Спор в клубе о прогрессе в России. Из Фабрикантов

………..– А что же, друзья, мы стоим и топчемся на месте? А? Петр Сергеевич, давайте же! Поедемте в клуб, дружище! – веселым голосом говорил Гиммер, обращаясь к Егорову.

– А вы, Гельмут? Едете или нет?– обернулся он к Миллеру. 

Инженеры стояли возле одного из накрытых столов и держали в руках по бокалу с шампанским. Миллер уже был готов уходить. Он был небольшой любитель шумных торжеств и застолий, и вел довольно замкнутый образ жизни. Его сюда-то вытащили с большим трудом. В ответ на дружеское приглашение продолжить вечер в клубе, он недовольно проворчал что-то себе под нос и выхватил из рук стоящего рядом лакея  зонтик-тросточку:

– Спасибо, господа. Вынужден откланяться. Поеду домой, – пробурчал он, и как жонглер ловко завертел в руках тросточку.
– Ого! Как вы можете,– восхитился Егоров, наблюдая за движениями немца,- мне ваши движения напоминают нашу излюбленную русскую игру в свайку.
– Странно. Я тоже об этом подумал,– отозвался Яков Михайлович, также с интересом наблюдавший за примеривающимися и уверенными движениями немца.
– А вы научите меня этой игре, господа? – оживился Миллер.
– Обязательно. Только не сейчас. Лучше поедемте с нами, дружище! Поверьте – вы не пожалеете, – широко улыбнулся Гиммер.
– Действительно, Гельмут. Что вы, в самом деле, такой замшелый, как медведь? - оживившись, выпалил Егоров. Он выпил и говорил развязно,– сегодня наш заслуженный, так сказать, день! Яков Михайлович правду говорит. Грех его не праздновать. Один раз живем на свете, господа. Что же это нам – все работать и работать? А когда же отдыхать-то, а? – Среди дам Егорову приглянулась одна симпатичная молодая особа, очевидно, купеческая вдовушка. Услышав краем уха, что она и ее спутница тоже собираются в клуб, с воодушевлением решил поехать следом.

– Ну, и я поеду!– с бесшабашной удалью отозвался Гиммер,– хотя, честно скажу – не ходил на эти званый обеды лет, этак, двести,– он замолчал, припоминая свое бурное прошлое. Отчаянно встряхнул темноволосой головой, да так, что фуражка чуть не слетела вниз и весело добавил:
– Что же стоим на месте и топчемся? А? Петр Сергеевич. Поехали веселиться!
– А поехали, дорогой мой! – последовал шутливый ответ Егорова. Он по-дружески полу обнял Гиммера за плечи.

Миллер все еще топтался со своей тросточкой на месте, держа ее уже подмышкой, и на ходу допивая свой бокал  шампанского. Мужчины последовали его примеру, снова звонко чокнулись и  выпили напоследок,  еще по бокалу игристого и шипучего напитка. Потом они раскланялись с Гельмутом и, не задерживаясь, направились ловить извозчика. Когда проходили мимо Ольги Андреевны, стоящей возле своего экипажа с детьми и невесткой, Яков Михайлович почувствовал легкий и нежный запах её французских духов. Мельком бросил взгляд на ее серьезное и милое лицо, но она сделала вид, что не видит его.

«Эх! - сокрушенно и разочарованно подумал Яков Михайлович,- не понимаю тебя, душа ты моя! Только что твои глаза говорили о любви, и вдруг ты стала опять холодна ко мне и безразлична. А может, ты кокетка? И я выдумываю? А тебе на самом деле, все равно? А я хожу вокруг тебя и облизываюсь, как вот эта рыжая дворняга возле миски с едой, » – тоскливо подумал инженер, глядя на лохматую рыжую дворнягу, мирно развалившегося возле будки и зевающего во всю пасть.

Извозчика ждали недолго. Сегодня, они, как перелетные птицы, с раннего утра уже слетелись к заводским воротам отовсюду, чтобы хорошо заработать, развозя богатую и важную купеческую и чиновничью публику. Уже через час, экипаж оказался на Большой Дмитровке, возле дома тайной советницы Метляевой, где располагался знаменитый на всю Москву купеческий клуб. Рядом с величественным зданием по тротуару прогуливался важный и пузатый городовой. Подъехав к заданию, инженеры увидели, по обе стороны от тротуара, множество стоящих экипажей и тарантасов, а рядом с ними шумно толкались и разговаривали приезжие извозчики. Кто-то курил, кто-то о чем-то разгорячено спорил, а кто-то осушал горло сбитнем и чаем, приобретенным на базаре.

