Глава 43. Первые друзья

                После уроков, если стояла хорошая погода, не торопились идти домой. Шли через воинскую часть, проходная которой, в виде будки, стояла перед мостом речушки Барцханки, и я каждый раз невольно вспоминал, какой она была пять лет тому назад: полноводной и стремительной настолько, что не решился бы в неё зайти, но местная ребятня купалась вовсю.

Сейчас же, возможно, из-за того, что наверху поставили плотину  с электростанцией, речка обмелела, можно пройти по выступающим камням и не замочить ноги.

Лениво, оттягивая приход домой, забредали на спортивную площадку воинской части, с турниками, до которых не могли дотянуться.

Кто-то пытался подняться по гладкому деревянному шесту, отполированному не одной сотней рук.

Все прыгнули с разноуровневых площадок. До сих пор помнится неприятно сильный удар ступней о твёрдую землю, поэтому не рискнул прыгать с самой высокой площадки.

Непонятно для чего, стоял высокий и широкий деревянный пандус, с которого несколько мальчиков скатились на ягодицах. Я подумал: здесь большой шанс протереть дыру на брюках, а они у меня были единственными.

Мой сосед по парте, Славка Чернов, сказал, что другие мальчики иногда втыкают в доски пандуса лезвия бритвы.

Я моментально представил последствия такого скольжения и отказался от намерения, скатиться.

И другие мальчики тоже не стали рисковать, словно услышали его слова, возможно, до этого у них был об этом разговор, я-то среди них был новеньким. Пандус  огромный, и по ширине тоже, танк съедет, да и целых три сразу, можно и не заметить маленькое бритвенное лезвие.

В Верхнем городке не одна тысяча солдат, поэтому в субботу и в воскресенье показывали фильмы в нескольких местах почти одновременно. Если не было дождя, то на улице, в летнем к/т, где для солдат стояли длинные скамейки, а перед сеансом вывешивали белое полотно. Сюда приходили все местные ребята, спускались даже из Салибаури.

Большой выбор затруднял предпочтение, бегали с одной площадки на другую, выбирали более интересный фильм. Иногда, закончив смотреть фильм в одном месте, успевали на середину другого фильма.

Там я посмотрел «Дикая Бара», «Лурджа Магданы», «Арсен» – режиссера М. Чиаурели, о благородном разбойнике, грабящем богатых, и защитнике бедных. Любимый фильм Сталина, который в молодости грабил банки, но отдавал деньги не бедным, а революционерам, которые на эти деньги безбедно жили за границей и готовились свергнуть царя.

 Детям с малых лет прививали мысль, что отнять добро у богатого - это правильный и благородный поступок. Но, попутно, прививался патриотизм, гордость за Родину. Какое счастье, что мы родились в СССР!

Более новые фильмы показывали в кирпичном клубе, где днем окна затемнялись шторами. Но туда прорваться намного сложнее. В  лучшем случае, после начала журнала, в худшем — после начала фильма, когда дежурному надоедало стоять возле дверей, и он находил свободное место.

Мы прошмыгивали в зал и усаживались перед самым экраном или в боковых проходах, чтобы никому не мешать. Вели себя тихо, понимая, что иначе перестанут пускать в зал. Что иногда случалось: мы в тоске стояли перед окнами, прислушиваясь к голосам актеров, прорывающихся сквозь окна, в надежде, что дверь откроется и мы проскочим.

Любимым фильмом был «Смелые люди», в главной роли актёр обаятельный Сергей Гурзо, которого мы считали самым красивым среди актёров и очень жалели, что его очень редко снимают. Мы ещё не видели Николая Рыбникова, который тоже покорит наши сердца.

Именно этот фильм привил любовь к ипподромам, скачкам на лошадях,  с замиранием сердца смотрели, как герои противостоят немцам. Мы не знали, даже представить не могли, что сценаристы — бывшие зеки, Михаил Вольпин и Николай Эрдман получат Сталинскую премию.

Действие фильма происходило на конном заводе, а жеребец Буян с жокеем Гурзо постоянно приходил первым. Но началась война и Буян достался немцам. Наш герой, во время купания коней в небольшой речушке, смог украсть своего коня, за которым никто не смог угнаться. Это был очень патриотичный фильм.

