случается, если долго смотреть в темноту, - она оживает.
В доме, хоть он и опустел, никогда не было давящей тишины: комнаты бормотали огненными ртами каминов, скрипел суставами старый водопровод, хлопали веками окна, маятники часов неустанно щелкали, пытаясь угнаться за течением времени. Но даже в этой какофонии звуков я разобрала один посторонний – щелкнула ручка входной двери. Я замерла. Несколько секунд я прислушивалась. Тихо на носочках я подошла к двери и выглянула в маленькое стеклянное окошко. В холле никого не было. Но я подняла глаза выше, и у меня остановилось сердце – на верхней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, мелькнула пара рыжих мужских ботинок. Бог или какие другие силы уберегли меня – я не включала свет на кухне.
Я не отрывала глаз от опустевшей лестницы. Мне нужно было где-нибудь спрятаться. Но все, о чем я могла думать – это изуродованное тело молодой женщины, которое выловили прошлым утром в Темзе. Это видео показывали снова и снова по всем каналам.
На столе выстрелил тостер.
В тот момент мир остановился. Я прикипела глазами к лестнице, умоляя всех святых, чтобы тот, кто поднялся на второй этаж, кем бы он ни был, не услышал этого. У меня подкашивались колени. Страх так сильно пульсировал во всех моих конечностях, что я могла потерять сознание.
Наверху лестницы показались рыжие ботинки. Они спускались.
Я сделала шаг назад. Рыжие ботинки были уже на средине лестницы. Страх колотил меня, чтобы я очнулась. Но ноги тяжелели от слабости. Убегать было страшнее всего. Слабость ныла, просила принять судьбу, отдаться на ее волю.
Но я увидела нож в руке мужчины, сбегающего по лестнице, и, закрыв рот обеими руками, оглянулась по сторонам. Я бросилась к подсобке в глубине кухни. Открыла деревянные дверцы – стеклами блеснули банки. Чтобы забраться было слишком высоко. Но я подтянулась. Полка прогнулась под моим весом.
- Господи… Господи… - все время шептала я.
Резкая боль обожгла мне ногу. Но я стиснула зубы и втащила себя на полку. Когда незнакомец вошел на кухню, я лежала на полке прямо у него перед глазами, но его глаза не привыкли к темноте – он не увидел меня. Я приникла. Когда он оглянулся на печь, я осторожно закрыла створки дверок. Через резные узоры я все равно могла видеть его. Он попробовал крышку сковороды, в которой я пять минут назад разогревала омлет, и одернул руку.
- Выходи, поужинаем вместе.
Я отчетливо увидела перед собой резко очерченное незнакомое лицо. Тонкие губы, подернутые ухмылкой. На нем поскрипывала кожаная куртка.
- Ты же здесь, я знаю.
Он подошел ближе, оглядел шкафы. Я была прямо у него над головой. Лежала, крепко зажав обеими руками рот.
Обшарив все закутки, незнакомец подбил ногой мусорное ведро – оно загрохотало о плитку, мусор разлетелся по полу. Смел со шкафа стаканы – они водопадом посыпались на пол. Я закрыла глаза. Он хотел запугать меня.
Только бы он не включил свет. Только бы не включил свет. В темноте он не увидит кладовую, скрытую за панелями с декоративной резьбой.
Несколько секунд он стоял посреди кухни, прислушиваясь к звукам дома.
На ноге у меня саднила рана. Я нащупала гвоздь на краю полки. Тот, кто собирал кладовую после недавнего ремонта кухни, наверное, забыл забить его до конца.
Мягкие подошвы рыжих походных ботинок глухо потоптались по кухне. Взломщик потянулся к выключателю.
Если мне придется защищаться, мне нужно что-то острое. Я попыталась выдернуть гвоздь, но он не поддался. Тогда я попробовала расшатать его.
Комнату залил свет. Я замерла. Когда черные глаза сканировали кухню, меня до костей пробила мысль, что я не хочу умирать. Очень осторожно я выдернула из гнезда расшатанный гвоздь.
В гостиной взорвался дикой трелью телефон. Взломщик вздрогнул, выключил свет и почти бегом направился обратно на второй этаж.
Чувство опасности не прошло, ни через несколько минут, ни через час. Я лежала на деревянных досках, зажав рану рукой. У меня ныли ребра, ногу будто кто-то распиливал пополам. Но я не могла выйти из своего укрытия. Я уснула, а очнулась, когда уже светало. Покинул ли тот человек мой дом, я не знала. Скоро должна была вернуться Пэтти. Я заставила себя выйти.
Полка была залита кровью. Спускаясь, я поскользнулась и разбила банку. Она слетела с полки и разбилась на мелкие осколки, во все стороны брызнуло клубничным джемом. Я, хромая, дошла до стула и села. По ощущениям я поняла, что рана глубокая, но все равно не была готова к тому, что увидела: уродливым кровавым зигзагом кожа была вспорота от колена до средины лодыжки, кусок плоти свисал, отделившись от кости. Меня вырвало.
Опираясь о стены, я добрела до телефона в холле. Отражение в зеркале испугало меня – бескровное лицо смотрело воспаленными впавшими глазами. Я набрала номер скорой помощи. В руке я до сих пор сжимала гвоздь.

- И какой грабитель станет вламываться в дом только для того, чтобы взять чужие документы? Они забрали мои документы, Томас, - я сидела на кушетке. Доктор набирал в шприц антибиотик.
Томас потер щетину. Он расхаживал вдоль медицинских плакатов, призывающих к борьбе со СПИДом.
- Теперь я не смогу уехать, - я отвернулась, когда доктор ввел иглу мне под кожу.
В присутствии посторонних мы не могли говорить. Томас отошел к окну на время, пока доктор объяснял мне, когда нужно приехать на смену бинтов. Он продолжал настаивать, чтобы я осталась в больнице, но мне хотелось спрятаться, уползти в скрытый от глаз закуток.
- Ты должна заявить в полицию, - решительно сказал Томас, когда доктор вышел.
- Пока полиция будет искать улики и доказательства, Хейли успеют… - я снова вспомнила о трупе рыжеволосой женщины, который выловили в Темзе. Люди в форме втащили ее бездыханное тело в лодку. Ее руки болтались, как конечности тряпичной куклы. На шее четкой линией обозначился след. Позже в криминальных сводках во всех подробностях описывали, как именно жертву душили проводом от телефона и как, по словам очевидцев, сбросили в реку с моста.
- Хейли к этому не имеют отношения.
- Что? – я резко повернулась к нему. – Что ты хочешь сказать?
Том не спешил с ответом. Может, он и сам не уверен был в том, что хотел сказать. Он присел на кушетку рядом со мной.
- Хейли, несмотря на все свои недостатки, люди не глупые. Они не стали бы предпринимать никаких действий по отношению к тебе, потому что подозрения сразу же пали бы на них. Это мысль не моя, а Джонатана.
- Джонатана?
- Когда мы составляли завещание, я говорил ему, что Роберт и Рейчел могут навредить тебе. Но Джонатан заверил меня, что они никогда не пойдут на это.
- Это утешает, - бросила я с сарказмом. – Я рада, что Джонатан так хорошо все продумал. Вы вместе сели и все просчитали.
Я встала и, прихрамывая, смерила шагами комнату.
- Это мог быть только Робертс, - высказал догадку Томас. – Он открыто угрожал тебе.
Ничего ужаснее нельзя было и придумать. Робертс был животным. Им двигали только импульсы, расчет и здравый смысл им не руководили. Тем сложнее было предугадать его следующий шаг.
- Том, - тихо сказала я, - с документами или без них, я должна уехать.



8 июля 2012 года

Знакомство со смертью

За окном сонно копошилась улица. Я сидела в эркере на стопке раздавленных подушек и пыталась читать. Даже не помню, какую книгу держала тогда в руках, ни одна строка не задержался в памяти. Удивительно ли, если страх превратился в постоянное состояние и не покидал моих мыслей ни на минуту.
Два дня назад я перебралась в маленькую квартирку, которую снял для меня Томас. Жить у него я не решилась, не хотела отбирать у него те оставшиеся крупицы времени, которые он не уделял моим проблемам.
Район, в котором находилось мое временное пристанище, казался безопасным. Здесь всюду сновали молодые мамы с колясками, на лавочках в парке сидели пожилые пары. Я еще не встречала своих соседей, но в квартире рядом кто-то смотрел по вечерам кулинарные шоу.
Здесь я надеялась выждать время, пока все документы не будут оформлены. Тогда Томас сможет безопасно переправить меня и Хелену в Украину.
Рана на ноге затягивалась очень медленно. На третий день она начала гноиться, у меня поднялась температура. Томас был на заседании суда и не смог приехать. Мне пришлось вызвать скорую помощь. Ночь я провела в больнице. Мне кололи снотворное, и я, наконец, смогла уснуть.
Вернувшись в свою маленькую квартирку, я снова села за книгу, но безликие строки, как и прежде, поплыли мимо меня.
Я вспоминала то, что было в моей жизни раньше.
Мое знакомство со смертью произошло рано. Мне было двенадцать лет, когда умер мой дедушка. Диагноз, медикаментозный цирроз печени, ему поставили слишком поздно, когда процесс разложения остановить уже было нельзя.
Он умер в муках.
Дедушка мой жил в глухой деревне. Когда он умер, его тело положили в гроб, обитый вельветом и бахромой. На кладбище мы ехали в кузове грузовика, семья сидела вокруг гроба, но никто из них не смотрел на усопшего. И только я не могла оторвать взгляда от желтых рук, от которых отхлынула жизнь, и они стали похожи на костяшки, обтянутые папирусной кожей. Смотрела я на почерневшую линию приоткрытого рта.
Грузовик медленно полз по проселочной дороге. Позади плелись нестройной колонной родственники, друзья и соседи. Машины на дороге вдруг разворачивались и спасались бегством – встретить на пути похоронную процессию – плохая примета. Жаль только, не все могут вот так развернуться и убежать.
Моя жизнь больше никогда не была прежней после того, как человека, который качал меня на руках и готовил мне мороженое, закопали в землю.