Пройдя в гардеробную мимо стоявшего у входа швейцара, инженеры разделись и поднялись по мраморным ступенькам внутрь гостиного зала. Приехавшие на званый обед именитые купцы и почетные горожане Москвы стояли небольшими группами, ведя неспешные беседы. Некоторые сидели в креслах, потягивая различные вина и шампанское на затравку.

Все присутствующие мужчины были одеты по этикету: в черные сюртуки, костюмные пары, белые рубашки, бабочки или бархатные жилеты, соответственно торжеству. Некоторые выделялись, и были одеты в военные мундиры и фраки – эти явно, были чиновниками. Дамы, все как одна, блистали жемчугами и бриллиантами, серебряными тяжелыми украшениями в ушах и на пальцах, платья атласные и бархатные, шелковые и парчовые, малиновые и лиловые, лимонно-желтые и белые.

Бросилась в глаза и поразительная роскошь следующего  зала. Следом, просматривалась стройная и изысканная анфилада великолепно убранных залов. Раскрашенные золотистой охрой рисунки и лепные украшения стен, зеленые растения и цветы, высаженные в огромных белоснежных вазонах и тысячи зажженных длинных свечей , расставленные в торжественном строю на длинных украшенным серебром и хрусталем столах, а также  блистающая хрустальная люстра, свесившаяся с белоснежного потолка произвели сильное впечатление на инженеров, особенно на Егорова, доселе не бывавшего среди подобной  московской роскоши.

Вглядевшись поверх голов фланирующей разряженной публики, инженеры увидели в столовой зале богато сервированные столы, украшенные хрусталем и серебряной посудой на каемчатых белоснежных скатертях. Столы были расставлены по периметру, образовывая четкий и длинный прямоугольник. На каждой стороне обеденного прямоугольника, через строго отсчитанное количество блюд и столовых приборов, возвышались на круглых сверкающих фарфоровым изыском блудах, румяные поросята, запеченные на любой вкус. Различные и аппетитнейшие сорта рыбы в тончайшей и сочнейшей нарезке красовалась на тарелочках и в селедочницах по всему периметру стола. Между нарезанной рыбой важно возлежали на длинных продолговатых блюдах осетры и стерляди, окруженные красиво разложенными вокруг них овощами и фруктами. Здесь же находились изысканно украшенные корзинки с овощами и фруктами.  Да и чего еще там только не было, пальцев на руках не хватит , чтобы пересчитать.

Прибывшие гости с вожделенным интересом прогуливались вдоль распахнутой и призывной двери столовой залы, с аппетитом поглядывали на столы, ожидая сигнала . Мимо шумно разговаривающей толпы легко и быстро скользили официанты в белых фраках и  манишках, разнося закуски и вина. Где-то в глубине, на небольшом балконе, приглушенно играл небольшой оркестр, перемежаемый хоровым пением.

Зал гудел от громких голосов. На балконе второго этажа среди певчих возвышался внушительной осанистой фигурой протодьякон. Вскоре должен был начаться торжественный молебен.

Глава VI

Швейцар, стоящий в дверях, выкрикнул имена входящих, и голоса присутствующих людей как-то разом стихли. Все повернули головы к входу и бешено зааплодировали, приветствуя именитых и почетных гостей.
Степенно и важно входили в зал широко известные в городе люди: впереди гордо вышагивал городской голова – князь Александр Алексеевич Щербатов, за ним – гласный московского купеческого общества – Александр Владимирович Алексеев, следом – почетные представители купеческого общества. Приехали и другие не менее знатные представители Московского биржевого комитета. Последними вошли и сами виновники торжественного собрания¬ – фабриканты.

При виде вставших на середине зала почетных гостей, оркестр затих, и осанистый великан с бородой – протодьякон, стоящий возле хоров на балконе, громогласно загудел над головами  присутствующих. Закончилось пение громогласного святителя здравицей «многая лета», и похоже было это пение протодьякона на грозный львиный рык.

