Видеоряд 18. Милый дом

  Мне интересно бывать в разных домах и смотреть как там все устроено.
  Вот у маминой подруги, Тони Кормухиной, в комнате "модерн".
 
  Самое объемистое, что есть у Тони в комнате, - это  широкая  тахта, заправлена она одним только ковровым покрывалом, без всяких подушек. Я даже спросила: "Тоня, а как же ты спишь, без подушек?" А она их, как оказалось, вместе с одеялом, и простынею, в широкую тумбочку прятала. 
   Тахта у нее «буржуйская» - ленивая, вразвалочку.
   Как на ней сидеть? Спина устанет, прислониться некуда. И Тоня на ней всегда полулежа, на локте, нога на ногу закинута.
   Рядом столик -  маленький, полированный, на тонких ножках. Торшер над ним возвышается - вьетнамская панама, и тоже, на хилой ноге; но с веревочкой, -  дергаешь за веревочку, свет  зажигается. Я люблю подергать за эту веревочку, только мама тут же меня одергивает, чтобы я "вела себя прилично". 
   А на потолке «рожочки» стеклянные. Тоня говорит: «Пора уже выкинуть на помойку все эти  мещанские абажуры». Это, у тети Жоси висит над столом такой абажур.
  А мне он нравится, тети Жосин абажур, теплый он. Под ним так бывает уютно посидеть вечерком, чай попить или книжку с картинками полистать. 
  По стенам у Тони полки висят, простые и легкие. На полках книжки, -  немного книжек, опять же, не как у тети Жоси, кроме них еще, статуэтки  фарфоровые, белые  слоники, мал-мала меньше, друг за другом по росту выстроены, часики с подставкой,  -  все это на полках расставлено. На другой стене картинки небольшие, в темных рамках. Шторы на окнах, тоже легкие, с квадратами и ромбами.
 
       Хоть и небольшая у Тони комната, а просторно у нее, воздушно и светло.


                * * *

      
    По выходным мы с мамой частенько захаживаем в гости  к тете Лиде Тархановой.
    Я люблю бывать в этом доме, несмотря на его «расхристанность», и снаружи, и внутри. «Не по-нашему» здесь  живут, без распорядка.
   «Да  и, чай, наплевать!» - как говорят в поселке. Не это главное. Люди хорошие, вот что.
 
    Лидия - тетушка, сама по себе, очень колоритная: дородная и громкая.  Интересная. И дочка у нее Ликуся,  – забавная,  щекастенькая  такая,  лопотушка, я ее люблю.
    Есть еще домочадцы, но они  все за  тетей  Лидой  со второго плана, как бы,  выступают: кроткая и тихая  баба Маруся, молчаливый дед Корней, дядя Леша, он вообще, все время на службе.
 
    Тетя Лида, она чем только не занимается: фотографией, и ведет фотокружок  в школе. Так, дома у нее в самых неподходящих местах валяются стопки забракованных фотокарточек, засвеченная бумага. В комнате, в проеме под полатями, веревки протянуты, негативы  прищепками  подвешены  для сушки, вперемешку с  дочкиными  ползунками. И все хозяйство фотографа, оно такое  объемное, громоздкое, целый угол занимает.
   На круглом столе валом: газеты, тетрадки для проверки, конспекты, учебники, фотографии. На этажерке то же самое.
 
   Лидия Корнеевна преподает химию в школе, дома готовится  к лабораторным  работам, поэтому, всегда  взгляд  может наткнуться на пробирки с горелками,  реактивы - порошочки  в кулечках  и  жидкости  в баночках. В самых непотребных местах.
  Мама моя ужасается: «Опасно ведь! Лида! Ребенок в доме».
  Мама, она – чистюля и аккуратистка, пробовала не раз помочь подруге  разгрести завалы, но, это бесполезно.  Через неделю, глядишь, снова, то  же, самое. И баба Маруся уже давно рукой махнула.
 