11 июля 2012 года

Мир монстров

Жизнь трансформировалась в ужасающую монотонность. Каждое утро я просыпалась только потому, что не могла спать, и только для того, чтобы застелить постель, приготовить завтрак, набить желудок и снова впасть в анабиоз. Постоянное чувство страха и неопределенности. Во многом мое обитание на втором этаже дома блокированной застройки напоминало будни заключенного в одиночке с тем только отличием, что это было добровольное заключение.
Как-то за завтраком я смотрела канал History. В передаче о самых известных в истории тиранах выступал профессор Кембриджского университета. На нем был оливковый пиджак в клеточку. Он удобно устроился в кресле и разговаривал, жестикулируя руками.
- Генетика здесь не причем. Монстров порождает не генетика, а общество. То, что мы делаем, или чего не делаем; то, о чем мы говорим, или о чем предпочитаем молчать так или иначе формирует условия, в которых рождаются, живут и умирают индивиды. Я не отрицаю значения генетики в принципе. Недостаток или неверный порядок составляющих хромосом способен произвести на свет человека с шестью пальцами или страдающего синдромом дауна. Но это ли монстры? Возьмем пример из истории – Нерон, Павел I, скажем, - на экране сменялись портреты, - оба страдали навязчивыми идеями и психическими расстройствами. Но эти примеры, пожалуй, слишком давние, и какие бы догадки мы сейчас не строили, точный психотип этих людей установить практически невозможно. На то время изучение психологии не существовало, даже как понятие. Но есть и более поздние примеры. Мой любимый из которых – Гитлер. Ученые из разных областей науки пытались и пытаются объяснить феномен нацизма и Гитлера в частности, как личности, олицетворяющей нацизм. На данном этапе этого широкомасштабного расследования многие списывают психические расстройства Гитлера, его нездоровое восприятие мира и навязчивые идеи на частые случаи инцеста в его роду, на кровосмесительные браки. Отчасти я согласен с этим. Но личность вождя была сформирована по большей части другими обстоятельствами. Я склонен верить, что отец Гитлера порой избивал его до полусмерти. Он начинал со своей собаки, которую бил до тех пор, пока она не начинала мочиться на ковер, и заканчивал детьми. Уродов порождает не генетика. Их порождает общество.
Я слушала. Яичница остывала у меня на коленях. Я переключила канал.
- Гидрогенизированные жиры, которые также называются транс-жирами, способствуют увеличению уровня холестерина в крови, что в свою очередь повышает риск инфарктов и инсультов. Такие жиры всегда присутствуют в продуктах промышленного производства - печенье, чипсы, пирожные и так далее, - рассказывал диктор поверх нарезки видео, на которых дети в школьных столовых едят снэки. - Гидрогенизированные жиры также используются для жарки в заведениях общественного питания, ведь они экономнее и меньше пригорают. И результат этого – сердечнососудистые заболевания и еще целый ряд отклонений в здоровье.
Мир разваливается. Я чувствую это. Это началось не в двадцатом веке, как многие полагают, и не достигло апогея в образе Гитлера. Это древний процесс разложения, который зародился еще тогда, когда Пангея [35] ракололась на части. С тех пор распад мира прогрессировал, проникая даже в клетки человека. Благодаря божественному проведению мы пришли в мир из крошечного микроба, а теперь дьявол пытается свести нас к исходному.
В тот вечер Томас пришел ко мне с видом беженца. Такое впечатление складывалось не столько из-за потертых джинсов и толстовки, сколько из-за выражения лица, выражения затравленного, потерявшего сон человека. Мне отчаянно не хотелось спрашивать, что случилось. Томасу отчаянно не хотелось объяснять. Мы подписали согласие молчать о том, что нас обоих терзало в тот вечер.
Томас осмотрел квартиру с деловитостью покупателя. Включил телевизор, пощелкал пультом каналы.
- Плохо показывает.
Внимание его не задержалось ни на одной из передач. Том выключил телевизор и бросил пульт на диван.
- У меня есть чипсы и соленые орешки, - предложила я только ради того, чтобы не молчать. - Правда, нет пива.
- Я не люблю пиво, - Томас безразлично пожал плечами.
Пробыв у меня две минуты, он уже был готов уйти.
В конце концов, мы решили выпить по чашке кофе в маленьком кафе за углом.
После недели заточения, было странно вот так просто выйти на прогулку. Интересно, как чувствовал себя Эдмон Дантес, оказавшись после многих лет, проведенных в каменном мешке, в открытом море. После последних событий для меня теперь даже асфальт по-другому ощущался под ногами, по-другому звучали разговоры проходящих мимо людей, по-другому шелестели шины проезжающих машин. Мир теперь ощущался острее, хотя чувства мои изрядно поизносились.
- Сегодня проиграл дело, - сказал Томас, пиная ногами брошенную на тротуаре банку из-под Доктора Пеппера.
- Мне очень жаль, Том. Я надеюсь, это не из-за меня, не из-за всего этого.
Он покачал головой.
- Но есть и еще кое-что, - у входа в дешевое кафе с пластиковыми стульями мы задержались. – За мной, кажется, следили. Я приехал сюда на метро, едва оторвался от них на турникетах. Повезло, что стояли проверяющие.
У меня под ногами начал плавиться асфальт.
- Ты не должен был приезжать сюда. Они же могли проследить…
- Я оторвался от них. Я уверен.
Я сделала несколько глубоких вздохов. Раньше это помогало мне прогнать истерику, но теперь все настройки моего организма сбились.
- Я должна уехать отсюда, Томас, - я начала заикаться. – Вернуться домой. Почему… просто… почему ты не сделаешь мне документы?
- Это не так просто. Чтобы оформить все документы на вывоз Хелены в другую страну, нужно время.
Я пропустила двоих девочек-подростков в кафе.
- Я хочу вернуться, - банка Доктора Пеппера загрохотала у меня под ногами, когда я оступилась и чуть не упала с крыльца – Том подхватил меня под руку.
- Обещаю, все будет в порядке, - он заглянул в мои глаза. – Завтра, завтра же мы поедем в полицию, и ты напишешь заявление на Робертса. А сейчас мы выпьем кофе и просто поболтаем, как нормальные люди. Хорошо?
- Как нормальные люди? Я уже начинаю сомневаться, относится ли это ко мне.
В кафе все было в стиле кантри – скатерти в клетку, плетенные хлебницы, деревенская музыка, бочонки пива, выстроенные горкой. Мы заказали кофе и пирог с черникой. Официантка лениво подошла к нам, надувая пузыри из розовой жвачки. Мы наблюдали за перемещениями ее рук и посуды в неловком ожидании, когда она уйдет. Ни пирог, ни кофе Томаса не интересовали. Он сидел, сунув руки в карманы своей толстовки, и отстраненно размышлял о своем. Я ждала, пока остынет мой капучино, помешивая ложкой белую шапку пенки.
- Как собираешься потратить деньги? – спросил он.
- Как-то, за всей этой суетой, мне некогда было и подумать об этом.
- Извини. Не стоило спрашивать.
- Как говорила Скарлетт О’Хара – “подумаю об этом завтра”.
Пирогу недоставало сахара. Я отщипнула вилкой небольшой кусок и отправила в рот. Да, ему однозначно недоставало сладости.
- Ну а ты? Что будешь делать с полученными деньгами?
Он без интереса пожал плечами.
- Не такие уж и большие деньги.
- Два миллиона? – я уставилась на него широко раскрытыми глазами.
- Я лучший адвокат в Лондоне, - без всякой ложной скромности напомнил он. – Я зарабатываю гораздо больше.
Меня вдруг поразила с силой молнии мысль, что Томас ожидал получить в наследство гораздо больше. Скорее всего, он бы получил все, если бы ни я. Это была неприятная мысль. И пирог у меня во рту утратил какой-либо вкус.
Хейли поступил довольно странно, оставив мне, человеку, которого знал без году неделю, все. Своему же другу он сделал символический подарок по меркам этого непостижимого мира больших денег.
Я бы поняла, если бы Том злился на меня, но, к счастью, он не был тщеславным человеком.
Однако разговор был натянутым.


13 июля 2012 года

Не моя драка

Робертса вызвали к следователю, как главного подозреваемого в шантаже – он открыто угрожал мне при свидетелях. Но в кабинете следователя он все отрицал. Мне оставалось только надеяться, что его выведут на чистую воду, и что весь этот кошмар прекратится.
Барахтаясь в болоте переживаний, тяжело было сохранять нежные чувства к Джонатану. Он либо не предвидел, каким острым может оказаться лезвие меча, занесенного над моей головой, либо был совершенно беспечным, и переложил свой груз на мои плечи. Он бросил меня под паровоз, под мчащуюся на всех парах многотонную машину из стали. Ее колеса раздробят мне череп, а машинист даже не остановится.
Раньше у меня была своя жизнь, пусть и дрянная, но это была моя жизнь. Хейли посчитал, что имеет право распоряжаться ней по своему усмотрению. Мое сердце разрывалось от боли, но я не могла остановить мрачное чувство злобы, зарождающейся внутри. Маленький коттедж-ракушка, прогулка по Ганноверу, вечерние беседы – все потускнело. Вспомнились вдруг слова Никиты. Этот болван не видел дальше своего носа, но он не ошибся в одном - “ты не знаешь, во что ввязываешься”, кажется, так он сказал мне.
Теперь рядом всегда был Томас, мой молчаливый телохранитель. Он знал наперед мои нужды, защищал и оберегал меня, как Ульрих фон Лихтенштейн . И мне было жаль, что я не могла ответить ему ни одним душевным порывом. Мои чувства были раздавлены и размазаны слишком тонким слоем, чтобы хватило еще на один ломоть хлеба.
Звонок на мобильный. Так поздно мне мог звонить только Том. Мне нравилось слушать, как он рассказывает о судебных делах, на которых побывал за день. Меня успокаивала его уверенность. Он умел менять ход событий, и даже в самом безнадежном деле он всегда мог склонить чашу весов в свою пользу. Богиня правосудия слепа, а Том знал, как увлечь ее в нужном ему направлении.
- Привет! Как прошел день?
Мне ответила длительная, шипящая динамиками тишина. Я посмотрела на экран – номер неизвестен.
- Том?
- Нет, нет, - елейно протянул мужской голос. – Томаса здесь нет. Он далеко, правда? И ты совсем одна. Как думаешь, может, мне нанести визит вежливости?
Я оцепенела.
- Ну что ты молчишь?
Я боялась только одного, что у меня сейчас остановится сердце. Я почувствовала, как у меня отекает левая рука.
- Передайте Робертсу, что полиция найдет доказательства…
Он хрипло рассмеялся.
- Полиция далеко, а я совсем близко. Мне нравится твоя кофточка. Как называется этот цвет? Коралловый?
Мое отражение в зеркале было одето в джинсы и… коралловую кофту. Я сделала шаг к окну: на противоположной стороне улицы стоял на парковке черный минивен. Молниеносно задернув шторы, я затаилась.
- Чего ты хочешь?
- Ты и сама знаешь. У тебя есть то, что тебе не принадлежит. Верни деньги, иначе я порежу тебя на ремни.