В центр образовавшегося круга самых почетных гостей  выступил старшина купеческого общества и проникновенно произнес благодарственную речь, обращенную прежде всего к городскому главе князю Щербатову и присутствующим почетным гражданам Москвы. Выслушав его речь, гости опять дружно захлопали и одобрительно загудели. После чего, конферансье провозгласил на радость изголодавшейся почтенной публике: « Прошу к столу, господа!» 

Все оживились, и ждали, когда пройдут вперед к своим местам почетные и именитые гости. Следом за ними прошли остальные гости, строго по чиноположению, предложив свои руки идущим рядом дамам. За столом занимали места, положенные по рангу. Встал городской голова Щербатов и провозгласил , положенную по церемониалу , здравицу за государя, следующей здравицей был тост за государыню и его семейство, следующий тост был за процветание Отечества. После каждого произнесенного тоста, гости за столами восторженно гудели, особенно громко откликаясь на единый душевный порыв, обращенный к великому русскому императору. И только после всего положенного по этикету, вконец изголодавшие гости осушили свои бокалы и в нетерпении застучали ножами, вилками и ложками по своим тарелкам.

Рядом с инженерами за столом сидели два помещика с седыми лохматыми бакенбардами. Вначале, разговор между помещиками вертелся вокруг неудачного ведения одним из соседей его хозяйства потом, перешел на различные слухи, циркулирующие в московском обществе. Потом помещики неожиданно заговорили о восторженных откликах в городских газетах на достижения технического и промышленного прогресса.
От прогресса помещики перешли на разговоры о философии и современном взгляде молодежи на жизнь и развитие государства. И высказывались старички о взглядах молодежи с иронией и отрицанием. Егоров, сидящий рядом, тотчас оживился и незамедлительно присоединился к разговору спорящих седовласых дворян.

Гиммер вполуха, прислушивался и посмеивался над разгоревшимся за столом спором, но сам участия в нем не принимал.
 
Старые дворяне были довольно колоритные фигуры. Они явно принадлежали к старообрядческой прослойке, их надобно было бы пожалеть за узость мышления и закостенелые консервативные взгляды на многие вещи, и выслушать с почтением.  А вот, Егоров с его резкостью суждений и свежим взглядом на различные общественные явления тотчас вызвал их резкое осуждение. Между двумя помещиками и Егоровым возникала пространная ожесточенная перепалка. Петр Сергеевич решительно защищал взгляды современной молодежи и горячо жестикулируя, доказывал несостоятельность взглядов помещиков. 

Но старички, которые воспитывались в старинных патриархальных традициях, не желали с ним соглашаться. Это было заметно по их осуждающим и неодобрительным взглядам, которые они периодически, бросали на разгоряченного обильной и вкусной едой и выпитого вина Егорова, и их досадливому кряхтению и сердитому покашливанию.

– Вы, господа,  в силу каких-то своих старинных обычаев и сложившихся традиций не можете глубоко осознать всю суть и значение происходящих в общественной жизни изменений. Вот, давеча,  читал я в  «Отечественных записках» дельные статьи известного литератора Николая Константиновича Михайловского «Что такое прогресс?» и «Борьба за индивидуальность». Так в них наиглавнейшей сутью человеческого и общественного развития признаются прогрессивные реформы в умах людей и строении общества. Прогрессивные люди  спасут Россию от язвы пролетариата и дадут возможность принять общие меры в пользу крестьянства! А забитая крестьянская народная масса поднимется до уровня сознательной личности!

– Да, вы что батенька! Белены, поди, объелись, как я погляжу!– возмутился один из помещиков,– с чего это вы взяли, что какие-то прогрессивные западные реформы спасут российское общество от смутьянов? Совсем наоборот! Этот ваш социалист Михайловский? Я слышал много нелестного об этом странном субъекте. Это не тот ли господин, который перевел записки Прудона о французской революции? И что хорошего изволите вы ожидать от этого господина? Ничего! А что хорошего он сказал для нашего православного и добропорядочного общества? Ничего! И я вам сейчас это докажу!– старый дворянин затряс своими  лохматыми бакенбардами и пригрозил Егорову толстым пальцем.

