Культурная Контрреволюция, которая не состоится

– А давай завтра вечером опять улицы переименовывать? – предложил Юрка.

Мы отмечали День Рождения Ключа. Этот ключ я нашёл ещё в годы школьного детства: мастер, который его сделал, зачем-то выбил на колечке ключа дату: «12. 10. 1962 г.». Я этот ключ, в числе прочих, Юрке подарил: он тогда инсталляцию делал из старых ключей – «Мемуары Медвежатника» называется. Шикарная инсталляция получилась!... Ну, а мы потом каждый год День Рождения Ключа отмечали.

– Prosit! – говорю, – Поехали! За дорогого нашего именинника! – и мы опять разлили по крошечным рюмочкам самогон.

К тому времени самогонный аппарат был уже построен. Правда, примитивный: скороварка плюс змеевик из латунной трубы – под этот змеевик приходилось ставить для охлаждения кастрюльку с холодной водой, всё время менять эту воду. Скороварку я у мамы на даче забрал, а трубку Юрка у себя в мастерской нашёл. Стали думать, как из неё змеевик согнуть, чтобы, не дай Б-г, не перегнуть и не сломать. Думали- думали – ничего так и не придумали, и пошли за советом к Дяде Жене Скачкову.

Дядя Женя наш вопрос выслушал, и говорит: надо, мол, перед тем, как трубу гнуть, песок в неё засыпать – тогда и гнуться нормально будет, и не сломается, и не перегнётся.

Песок засыпать, ага… На дворе – начало октября, но что-то осень уж совсем какая-то ранняя выдалась: уже заморозки были. В той песочнице, где мы этот чёртов песок ковыряли, он весь смёрзся в камень, а у нас – ни молотка с зубилом, ни топора, ни лопаты! Чуть все ногти в той песочнице не оставили!... С грехом пополам наковыряли, привезли песок в мастерскую, выбрали из него камешки, просеяли даже – ну, и засыпали в трубу. Потом трубу эту гнули – нормально получилось! Присобачили получившийся змеевик к скороварке (предварительно, конечно же, высыпав песок и промыв всё на три раза) – получился самогонный аппарат. Запустили – гонит! Гонит!...

Решили мы Скачкова отблагодарить за совет: пригласили его в мастерскую, угостили получившимся продуктом – Дядя Женя от удовольствия даже крякнул (ещё бы! – первач идёт крепостью в 76 градусов, у нас и спиртометр заготовлен был, мы проверили!) Стали мы рассказывать на два голоса, как чуть без ногтей не остались, пока этот песок добыли – а Скачков и говорит: «Вообще-то, можно было и не песок, а соль обычную засыпать… А потом промыть…».  Задумчиво так говорит…

Ладно. Про самогонный аппарат мы больше никому не стали рассказывать, и когда гнали самогон, если кто-то к Юрке в мастерскую стучался, мы сначала аппарат прятали, и только потом двери отпирали. Художественные мастерские в бывшем доме Файнберга на Халтурина – то ещё место! – если бы тамошние художники узнали про то, что мы аппарат построили и самогон гоним, то мы бы только тем и занимались, что опохмеляли их! Так что, свою бутлеггерскую деятельность мы в строжайшей тайне хранили, хоть самогоноварение давно уже и не наказуемо законом.

…И вот, значит, говорит Юрка:

– Давай уже опять улицы переименовывать! Вот завтра вечерком на моцике и поедем – я тут пару вывесок интересных подсмотрел…

Вывесок этих уличных у Юрки уже целая коллекция набралась! Причём, ни каких попало – а старых, выпуклых таких, выдавленных из толстой жести ещё в 1940-х годах на заводе имени Куйбышева. И все почти – с ультра-революционными названиями: «ул. 25 Октября», «ул. Красногвардейская», «ул. Свердлова», «ул. Освобождения», «пер. Пионерский». Только одна вывеска с этаким патриархально-провинциальным названием: «ул. Провиантская», её мы тоже вместе снимали.