Я не молилась уже больше двух лет. Последний раз я просила Бога о помощи, когда мой отец попал в аварию. Наверное, это очень эгоистично – обращаться к Всевышнему только в моменты, когда нужна помощь, но так уж устроены люди.
Всю ночь я просидела на кровати, не выключая ночника. О том, чтобы заснуть, и речи не было. Всю ночь я молила Бога и всех святых о защите. Моя смерть поджидала меня на противоположной стороне улицы, дикий зверь с горящими глазами.
Я узнала голос звонившего. Это был тот самый взломщик в рыжих ботинках, о котором в память у меня навсегда останется глубокий шрам на ноге. Меня испугало даже не столько то, что он сказал, а как он это сказал – с предвкушением.
Это была драка не для таких, как я. Хейли умел основывать компании и отбирать у других состояния, но у него было весомое оправдание – он умер. Что могла я? У меня был только Томас, к которому я не могла дозвониться уже второй час. А умирать мне не хотелось.
От страха я впала в такую глубокую прострацию, что даже не заметила, как телефон разродился ответным звонком. Придя в себя, я обеими руками сгребла с тумбочки телефон и прижала его к мокрой от слез щеке.
- Том. Я приняла решение, - на самом деле, я не приняла это решение, а просто ухватилась за него, как за спасательный круг: - Я хочу отказаться от денег.


14 июля 2012 года

Свобода

- Деньги – это свобода, - тоном бывалого человека говорила моя героиня в том обломке неправдивого романа, который я начала писать, казалось теперь, сотню лет назад.
Каждая строка была нелепой истиной, существующей разве что в зазеркалье. Что заставило меня тогда это писать? Я не видела ничего, кроме Хейли – шикарного и не существующего мужчины из рекламы Ролекс. За этой голограммой, банальной и пошлой, был другой Хейли – одинокий парусник, которому ветер уже давно сломал мачту, с мясом вырвал руль, а море несло его на рифы, и ему только и оставалось, что увлекать за собой к гибели другие парусники.
Я отправила свою записную книгу в мусорное ведро. Без сожаления. Наивность не стоит выводить в массы, наивностью опасно массы заражать.
Как раз вовремя. За мной приехал Томас.
Черная машина все еще стояла напротив дома.

Я вертела в руках ручку. Всего пару раз черкнуть по бумаге – и я свободна.
Наклейка на ручке гласила о самой банальной и в тоже время самой непостижимой истине современного мира – “made in China” [36].
Когда я пришла, представитель Робертса, худой, жилистый мужчина с римским профилем и глубокими залысинами, что выдавало в нем упорство, уже сидел в кресле. Он сидел с видом победителя, и я ничего не могла выдвинуть против этого – я отступила, выбросила белый флаг, проиграла, бежала с поля боя – есть много названий тому, что я сделала. Но по этому поводу я меньше всего испытывала угрызений совести. Сказать по правде, минуты, в которые я чувствовала, как сильно мне повезло получить наследство в шесть миллиардов, можно было пересчитать по пальцам.
Томас очень долго зачитывал документ, будто наслаждаясь буквой закона. Я же отстраненно смотрела в окно. Формальности в данном случае не имели никакого значения. Мне просто нужно было отделаться от того, что мне навязали, забрать Хелену и вернуться домой. С этого острова, который бросил якорь на краю Европы, дом казался недостижимым убежищем, единственным местом, где не свистели холодные ветра.
Римский профиль поглядывал на меня время от времени. Ему, наверное, не терпелось поздравить меня с выгодной сделкой. Пусть простит меня Джонатан, но я предпочитаю оставить эти деньги там, где им место – в кругу людей, которые будут еще долго и яростно делить их, как делят между собой остатки свадебного пирога разъезжающиеся гости.
- Распишитесь здесь, мисс Савина.
Я пустила в ход китайский товар – и физически ощутила, как все мои внутренности воспрянули, когда меня юридически освободили от моей ноши.
Томас поддержал меня взглядом.
Римский профиль сложил бумаги в дипломат и откланялся. За все время я не услышала от него ни слова. Но его улыбки казались красноречивее.



16 июля 2012 года

Лежит камень в степи…

Я шла по ночной улице Лондона – теперь я могла позволить себе эту роскошь.
Неоновые огни фальшивыми румянами ложились на бледные лица манекенов в витринах. Их пустые глаза смотрели вдаль, и в них, странным образом, было больше сути, чем во взглядах людей, проносившихся мимо. Их взгляды напоминали мне фейерверки – все они вышли в поисках ночной жизни и готовы были вот-вот разорваться и рассыпаться искрами.
Почему я просто не могла быть такой, как они? Что-то понимать… что-то осмыслять… такая ли уж это привилегия? Все жизненные пути ведут к указательному камню, от которого двигаться дальше можно в трех направлениях.

Лежит камень в степи, а под него вода течет.
И на камне написано слово:
Кто направо пойдет - ничего не найдет,
А кто прямо пойдет - никуда не придет,
Кто налево пойдет - ничего не поймет
И ни за грош пропадет.

Перед камнем стоят без коней и без мечей
И решают: идти иль не надо
Был один из них зол, он направо пошел,
В одиночку пошел, ничего не нашел,
Ни деревни, ни сел, и обратно пришел.


Прямо нету пути никуда не прийти
Но один не поверил в заклятье,
И, подобравши подол, напрямую пошел,
Долго ль, коротко бродил, никуда не забрел,
Он вернулся и пил, он обратно пришел.

Ну, а третий был дурак, ничего не знал и так,
И пошел без опаски налево.
Долго ль, коротко ль шагал, и совсем не страдал,
Пил, гулял и отдыхал, никогда не уставал,
Ничего не понимал, так всю жизнь и прошагал,
И не сгинул, и не пропал. [37]

А третий был дурак… ничего не знал и так… и совсем не страдал, пил, гулял, отдыхал, никогда не уставал… и не сгинул… не пропал…
А куда меня завело это раздорожье? Я пошла прямо. И в конце своих бесплодных скитаний я понимаю больше, чем раньше… и боль сильнее, чем раньше. Я приобрела, но упустила. Полюбила, и потеряла. Поняла, но за это заплатила.
Какого черта я пошла прямо?