После сего высокопарного и довольно громко высказанного заявления, сидящие впереди и вокруг них жующие соседи принялись подозрительно оглядываться на громко говорившего Егорова, который столь открыто проповедовал в приличном обществе свои
 « почти» революционные социалистические  взгляды.

Сидящие вокруг неодобрительно косились на него, демонстративно отворачивались, некоторые господа строили презрительные гримасы. А один раскрасневшийся от выпитого вина , толстый купец даже подкрутил Егорову пальцем у седого виска, дескать , соображай что говоришь при почтенной-то публике!

Но это явное неодобрение никак не остановило разгоряченного инженера:
–Да постойте же! Не путайте меня с мыслей, уважаемый! – возмутился он, – вы и себя, сударь, запутали, и меня хотите попутать. Свалили все в кашу, да в один котел, а мне расхлебывай! Вот послушайте, господа, что я вам скажу. Не перебивайте, а потом уж и говорите свое веское слово. Михайловский – это, прежде всего Михайловский! Это не Писарев. Этот мыслитель совершенно отвергает писаревскую трактовку о «мыслящем реализме» и отвергает крайности, которые проповедует современная молодежь, подверженная влиянию западников и Писарева. У Писарева в его проповедях молодому поколению – главное эгоистическая индивидуальность, а у Михайловского – на первом плане идеал служения обществу и самопожертвование во благо общества! Признайтесь, милостивый государь, что вы не знали об этом?– Егоров коршуном поглядел на помещика. Но тот напыщенно молчал, надменно отвернувшись.

– То-то же! Потому-то вы и молчите сейчас, уважаемый! Это от того, что вам и возразить-то мне нечего!– перешел в наступление Егоров,– поэтому, советую – читайте лучше и тщательней «Отечественные записки», господа! А потом вступайте в полемику! А то, как бы вам не ошибиться. Сейчас вы, господа, ничего не понимаете в моих словах,– запальчиво и горячо заявил Егоров,– господин Михайловский всякий прогресс в умах рассматривает с точки зрения служения обществу. Он даже отношение Писарева к Пушкину называет вандализмом. Разве же это не доказательство правильности его суждений? Пушкин – велик! Он наш признанный гений! Однако, что же вы, господа? Каково?– и он свысока посмотрел на одного из своих оппонентов.
–Осторожней на поворотах, Петр Сергеевич! Мне кажется, вы разошлись за обеденным столом. Это ни к чему здесь,– тихо заметил Гиммер, хотя его занимал возникший рядом с ним острый спор. Но Егоров даже не обернулся на соседа.
– Ну, и что же ваш Пушкин? Он хорош, спору нет. Но мы расходимся , милостивый государь, в другом,– возразил помещик, – а именно во взглядах на ваш так называемый промышленный прогресс. И тут вы меня не переубедите! Что до вашей хваленной прогрессивной молодежи, то лучше триединства во имя нашего православного Отечества ничего не может быть лучше! Православие , самодержавие и Отечество! Вот три главных кита, поддерживающие основы российской империи!
– Ну,… с этим-то кто же спорит? Я- то точно нет! – удивленно пробормотал Егоров.

– Послушайте, господа!– решительно вмешался в разговор Гиммер,– мне кажется, вы спорите ни о чем и одновременно сразу обо всем! Но так нельзя, господа! Разделите, пожалуйста, промышленный прогресс и философию молодежи. И вам сразу станет легче.
Однако, к здравому замечанию Якова Михайловича никто не прислушался, отчасти из-за обычного в таких случаях «расходившегося упрямства». Каждый спорящий продолжал все также горячо доказывать собственную позицию, не понимая, что по сути их позиции не противоречат друг другу.

Что касается Егорова, то тот с неистовым выражением в глазах и энергично жестикулируя, продолжал перечислять всю плюсы надвигающегося на российскую империю прогресса. Наконец, один из сидящих почтенных господ снова не выдержал и проговорил, пытаясь остановить напористые пространные рассуждения Егорова, о неизбежности и нужности промышленного прогресса:

– Вы, милостивый государь, видать относитесь к так называемым разночинцам или народникам, порицаемым всем нашим обществом? И изволите выражать здесь, среди нас настоящую и невозможнейшую чушь! Рассуждаете о всяческом прогрессе, а того не подозреваете, милостивый государь, что прогресс этот нам в России, может, и вовсе не нужен. Потому что прогресс этот, отвлекает наших богобоязненных крестьян от истинного смысла простой сельской жизни.
– Как так? – искренне удивился Егоров,– вы просто в силу особенностей своей сословной жизни в городе, или деревне просто не можете понимать, что дает промышленный прогресс обществу.
– А что он, по-вашему, дает? – снова закипятился его собеседник, достаточно поживший на своем веку.
– Как , же что-с? А вот, вам простейший наглядный пример! Паровозы, которые принялись ходить между городами и селами, и использование на фабриках вместо ручного труда паровых машин? Все это жизнь рабочему человеку облегчает.
- Ничего подобного! – взвился на этот раз другой помещик в напудренном парике,– а вы заметили, как при вашем хваленном и диком наступлении прогресса вырубается и рушится привычный патриархальный уклад нашей обыденной житейской жизни в том же селе? Заметили, милостивый государь? И природа вместе с лесами и полями уничтожается везде, где дымят ваши распрекрасные и прогрессивные паровозы? – старичок дворянин перевел дух и сердито посмотрел на Егорова.

– Но это неизбежно, такова есть сама суть прогресса! Россия не может существовать без транспортных артерий, без паровозов и железных дорог! Вдоль дорог будут строиться заводы и фабрики. Прогресс несет развитие нашему Отечеству!– продолжал настаивать Егоров. Он огляделся и заметил, что все окружающие его соседи продолжают кипятиться, а некоторых, не дай бог, может хватить апоплексический удар.
« Эх! Надо жалеть почтенную старость! Что-то я и впрямь, расходился, » – подумал и добавил:
–Вы уж, господа, извините, но его величество прогресс не остановится от того, что мы с вами будем сейчас спорить. Я буду доказывать его преимущества, а вы их отрицать. Прогресс просто наплюет на нас с вами и будет идти вперед сам по себе!– он по очереди торжественно посмотрел на своих оппонентов.

Но те осуждающе глядели на него и молчали, видимо не считая нужным возражать.
– Согласен, что прогресс что-то в нашей жизни построит и обновит, а где-то нанесет ощутимый вред. Но мое твердое убежденное мнение – прогресс должен идти вперед и наступать на пятки вашему закостенелому взгляду на жизнь!– напыщенно  закончил свою мысль Егоров и торжествующе взглянул на своих соседей.

Глава VII

Но те, скомкав салфетки, с осуждением и укоризной глядели на него, очевидно собираясь с мыслями и доводами, которые можно произнести еще. А напыщенный помещик в напомаженном парике, сидящий напротив, и вовсе демонстративно бросил салфетку на стол и шумно встал, намереваясь найти себе за столом другое место, дальше от Егорова.

Но Егоров уже успокоился. Примирительно улыбнулся и произнес:
– Вы уж, меня извините, господа хорошие! Может, вам кажется – что я дескать, пьян? Ну, это вы смею заметить – не правы!– с этими словами он икнул, мотнул головой и погрозил пальцем одному из оппонентов, – … пожалуй, все же прервусь на минутку. Мне, надобно-с переговорить с моим соседом по правую руку, – Петр Сергеевич с достоинством, кивнул на скучавшего рядом с ним Гиммера, который, не принимая более участия в разговоре, меланхолично разглядывал присутствующих в зале.

– Зря вы Петр Сергеевич, накинулись так на этих почтенных и бедных старичков-помещиков,– укоризненно сказал он Егорову.
– Может, и зря! Однако, признаюсь по секрету, я немножко пощекотал им нервы. Это, знаете ли, и на меня действует бодряще!– заплетающимся языком объяснил Петр Сергеевич.
– Вы что же людоед? – насмешливо спросил Гиммер.
– Бросьте! Однако, здесь неплохо, и мне нравится! – Егоров мутным веселым взглядом огляделся вокруг, – давненько я не бывал на подобных торжествах,– выпалил он и наклонился к Гиммеру, заглядывая в его тарелку.

Петру Сергеевичу стало жарко. Он был весел и возбужден от выпитого вина и вкусной сытной еды. Расстегнул тугой воротник своей белоснежной накрахмаленной рубашки, выглядывающий из-под ворота тесного на его широких плечах праздничного фрака. Будь его воля, он точно стащил бы с себя еще и фрак. Но этикет не позволял  расслабиться.