Дело так было. Поехали мы на очередной свой «пленэр» в район строительства нового Ангарского моста: там кварталы старой деревянной застройки под снос идут, и в выселенных домах да по дворам есть, каким антиквариатом разжиться. Мы и разживались: то самовар угольный найдём, то старинные амбарные замки, то радиоприёмник винтажный, то ещё какое-нибудь счастье коллекционерское…

Так вот: едем мы, значит, вдвоём на его грузовичке, всё честь по чести – сами погрязнее оделись, в кузове инструмент лежит и лестница-стремянка – на всякий случай. Юрка всё на дома смотрит, на углы: высматривает свои любимые таблички с названиями улиц, старые номерные знаки домов и кварталов. И вот мы сворачиваем на Провиантскую – там, кстати, от века асфальтового покрытия не было, будто и не городская улица, а какая-то деревенская – и тут он на углу одного из домов эту табличку видит… «ул. Провиантская»! Название-то какое – хоть на холодильник вешай вместо магнита!...

Всё! Надо снимать табличку! Но тут возникает неожиданное препятствие: возле ворот дома лежит гора угля, и какой-то дедуля этот уголь во двор на тачке возит. Вернее, не возит, а загружает, чтобы во двор увезти. И выражение лица у этого дедушки, надо сказать, склочное весьма.

– Как думаешь, – спрашивает Юрка, – успеем мы лестницу поставить и открутить эту «ул. Провиантскую», пока он свой уголь разгружать будет?

– Нет, – говорю, – по-любому не успеем. Сам знаешь: там, наверное, гвозди дюймовые, да ржавчиной своей в доски вросли – пока с ними возиться будем, он уже и вернуться успеет. К тому же, когда гвозди выдёргивать будем, треску будет – мама, не горюй!...

– А что же делать? – опять спрашивает Юрка, – ждать, пока он весь свой уголь перевезёт? Или уж вечером подъехать?...

– Погоди, – говорю, – попробую с ним договориться. Вдруг, да получится. На крайняк, предложу ему полтиник…

Выхожу из машины, подхожу к деду: так, мол, и так, мы тут старину всякую собираем, хотим у вас во-он ту ржавую вывеску с названием улицы от угла дома снять. Можно?

– А сымайте! – весело отвечает дедуля, – здеся, один хрен, всё ломать будут скоро! Сымайте! Тока вам лестницу надо: табличка-то шибко высоко висит!

– Лестница, – говорю, – имеется в наличии, – а сам машу Юрке утвердительно: мол, таможня даёт «добро»!

Юрка без лишних слов вытаскивает из кузова лестницу, выдергу, пассатижи, и лезет снимать вожделенную табличку. Я стою рядом, держу стремянку, а наш дедуля – тут как тут! – постоял, поглядел, как Гимов там на верхотуре корячится с этой табличкой, да и убежал к себе в ограду. Через секунду возвращается бегом – и откуда такая прыть в его годы? – с огромным ломом наперевес! «Всё, – думаю, – хана нам! Не иначе, как у деда мозги совсем набекрень, и он нас этим ломом сейчас здесь же уложит и в куче угольной трупы наши зароет! А вместо памятника с эпитафией, будет у нас одна на двоих старая ржавая табличка: «ул. Провиантская»…

Но зря я так подумал: дед нёс нам лом, чтобы нам эту табличку сподручнее отрывать было, это он нам посодействовать решил! Пришлось объяснить ему, что всё, мол, в порядке, что ломом эту вывеску от стены отколупывать будет неудобно… А он, услышав всё это, всё равно не сдаётся:

– А чё, парни, – спрашивает он, – вы, кроме вывесок этих, больше ничё старинного не собираете? А то у меня есть тут…

– А что есть-то?  – спрашиваю я, пока Юрка там с ржавыми гвоздями возится.

– КолокОл! – повергает меня в смятение дед, произнося это слово именно так, с ударением на последний слог, – старинный колокОл! Щас принесу!... – и убегает обратно в дом.

– Слыхал?... – тихо спрашиваю Юрку, – «колокОл» у него, видите ли!... Что за «колокОл»?

– Ну, колокОлы – это по твоей части, - из своего поднебесья философски отвечает Гимов, терзая последний гвоздь, – колокОлы ты у нас собираешь, вот и договаривайся с ним…

И я договорился с ним тогда – всё за тот же полтинник. А через час мы уже сидели в мастерской у Юрки и любовались на свои трофеи: он – на уличную табличку с провинциально-патриархальным названием «ул. Провиантская»,  а я – на бронзовый поддужный ямщицкий «колокОл» с надписью «Даръ Валдая» на юбочке. А рядом на плитке пыхтел самогонный аппарат, капал по капельке из змеевика самогон-первач, мы сдвигали крошечные рюмочки и пили – «за ветер добычи, за ветер удачи, чтоб зажили мы веселей и богаче!»