По воскресным дням иногда ходил в кинотеатры города на детские сеансы, плата — один рубль. Отчётливо запомнилась мысль о дороговизне взрослых билетов — от четырёх до пяти рублей в зависимости от ряда. Первые ряды самые дешёвые — по три рубля.

В какой-то день посмотрел фильм «Садко». Не очень интересный для мальчика моего возраста, как всякая сказка, но сильное впечатление произвела птица Феникс с необычайно красивым женским лицом с тонкими чертами, в которых угадывалось нечто восточное, да ещё под музыку, которая усиливала восприятие.

В этом взгляде была видна нечеловеческая жестокость, не знающая милосердия и снисхождения. Ничего подобного доселе не видел. Не зря актриса через одиннадцать лет снимется в роли Гадины в фильме «Королевство кривых зеркал».

Много позже узнаю, что это лицо было Лидии Вертинской, урождённой Циргвава 14 апреля 1923 (Харбин, Китай), матери Анастасии и Марианны. Умрёт в канун Нового года 2014 на девяносто первом году жизни, ровесница моей матери.

Мальчики из соседних домов держатся кучками. Я с поселковыми ребятами кофеинового завода. Рядом Шурик, моложе меня на два года, поэтому и на полголовы ниже, живет в том же бараке, что и я, но, этажом ниже,  в пристрое между столбами, на которые опирается барак, стоящий на склоне горы. Почему-то в этот день, он, самоутверждаясь, постоянно задирал меня.

Старался не реагировать на него. Он же, моё поведение принимал за трусость, и всё нахрапистее наседал. Я несколько раз предупреждал, чтобы не приставал. Но он почему-то решил, что может подчинить меня себе, словно был старше возрастом, или сильнее.

Терпеть дольше было унизительно, и я, впервые в жизни ударил младшего, понимая, что поступаю плохо. Он явно слабее меня.

Второго удара не понадобилось. Он понял, что я не покорюсь, лишь огрызнулся угрозой шпаны, мол, еще покажет, и отошел. Я так и не понял, что его надоумило? Почему ему вдруг пришла такая блажь, подчинить парнишку намного сильнее себя? То ли его ввело в заблуждение моя незлобивость: при общении с ним, никогда не пытался поставить себя выше. То ли его науськали другие ребята, и он решил проверить, чего я стою? Вероятно,  такие, как он, и становятся вожаками стаи.

С тех пор он перестал меня замечать, полностью игнорировал. Впрочем, наши пути  почти не пересекались. До этого недоразумения он, почему-то, мне нравился, симпатичный парнишка. Я охотно с ним общался. Мы могли бы подружиться, если бы не его блажь настоять на своем превосходстве и подавить злобной настырностью.

Я никогда не нарывался и не напрашивался на драку, поэтому никогда не дрался, и не знал, смогу ли? Старался не дружить с агрессивными, кто пытался обидеть.

Впрочем, таковых было мало из-за моего обманчивого вида: моя ширококостность создавала впечатление силы. Я тогда этого не понимал, и думал, что все ко мне относятся дружески. Ну, если не все, то ближние.

Через год Шурик полностью исчез из моей жизни, они куда-то переехали. Но мелко напакостить он, всё же, смог. Вполне возможно, что это был не он, а другие пакостники.

 Как-то в субботу, после школы мы пришли в воинскую часть и не стали уходить домой, дождались нового фильма «Карнавальная ночь», который смотрели во все глаза, не отрываясь от экрана.

В те времена многие мальчики носили свои портфели через плечо, протянув брючной ремень через ручку. Очень удобно, обе руки свободны. Чтобы портфель не мешал, его откидывали за спину, там он всегда и находился.

Кто-то, во время фильма, срезал ножом мой ремень. В перерыве между частями фильма, я вдруг почувствовал слабину ремня,потянул и увидел разрезанный ремень. Оглянулся на сзади сидящих ребят, но они не отреагировали, словно не знали причину моего взгляда. То ли кто-то из них решил позабавить себя, то ли Шурик решил себя ублажить хоть так. Но его поблизости не увидел.

