Рыбий жир, кошки, финики

   Лет до четырех я была "справная". И все, - бабушка, мама, - были за меня спокойны и радовались, какая я "толстая, да хорошая".  А потом вытянулась и "отощала".
   Когда меня мыли в бане, ахали:"кожа да кости".
   Ела я плохо. И меня стали поить рыбьим жиром.
   Это было сущим наказанием: вели на кухню, открывали бутылку с желтой вонючей жидкостью. Глядя на нее, и от запаха, уже выворачивало, а чтобы набраться духу, это проглотить, ...бррр, -  и вовсе, нужны были недетские усилия.
   "Ну, давай, Милок, одну только ложечку выпьешь, и все." -  Бабушка   держала  наготове кусочек хлебца с солью, чтобы я могла сразу же заесть.
    Да я бы и рада, чтобы доставить вам удовольствие, мои дорогие, родненькие, ... но никак не могу. Вот хоть убейте!
    Думали, что я "издеваюсь", капризничаю, вредничаю. Бабушка, чтобы не портить одежду, накрывала мою грудь тряпицей. Я стискивала зубы. А если мне зажимали нос  ...  нет, не бабушка, она-то все уговорами пыталась действовать, и я открывала рот, потому что нечем было дышать, а мне в это время  вливали  лекарство, ... то было еще хуже! Я не только не могла проглотить эту гадость, у меня как будто все сжималось в горле, и выталкивало жир обратно. И он фонтаном выплескивался, забрызгивая все и всех вокруг.
 "Вот ведь, экая поперешная, да батюшки-иии", - возмущались взрослые.


                * * *


  Я боялась быков, гусей и петухов, обходила их стороной.

  Таньку как-то пощипал гусь.
  Она, было, решила мне показать, как надо с ними расправляться, взяла палку и, храбрая такая, пошла на них. А гусь ее оббежал, и сзади.
  Орала она тогда, и синяк был на ноге. 
  А меня в четыре года исклевал петух, да как-то еще бык погнался. Какого я стрекача тогда пустила!
  Ну, и после этого мы старались с этими птицами и скотинами не связываться.
  Если вижу, например, гуси прогуливаются на лужайке возле дороги, обойду их "от греха", хоть за две улицы.

  Я любила кошек. Всегда с ними возилась. 
  Дома дед не разрешал держать кошек. Он был брезглив, и у него имелось к ним презрительное отношение, - не терпел, если кошка трется о ноги и протяжно мяукает. Рассказывали, что был как-то раньше котеночек, дед разрешил взять, "скрепя сердцем", но потом увидел, как он справляет нужду возле молоденькой яблони "белый налив". А яблоня, как назло, вскоре начала хиреть и засохла. Дед решил, что это из-за котенка. И все. Больше не позволял приносить кошек в дом.
   А с уличными, я всегда играла. 
   
   У меня было красное пальтишко. Мама говорила: "Иду домой, и как поверну на нашу улицу, вижу: красное пятно на снегу, значит, это моя Наташка снова с кошкой возится. Как снегирь на снегу. И где кошки, там и Наташка".
 
   От кошек я подцепила какую-то нехорошую болезнь. У меня случилось  расстройство желудка, кишечника. И тошнило меня, и с горшка не слазила. Наши  семейные медики сказали, что "это опасно, - несколько дней так дристать".  И отвезли меня в районную больницу.
 
    В больнице было тоскливо и уныло. Потолки в палате высокие, стены выкрашены холодной синей краской на две трети от пола, а потом побелка, мутные плафоны со слабым светом на сером потолке. 
   
    Утром, рано, включают свет, и суют всем подмышки холодные градусники. Потом отправляют на горшок, хоть и нечем, а все равно заставляют, - "хочешь, не хочешь", на анализы.
   В туалете свет, наоборот, яркий, режет глаза. За окном, стекла которого наполовину выкрашены белой краской, еще темно. У стены, один на другом, стоят  башенкой эмалированные горшки. Когда их передвигают, они гремят и противно скрежещут по половой плитке среди утренней тишины.
  Пол холодный, горшок ледяной, трясешься в ознобе, пока согреваешь его своей  теплой, только что вынутой из-под одеяла, попой.
  Дома, бывало, сижу на "стульчаке", папка спросит: "Разумное ли сеешь?"   
  А тут, если и хотелось что-то «посеять», все консервируется от холода.
 
  В столовой пребываю в меланхолии, сижу, подперев одной рукой щеку, в другой держу ложку и гоняю ею масло по каше. Каша противная: манная, с желтомасляной лужицей сверху. 
  Напротив меня сидит Павлик, мальчишка из нашей палаты, ему года четыре, а мне уже шесть. Он с аппетитом "уписывает за обе щеки" все, что дают, и удивленно на меня поглядывает. Потом и мне бодро советует: "Кусий касу", а я ему в ответ, передразнивая:"Кусий сам!"
 
   Нянечка, баба Зина, спрашивает меня:
    - А ты почему не ешь?
    - Я люблю жидкую и соленую кашу, как моя бабушка варит. А ваша, густая и сладкая. Противная! - Отвечаю я.
    - Вот будешь дома, и валяй тогда, ешь, какую любишь, а здесь неча брандовать, ешь то, что дают. - И она идет дальше по своим няньчинским делам, и продолжает ворчать:
   - Ишь, разборчивые какие стали! Каша ей невкусная!... Голода то вы не знавали.
   - А у меня эта каша не глотается! - Выкрикиваю ей вслед.
 
    После еды дают горькие порошки, развернут бумажку, высыплют в мой открытый шире рот, и дадут запить.

    Одна радость в больнице: приезжает мама, она пахнет морозом и духами, - и песцовый воротник, и румяные щеки.
    Она привозит вкусные вещи, которых дома нет: груши, - такие большие, сочные, - сок течет по рукам и подбородку, печенье в пачках, орехи, финики. И еще, чтобы я не скучала, "разукрашку" с куклами и платьями для них, можно раскрасить в какой хочешь цвет платья, вырезать и наряжать куклу.

    Мама такая ласковая, обнимает меня, гладит  по голове, смотрит жалостливо, правда поначалу поругала, что это, мол, "из-за кошек твоих любимых".

    После больницы  мне прописали холосас, это лекарство оказалось очень приятным: сладким и тягучим. Его я бежала пить с удовольствием, и просила еще ложечку.

    Позади были горькие порошки, липкая манная каша и холодные горшки, а дома, как в утешение, лекарство вкусное. Все хорошо.


...продолжение следует...


Рецензии