*          *         *

…И вот, сидим мы, стало быть, День Рождения Ключа отмечаем, общаемся. Сначала про таблички эти поговорили – мы эти наши рейды за ними называли «мероприятиями по переименованию улиц» – а потом на тему выставки перешли. Юрке тогда намекнули в Союзе Художников: мол, пора бы и о персоналке подумать – вот он и вызвонил меня, для совместного «мозгового штурма», так сказать. Ну, а День Рождения Ключа и самогон – это всё для антуража, это не главное… Главное – выставка.

– Значит, так! – говорит Юрка, – в Союзе меня так сориентировали: мол, к следующему сентябрю уже надо, чтобы всё было готово! В начале сентября можно будет и выставиться – только нам с тобой надо какую-то концепцию придумать, чтобы не просто инсталляции и бриколлажи развешать по стенам, но чтобы всё это как-то увязано по смыслу между собой было…

– Не сомневайся, – отвечаю ему, – всё увяжем и привяжем! Ты, главное, скажи, какие работы на эту выставку пойдут? А уж мы придумаем, как их «закольцевать» между собой…
– Ну, – начинает перечислять Гимов, – естественно, все светильники выставим! Мы их там от розеток запитаем, включим – лампы мигать будут, этакий экшн получится! Потом, непременно «ФотоШкафЪ» надо будет выставить – он тоже очень выигрышно смотрится, будет к себе внимание посетителей привлекать. Потом – столик-«рулетку», проигрыватель, шифоньер…

– Вот-вот! – подыгрываю ему я, – выставим твой шифоньер, раскроем дверцу, а вовнутрь кокотку полуголую посадим с огромной пилочкой для ногтей – пусть сидит там и педикюр делает! Знаешь, этакую «кокаиновую проститутку» в духе Вертинского! А на проигрыватель поставим диск с песнями Вертинского! «В опалово-лимонном Сингапуре» и всё такое прочее!...

Юрка сидит, хохочет, конечно же – а ведь с этой «кокаиновой проститутки» всё и началось, с неё-то у нас идея выставки и сложилась! Решено: раз Гимов делает свои инсталляции из винтажного хлама, да ещё и оснащает их электролампочками, значит… значит, здесь уже пахнет духом 1920-х, НЭПом, ленинским планом «ГОЭЛРО» и всем прочим в том же духе!...

– Мы выставку посвятим юбилею «ГОЭЛРО»! – ржём мы на два голоса, – а рядом с экспонатами пусть будут характерные персонажи эпохи! Проститутка в шкафу – это класс! Мы ещё у входа Красную Революционную Комиссаршу поставим – с маузером, в кожанке и в мини-юбке! Девчонок в каком-нибудь агентстве досуга закажем, заплатим им почасовую оплату – а после выставки в мастерскую их пригласим!... – нас уже несёт по полной, и самогонный аппарат за нашим креативным мышлением едва поспевает, мы только успеваем под змеевиком ёмкости менять.

Домой в тот день я, кажется, на такси уехал: хоть и недалече идти было из мастерской, а всё же, пришлось таксомотор вызывать. Победил меня в тот вечер суровый нэпменский креатив, победил… Хорошо, хоть колбу с самогоном не раскокал по дороге.

Здесь ещё надо отдельно и про «ФотоШкафЪ» Юркин сказать, и про тот шифоньер, в который мы собирались проститутку с пилочкой сажать. Когда Гимов въехал в мастерскую на Халтурина, то появилась необходимость её не только обустроить, но и какой-нибудь винтажной мебелью обставить – найти, предположим, какой-нибудь древний сундук, или буфет резной, или ещё что-нибудь в том же роде. А буфет у меня на примете был, и совсем в двух шагах от Юркиной мастерской: он стоял в общем коридоре старой коммуналки. И даже более того: я был знаком с хозяйкой буфета, и она предлагала мне его купить, или помочь продать – но у меня у самого был почти такой же буфет, а наши любители антиквариата, когда я приводил их в тот коридор и показывал мебелину, брезгливо морщили носики: простоват, мол… Ну, а Юрка нос морщить не стал: сразу же договорился с хозяйкой, рассчитался – да в тот же вечер они с Сашей Подгорным его загрузили в Юркин грузовик, и в мастерскую перевезли! А вместе с ним загрузили и небольшой старинный книжный шкафчик, который стоял в том же коммунальном коридоре: просто, взяли, загрузили и увезли – хозяйка Вера Николаевна даже протестовать не стала.