  Много у тети Лиды разных хобби и занятий. Тратить время на обыденную, скучную работу, - «убор» наводить?! Когда столько увлекательных дел вокруг, которые ее ждут, не дождутся! И дочка. Она сядет лучше с ней в обнимку, книжку почитает или игрушку из папье-маше на елку вместе сотворят.
  И это, как раз, тот случай, когда в мае-месяце только и вспомнят, что елку то, убрать бы уже пора!
 
   Дом – мастерская, кругом следы созидания и рукотворчества. 
   Возле швейной машинки незавершенное лоскутное одеяло. И кукла «тряпошная» почти готова, осталось только сарафан ей дошить, да личико нарисовать, щеки нарумянить. Мягкая она такая, податливая, прижать к себе хочется.
 
   А тут еще, затеяла  тетя Лида изготовить кубики с азбукой для дочки  Ликуси. 
   Дед Корней нарезал  ей заготовочек из бруска, зачистил их шкуркой, а она  стала наносить на кубики букву и рисунок, и потом  выжигать. Приборчик специальный приобрела  для выжигания. Несколько кубиков уже готовы, их осталось только покрыть  лаком.  Хорошие получились, приятно в руках держать,  теплые, гладенькие. Я вожу пальцем по смоляному контуру, любуюсь.  Изображения к буквам необычные.
  Мне Кот запомнился, - забияка, видно, и плут -  стоит, щурится, спину свою  тощую вопросительным знаком прогнул.
  К одной и той же букве на кубиках  разные картинки встречаются. На «Х»,  например: и «хлеб», и…«хрюшка»! Пухленький, умильный.
  Я замечаю:
- Это же Поросенок! На «П» надо!
  А тетя Лида говорит:
- А мы с Ликуськой решили, что это Хрюша. А вырастет, Хряк будет.
 
  Отличные кубики!  Таких в магазине не купишь.
  Она и сама любуется: «Ну! Скажи ко, Наташка! Уж, коли, я не молодец, то и Свинья – не красавица! Правда ведь?».


                * * *


   В доме, у дедушки и бабушки, не такая образцовая чистота, как вот у Гали Фроловой. Потому, что  всегда  много народу: и свои, и гости. Галя, она ведь такая дотошная  до чистоты, увидит маленькую, ну прямо, малипусечную  сориночку, нагнется и подберет... Мимо не пройдет: и скатерку разгладит, и половичок выровняет.
   А наш дом, как улей. Гудит. Не до сориночек.

   Ваз, бархатных штор, абажура, как у тети Жоси, у нас тоже нет. У нас просто.
   Но, мне наш дом милее всех. 
   Все-то здесь родное, живое, и как будто, тоже, - член семьи.
   Мебель у нас, не как у Тони, не хлипкая, а основательная. И каждый предмет занимает особое место и  значение.
   Кровать, которая в большой комнате,  - бабушкина и дедушкина, она одна в доме такая: с высоким, пружинным матрацем, всегда нарядная, как невеста в  фате. 
   В других комнатах кровати попроще: с панцирными сетками, ватными  матрацами, заправлены  пикейными  покрывалами, без кисейных  накидушек, но, с вышитыми «думочками». Это в разные годы мои тетушки рукодельничали.
   Та то, «нарядница» в большой комнате, словно барыня разубранная, да  расфуфыренная. А эти уже, барышни – простолюдинки, и одеты  буднично.
 
   Шкаф - солидный господин, авторитетный. Гордый такой стоит, выпяченный, как индюк. Пиджак на нем добротный, с лавсаном.