По дороге домой я зашла в супермаркет. Между яркими рядами беззвучно скользили тележки. Между яркими рядами беззвучно скользила я, точнее моя оболочка, внутри уже жило что-то другое, другое создание. В супермаркете можно было найти все, что угодно, но только не то, что мне было нужно.
Посмотришь на полки супермаркета, и понимаешь - мы живем в век нечерствеющего хлеба, нескисающего молока и вечно мягкого масла. Все утратило подлинность, даже законы природы. Жаль только генетически неизмененные люди все еще болеют, стареют и умирают. Нет, только не сейчас! Сегодня – хороший день. Не нужно портить его мрачными мыслями.
Жизнеутверждающая музыка для потребителей, льющаяся из колонок под потолком, повышала покупательскую способность.
У стенда с конфетами я сделала глубокий вздох, перезаряжаясь. Коробка трюфелей отправилась в корзину.
Завтра вернусь в поместье Хейли, дождусь документов и уеду вместе с Хеленой.
Я набила покупками бумажный пакет доверху. На кассе взяла дезодорант с запахом зеленого чая. Пока кассир пробивал товары, смотрела на экране клип Мадонны и Казаков в подтанцовке. Довольно забавно жить в современном мире – сюрпризы повсюду – казаки в женских колготках и на каблуках, стриптизерши-монашки, потенциально опасные миротворцы, бомбящие мирное население. Временами, очень забавно.
Я решила, коль мой мрачный сарказм вернулся ко мне сполна, я буду жить.
Когда я вышла из супермаркета, начинало моросить. Придерживая одной рукой толстый пакет, другой я наматывала наушники от мобильного – хотела послушать что-нибудь по пути на свою съемную квартиру. Слякотные подворотни слюняво чавкали и свистели. В такие дни казалось совсем не лишним научиться водить машину. Защищаясь от пронизывающего сквозняка, вырвавшегося из-за поворота, я подняла воротник.
Людей в этой части района совсем не было – пабы и клубы грохотали вдалеке. Пустые улицы напоминали декорации в каком-нибудь триллере. Посвистывающая тишина зашелестела газетой – я нервно оглянулась.
- Мне нечего бояться, - внушала я себе. Но шаг невольно ускорялся. Последний переулок я почти пробежала. Оглянулась. Сзади никого не было, да и вокруг тоже. – Ну и дурочка.
Бумажный пакет промок и надорвался – пачка сыра шлепнулась прямо в лужу.
- Ну, прекрасно.
Я опустилась на корточки и потянулась за ним, но было слишком далеко, а мне не хотелось лезть в лужу и промочить ноги.
- А я делала ставку на фондю, - разочарованно пробормотала я.
В переулок въехала машина. Свет фар скользнул по мокрому асфальту. Я подобрала пакет и пошла дальше. В конце переулка, между домами, уже виднелась детская площадка, на которую выходили окна моей квартиры. Позади шуршали шины. Поскорее бы машина проехала. Я прижалась к дому, пропуская ее. Но она по-прежнему катилась за мной. Я смотрела только перед собой – на площадке ветер покачивал качели. А шины продолжали шуршать, медленно приближая момент столкновения с тем, что нельзя было просто назвать страхом. Причины бояться не было, но я знала, - может, мой ангел-хранитель шепнул мне, - опасность кралась за мной. Я оглянулась. Это был черный минивен Додж с серебристой радиаторной решеткой. Я бросила пакет и проскочила в узкий проход между домами. Заскрипели колеса – Додж зарычал в переулке. Я выбежала на широкую пустую улицу. Додж мелькнул где-то в стороне. На бегу я набирала номер Томаса. Он не отвечал. Гудки долго и вязко тянулись в трубке, словно из другого мира.
Рев мотора приближался. На заднем дворике паба с погасшими вывесками я спряталась за мусорными баками. Там же спрятались и паника, и леденящий душу страх. Додж колесил по округе, то останавливаясь, то добавляя ходу. Где-то открылось и захлопнулось окно – кто-то из жильцов пригрозил ночным нарушителям спокойствия.
Я сидела за баками, прижавшись спиной к холодной металлической стенке. От ночного воздуха и бега мои легкие разрывались от боли. Меня охватило бессилие, как в дурном сне, когда бесконечно убегаешь и прячешься от погони. Слезы слабости покатились по щекам, но я тут же вытерла их и прислушалась. Ночь молчала. Я прикрыла дисплей телефона ладонью и еще раз набрала Томаса.
- Том, - у меня сорвался голос, - они преследуют меня.
- Что значит…
- Разве ты не сказал им, что я отказалась от денег? Что им нужно?
- Подожди. Успокойся, - мягкий, беззаботный голос Томаса взорвал меня.
- Ты меня не слушаешь! За мной гонятся! Я одна в этом гребанном городе! Сейчас же приезжай и забери меня отсюда! Я завтра же улечу домой с твоей помощью или без нее.
Томас отозвался только после долгой паузы.
- Где ты?
- Я не знаю названия улицы.
- Посмотри на табличке. На доме должна быть табличка.
- Нет. Они там, они могут стоять на углу, и сразу же увидят меня. Погоди… это, кажется, та улица, на которой находится кафе, где мы с тобой пили кофе… помнишь? Недавно…
- Эмм… да, да, я помню, - оживился Томас.
- Это небольшой дворик за пабом.
- Жди меня там. Я приеду как можно скорее.
Сунув мобильный в карман, я осторожно выглянула из-за баков – улица плавала в рыжем свете уличных фонарей. Все, казалось, замерло.
У мусорных контейнеров жутко воняло прокисшими объедками и слитыми остатками пива. Я заметила этот запах только сейчас. До этого ледяной страх блокировал все мои органы чувств. Я прикрыла нос воротником ветровки. Только бы Том приехал быстрее.
На тротуаре послышались тяжелые шаги двоих. Они шли, не разговаривая. Я подтянула к себе ноги, готовая бежать. Шаги становились громче. Я осторожно выглянула между мусорными баками. Двое стояли у паба. На одном из них были рыжие ботинки. Они решали, куда им пойти. У меня зазвонил телефон. Это был Томас.
- Нет, - я зажала кнопку сброса. – Черт, черт…
Я снова выглянула: двое у паба прислушивались. Тот, что был в рыжих американских ботинках, жестом указал своему напарнику, куда идти. Они направились в мою сторону. Слабость предательски склоняла меня сдаться – положить этому конец. Бежать и бороться было куда страшнее. Последние слова Хейли пульсировали в висках, растекались по всему телу вместе с кровью.
Я бросилась бежать.
- Вон она!
Те двое побежали за мной.
Узкая улочка соединяла дворик с соседней улицей. Скользкие босоножки мешали бежать. Я подвернула ногу и упала. Наверное, случись это при других обстоятельствах, я бы еще долго не могла ходить, но я поднялась и побежала дальше. И как только я выбежала на улицу, кто-то схватил меня. Я хотела закричать, но он зажал мне рот рукой. Я не видела, кто это был – он напал на меня сзади. Он так сильно сжал меня, что я не могла вдохнуть. Что-то укололо меня в шею. Я попыталась вырваться, но душившая меня рука только сильнее сжалась, вторая – продолжала давить на поршень шприца. Картинка перед глазами задрожала и поплыла. Мои руки потеряли силу, затем слабость резко хлынула вниз. Но не было страшнее ничего, чем то жуткое понимание, которое накатило на меня вместе с тошнотой – я знала этот одеколон.
Я сделала последнюю попытку высвободиться.

Бесплотные тени обступали меня, и мир погрузился во мрак. Я металась в этой враждебной пустоте, пока своим же криком не разбудила себя.
Из-под опущенных ресниц пробился свет. Значит, это был только кошмар. Только кошмар…
В первые секунды после сна я не знала, кто я. В это краткое мгновение мы есть ничто, создание без возраста, без имени, без места. Открыв глаза, я ощутила себя не той, кем была, и не там, где находилась. Но это продлилось только миг, и ко мне тут же вернулась память. Запыленная лампочка, свисавшая на изогнутом проводе с потолка, напомнила мне о том, что случилось накануне. Вернулось все – понимание того, что я не дома, саднящая боль под ребрами, зудящая под носом запекшаяся кровь и холод каменного пола.
В полумраке покачивались стены какого-то подвала – действие препарата, которым меня накачали, еще не прошло. Я пошевелилась и поняла, что руки мои связаны над головой. Безо всякого толку я попыталась освободиться. Паника сперла дыхание. Я пыталась высвободить руки, но веревка только больно резала запястья.
Вдруг где-то вверху в темноте громко заскрежетала металлическая задвижка. Заныла несмазанными петлями дверь. Полоска света упала на каменные ступени. Черная мужская туфля переступила порог. Это был он…

