Несостоявшийся адюльтер. Отрывок из Фабрикантов

Яков Михайлович сидел за спинами гостей, как в окопе, и зорко следил за милой сердцу женщиной. С его места ему хорошо были видны обе женщины. При виде многозначительной улыбки Анны Сергеевны он непроизвольно вздрогнул. Еще бы! Ведь, он очень хорошо её знал!
 
Когда он жил в Петербурге, то почти год снимал флигель в имении Федора Кузьмича. А причиной, вынудившей его срочно уехать из Петербурга в Москву, бросить всё, стала именно она – Анна Сергеевна. Он иронично усмехнулся, взъерошил черные волосы и стал вспоминать, как всё началось. Поселившись во флигеле Ухтомцевых, он быстро сошелся с их семейством. Почти каждый вечер он приходил в господский дом ужинать. И с первых же дней обстановка за столом установилась приятная и непринужденная. Cкоро он почувствовал, что хозяева относятся к нему тепло и по-отечески, как к члену семьи. Однако, хорошо понимая, что он чужой в этом доме, он не сближался близко ни с кем, оставляя в своих отношениях некоторое пространство.

Однажды, когда хозяина по какой-то причине не было дома, он вышел пройтись по саду вместе с хозяйкой. Поддавшись очарованию волшебной ночи, они стали бродить взад и вперед по таинственной и освещенной фонарями, садовой дорожке, провожая друг друга туда и обратно: от дома к флигелю, потом обратно.

Обоим было приятно разговаривать друг с другом в такую удивительно роскошную и бархатную ночь. Анна Сергеевна откровенно, эмоционально, почти без утайки рассказывала ему – постороннему человеку малейшие подробности какого-то незначительного конфликта с мужем. Гиммеру уже давно стало неловко, но он не решался ее прервать из вежливости. Но выплескиваемые ему на голову такие ненужные подробности напрягали, заставляя его – совершенно постороннего человека,  вникать в чужие семейные дрязги.  Потом рассудив, что Анна Сергеевна скучает по уехавшему по служебной необходимости, мужу и потому не знает, с кем поделиться переживаниями в такой восхитительный вечер, он расслабился и решил не придавать большого значения ее откровениям. А зря!

Они остановились возле клумбы с цветущими розами, и он, (непонятно зачем?) неожиданно сравнил Анну Сергеевну с одной из душистых белых роз, растущей на клумбе, от которой невозможно оторваться, так она прекрасна….и еще множество всяких глупостей. ( Вспоминая потом свои столь многообещающие для женщины сравнения, он хохотал над собственной неосторожностью…).

Но в тот миг запахи цветов, разнообразные и таинственные звуки ночи: нежное, то стихающее, то громкое перещёлкиванье утомленных, собственными трелями, соловьев навевали в  душу трогательный восторг и переполняли жизнью. Вдохновившись сказанным, Анна Сергеевна принялась восторженно, как настоящая актриса, читать на память стихи Байрона, Пушкина, Жуковского о любви…

Гиммер вторил ей. Потом они стали загадывать друг другу какие-то детские загадки, говорили о всякой чепухе и любовались полной луной с рассыпанными в черном небе крупными и  близкими звездами, и... как-то незаметно перешли в разговоре неуловимую и тонкую грань! И вдруг.… В какой-то миг ему  вдруг стало скучно. Показалось странно и неприлично, что он – серьезный мужчина, как влюбленный юноша стоит ночью с чужой женой и читает ей стихи ... Яков Михайлович принялся нарочито широко зевать и отворачиваться в сторону, намеренно тереть глаза и все больше молчать.

Но Анна Сергеевна ничего не замечала: ни перемены настроения собеседника, ни его отчужденного выражения лица и односложных ответов. Она раскраснелась и , без умолку, щебетала и щебетала. Про таких женщин в народе говорят – « она неслась, как тройка удалая…»

Наконец, его терпение от женской восторженной болтовни лопнуло, и он решительно прервал ее, предложив проводить домой. Пошли молча. Анна Сергеевна семенила рядом. Как-то незаметно и довольно назойливо втиснула свою горячую полную руку ему под локоть и почти повисла на его руке. Внезапно Анна Сергеевна остановилась и, не дойдя пяти шагов до своего подъезда, освещенного фонарями, резко вырвала руку, отвернулась от него и проговорила с надрывом:

–  Бог мой! Ну, куда же вы все торопитесь? Остановитесь же, в конце концов!– Она медленно повернулась и долгим зовущим взглядом посмотрела на него.– Такая волшебная ночь…вы слышите, как поют соловьи?
Он кивнул, не понимая, к чему она клонит.
– Они поют нам о любви…– тягуче и томно протянула Анна Сергеевна и, близко приблизившись, горячо и волнующе задышала своей  высокой пышной грудью.– Вы такой мужчина, Яков Михайлович. Вы знаете что-нибудь о любви? Ну же… что вы стоите будто истукан? – она замолчала.