Коля Кагляк жил с матерью и старшей сестрой в торцевой комнате, поэтому у них в комнате было единственное окно, выходящее на двор, где через тропинку ухаживали за маленьким огородом, между мандариновой плантацией и обрывом. Огород служил подспорьем к нищенской зарплате уборщицы на заводе.

Мы жили почти рядом, через одну комнату, и на какое-то время сдружились. Он приглашал к себе и всякий раз начинал бороться со мной, что при нашей разнице в два года, было не совсем честно.

Ему нравилось одерживать надо мной верх, побеждать. А я не понимал, почему наша встреча должна заканчиваться обязательной борьбой  и моим унизительным распятым положением на кровати? И наша дружба прервалась.

В поселок часто приходил Славка Чернов, который сидел со мной за одной партой, хотя и был старше на один год. Задержался в шестом классе на второй год. Мы вместе возвращались со школы. С ним было проще. Он не набрасывался на меня с борьбой, больше совместных интересов. В этом возрасте разрыв даже в один год имел психологическое значение.

У Кагляка уже проснулась сексуальная агрессивность, о которой он не имел представления, сам не понимал, почему он делает так, а не иначе? Ему нравилось так делать, думал, что и другим это нравится.

Школа, примерно, в четырех километрах. Осенью и зимой частые проливные дожди, порой на весь день, с небольшими перерывами. В класс приходил мокрым и озябшим.

Аня подсказала матери, купить в аптеке дешевой желтой клеенки, и она же, сшила длинный плащ на вырост, лет на пять, который прекрасно защищал от дождя, хотя был очень тяжел и неудобен.

Большой капюшон налезал на глаза, приходилось часто вынимать руки и всё время поправлять под холодными струями дождя. Ни у кого в школе не было столь оригинального плаща.

Но никто не смеялся надо мной. Может, кто-то и завидовал, был беднее меня, что трудно представить. От простуды и заболеваний плащ меня спас.

В классе на левой глухой стене висела длинная вешалка, которой хватало на всех учеников — всегда были свободные крючки, на них я и вешал свой длиннополый плащ, пригодившийся только на один этот сезон, больше я его не надевал из-за несуразности.

Лишь однажды за зиму выпал мокрый снег. На перемене мы выбежали на улицу и принялись кидаться снежками друг в друга. Более сообразительные мальчики сражались под прикрытием стен школы. После моего неудачного броска зазвенело стекло в чьем-то классе. Игра затихла, и все разошлись по своим классам, хотя перемена не закончилась.

Классный учитель не допытывался, кто это сделал? Ему уже доложили. На душе муторно, что так опростоволосился: у нас и без этого мало денег. Мать тоже не ругала. Возможно, понимала, что мальчишки без шкод не смогут обойтись, то ли классный простил, не стал требовать деньги на стекло, вошёл в положение.

За нашим бараком, за рваной изгородью начиналась колхозная мандариновая плантация. Осенью начали совершать на нее набеги, набивая пазуху еще зелеными, но уже сладкими мандаринами.

 Более смелые ходили в набег чаще, прятали мандарины под кроватью. После массового сбора мандарин, мы уже открыто выходили на, уже не охраняемую плантацию, и дорывали то, что не собрали сборщики – зеленую мелочь, которая с каждым днем становилась слаще, а тонкая кожура – тверже. Реже, на самом верху дерева попадались крупные мандарины, мы доставали и их.

Денег, оставленных матерью на проживание, было лишь на самое необходимое: хлеб, вермишель для супа, картошку. В пятницу ехал на рынок и покупал продукты, которые нельзя купить в Сарпи.

 В субботу, с полной сумкой приходил в школу, ставил ее под парту, и перед последним уроком отпрашивался у классного руководителя, чтобы успеть на автобус.

 Я успевал в любом случае, но приятно, хотя бы на час раньше, почувствовать себя свободным человеком.

В автобусной кассе покупал билет – очередь небольшая. Места не проставлены. Садись, где успеешь занять место.

Однажды, на улице, рядом с базаром, увидел женщину с двумя большими рыбинами. Я подошел и поинтересовался ценой.

Удивительно дешево. По три рубля за штуку. Как раз столько у меня еще оставалось после всех закупок. Побалую мать и себя заодно, мы редко покупаем рыбу.