Я приподнялась на руках, привязанных к трубе.
Он медленно спускался по запыленным ступеням подвала с таким выражением удовлетворения, как будто здесь был клуб, и он собирался хорошо повеселиться. Подцепив рукой стул, он поволок его за собой. Поставил передо мной и сел, сложив руки на спинку. Несколько секунд мы оба просто смотрели друг на друга. В уме у меня, наконец, собрались все куски этого ужасного пазла. Но осознать… как это можно осознать?
- Как же тебе не повезло, милая, - сказал Томас и улыбнулся той самой своей улыбкой, которой я часто не могла дать определение – была ли она милой или безумной. Теперь у меня не осталось сомнений. – Хейли так подставил тебя, не позавидуешь, - он рассмеялся.
- Ты же был его лучшим другом, - во рту у меня так пересохло, что язык, ворочался, как в вате.
Томас провел рукой по щетине, задумчиво глядя на меня.
- Хочешь услышать правду? – он наклонился ко мне, я, на сколько это было возможно, отодвинулась назад – за спиной была холодная кирпичная стена. – Я ненавидел его. И ты его любить не должна. Такие, как мы с тобой, должны держаться вместе. Такие, как Хейли, считают, что нас можно купить, продать, трахнуть и, воспользовавшись, выбросить на помойку, - он быстрым движением стер с подбородка слюну.
- Но… Робертс… он же угрожал мне.
- Этот идиот? К этому он не имеет никакого отношения.
Мысль пыталась найти выход из бесконечных тоннелей моих догадок.
- Я же перевела не него все деньги.
- Нет, ты перевела их в некий фонд помощи сиротам. Мама не рассказывала тебе, что нельзя подписывать документы, не читая их?
Я попыталась вспомнить тот день, хотя в голове не было ничего, кроме каких-то обломков из прошлого, расплавленных высокими температурами теперешних событий. В тот день в кабинете Томаса рядом со мной сидел представитель Робертса, который, скорее всего, был просто подставным лицом. Я так слепо верила Томасу, что даже не читала договор, который подписывала. А между тем, у меня была масса причин, почему нельзя было ему доверять. Он медлил с документами, он вынудил меня пойти в полицию и заявить на Робертса, а когда я заикнулась, что уеду, подослал человека, который украл у меня документы. Все было так просто.
- Что ты хочешь?
Томас встал и прошел по пыльному ковру от стены к стене. Когда он не смотрел, я еще раз попыталась растянуть веревку на запястьях, но результатом была только боль.
- Я, кажется, говорил тебе, что меня на ноги поставил дядя. Мои родители держали бакалейную лавку в Ньюкасле – прокормить меня и еще пятерых детей они не могли. У дяди было много денег. Но у него не было детей, а его жена давно ушла от него. Родители отправляли меня к нему на летние каникулы, иногда он брал меня с собой в поездки. Как-то он решил отправить меня в элитную школу для мальчиков. Там учились дети богачей, политиков, знаменитостей. Это был билет в будущее для меня, так он говорил. Но в школе я быстро понял, что к чему. Стать одним из них… об этом можно было и не мечтать. Надо мной издевались, плевали мне в суп, разбрасывали мои вещи по школьному двору, запирали меня в комнате в дни, когда проводились контрольные. И все бы казалось такой мелочью, детской шалостью, если бы однажды они не повзрослели. Как-то на обряде посвящения в братство они напоили меня снотворным, раздели догола и бросили у входа в школу, - Томас говорил, а у него на лице ходили желваки – от обиды и от ненависти. – На моей груди они написали дерьмом “Помогите закончить учебный год”, а рядом положили шляпу для милостыни.
Я следила за Томасом, как он курсировал на своих длинных ногах от стены к стене. Вот теперь он был настоящим, я впервые увидела в нем хоть что-то кроме вежливости. И мне стало жаль его. Любому нормальному человеку стало бы. Я была знакома с тем, что такое стокгольмский синдром . В конце концов, любого преступника можно было пожалеть, потому что… каждый может оказаться на их месте, ведь все мы хорошие люди, но не во всем, не всегда и не со всеми , и это “не” иногда делает из маленького безобидного школьника Томаса Грея, убийцу.
- А потом, в кабинете директора, они сказали, что просто пошутили, - Томас безумно улыбнулся. – Что ж, я оценил их шутку. До сих пор смеюсь. Керри, бах! – он хлопнул ладонями – я вздрогнула. – Хемсворт, бах! МакГрейв, Тилли, бах, бах! Лоуренс, бах! – Томас остановился, как в лучах софитов, в полосе света, падавшем на пол от лампочки. На свету кружила пыль. – Я их всех уничтожил, одного за другим, - в те минуты он мне показался дьяволом, торжествующим над душами, которые ему удалось вырвать из их бренных оболочек. - Ты даже представить себе не можешь, какие рычаги доступны адвокату с непогрешимой репутацией. Оставалось только найти путь в круги, где вращалась эта мразь. И я нашел – втереться Хейли в доверие было так несложно. Пришлось, конечно, подготовить себе почву – избавиться от этого жалкого хиппи Майкла.
- Это был ты?
- Да, это был я, - ответил он таким же наивным голоском, каким я задала вопрос.
- Ты же убил его. Этим ты разрушил Джонатану жизнь.
- Убил, разрушил жизнь, - повторил он, издеваясь.
- Джонатан ничего плохого тебе не…
- Ты и сама прекрасно знаешь, кем был Джонатан! – закричал он. – Заносчивым, самодовольным ублюдком! Что? Что ты так смотришь? Ты была знакома с каким-то другим Хейли? Вежливым, дружелюбным? Добрым самаритянином? Он пользовался людьми точно так же, как и другие из его круга.
- Нет, - упрямо качнула я головой.
- Да, - его глаза пылали инфернальным безумием. - Ты всего не знаешь. Поверь, я бы тебе такое рассказал о нем, что у тебя волосы стали бы дыбом. О его честности и порядочности, о тех судьбах, которые разрушал он каждый день.
- Я не хочу слушать, - я покачала головой.
- О женщинах, от которых он избавлялся, обо всех тех людях, с которыми он судился.
- Прошу, замолчи…
- Но мне на него было наплевать.
- Тебе было не наплевать на его деньги? Ты надеялся, что получишь все после его смерти? И тут вдруг появилась я, - во мне нашлись силы посмотреть на него с вызовом.
- Деньги? – лицо Томаса просветлело от самого искреннего удивления. – Ты невнимательно слушала. Совсем другое интересовало меня. Сыграть на чувствах Хейли было так же легко, как отобрать у ребенка конфетку. После случая с Майклом он так ненавидел своих родителей, что готов был на что угодно. Схема разорения корпорации Hailey & Roberts была моим детищем. Очень аккуратно, чужими устами, я вложил ее в уши Хейли, и он купился. Я знал, что он купится – ему хотелось казаться в собственных глазах Робин Гудом, Спартаком, спасающим бедных и обездоленных от богачей. Он верил в свою цель, и сам того не зная работал на меня – работал, как машина, - безжалостно и без сомнений.
Пыль продолжала кружить в затхлом воздухе подвала.
- Я много лет пытался добраться до Робертса.
- Робертса?
- Да, он – последний из моих школьных друзей. Отнять у него деньги, - Томас безразлично пожал плечами, - это не то. Все видели, как Робертс угрожал тебе. Ты написала на него заявление.
- Ты меня заставил.
- Не важно. Если с тобой что-то случится, доказательств против Робертса будет достаточно.
Наверху с металлическим лязгом снова открылась дверь – на пороге топтались рыжие ботинки. Никогда не думала, что обрадуюсь им. Томас нетерпеливо оглянулся.
- Что еще?
- Мы ждем. Оплаты.
Это прозвучало так обыденно, будто они собирались рассчитаться за партию турецкой обуви.
- Сейчас буду, - бросил Томас через плечо.
Он поднялся по лестнице и прикрыл за собой дверь.
Под потолком была отдушина, из которой в подвал холодными потоками врывался воздух из того мира, который был за стеной, но, казалось, где-то в параллельной реальности. Жизнь не пробежала у меня перед глазами. Перед глазами была только эта крошечная отдушина, выплевывающая клочья пыли.
Поверить в то, что все может вот так просто закончиться, было сложнее, чем принять это. До конца остается твердая вера в то, что спасение придет, хотя бы даже из какого-нибудь темного угла этого проклятого подвала. Я оглянулась по сторонам. Возле лестницы груда хлама была прикрыта брезентом. Слева от меня на тонкой ржавой трубе, как цапля на тонкой ноге, стояла раковина. В нее тонкой струйкой стекала вода. Наверное, раньше здесь была какая-то мастерская.
Моя сумка лежала у стены, перепачканная пылью и побелкой. В ней была пилочка. Возможно, я бы смогла перепилить веревку. Я попробовала дотянуться до нее ногой, но было слишком далеко. Смогла зацепить ее только носком. Я вытянула руки и полностью легла на пол, но все равно не смогла достать.
Узел был очень тугим. Я пыталась выкрутить руку из петли, когда наверху раздал выстрел, а следом за ним еще один. Я присела. Колени дрожали. Несколько секунд я сидела неподвижно, прислушиваясь к звукам дома. Тишина. С еще большим страхом я возобновила попытки освободить руки. За дверью я услышала шаги. Сердце колотилось. Из крана капала вода. Свистел ветер в отдушине. Весь мир перенесся в этот подвал, за его пределами ничего не было. Шаги приближались. Веревка соскользнула с моей руки. Второй ее конец остался на другом запястье, но я была свободна. Дверь открылась. Я успела спрятаться за грудой старой мебели, накрытой брезентом. В просветах между ножками стульев, сваленных горой, я видела, как черные лаковые туфли Грея спускаются по лестнице. Он не сразу заметил, что меня нет. Под брезентом я нащупала доску и попробовала осторожно ее подвинуть. Очень тихо я вытащила ее. Не представляла, что буду с ней делать. У меня даже не было сил, чтобы поднять ее. Из своего укрытия я увидела пистолет в руке Томаса. Он остановился на лестнице. Его тихий смех покоробил меня.
- Какие у тебя есть против меня шансы?
Он остановился посреди комнаты. Его глаза еще не привыкли к темноте, затаившейся в углах, поэтому он, щурясь, оглянулся вокруг. Я не дышала. Очень осторожно я сняла босоножки. Где-то под мебелью тоненько пискнула крыса. Я поджала губы и не проронила ни звука. Пистолет мягко покачивался в расслабленной руке Томаса. Он повернулся ко мне спиной и сделал несколько шагов в темноту с другой стороны лестницы. Я бесшумно вышла из своего укрытия и со всей силы, которая только могла быть в моем обмякшем теле, ударила Грея по спине. Он рухнул на колени. Пистолет упал мне под ноги. Холодея от страха, я подцепила его рукой и бросилась к лестнице. Грей схватил меня за ноги. Падая, я разбила о ступени нос. Грей потащил меня вниз. Я отбивалась ногами, руками хваталась за перила. Кровь заливала мне рот и подбородок. И все это происходило в такой ужасающей тишине, от которой спирало дыхание. Грей буквально оторвал меня от перил. Пистолет тяжело застучал вниз по лестнице. Рука Грея вцепилась мне в волосы, и я не успела еще понять, как она хладнокровно опустила мою голову в раковину с водой. Я пыталась оттолкнуть его руками. Внутри расширялась давящая пустота – только бы один глоток воздуха, один вздох. Легкие становились больше, тяжелели, их распирала давящая боль. Я смогла выкрутиться и схватить ртом воздух. И тут же снова оказалась в воде. Что-то увесистое стукнулось о мою ногу – я вспомнила, что на кассе в супермаркете положила в карман ветровки дезодорант. Я достала его из кармана, сняла колпачок. Оставались секунды – больше без воздуха я не выдержу. Наугад я брызнула у себя над головой дезодорантом. Томас зарычал от боли и отпустил меня. Я глубоко вздохнула. Тут же нашла глазами Грея – он стоял рядом, согнувшись и протирая глаза рукой. Я еще раз брызнула ему в лицо. Томас отмахнулся и выбил у меня дезодорант из рук – металлическая бутылочка зазвенела по полу.
Теперь я добралась наверх. За тяжелой дверью скрывался старый дом, предназначенный под снос. Здесь уже давно никто не бывал. В комнатах стояли старые ткацкие станки, некоторые стены раскрошились и осыпались – я дважды споткнулась о кирпичи. В одном из помещений с большим проржавевшим оборудованием на полу лежали два тела. Это были тела молодых мужчин. Один из них был в тех самых рыжих ботинках. Под ними растекались два красных озерца. С большим усилием я сдержала приступ рвоты.
Не разбирая дороги, я побежала по коридорам и вереницам больших комнат. Окна местами были выбиты. Через одно из них я решила выбраться наружу. Уже светало. Я перекинула ногу через оконный проем, когда меня оглушил выстрел – оглушил не только звуком, но и болью. Я выпала наружу, на гравий.
- Тупая стерва, - Томас выпрыгнул через окно. – Почему ты не хочешь быстрее с этим покончить?
Он сдавил мне горло. Я смотрела в его глаза. Весь мой мир теперь был в этих глазах. Не было ни Тибетских гор, ни глубин Тихого океана. Вся вселенная теперь поселилась в этой серой радужной оболочке. Но у меня еще были силы, и чем дальше жизнь утекала от меня, тем больше сил у меня было. Я зачерпнула гравия и ударила им Грея в лицо. И, нащупав пистолет, я выстрелила. Еще раз, еще, еще и еще, пока курок не защелкал без всякого отзыва.
Столкнув с себя тело Томаса, я отползла на животе. Я смотрела на него, на приоткрытый рот с тоненькой струйкой крови, стекающей на подбородок, на его широко раскрытые от боли глаза и пыталась понять, что я чувствую. Никакого потрясения. Я посмотрела на свое простреленное бедро. У меня не было выбора – я должна была выжить. Я хладнокровно вытерла пистолет краем рубашки Томаса и бросила его рядом с двумя другими телами внутри. Пусть для полиции это будет разборкой, в которой я не принимала участия. Оказалось, я, как и Томас, умею продумывать все наперед.
Мне становилось сложнее идти. Сказать по правде, я удивилась, что вообще могла двигаться. Но я могла. Я должна была. Умирая, начинаешь понимать, как хочется жить, вопреки всему.
Я снова спустилась в подвал и забрала сумку. Немного привела себя в порядок. Затянула вокруг раны повязку – ее я сделала из кофты. Осталась в одной только футболке. Меня пробивала дрожь.
Эта заброшенная фабрика находилась бог весть где. Вокруг были только промышленные здания, все давно не функционирующие.
Хромая, я прошла вдоль фабрики. Над входом большими желтыми буквами, почти утратившими цвет, было написано – “Кроули и сын”. Табличку с адресом было не разобрать. От крови у меня промокли джинсы. Я остановилась, чтобы потуже затянуть повязку. Присела на каменный выступ здания и достала из сумки телефон Хейли. Не знаю почему, но я все время носила его с собой. В телефонной книге нашла номер Робертса. Нажала кнопку вызова.
- Привет! Сейчас я не могу ответить – занят одной белокурой красавицей. Что за ночь. Перезвоните или оставьте сообщение после мерзкого сигнала, - говорил автоответчик голосом Робертса.
Кажется, я потеряла слишком много крови, потому что движения вдруг стали слишком обременительными. Я оперлась о кирпичную стену. Поискала еще в телефонной базе – позвонила матери Джонатана, но она тоже не ответила.
Теперь бы успеть позвонить своим родителям, но свой мобильный я, кажется, потеряла, когда бегала ночью по улицам, спасаясь от наемников Грея. Наверное, теперь будет лучше всего уснуть, просто уснуть. Ни шагу больше не сделаю. Просто не смогу. Мои родители… это разобьет им сердце… от слабости я заплакала. Вдруг зазвонил телефон Хейли. На экране – Робертс.
- Алло! – мне хотелось это крикнуть, но я едва прошептала.
- Я увидел, что Хейли звонит – меня прям передернуло, - возбужденно сказал Робертс на другом конце. – А это всего лишь ты. Что ты хочешь? – он не казался приветливым. Да и с чего бы – я заявила на него.
- Ты можешь меня забрать?
- В каком смысле?
- Можешь, приехать за мной? Я не знаю точный адрес…
- Подожди, я ничего не путаю? Мне нужно тебя забрать?
- Я… - мне было так трудно объяснять в тот момент. Я разрыдалась. – Он напал на меня. Я не знаю, где я.
Робертс озадачено молчал.
- Я ранена. У меня прострелена нога.
- О ком ты говоришь? Кто напал?
- Господи! Если ты не приедешь, я умру. Пожалуйста.
- Где ты находишься?
- Я же сказала, я не знаю.
- Хватит ныть, - жестко отрезал Робертс. – Если ты не скажешь мне, как туда добраться, я не найду тебя.
- Это какая-то старая фабрика. Кроули и сын.
Я оглянулась на табличку с адресом. Попыталась разглядеть на ней хоть что-то.
- Адреса почти не видно. Но, мне кажется, здесь есть слово Эндрю.
- Подожди. Я посмотрю в Интернете. Не клади трубку.
Я услышала, как он стучит пальцами по клавиатуре. Знакомым звуком отозвался в динамике проснувшийся Windows. Это был далекий звук привычной жизни.
- Так, Кроули и сын. Я смотрю. Не отключайся.
- Я не отключаюсь, - соврала я. Серые стены служебных зданий фабрики теряли четкость.
- Вижу. Да, это Сэнт Эндрю! Ты возле главного здания?
- Да. Я не смогла отойти дальше.
- Я уже одеваюсь. Надеваю кеды. Слышишь?
- Да.
- Говори, хорошо? Не отключайся. Слышишь, я беру ключи? – он позвенел связкой. – Слышишь?
- Слышу. Даже если ты не успеешь, все равно, спасибо. После того, что я пошла в полицию. Я не знала.
Робертс хлопнул дверью машины.
- Забудь. Не ты первая, не ты последняя заявляешь на меня, - он рассмеялся. Видимо, это казалось ему забавным. - Я уже еду. Слышишь, как ревет мотор моего нового стального жеребца? Сейчас прокачу тебя на нем, познакомлю вас. Я знаю, почему ты заявила на меня. Из-за того случая, да? Того случая в моем кабинете.
- Наверное. У нас было не очень-то приятное знакомство.
- Это точно. Так бывает со мной, - Робертс присвистнул в трубку. – Здесь авария на дороге. Еду на красный свет, - где-то на его стороне реальности загудели автомобильные клаксоны. – Да, да! Сигнальте сколько влезет! Но это же я еду на Мустанге! Неудачники! Не отключайся, слышишь? Говори со мной.
- Хорошо, - я соскребла зубами запекшуюся на губах кровь. – Мне легко было поверить в то, что за всеми этими угрозами стоишь ты. На оглашении завещания ты вышел из себя, да и твоя репутация…
- Да-да, репутация. Но залезать под юбки и убивать – это немного разные категории. Тебе не кажется? Даже у меня есть принципы.
- Я.. нет… мне…
Я больше не могла сопротивляться.