Буфет Юрка потом восстановил, отреставрировал «от» и «до» – залюбуешься! А старый книжный шкаф частично отшелушил от краски, кое-где наклеил на него сканы старинных фотографий (ну не убивать же подлинники, в конце концов!) – а потом вставил в дверцу стекло с фаской, провёл электрику, над каждой полочкой придумал освещение – и разместил внутри штук тридцать старых плёночных фотоаппаратов! Получилась совершенно не функциональная вещь – и совершенно отпадная дизайнерская работа! А после того, как Юрка этот шкаф на «АрДи-2008» выставил, «ФотоШкафЪ» стал его своеобразной «визитной карточкой».

Ну, а шифоньер, в который мы собирались проститутку усаживать (и ведь усадили, в конце концов! – только не проститутку, а… впрочем, всему своё время, расскажу ещё) – так вот, этот шифоньер тоже был найден в одном из тех самых кварталов, что пошли под снос при строительстве нового моста через Ангару. Традиционная такая конструкция, популярная в СССР с середины 1920-х и по самый конец 1950-х – шифоньер «Мама и Дочка». Как везли его, да как закорячивали на второй этаж, в мастерскую – не суть важно. Важно то, что из этого шифоньера Гимов, в конце концов, сваял. А сваял он… Короче, выглядит это так: снаружи – шифоньер, да шифоньер – вроде, прилично отреставрированная винтажная мебелюга, но не более того… Зато, внутри – самый настоящий будуар! Стенки изнутри алым шёлком обтянуты, стяжки-капитоны из позолоченных пуговиц в шахматном порядке – да ещё и внутренняя подсветка на интимно-эротические мысли сразу же наводит. Шикарный шифоньер получился. Развратный.

*          *         *

К Юркиной выставке мы почти год готовились. Ну, то есть, как готовились? – собирались в мастерской, да устраивали «мозговые штурмы» под журчание самогона из змеевика. Ничего не записывали даже, всё само собой запомнилось. Юрка наколотил за это время несколько интересных работ, а в мои задачи входило «вписать» их в общий концепт выставки, обосновать, так сказать, их «право на участие – ну, и «легенду» каждой из работ придумать. Такое, короче, «сочинение на заданную тему» для двоих великовозрастных мальчишек, длинною в год… Весело было.

Ближе к выставке, однако, стало уже не до веселья: началась гонка и штурмовщина. Перво-наперво, нужно было набрать «актёрскую труппу» для оживления действа и поселения в экспонатах. От идеи заказывать девочек из агентства мы отказались: не то, что «профессионалками» побрезговали – здесь другое… Ведь, по замыслу, персонаж «Кокаиновая Проститутка» шёл у нас в количестве «1 шт.» - а к остальным персонажам предъявлялись уже совершенно иные требования.

Во-первых, мы вводили в действо персонаж «Красная Революционная Комиссарша» - тоже, кстати, «1 шт.» - который должен был стоять на входе и суровым голосом спрашивать: «Ваше приглашение, товарищ!», – а во-вторых, в глубине зала мы полагали установить не просто фуршетный столик, но сделать самый настоящий общепитовский буфет, и поставить там самую настоящую буфетчицу! Эта буфетчица должна была орать гостям что-то, вроде: «В очередь, сукины дети, в очередь!», «Водка и закуска – только по предъявлению талонов» – ну, и в целом, создавать у посетителей ощущение некой временно'й  телепортации во времена социализма. То есть, безусловно, если бы мы доверили роли суровой чекистки-комиссарши и халды-буфетчицы девочкам из агентства, то им, безусловно, пригодились бы их профессиональные BDSM-навыки – но, кроме этих навыков, требовалось ещё и актёрское мастерство.