Молчал и Гиммер, находясь в ступоре.
– Послушайте же, как оно жалобно бьется, как трепещет. Ах! Милый… милый Яков Михайлович, я так давно люблю вас!– с этими словами она живо схватила его руку своими горячими дрожащими пальцами и приложила к своей вздымающейся оголенной и пышной груди. Кружевная белая шаль сползла с ее выпуклых крупных плеч.

Гиммер остолбенел и позеленел от ужаса. То, что его рука неожиданно оказалась на вздымающейся, раскаленной и голой женской груди страшно потрясло его. А женское признание в любви потрясло еще больше. Все для него вдруг стало ужасным, нереальным и диким. В замешательстве он поначалу жадно схватился за ее грудь ладонью и даже, кажется, зачем-то сжал её (такие, во всяком случае, у него, остались воспоминания…), потом разжал и  вырвал из ее цепких горячих пальцев свою руку. Стараясь не глядеть на взволнованную и дрожащую женщину, поднял оброненную шаль и неловко прикрыл женские плечи.– Вам холодно,– сухо и сдержанно произнес он, впрочем, не делая попыток отодвинуться от нее (а напрасно!) и глядя на нее так, будто ничего значительного не произошло. Не тут-то было! Зря он надеялся, что она одумается, а он легко и просто отделается от сильно разволновавшейся женщины….

Решив, что он колеблется и робеет, и не в силах сам сделать дальнейший решительный шаг, Анна Сергеевна решила ему помочь…  с бешеной страстью бросилась она на него – вскинув полные белые руки ему на плечи, отчего шаль ее снова сползла вниз. Она крепко прижалась к его могучей груди. От такого резкого и дикого рывка разгоряченного женского тела Яков Михайлович ойкнул и покачнулся. Сделав над собой титанические усилия, он героически оторвал вцепившиеся руки от своей напрягшейся шеи.

Не ожидавшая отказа, Анна Сергеевна отшатнулась.
Недоуменно вгляделась в его лицо, после чего театрально прижала руку к  вздымающейся груди и стала истерически и надрывно хохотать, качаясь всем корпусом, то ли сквозь смех, то ли сквозь слезы выкрикивая, что он трус и глупец, каких свет еще не видывал, не видит дальше собственного носа…. и вообще, она теперь опозорена в его глазах, всего общества и не желает больше никогда его видеть! Завтра же он должен убраться прочь из флигеля, иначе она не ручается за последствия…выкинет его вещи за ворота, вдобавок испортит ему репутацию на всю оставшуюся жизнь….

Сейчас, вспоминая свои чувства в тот момент, он до колик в животе, дико бы посмеялся над собой и своей реакцией! Но тогда…. тогда ему было вовсе даже не до смеха…. То, что оскорбленная и отвергнутая женщина начала ему угрожать и шантажировать – показалось оскорбленному Якову Михайловичу верхом самоуверенности и наглости. Это было слишком!

Не дослушав до конца яростных ругательств, он холодно кивнул разъяренной дамочке. Развернулся и почти убежал в светящуюся удивленными звездами и луной темноту. – « Глупо! Как все глупо получилось! Я оказался в нелепейшем положении перед моим работодателем, протянувшем мне свою дружескую руку! А как же теперь мой завод? И все из-за его дуры жены и какой-то бестолковой никому ненужной прогулки под луной… – сокрушенно и рассерженно думал Гиммер.– Зачем же я – дурак, этакий ходил с болтливой и глупой дамочкой под луной? Зачем выслушивал её нелепый бред, и вдобавок… о, Боже! Я читал ей любовный стихи… Бог мой! Сам и виноват. Какой, однако, я глупец! На что повелся , дурак? А?– В отчаянии он ворочался на своей облитой лунным сиянием, широкой кровати, как будто уж на раскаленной сковородке. Нагло и издевательски жужжали над разгоряченной головой инженера злобные разбойники – комары. Из-за них он тоже никак не мог уснуть. – «Теперь мне просто необходимо всё  бросить и искать себе другое жилье!» – лихорадочно придумывал он пути отступления.

  Вдалеке, на городских улицах и в подворотнях громко лаяли дворовые собаки, злые комары жужжали всё ожесточённей, всё невыносимей и наглей. Вконец, ошалев от раздражающих мыслей, и полный презрения к своей собственной слабости, Яков Михайлович, чертыхнулся в темноту и в отчаянии натянул на голову одеяло, лишь бы не слышать окружающих звуков: « Зачем? Зачем приличной замужней женщине, к которой я отношусь так хорошо, почти по-дружески,  понадобилось влюбляться именно в меня? Что я ей такого сказал или сделал? В чем дал повод так поступить? – Он не понимал. – Неужели нельзя было оставить все как есть? Радоваться нашей дружбе и своей благополучной семейной жизни?»

В ту памятную ночь он так и не нашел ответов на вопросы, поставленные Анной Сергеевной. Впрочем, и она искала их. Проплакав в подушки всю ночь, она не могла понять, зачем она так несчастна…и зачем безнадежно влюбилась в такого «бессердечного, но красивого эгоиста…»?