15 июля 2012 года

И пусть удача всегда будет с вами

Если бы медсестра не уронила что-то рядом с моей кроватью и не начала возиться с веником и совком, я бы проспала еще девять жизней, если бы они у меня были. Хотя бы одну мне удалось вырвать из когтей смерти. Сквозь сон я слышала, как доктор у моей кровати говорил, что я не выживу. Я не знаю, кому он это говорил, но сомневаюсь, чтобы в тот момент рядом был хотя бы один человек, которого бы ранили эти слова. Я была одна на этом краю света, далеко от кого-либо, кто меня любил. И я не могла позволить себе умереть. Мне кажется, я прожила каждое мгновение этой агонии, хотя тело мое лежало неподвижно, и в венах текло больше антибиотиков и обезболивающих, чем крови. Моя воля оказалась сильнее тела, и она вытащила меня из могилы. Раньше я бы никогда не назвала себя человеком сильной воли, но теперь с этой мыслью я открыла глаза.
Поэтому мое спасение было не просто удачей, это было чудом.
- And may the odds be ever in your favour , - говорила на сцене одиозная Эффи Тринкет – по телевизору показывали “Голодные игры”. Мне и раньше нравился этот фильм, но, наверное, только сейчас я поняла, что значит выжить вопреки всему. И то, что ощущаешь, победив смерть, очень далеко от триумфа.
Несколько минут я смотрела, как на экране миротворцы уводят трибутов и как те прощаются с родными. Со своими родными я бы даже не смогла проститься. И сейчас они, наверное, с ума сходят – не знают, где я и что со мной. Как только смогу встать, сразу же позвоню им. Я попробовала приподняться, но боль свалила меня на подушки.
- Еще рано вставать, - сказал голос у стены.
В кресле сидела Рейчел, безукоризненно причесанная, шикарно одетая – если у нее и были какие-то переживания, то от них пахло духами Chanel. В руке у нее была бутылочка диетического йогурта.
- Скоро придет доктор. Мы заплатили ему, чтобы он не заявлял в полицию об огнестрельном ранении, тем более что ты просто стреляла по мишеням, и пуля рикошетом попала тебе в бедро. Дэниел сказал – чем глупее, тем правдоподобнее. И я согласилась. Нам не нужен еще один скандал, чтобы в газетах написали, что Хейли отстреливают друг друга, как бешенных собак. Хватит нам уже и того, что натворил Джонатан.
- Если бы только вы попытались когда-то его понять, приложить хотя бы одно усилие, чтобы во всем разобраться, ничего бы этого не было.
- Понять Джонатана? – Рейчел мерзко хохотнула. – Он был рожден нам в наказание, чтобы ненавидеть нас. Никакая материнская любовь этого не оправдает.
Наверное, жизненная мудрость приходит вместе с пониманием людей, и тогда они перестают быть плохими или хорошими. Начинаешь видеть, что в мире есть и другие цвета. Рейчел была тщеславной маленькой женщиной. Она знала свое место и любила указывать другим на их место. Таких, как она, тяжело любить. Но плохой матерью Рейчел нельзя было назвать. И она не заслуживала оставаться в неведенье.
- В любом случае, я рада, что вы пришли…
- Я пришла не ради тебя. Я пришла, чтобы предотвратить скандал.
Я устало закрыла глаза.
- Ради Бога, вы можете просто послушать? – я не хотела кричать, но регистр невольно подскочил. Было заметно, как Рейчел стиснула зубы. – Хотя бы раз в жизни, просто послушайте. Мне есть, что вам рассказать. Я вам расскажу такое, от чего у вас мурашки по спине пробегут. В конце концов, я заплатила за эти секреты если и не жизнью, то своим здоровьем.
Оцепенев, как каменная статуя, Рейчел молчанием разрешила мне говорить. И я рассказала ей все, что узнала от Томаса.


16 июля 2012 года

Визит человека с харизмой

На следующее утро у меня разыгрался аппетит, и доктор сказал, что это хороший знак. И все таки, желудок был чуть ли не единственным моим органом, который постепенно приходил в норму. Ни сердце, ни разум не поддавались лечению. Я не выключала телевизор, но смотрела совсем другой фильм, один и тот же, снова и снова – подвал, протекающий кран, ржавая вода, веревка, трупы, пистолет и выстрел, еще и еще. Пути Господни неисповедимы, да? Именно эти пути сталкивают лбами Робертса и Грея, Грея и Хейли, Хейли и меня, меня и Грея. Меньше всего мне бы хотелось быть звеном в этой цепи. Но именно я нажала на курок. Четыре раза. Томас заслуживал жить, как и Хейли, как и Робертс, как и я. Но вселенная уже давно запланировала эти четыре выстрела, и судьба повернула дуло в сторону Томаса.
Мне было больно. Мне было так больно. Только не там, куда попала пуля.