Во-вторых, о сути нашего проекта во время очередного нашего «мозго-штурма» в мастерской узнал наш друг Юра Якобсон – и не просто узнал, но и решил принять в этом безобразии самое активное участие! Дело в том, что по ходу «действа» у нас уже была запланирована ещё одна роль, мужская. Правда, мы к тому моменту ещё толком не определились, кем у нас будет персонаж-мальчишка – уличным чистильщиком обуви, или газетчиком, или уличным же фотографом… Якобсон же решительно поставил на наших сомнениях жирный крест, заявив:
– Никаких газетчиков и чистильщиков обуви! Ведь отыгрывается эпоха НЭПа – следовательно, должен быть и нэпман. Значит, будет мелкий лавочник-гешефтмахер – и исполнять его роль таки буду я!

– А что? – обрадовался Гимов, – почему бы и нет? Приготовим сувениры всякие – закажем тарелки с репродукциями моих работ, спички с нашими фотографиями на этикетках, каталоги выставки тебе на прилавок выложим – и вперёд! Заодно, и копейку кое-какую отобьем с этого дела – на «продолжение фуршета» в мастерской, так сказать…

– Давай-давай! – поддержал Якобсона я, – на тебя если ещё жилетку, да шляпу с широкими полями одеть, так ты просто чрезвычайно фактурен будешь! А если ещё и пейсы приклеим, то станешь ты, Юрка, просто неотразим!...

Посмеялись, поржали в тот вечер – да на том и порешили.

Правда вот, с сувенирными тарелками полный облом у нас вышел: доверили это дело одному козлу, имени которого я называть не буду, вбухали в это дело десять тысяч рублей – а он взял деньги, да и пропал! В запой ушёл, скотина. Неделю мы ему звонили: как там наш заказ – а он сначала отмазки лепил: мол, всё уже готово, вот сейчас прямо по типографии иду, забирать заказ – а потом и вовсе трубку брать перестал. И – ищи ветра в поле! Хорошо ещё, что с сувенирными спичечными коробками всё удачно вышло: просто, моя жена приехала поздним вечером к этому «издателю» на такси, на окраину города, врезала ему пару раз по морде – да и заставила при ней, вот сейчас прямо, печатать этикетки на резографе, да на коробки наклеивать. А вот с тарелками – увы…

Ну, а девчонок для нашего спектакля нам помогла найти Ирина Георгиевна Бордовская: просто, пригласила студенток с кафедры ИЗО – те с радостью согласились. Мало этого: они привели с собой ещё и свою подругу-немку, натуральную мюнхенскую Deutschland, не знавшую, к тому же, ни слова по-русски – и её-то, эту Лизи, мы и посадили в развратный гимовский шифоньер, предварительно обрядив в коротенькое платьице, больше похожее на пеньюар, и в бесстыжие чёрные колготки в крупную сетку! Она там, в шифоньере, всю презентацию просидела с огромной пилочкой для ногтей, что-то мурлыкая себе под нос по-немецки, да соблазняя своими ногами посетителей.

Ну, а на входе свирепствовала Комиссарша – она, кстати, тоже была одета не совсем по канонам 1920-х: вместо классической комиссарской кожанки – чёрная рокерская косуха, вместо красной косынки или, там, кожаной фуражки со звездой – вполне себе стильная бейсболка. Ну, и длинна юбки тоже… Скажем так: канонический образ персонажа подвергся некоторому творческому переосмыслению. Зато, портупейный ремень с ревнаганом в кобуре и строгая классическая повязка дежурного были на месте! Комиссарша строго спрашивала у каждого входящего «пропуск» – сиречь, Приглашение – затем пробивала в нём дырки массивным старым дыроколом, церемониально накалывала на ржавый винтовочный штык, и только тогда пропускала посетителей в зал. Таким образом, каждому, кто в тот день пришёл в «союзовскую» галерею, уже с порога давалось понять, что выставка Гимова – это вам не хухры-мухры какое-нибудь, что здесь всё серьёзно.