Уже на следующий день, не дожидаясь продолжения, Гиммер съехал из своего  так полюбившегося ему уютного флигеля Ухтомцевых на съемную квартиру в город – «от греха подальше»!... А еще через два дня,  возвратившись вечером после работы к своему дому, неожиданно увидел стоящий возле подъезда знакомый экипаж, в окне выглядывала знакомая черная шляпка с вуалью на белокурой кудрявой голове. В страхе от того, что несчастная женщина потеряла от любви голову и может караулить его, в ожидании объяснений, он спрятался  в темном переулке и стоял там, пока экипаж не уехал.
 
С того дня начались мучения Якова Михайловича. Анна Сергеевна оказалась на редкость назойливой и настырной дамочкой. Не стесняясь, она зачем-то стала почти через день приезжать к его дому. Такое преследование добропорядочной и замужней женщины показалось Гиммеру нелепым и диким.  Как могла семейная женщина, которой он не давал повода, так нелепо и навязчиво себя вести, так и осталось для него загадкой. Спустя неделю он подошел к Федору Кузьмичу и сказал, что увольняется с завода по личным причинам. Тот ничего не понял и сказал, что не отпустит. Гиммер не отступал. Не желая терять ценного работника, Федор Кузьмич предложил ему компромиссное решение, предложив поехать в Москву и принять участие в строительстве ещё одного механического завода. Что он и сделал.

…. И вот теперь, спустя почти два года, встретив её, идущей рядом с Ольгой, он вздрогнул, про себя решив, что «обиженная и брошенная» женщина может наговорить Ольге – «Черт знает что!». Однако, Анна Сергеевна довольно равнодушно отреагировала на него, просто и спокойно поздоровалась. Правда, он заметил, что она украдкой наблюдает за ним, но решил не давать экзальтированной дамочке, ни малейшего повода, приблизиться к нему.


Глава IV


Гиммер глядел на точеный профиль Ольги и спрашивал себя – а любит ли она его? – Ответа он не знал. – Поняла ли смысл произнесенных слов, когда они стояли в передней, и он открыто признался ей в любви!– И на этот вопрос ответа он тоже не знал…. И что, вообще милая Оленька думает о нем? – А об этом Яков Михайлович мог только догадываться…

Как и все влюбленные в мире, которые находятся в начале своей влюбленности, когда отношения между мужчиной и женщиной только-только начинают завязываться и плести вокруг них свою сладко- горькую паутину, Яков Михайлович досадовал, страдал и мучился от неизвестности и неопределенности своего положения. Он мог до бесконечности страдать, вздыхать, был подвержен любовной меланхолии и задумчивости, строил в голове воздушные прекрасные замки, точно зная, что они разрушатся от малейшего дуновения ветра, но все равно не взирая ни на что, он не хотел думать ни о чем плохом!

Неопределенность положения страшно угнетала его. Ведь, по своей натуре Гиммер был жизнерадостным и конкретным, открытым и здравомыслящим человеком. А горячо желанная женщина по-прежнему оставалась для него недосягаемой. Он и любил ее грустной безответной любовью:  « А может, мне ничего более и не нужно? И мой удел –  такая вот платоническая любовь? И мне всегда суждено любить ее только на расстоянии? Она несвободна, у неё семья, дети! Так, что же я хочу? За что борюсь? С кем сражаюсь?…С какими ветряными мельницами и  демонами? И зачем я страдаю? Раз она так недостижима, и я могу только мечтать? – задал он себе все тот же риторический вопрос и тут же отбросил его, – Да, нет же, нет! Ты, Яшка просто глупец! Ты же любишь ее…грешной и совершенно бесстыдной любовью. Ты, Яшка, хочешь ее жадно, безумно, до дрожи! Испытываешь к любимой женщине дикую, неутоленную и ненасытную страсть! Какая, к черту платоническая любовь? Нет! Баста! Я должен сегодня же с ней объясниться!» – решил он и непроизвольно сжал свой кулак.

Егоров, сидевший рядом, заметил выразительный и красноречивый жест. Покосившись, понимающе хмыкнул: « Эге! Да, он оказывается неравнодушен к жене фабриканта! Вот это да! Куда это его завернуло? То-то я смотрю, он взгляд от нее не отрывает… М- да… ну и дела! Это ж! Надо же! А что же Ухтомцев? Знает или нет? Или не догадывается? Да, не дай же Бог , если догадается! Надеюсь, хватит у него ума не показать виду?– тут Петр Сергеевич и сам внимательно всмотрелся в безмятежное лицо сидящей впереди жены фабриканта,– По ней, вроде, не заметно? А если, это правда? Так это же – беда-то какая…! Хотя, мое-то дело, какое? » – и Егоров исподтишка покосился на сидящего рядом соседа.


Рецензии
Милая Валерия, я с удовольствием
прочитала бы весь роман от начала
до конца-очень понравились главы,
которые прочла. Творческих успехов Вам!

Эльвира Гусева   20.01.2014 05:58     Заявить о нарушении
Милая Эльвира! Спасибо Вам за теплые слова и поддержку.

Валерия Карих   12.02.2014 21:27   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.