– Знаете, что Петр Сергеевич. А я, честно сказать, и сам нечасто бываю на подобных мероприятиях. Можно сказать, бывал когда-то давным –давно, в прежней жизни,– отрешенно произнес Гиммер, медленно вычерчивая вилкой замысловатый рисунок в пустой тарелке. В этот момент, он, как и сосед, сидел, вольно откинувшись на высокую спинку своего стула и высматривал, что бы еще  вкусненького зацепить и отправить себе в рот.

– Я бы про вас так никогда не думал, Яков Михайлович, – искренне признался Егоров, – я вообще к вам отношусь очень душевно! Не то, что к этому немецкому выскочке Миллеру! Мы с вами – русские люди! Оба служим одному фабриканту. Чего же нам с вами делить? На мой провинциальный взгляд, в вас за версту виден столичный лоск. И по вам не скажешь, что вы редкий гость в благородных дворянских собраниях! Ведь, вы же дворянин? Опять же всегда одеваетесь в соответствии современной моде. Не то что мы, простые и деревенские, тем более владимирские…–  как-то особенно иронично протянул Егоров, и с хитрой усмешкой посмотрел на своего соседа.

– Да бросьте вы. Чего выдумать? Я – дворянин, но такой же как вы – обычный человек. И ничем не отличаюсь от вас, владимирских. Мы с вами, господин Егоров, одним миром сделаны и одним  инженерным маслом мазаны,– пожал плечами Яков Михайлович.
Егорову – приятно. Гиммер был дворянин. И ему неровня. Но это признание Якова Михайловича польстило его самолюбию. Он открыто и добродушно улыбнулся в ответ на эти слова. После чего между ними завязался непринужденный и искренний разговор. Петр Сергеевич вспомнил одну шутливую историю из своей молодости, рассказал ее , и развеселил этой историей сидящих рядом и обиженных на него старичков- помещиков.
– Мне кажется, что вы чем-то озабочены, любезный коллега?– неожиданно спросил он у Гиммера. И не дождавшись ответа, низко наклонился и тихо прошептал:
–Догадываюсь, отчего. У нас с вами одна общая беда. Мы с вами холосты. А одинокий мужчина в нашем возрасте, что капитан без своего штурмана и судна в бурном жизненном море. Нам с вами, Яков Михайлович, при наших профессиях противопоказано оставаться одним! – он сочувственно покачал головой, глядя на поникшую темноволосую голову Гиммера.
– Кстати! – внезапно оживился Егоров,– я на заводе приметил одну довольно интересную премиленькую особу. И она, между прочим, не одна! С другими симпатичными особами. Все молодые и хорошенькие. Они без мужского сопровождения, только со своими компаньонками. Честно скажу, такие они все аппетитные и прехорошенькие особы! Не хотите, ли так сказать, совершить променад в следующий зал? Наши дамы сейчас находятся там, и щебечут о чем-то! Ну, пойдемте же, Яков Михайлович? – глаза у Егорова сильно блестели от выпитого вина и от предвкушения интересного приключения.

Но Гиммер не проявил интереса к намечаемому приключению и, ругнувшись про себя на « надутого индюка» – соседа, Петр Сергеевич подхватился с места, извинился и устремился в соседнюю залу, где в этот момент находились заинтересовавшие его дамы.
В зале, куда он попал – полутемно. Стояли вдоль стен уютные небольшие диванчики и столики, для приятных бесед наедине. На  диванчиках, удобно усевшись, отдыхали от своего обжорства, купцы. Кто-то дремал. Другие медленно пили чай, наливая его из стоявших на столиках, самоваров, а кое-кто отпивался минеральной водой из графинов, сокрушенно охая при этом на собственную невоздержанность в еде. Хорошенькие барышни медленно переходили из одного угла зала в другой, создавая перед сидящими и осоловевшими мужчинами живописные и яркие картинки.  К одной такой говорливой женской стайке и устремился, будто военная торпеда, Егоров, как только заметил приглянувшуюся ему хорошенькую вдовушку.


Рецензии
Милая Валерия, замечательно, слов нет!
Вы-умница! Очень нравится, читаю дальше.
Успехов Вам! С теплом,

Эльвира Гусева   06.02.2014 14:38     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.