 С рыбинами пошел за сумкой, которую оставил у старых знакомых, где меня когда-то дразнили кацапом. Хозяйка понюхала мои рыбины и сказала:

— Рыбины уже испортились. Лучше выбросить. При покупке надо смотреть на жабры, они должны быть красными.

      Только теперь я понял, почему женщина так дешево продавала рыбу. Подосадовал на себя, что не хватило ума сообразить, дал себя одурачить. Столь коварно со мной взрослые еще не обращались, по сути, отняв последние деньги.

И вдвойне обидно, что сделала это русская женщина лет 30-ти, с приятным миловидным лицом. Пришлось отнести рыбины в деревянный мусорный ящик, стоявший возле глухой стены двора.

                Дорога в Сарпи уже привычна. Но каждый раз с удовольствием занимаю место у окна на предпоследнем сидении, здесь большая вероятность, что не придётся уступать место старикам, их перехватывают передние сидения, и с замиранием сердца слежу за уверенными действиями шофера на крутых виражах над стометровым обрывом.

Достаточно одного неосторожного движения, или отказа тормозов, и мы полетим в пропасть. Но за все года, что мы ездили, не слышали ни об одной аварии.

Правда, и скорость автобуса в горах не высокая, от десяти до пятнадцати километров в час, поэтому дорога в 13 километров напрямую, по карте, отнимала целый час, который кажется утомительно долгим, и всякий раз наступает чувство облегчения после окончания поездки.

После Гонио в автобусе заметно пустеет, и я перебираюсь на переднее сидение. Со мной никто не заговаривает, да и я никого не знаю, все на одно лицо. Женщин в таких поездках почти нет. В основном, пожилые мужчины.

Воскресенье проводил с матерью, получал наказ, что привезти в следующий раз, утром возвращался в Батуми, успевая в школу на вторую смену.

Урокам уделял ровно столько времени, чтобы не получить двойку, а всё остальное время проводил в играх или чтении книг. Иногда у ребят, детей военных, видел маленькие книги с косой полоской, которая указывала на принадлежность к шпионским повестям.

Я еще ни одной такой книги не прочитал и предполагал, что они должны быть очень интересными. Но я среди них был чужаком, со мной не делились книгами, обменивались между собой. Упрашивать и унижаться никогда не умел. Лишь бросал взгляд на обложку, запоминая название, надеясь в будущем, при случае, встретить эту книгу.

Однажды Олег, ходивший в класс с офицерским кожаным планшетом, достал из полевой сумки толстую книгу Александра Казанцева «Пылающий остров», где было два романа.

Я не выдержал и попросил почитать. Олег согласился дать, после того, как сам закончит. И, как-то, провел с собой на территорию Нижнего военного городка, куда местных мальчишек не пускали в отличие от Верхнего городка, где стояли танки. Олег жил в финском домике. Вынес книгу, и я ушел.

Дома, с жадностью принялся за чтение. Но чем дольше читал, тем сильнее угасало желание дочитывать. Убогая фантазия. Точнее, её совсем не было. Примитивное изложение, как и сам стиль. Таков же и сюжет с происками шпионов. Не смог дочитать и до середины.

 Второй роман в этой же книге перелистал и понял, что и этот не лучше.

Разочарованно, вернул книгу владельцу, даже не поделившись впечатлением. Все тогдашние романы о шпионах написаны под стертую копирку. Мне повезло, что они не попадали в мои руки.

В какой-то счастливый день в руки попала книга «Принц и нищий». Плотный убористый текст, почти без диалогов, без картинок не обещал ничего хорошего, но, начав читать, я так и не смог от него оторваться.

Я уже жалел, что книга так быстро закончилась. Я ещё не понял, что прикоснулся к классике, к вечному сюжету.

В школу приходили задолго до начала занятий, через Кофеиновый завод на воинскую часть, мимо танков на Барцханку, где в речной гальке, песке, находили множество патронов, из которых мальчишки выбивали порох, сушили и продавали охотникам по пять рублей за банку.