…Через некоторое время на входе в зал с экспозицией появился один персонаж – некий дядечка небольшого росточка и пенсионно-предпенсионного возраста. Дядечку этого все завсегдатаи выставок и прочих творческих мероприятий хорошо знают: как где открытие какого вернисажа или экспозиции – он обязательно приходит туда. Ну, «бомондит» человек – никому ж не мешает, правда? Если бы ещё на всех этих открытиях ни брал слова и не читал своих стишат, совсем бы замечательно было…
– Ваш пропуск, товарищ! – сурово глянула на него сверху вниз наша Комиссарша.

– Да я… я это… на выставку… к Юре Гимову… – начал лепетать гость.

– Ваш пропуск! – строго повторила дежурная.

– Да я… это… нету… Юра меня знает… Эй, Юра, Юра!... это я!... – гость, не переступая порога, начал смешно подпрыгивать на месте и махать рукой, пытаясь привлечь к себе внимание бенефицианта, – Юра!... я… пройти!... на выставку!...

И тут наша девушка начала гениально импровизировать! Сняв телефонную трубку с давным-давно погибшего телефонного аппарата, который Юрка превратил в очень изящный арт-объект, и который висел здесь же, на входе в зал, Комиссарша громко и строго произнесла в трубку:

– Говорит Пост Номер Один! Приём! Приём! Говорит Пост Номер Один! – те, кто был ближе к месту действия, невольно обернулись, а девушка, как ни в чём не бывало, продолжала разыгрывать свою роль: – Соедините с товарищем Гимовым! Срочно! – незадачливый тусовщик тихонечко подпрыгивал рядом, порываясь что-то сказать, но Дежурная делала вид, что не слышит его: – Товарищ Гимов? Докладывает Пост Номер Один! Здесь пришёл без пропуска один товарищ… Назовите свою фамилию! – обернулась она к гостю,  – Громче! Ещё громче! Товарищ Гимов не слышит!... – дядька выкрикнул свою фамилию так, что её услышала, наверное, половина зала, а наша девушка продолжала: – Пропустить? Слушаюсь!!! – и уже обернувшись к этому смешному дядьке, который стал предметом её спонтанного розыгрыша, громко и чётко произнесла: – Проходите, товарищ!!! И в следующий раз непременно озаботьтесь предварительно получить специальный пропуск на выставку товарища Гимова!

– Слушаюсь! – по-военному пискнула жертва этой безобидной импровизации, и юркнула в зал. Все, кто наблюдал за этой сценой, веселились от души: провод телефонного аппарата, по которому Комиссарша «вызывала» Юрку, был совершенно истлевший, завязанный в какие-то чудовищные узлы, из него торчали жилы оборванных проводков – Юра специально оставил его именно таким – и, конечно же, все понимали, что «вызвать» по этому аппарату уже сто лет, как никого не возможно…

А смешной гость, тем временем, стал кругами ходить вокруг нашей «кокотки», что сидела в развратном шкафу (мы, кстати, назвали этот шкаф не иначе, как «Революцiонный Гламуръ»), маникюрила ногти и напевала на немецком какую-то незамысловатую детскую песенку. Я не слышал, что он у этой Лизетт пытался спросить – но было видно, что он пытается завязать с ней разговор, делает робкие попытки познакомиться. А Лизи, бедняжка, его не понимала, и отвечала ему на чистом немецком, что она не понимает, о чём он её спрашивает, говорила, что не знает ни слова по-русски – и тем повергала дядьку в окончательный ступор!

Ну, а из соседнего зала тем временем доносилось: «Не толпитесь! Не толпитесь! Соблюдайте очередь, товарищи! Водка и бутерброды – только по талонам! На всех не хватит! Да не лезьте вы без очереди, а то позову милиционера!...» и т. п. – там шёл процесс угощения гостей за нашим «фуршетным буфетом» (или, всё-таки – «буфетным фуршетом»? да какая, в сущности, разница?) Талоны «на ОДИН бутерброд с колбасой» и «на ОДНУ рюмку водки» мы напечатали заранее: они были вложены в именные конверты с приглашениями. Хотели мы напечатать эти талоны на серо-бурой рыхлой обёрточной бумаге – да вот незадача: не смогли мы такую бумагу найти, и пришлось печатать их на обычной.