- Эй, - в комнату, шелестя пакетами, проскользнула Пат. – Привет.
- Привет, - я отставила поднос.
Следом за Пат вошел Робертс. Я не видела его в тот день, хотя и знала, что он вытащил меня с фабрики и привез сюда, что благодарить нужно было его. Он стал посреди палаты и уставился в окно, из которого открывался вид на угрюмые больничные блоки.
Пат, как мне показалось, было неловко находиться рядом со мной. Она виновато отводила глаза, нервно улыбалась.
- Как ты? После всего этого?
- Хочу домой.
Рассказывать ей о своих переживаниях я совсем не хотела, потому что Пат на самом деле не хотела это услышать. Да и вообще, мне в тот момент совсем не нужно было сочувствие.
- Я принесла тебе кое-что, - она показала на пакеты. – Здесь одежда, пара книг, сладости. В больнице такого не дают.
- Нет, не дают.
Пат переступила с ноги на ногу, не зная, что делать. Она положила пакеты на кресло и села рядом со мной. Минуту или даже две она просто смотрела перед собой, а потом вдруг взяла меня за руку. У нее задрожали плечи и она разрыдалась.
- О, Пат, - я обняла ее.
- Спасибо тебе. Спасибо. Мама все нам рассказала.
- За что спасибо?
- За то, что вернула нам покой, что вернула нам Джонатана, хотя бы память о нем. Ты бы видела лица моих родителей. Они уже давно не были такими. Они будто все эти годы были мертвы, а ты их вернула к жизни. Ты такая храбрая.
- Я что угодно, только не храбрая.
Мне еще долго не удавалось успокоить ее.
- Ненавижу такие моменты, - вклинился в разговор Робертс, - когда вы, женщины, плачете. Никогда не знаю, что нужно делать.
Но я не плакала. В какой-то момент мне захотелось, но порыв был слишком слабым, чтобы преодолеть стену, которая выросла между мной и окружающим миром. Я стала сильнее, я думаю, и слезы больше не были моим проявлением горя. В памяти снова прогремели выстрелы. И палец будто бы почувствовал холод курка.
- Если подашь салфетки – тебе это зачтется, - Пат улыбнулась сквозь слезы.
Робертс подал ей коробку салфеток. Пат утерла слезы.
- Хочешь кофе? Я могу купить в буфете, - предложила она.
У меня не было желания пить кофе, но Пат так хотела быть полезной, что я не смогла ей отказать.
- Ты хорошо выглядишь – уверена, скоро тебя выпишут, - она взяла сумку и упорхнула, как маленькая серая птичка. Думаю, ей доставляла удовольствие эта возможность заботиться о ком-то – это добавляло ей значимости.
- Заливает, - сказал Робертс, как только она вышла. – Ты отвратительно выглядишь. Синяки под глазами. Похудела.
- Ну, спасибо, - я подмостила под спину подушки и села поудобнее.
- Как ты?
Как я? Я и сама задумалась над этим. На самом деле, установленные этикетом стандартные фразы, отвечающие на этот стандартный вопрос, были очень далеки от моего настоящего состояния. “Нормально”, “все в порядке”, “потихоньку” – какие безликие слова. Но ничего другого никто в ответ и не ждет.
Я пожала плечами, оставляя Робертсу место для фантазии.
- Было бы неплохо знать, что делать дальше и как дальше жить.
Робертс кивнул так, будто понимал меня. Понимал ли?
- Ну, я не умею толкать умные речи. Это было по части Томаса, но он себя немного дискредитировал, да? Думаю, единственный вариант для тебя – это поднять свой зад и идти дальше.
- Я во стольких вещах заблуждалась – хорошее оказалось плохим, а плохое – хорошим.
- Это ты обо мне? Я оказался хорошим? – он развратно подмигнул.
- Нет, насчет тебя я все еще не уверена.
- Да брось! – отмахнулся он. – Я клевый парень. Выбери ты меня – и ничего бы этого не случилось.
- Нет уж, Хейли был интеллигентом.
Робертся фыркнул.
- Зато у меня харизма. У кого в нашем мире она есть? Только у меня и у Роберта Дауни Младшего .
Я рассмеялась. Так приятно было просто рассмеяться над чем-то.



5 августа 2012 года

История без эпилога

Я медленно шла на поправку. Меня выписали через неделю, и Рейчел предложила мне остаться у них. В последний день в больнице она приехала со своим мужем. Оба не знали, как себя вести. К счастью, они не благодарили меня и не рыдали. Достаточно было уже того, что они были не безразличны. Уже даже это заставляло меня чувствовать себя неловко.
Несмотря на то, что всем стало известно о махинациях Грея, вернуть деньги Хейли не могли – вся сумма действительно была перечислена на счет благотворительного фонда – последний широкий жест Томаса.
Но Хейли и Робертс не были разорены. Они удержались на плаву за счет своего мелкого бизнеса по поставкам. И все-таки родителям Джонатана пришлось расстаться со своим большим и по-соломонски роскошным домом в Лондоне и переехать в дом всего с тремя спальнями и неподобающе маленькой столовой.
Из Европы привезли Хелену. Мне пришлось повторить свою ложь о том, что папа надолго уехал, но мне показалось, она все поняла.
Даже спустя две недели мне было тяжело ходить, я все время лежала в постели у себя в комнате. Хелена приходила ко мне рано утром и садилась рядом раскрашивать картинки. Я притворялась, что сплю, а сама наблюдала за ней, пока она разукрашивала Шрека зеленым, а кота в сапогах оранжевым. Мне нужно было привыкать, что в жизни теперь я не одна, теперь нас всегда будет двое. Это была странная, даже некомфортная мысль.
Заботами Пат, которая читала в Интернете о разных зарядках и процедурах, я начала ходить. Поначалу у меня занимало несколько минут спуститься по лестнице. Но дело шло на поправку.
Как-то утром Пат вошла в мою комнату с широко раскрытыми от страха глазами. Шел мелкий дождь. Я читала, расположившись на подушках в эркере.
- Что случилось?
- Внизу тебя ждут.
- Кто?
- Из полиции.
Последнее ее слово медленно осело на меня.
Они сидели в гостиной. Мне пришлось собрать в кулак силы и волю, чтобы войти не хромая.
Их было двое – пожилой следователь и его помощник. Оба в серых костюмах. Помощника можно было даже назвать симпатичным. Он улыбнулся мне самым дружелюбным образом. Но в руках у него был блокнот и ручка – готовые записывать мои показания. Я села на диван напротив. В комнате уже были Рейчел и Роберт – они со своим обычным непроницаемым видом сидели в креслах по обеим сторонам от меня. Пат жалась у двери.
Следователь представился Гевином Стивенсоном. Его помощника звали Эйдан Фрейзер.
- Миссис Хейли, я так понимаю? – первым долгом спросил следователь.
- Да. Я вдова.
- Вы знаете, почему мы здесь?
- Наверное, это как-то связано с моим заявлением.
Следователь нахмурился.
- Не совсем.
- Два дня назад на старой заброшенной фабрике мы нашли три трупа, - молодой Эйдан Фрейзер достал из папки фотографии с места преступления.
Я ощутила, как все в комнате сжались.
- Вы узнаете кого-нибудь из них?
Не теряя самообладания, я подтянула фотографии к себе. На первой был незнакомый мужчина, один из тех, что гнались за мной по ночному городу. Его тело лежало в неестественной позе. На следующей фотографии крупным планом было снято его лицо, бледное, с запекшейся кровью. Я отложила его снимки в сторону, покачав головой.
- Его не знаю.
Дальше были фотографии его подельника. Я отложила их тоже. Но я вовремя вспомнила, что в полиции описывала портрет человека, пробравшегося в мой дом.
- Хотя, он, кажется, похож на того, кто украл мои документы, - как бы невзначай заметила я. Следователь и помощник переглянулись, хотя я и не знала, было ли это хорошим или плохим знаком. – И у этого такие же ботинки, - об этом я тоже говорила в полиции.
И потом я увидела Томаса. Его голова лежала на гравии. Когда-то красивое лицо было похожим на маску смерти. Я совершенно искренне закрыла рот рукой в попытке подавить истерику.
- Вы узнали его?
- Да. Это Томас Грей. Друг моего покойного мужа.
- Возможно, вы последняя, кто говорил с ним. Мы установили, что последние принятые на его мобильный звонки были сделаны с телефона, который числится за вами.
- Может быть.
- Не могли бы вы вспомнить, когда говорили с ним в последний раз?
Я задумалась, хотя совершенно четко помнила дату.
- Наверное, недели три назад.
Мистер Фрейзер записал это в свой блокнот.
- А почему после этого вы ему больше ни разу не звонили? – допрашивался следователь Стивенсон.
Этот вопрос поставил меня в тупик. Тут Рейчел всплеснула руками – и все посмотрели на нее.
- Извините, я совсем забыла предложить вам чаю, - она встала. – Не каждый день в твой дом приходит полиция – меня это немного… ошеломило. Так может быть, чаю? У меня сегодня прекрасная выпечка.
Образ радушной домохозяйки плохо сидел на ней, но ни следователь, ни его помощник ничего не заметили.
- Спасибо, очень любезно с вашей стороны, - следователь улыбнулся миссис Хейли, и она ушла, выиграв для меня несколько секунд, чтобы подумать. – Так почему вы не звонили Томасу Грею все это время? Насколько я знаю, он вел ваши дела, и вы достаточно часто виделись с ним.
- У нас возникли разногласия.
- По поводу чего?
- По поводу документов. Он медлил с оформлением опекунства, а мне нужно было поскорее уехать.
- Из-за этого вы поссорились? – уточнил он.
- Нет, не только из-за этого. Я постоянно получала письма с угрозами. Мне даже начали звонить на мобильный, и у дома я все время видела один и тот же черный минивен Додж.
Следователь и помощник снова как бы невзначай переглянулись. И я поняла, что они нашли машину возле фабрики.
- Томас уговорил меня написать заявление на Дэниела Робертса, - продолжила я после короткой паузы.
- Почему именно на него?
- Потому что, он угрожал мне при свидетелях. В общем, он, - о попытке изнасилования лучше было не говорить, - всегда вел себя агрессивно по отношению ко мне. Особенно, когда я получила деньги по наследству. Я не доверяла ему и даже боялась его. Я сама подозревала его в этих угрозах.
Фрейзер все писал.
- А сейчас? Вы его уже не подозреваете?
- Нет. Я согласилась перевести деньги на счет Робертса. Но когда подписывала документы, я увидела, что речь шла совсем не о нем, а о каком-то благотворительном фонде. Я поняла, что за всем этим стоял Томас Грей.
- Миссис Хейли, эту машину вы видели у своего дома? – молодой помощник протянул мне еще одну фотографию.
Я коротко кивнула.
Рейчел вернулась со служанкой – та несла большой поднос с чайником и чашками. Они обе окружили следователя и его помощника заботой. Пока они были заняты, я взглядом показала Пат, чтобы она ушла, потому что мне казалось, она вот-вот бездыханно сползет по стене.
- Очень вкусные булочки, миссис Хейли, - молодой Фрейзер казался голодным. У него на стол сыпались крошки.
Пока они ели и пили чай, я обдумывала, что скажу дальше. Когда я взглянула на Роберта, он одобрительно кивнул.
- Как вы думаете, мистер Стивенсон, что произошло? – спросил Роберт.
- А как вам кажется? – глаза следователя сузились.
- Скорее всего, они были сообщниками. И что-то не поделили.
Фрейзер отставил чашку, чтобы сделать очередную запись в своем блокноте.
- Очень может быть, - седая голова Стивенсона согласно кивнула.