Мы же, поджигали порох, бросали патроны в костер, слушали, как они стреляют. Удивительно, никого не ранило. Научили разбираться в пулях. С красной отметиной – трассирующие. Заигрывались до того, что опаздывали на первый урок и выслушивали укоры.

Впереди нас за партой две девочки из Салибаури. У Любы Яценко прелестные ямочки на круглых розовых щечках, лицо простое, но стоило ей улыбнуться, как мальчишеские сердца начинали трепетать.

Славка на год старше меня, у него уже начали играть гормоны, часто донимал её, дергая за косу, заговаривал, шутил.

Она оборачивалась, улыбалась, понимая, что нравится нам. Как-то, мы попробовали проводить их, но не до поселка, побоялись салибаурских парней, которые зорко следили, чтобы чужаки не примазывались к их девчонкам.

На её подругу Юлю Пахомову, по прозвищу «Махно», веснушчатую и худую дурнушку, не обращали внимания, и, если разговаривали, то лишь потому, что она была подругой Любы, и всегда держались вместе.

      Нам было невдомек, что именно ей, а не Любе, суждено вырасти из гадкого утенка в прелестнейшую девушку.

 Через пять лет я случайно встречу её возле клуба моряков на улице Сталина, и едва узнал, так сильно она изменилась. Овальное лицо с тонкими, изящными чертами, боттичелевская красота.

Она меня узнала, мы приостановились и коротко поговорили. Я, как всегда, в страшном зажиме при виде красивых девушек, постеснялся сказать, как она прекрасна.

Ей было бы приятно это услышать от бывших поклонников её подруги. По-прежнему живет в Салибаури. И я сразу представил её судьбу. Местные ловеласы быстро приберут к рукам такую красоту и пустят бедную девушку по рукам. И красота её не прочная, быстро исчезнет.

Местных женщин, мать за глаза, пренебрежительно называет нацменками, кикелками, за их неумение хорошо одеваться, за плохое знание русского языка, за недоброжелательное отношение к русским, в частности, к ней самой.

Она повторяла то, что говорили её подруги, и не догадывалась, как и все русские, что нацменкой в Грузии была она сама. Национальным большинством здесь были грузины и аджарцы. Что обозначает второе слово, я так и не узнал, но не раз слышал, как  кто-то из аджарцев говорил: — Моя кикелка, что учудила…

Много позже мне разъяснили, кто такая кикелка, — пустоголовая, много о себе воображающая.

Непонятно, откуда у неё брался этот шовинизм? Возможно, из-за всеобщей установки на нетерпимость к проявлению национализма. Это, каким-то непостижимым образом, превращалось во всеобщую русификацию, когда в глухую, аджарскую деревню могли принять русскую учительницу, ни слова не знающую по-грузински. Подразумевалось, что местные должны знать русский.

А русских обязывали только в школе учить грузинский язык. Первое время я пытался учить, что-то помнил с первого класса, умел читать, кое-какие слова были на слуху, но к шестому классу трудно догнать всех, которые уже делали пересказы, да и ленился.

Учительница оставила меня в покое, редко вызывала, и на её уроках я делал всё, что было угодно, лишь бы не шалил. 

      Потом узнал, что освобождению от грузинского языка подлежат дети военных, нужно лишь принести справку, что я и сделал, подговорив мать, которая понимала, что грузинский язык не понадобится. Военные не распоряжались своей судьбой, и в любой момент могли собраться и уехать на другой конец необъятного государства.

Мы изучали географию и историю Грузии. Мать приносила, а я с удовольствием читал исторические книги Антоновской «Великий Моурави» про царицу Тамару, которая вышла замуж за непутевого Андрея Боголюбского.

История намного интересней географии, тем более что я умудрился пожить чуть ли не на всем черноморском побережье Грузии и мог без учебника рассказать о климате.

Где-то прочитал, или мать рассказала, что грузинский поэт Бесики был очень красив, едва ли, не считали самым красивым в мире. Что меня удивило: есть красивые женщины, а зачем говорить, что какой-то мужчина красив?

Ну да, был Квазимодо. Но в памяти Бесики остался. Когда на экране появился Вячеслав Тихонов, Павел Кадочников, то всем они понравились, даже мужчинам.

продолжение следует: http://proza.ru/2012/05/25/963


Рецензии