В «буфете» гостей тоже ждал свой сюрприз – вернее, даже не сюрприз, а даже небольшое шоу. Когда к фуршетным столикам, вдоль которых сновала не одна, а целых три Буфетчицы – все, сообразно каноническим стандартам, одетые в фартуки и в высокие наколки, – так вот, когда к фуршетным столиком подошёл тогдашний председатель местной организации Союза Художников Александр Муравьёв, самая ладная и бойкая девушка-буфетчица на весь зал выпалила:

– А-а-а! Аляксан Михалыч, здрассти-и!!! – интеллегентнейший Муравьёв на секунду остолбенел, а девушка продолжала играть свою роль Фроси Бурлаковой: – Вот ваш бутыльброд, по спецзаказу! Из спецраспределителя! И вот ищщо! – перед Муравьёвым появилась половина белого батона, разрезанного не поперёк, а вдоль: хлеб был густо намазан маслом, а сверху это безобразие обильно сдобрено чёрной икрой. Но это ещё не всё: к «бутыльброду» прилагался достаточно объёмный фужер, доверху налитый коньяком. Всё это былор извлечено нашей «буфетчицей Фросей» из-под прилавка, как только к нему подошёл Муравьёв: – Угощайтеся пожалста, Аляксан Михалыч! За щщот заведения! Сам товарищ Гимов распорядился вас накормить! А талонов-то не надь, и денег не надь! Кушайте на здоровьице!...

Слава Б-гу, Муравьёв, в отличии от героя предыдущего розыгрыша, всё же, человек с чувством юмора: вальяжно взяв в одну руку фужер, а в другую «бутыльброд», он обернулся к зрителям, и сурово произнёс:

– А вы что так смотрите, товарищи? Раз положено начальству – значит, положено. И нечего тут антисоветчину разводить!... – после чего изящно поднял бокал: – Ну, товарищ Гимов, так сказать, за тебя и твою выставку!

Тост был встречен аплодисментами.

Про Юру Якобсона, гешефтмахера нашего, я даже и не знаю, что сказать: он был весь – одна сплошная импровизация! В той самой шляпе и в моей старой жилетке – правда, пейсы мы ему так и не присобачили, но он в своей роли был великолепен и без пейсов! Кто-то мне потом уже говорил, а ещё потом говорил и ещё кто-то, что если бы мы даже из всех действующих лиц этой выставки-спектакля оставили одного только этого нэпмана-торговца с его сувенирной лавочкой, то и его одного вполне бы хватило – настолько он был колоритен!

…Виновник торжества давал интервью телевизионщикам – их, что-то очень много пожаловало на выставку. Гости угощались за фуршетными столиками: к тому времени мы уже объявили, что эпоха Военного Коммунизма, а вместе с ней и талоны, отменяются, и мы переходим к НЭПу и продуктовому изобилию. Мигали лампочки в гимовских бриколлажах и прочих арт-объектах, кто-то фотографировался на фоне работ, кто-то делился впечатлениями по сотовому телефону: « –…А я говорю тебе: скорее приезжай! Они тут ТАКОЕ устроили – это надо видеть!... Приезжай скорее, говорю – не пожалеешь!!!»

Одним словом, жизнь удалась.

*          *         *

…Уже потом, где-то через месяц или два после выставки, мы опять сидели в его мастерской. Кажется, опять гнали самогон – а может, и не гнали уже, неважно. Важно то, о чём мы тогда говорили.

– Знаешь, – говорил Гимов, – мне теперь все говорят: дескать, это была не выставка, а какая-то культурная революция! Мол, прежде в Иркутске ничего подобного вообще ни разу не было! Здорово мы придумали! А ещё – спрашивают: не планируется ли ещё что-нибудь в том же духе?... Нет, ты понимаешь, людям же действительно понравилось! Мы же настоящее шоу устроили – со всеми этими комиссаршами и проститутками, и со всеми остальными! А Якобсон вообще великолепен был! – меня тоже всё время спрашивают, где это мы такого актёра нашли?... Так что, через годик-другой надо будет что-нибудь опять замутить…

– Значит, замутим, – говорю, – у меня к этому времени, как раз, книжка уже будет готова. Издам её – и сделаем с тобой и выставку, и презентацию книги. Этакая культурная акция «два в одном».