На месте преступления было многое, что оставляло вопросы открытыми. Трое были убиты из одного пистолета, но эксперты в области баллистики могли легко доказать, что эти трое не могли убить друг друга без постороннего вмешательства. На гравии возле фабрики были следы шин от машины, от машины Робертса. Но доказательств моего присутствия они найти не смогли. Первое время мне запретили выезжать из страны, но следствие очень быстро зашло в тупик. Не было ни одного свидетеля, никаких доказательств, кроме смутных догадок, которые противоречили одна другой. Дело закрыли, списав все на перестрелку между соучастниками преступления.
Печальная история Томаса Грея осталась без эпилога.



27 августа 2012 года

Темный рай

На том же берегу, стоя перед теми же волнами, я слышала совсем другую песню Ланы дел Рей, чем тогда, в тот вечер, в тот вечер абсолютного счастья.

Your soul is hunting me and telling me
That everything is fine,
But I wish I was dead.
Everytime I close my eyes,
It’s like a dark paradise.
No one compares to you,
I’m scared that you won’t be waiting on the other side .

Твоя душа преследует меня и говорит,
Что все в порядке,
Но мое желание – только умереть.
И каждый раз, когда я закрываю глаза,
Я будто в темном раю.
Таких как ты больше нет,
И я боюсь, что там, по ту сторону жизни, ты меня не будешь ждать.

Я сидела на мокром песке. Волны накатывали мне на ноги. В руках я держала урну с прахом. Это то, что я должна была отпустить.
У меня навсегда останется этот маленький домик-ракушка, в котором, как в шкатулке, я буду хранить воспоминания. Может, я буду приезжать сюда, проводить время в одиночестве, когда Хелена будет гостить у своих родственников. Пусть и Джонатан останется здесь.
Я зашла дальше в воду. Море покачивалось вокруг меня. Я открыла крышку и высыпала прах в воду.
- Оставайся здесь, милый. Нам здесь было хорошо.



15 сентября 2012 года

Старое начало новой истории

Пришло время возвращаться домой.
В аэропорту объявили посадку на мой рейс. Робертс отдал мне билеты. Пучками пальцев я ощутила шероховатость бумаги – это было ощущение самой жизни – я возвращалась домой.
- Можно я понесу мой билетик? – Хелена потрясла меня за руку.
- Конечно, - я сложила билет и сунула в карман ее замшевой курточки. – Здесь он не потеряется.
Прощание с Робертсом было неловким. Я вряд ли могла считать его своим другом, но кем еще можно было считать человека, спасшего тебе жизнь? Другие воспоминания в таком случае нужно было просто забыть.
- С тобой все будет в порядке? – спросил он, пожимая мне руку.
- Да, я сильная. Теперь я это знаю.
- Теперь все это знают.
Еще несколько секунд неловкого молчания.
- Ладно, нам пора идти.
Мы с Хеленой покатили прочь свои чемоданы.
- Я скоро приеду к вам! – крикнул Робертс нам вдогонку, вытянув голову над толпой.
- Что? – я остановилась.
- Я к вам приеду!
- Зачем?
Он что-то сказал с самодовольным видом, но его слова заглушило объявление посадки на рейс в Париж. Я согласно кивнула, сама не зная, с чем соглашаясь. Мы с Хеленой подошли к пункту регистрации. Я отдала паспорта. Наши чемоданы взвесили и увезли.
- По-моему, ты нравишься дяде Дэни, - весело сказала Хелена, на ходу почесывая колготки на правой ноге.
- С чего ты взяла?
- Он же сам это только что сказал!
- Этого еще не хватало, - сказала я, но мысль о Робертсе на этот раз уже не была такой отвратительной. Однако другие чувства, чувства к Хейли, все еще были свежи.
Нашу ручную кладь проверили и пропустили нас в зал ожидания.
Уже через полчаса мы были в небе. Лондон ушел у нас из-под ног.
Англия. Для меня это было странным местом. Улетая, я забираю из Англии разнообразный багаж. Я везу с собой не только эти четыре выстрела, не только ненависть и страх. Я запомню маленький коттедж-ракушку на берегу моря и несколько коротких дней счастья, безумного, необъятного счастья. Я ни о чем не жалею.
Стюардесса предложила нам выпить. Хелена захотела вишневого сока. Я заказала черный чай с молоком.
Хелена достала из рюкзака раскраски и карандаши. Они рассыпались по полу, и Хелена полезла под кресло их собирать.
- Хочешь раскрасить принцессу Фиону?
- Конечно. Какого цвета сделаем ей волосы? – я опустила откидной столик.
- Возьми коричневый.
Хелена разрисовала принцессе платье, а я – косу.
Когда Хелена уснула, я открыла тетрадь и задумалась над тем, что написать. В голову пришли старые строки, и я записала их: “Меня зовут Лера Савина, и я никто. Имя – это все, что у меня есть, все, что идентифицирует меня в толпе тысяч людей, как и я, обозначенных цифрой ноль”. Как много людей могут начать свою историю с таких слов, даже не представляя себе, как сильно они заблуждаются.

Сноски:

[1] С лат. – “кормящая мать”, в современном мире обозначает высшее учебное заведение.

[2] Измененная фраза из романа “Шагреневая кожа” Оноре де Бальзака: “Слава – товар не выгодный: стоит дорого, сохраняется плохо”.

[3] S;;igkeit (с нем.) – сладости.

[4] С англ. – Здравствуйте.

[5] С англ. – Я ваш новый секретарь.

[6] С англ. – Они что, шутят?

[7] С англ. – Где мой кофе?

[8] С англ. – Будет готов через секунду.

[9] Фраза Энн Ширли, героини романа канадской писательницы Люси Мод Монтгомери “Энн из Зеленых крыш”.

[10] С англ. – 25 процентов? Этого должно быть достаточно. Отличная работа, Том. Думаю, ты знаешь, как я ценю твою помощь.

[11] С англ. – Я тебе перезвоню, Том.

[12] Фраза взята из фильма “Служебный роман”.

[13] Фраза взята из романа Френсиса Скотта Фитцджеральда “Великий Гэтсби”.

[14] Добрый вечер (нем.).

[15] Лукас Корсо – герой романа Артуро Переса-Реверте “Клуб Дюма, Или тень Ришелье”. По сюжету книги Лукас был букинистом и занимался поисками оригинала “Книги о девяти вратах в царство теней”.

[16] Жена Владимира Ильича Ленина, отца Октябрьской революции.

[17] Герой повести “Хоббит” и трилогии “Властелин колец” английского писателя Джона Р. Р. Толкина.

[18] Складень – форма церковного алтаря, распространенная в Европе.

[19] Триптих – форма складня, состоящего из трех картин или барельефов, объединенных одной идеей.

[20] Это портье, мадам (нем.).

[21] С англ. – Сука!

[22] С англ. - Лера, это я.

[23] Фраза взята из сериала “Секретные материалы”.

[24]Гемограмма(греч. haima кровь + gramma запись) — клинический анализ крови. Включает данные о количестве всех форменных элементов крови.

[25] Трансфузия (лат. transfusio - переливание) – переливание крови.

[26] ТКМ – трансплантация костного мозга.

[27] Отрывок из юмористической повести Джерома К. Джерома “Трое в лодке, не считая собаки”, пер. – М.Донской, Э.Линецкая.

[28] Фраза из “Ромео и Джульетты” Уильяма Шекспира.

[29] Измененная строка из стихотворения русского поэта Дмитрия Быкова.

[30] Речь идет об Альберте Эйнштейне, авторе теории относительности.

[31] Фраза взята из романа Ильфа и Петрова “12 стульев”.

[32] Выдержка взята из книги “Номери, які контролюють твоє життя. А. Тріска. Пер. з англ., Київ, 2003”. На русский перевод автора.

[33] Дементоры – магические существа в книге о волшебнике Гарри Поттере, автор – Джоан Роулинг, которые охраняли узников тюрьмы для волшебников.

[34] Члены семейки Аддамс из комиксов Чарльза Аддамса.

[35] Пангея (др.-греч. ;;;;;;; — «всеземля») — сверхконтинент, объединявший практически все ныне существующие материки Земли. Пангея существовала в конце палеозоя и начале мезозоя.

[36] Made in China(с англ.) – сделано в Китае.

[37] Лежит камень в степи – стихотворение Владимира Высоцкого.


Рецензии
Отлично сестра! начало нравится! вы окунули меня в юность, в 15 лет я подрабатывал в деревне , цеплял за трактор волокушу,работа была не пыльная, было много времени между циклами цепляния, у деда было 2 книге в доме , кто то подарил ему на день рождения, одну я сразу не вывез а вот вторая затянула , я забыл имя писателя помню что какой-то венгерский автор так вот там описывалась судьба одной молодой девушки работающей парикмахером во время антисоветского восстания в Будапеште, ваша стилистика очень похожа. Читаю дальше.

Виталий Балтика   18.07.2016 00:29     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 24 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.