   Горка посудная, -  высокая, узенькая, -  статная дама. Вытянулась, держит осанку, и на голове у нее убор - резной венец.
   Горка, она -  папкина сообщница. Это только с виду, чопорная.
   Бывало, подмигнет мне папка, пока никого нет в комнате, и идет к ней на цыпочках, ...открывает дверцу, и шепчет: "таак, ...  тихо, тихо", чтоб она не скрипнула, не выдала его. Возьмет из ее нутра графинчик с наливочкой, у бабушки была там обычно, черничная или рябиновая, нальет в рюмочку. Потом поднимет, как будто тост хочет сказать, кивнет туда, в ее нутро стеклянное, и опрокинет "стопарик" махом. Понюхает рукав своей рубашки, затворит тихонько створки, и сядет к столу, как ни в чем, ни бывало.
   Так что, какая бы Горка ни была  мадама, да при венце, а все одно, - собутыльница.
   
   Зеркало большое, во весь взрослый рост, в массивной, резной раме, вверху с "набалдашником", оно в простенке  между окон  располагается.  И место возле него «гуляет» - красуйся на здоровье. Наденька пользуется, кружится.

   Сундук – толстяк и крохобор, со своим сундучьим запахом.
 
   Комод с бельем - жадный и пузатый  купец, характер то у него тяжелый, скрытный и замкнутый. Что там, в его глубоких ящиках? Сразу и не покажет.

    А Стол круглый, застеленный  праздничной кремовой скатертью, в светлой  большой комнате, как огромный румяный каравай. Пышет, будто бы с пылу, жару, это Скатерть так свет солнечный отражает. В темном шкафу лежит, бывало, бледная, безжизненная, а тут засияет вся, зарумянится.  Довольная, что  вместе с ней гостей встречают. И Стол, ... всем-то он рад, -  вроде, и  небольшой, а «сколь» народу за ним помещается, гостеприимный.

    Недавно купили  Диван. Этот, без  норова, терпимый и покладистый. С первого дня все на нем, свесив ноги. 
    Можно забраться глубоко, к мягкой спинке, а ноги вытянуть, -  как раз,  все и вытягиваются, только пятки свисают.
    А еще, мы с Танькой приноровились прыгать, прямо с его широкого плеча на пол сигать. Только, когда  никого нет в доме. А так, не позволят.

   Фикус в большой  кадке, на деревянной скамейке, на самом видном месте  красуется. Он давно уже тут живет, и я его очень люблю.
  Когда мы с Таней помогаем в уборке, и нам поручают протирать пыль, больше всего мне нравится  мыть Фикусу листики. Я беру у него листочек, такой  плотный, и большой, что он покрывает всю мою ладошку, и даже, наверно, две ладошки может закрыть, протираю его влажной тряпочкой. Он тут же блестеть начинает, как будто просыпается.
   За этим Фикусом потаенный уголочек есть. И если я хочу спрятаться, затаиться, я залезаю за кадку, и пребываю  там в уединении. С Тузиком. Можно и с Танькой. Но, если с ней, то получается шумно, и нас оттуда быстро  вытуривают, опасаются, что мы свалим Фикус.
   Еще есть «Ванька мокрый», этот в нашей дальней комнате на этажерке стоит.  Один среди девок живет, и яркими своими цветочками нас всех радует.
   Ванька этот, -  сущий  водохлеб, чуть забудут  его попоить, - обидится  и  сникнет.  Но, отходчивый, и, лишь напьется  досыта, как в благодарность,  снова пышный  и  сочный  делается. Весь цветиками увешается  и,  как  огоньками, ими  сверкает.

   А на стенах у нас не картинки, как у Тони, а фотографии: это вот бабушка Мария, моя прабабушка; это  бабушка с дедушкой  молодые, когда у деда еще обе ноги; а это -  Коленька, который годик да три месяца только и прожил; и еще много маленьких фотографий в одной большой раме.

  В другом простенке, напротив коридорчика, ведущего в другую половину, висят часы.
 
  И "модерн" у нас тоже имеется: в дальней комнате стоит трельяж на комоде, и ночник - Сова беломраморная. 


...продолжение следует...


Рецензии