– Скорее уж, «три в одном», – отвечает Юрка, – позовём Юру Якобсона, Володю Безродных – пусть они нам какой-нибудь мини-спектакль по твоим рассказам сделают, что ли! По твоей «Красной Шапочке», например…

– Давай, отчего бы и нет, в конце концов?... Ты, как раз, работ новых наколотишь, я ещё рассказов настучу – и организуем это дело. И ребят позовём: идея мини-спектакля мне нравится…

– Кстати, – говорит тогда Гимов, – раз уж у нас с тобой фактически уже образовалась творческая группа, то надо бы как-то назваться. Предлагаю – «Культурная Революция»!

– Скорее уж, «Культурная Контрреволюция»! – смеюсь я в ответ, – мы же с тобой надругались над всем, что дорого и свято, так сказать: на выставке в честь юбилея ленинского плана ГОЭЛРО проститутку в шифоньер посадили, Комиссаршу – красу и гордость революции! – в карикатурном виде выставили, публичную BDSM-сессию устроили…

– Ага! – смеётся в ответ Юрка, – а ещё вывески с революционными названиями улиц с домов снимаем! А они там, едва ли, не со времён революции висели!... Ну, и кто мы после этого? Контрреволюционеры и есть!

– Культурные Контрреволюционеры, – уточняю я, – ведь мы же всё делаем, мало того, что очень культурно, так ведь ещё и во имя Культуры…

Так мы и самообозвались – Творческое Объединение «КУЛЬТУРНАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ». Почто что куртуазные маньеристы, только ещё эпатажнее. И эту нашу следующую акцию, на которой Гимов должен был выставить новые работы, а я презентовать свою книжку рассказов, решили так же назвать – чтобы «застолбить» за собой бренд.

*          *         *

…Человек предполагает,  а всё равно, всё выходит не так. Наш «годик-другой» растянулся на четыре долгих года. Сначала Юрка начал строительство нового дома в деревне, и ему было не до творчества. Потом я наколотил, наконец, свою книжку, но начались проблемы с тем, чтобы её издать: удовольствие это – не из самых дешёвых. Потом, когда вопрос был почти уже решён, наступило лето, а устраивать какие-то культурные акции летом нет смысла: мёртвый сезон, никого нет в городе. Решили ждать осени: вот осенью-то, в сентябре или где-то в самом начале октября, когда все уже будут в городе – вот тут-то мы и устроим…

Дождались.

Отменяется наша совместная культурная акция. Навсегда отменяется. 1 июля этого года Юрка ехал на своём легендарнейшем моцике из гаража в сторону города, и на трассе в районе грузового аэропорта был на полной скорости сбит джипом. Через двенадцать дней он скончался в реанимационном отделении медсанчасти авиазавода, куда увезла его «скорая». Я так и не успел съездить к нему в больницу, успел только поговорить с ним несколько раз по телефону – до последнего дня он был в сознании.

Страшно. Больно. И – ПУСТО…

…А выставку твою, дружище, мы всё-таки сделали. Посмертную. Там – всё: светильники и бриколлажи, шифоньер «Революцiонный Гламуръ» и твой «ФотоШкафЪ», и «Революция», и «Сердце Байкера» – она же «Ветер Свободы» – и та самая, сделанная из уличного фонаря и старого пылесоса, настольная лампа, которую мы с тобой назвали «Взрыв на Заводе им. большевика Валериана Шайбышева». Спасибо Центру современного искусства «АртХаус» и его хозяйке Татьяне Смольковой – уже за то спасибо, что в самые чёрные дни, когда хоть на стены от тоски кидайся, буквально, заставила нас готовить эту твою выставку, не давая ни дня на то, чтобы уйти в махровую запойную меланхолию. Выставка, кстати, до сих пор размещена на втором этаже «АртХауса». Мы назвали выставку «Трасса-42» – ведь ты, дружище, был не только художником, но и байкером – и ты рванул вперёд, навстречу Ветру Свободы, по своей Трассе. По той трассе, по которой каждый из нас когда-нибудь умчится, когда настанет его час.

Всё, точка. И дом на улице Провиантской, с которого мы тогда табличку снимали, тоже снесли этим летом.

Роман ДНЕПРОВСКИЙ,
12 августа - 5 октября 2013 г.






 


 



 


Рецензии
Да будет ему земля пухом!

Вольфганг Акунов   18.04.2014 14:38     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.