Видеоряд 9. Пода-буда...

 Таня усаживает меня на раму велосипеда и катает по поселку. Дороги в поселке грунтовые, ухабистые. Мне жестко сидеть на раме, трясет, иногда на кочках даже очень больно, но я цепко держусь за руль и все равно люблю с ней кататься. Мы побывали во многих местах в поселке, даже за мост ездили.
 С нами Танин друг – Сашка Сорокин, тоже на велосипеде. Ему, наверно, я мешаю, но Тане некуда меня деть, бабушка велит Тане и Наде за нами смотреть.
 Таня с Сашкой часто ругаются, орут друг на друга, а потом мирятся и снова катаются вместе.
 Однажды, они стояли прямо на железнодорожных путях и кричали друг на друга. Сашка в этот раз был без велосипеда. Они ругались, ругались, что уже Таня стала вся красная, а мне очень захотелось домой. Потом Сашка развернулся и, размахивая длинными, худыми, как палки, руками, и сильно наклоняясь вперед своим тощим телом и, как будто рассекая пространство впереди своей маленькой, твердой головой, пошел между рельсов.

  В моде тогда была песня в исполнении Вадима Мулермана: «И я по шпалам, опять по шпалам, пойду-у домой по привычке. Пода-буда-буда-буда-буда-буда-ей-ей…..». Мы ехали домой, Таня гнала велик изо всех сил, называла Сашку «дураком» и фальшиво орала припев этой песни мне прямо в ухо. На ухабах я подпрыгивала, кричала ей, чтоб она ехала тише, и что «мне больно попу», но она не обращала на меня внимания. Я злилась на нее, и всю дорогу ворчала себе под нос, что она « сама дура», и я с ней «больше никогда не поеду».

  Потом у Тани появился другой кавалер, солдат - срочник. Он был симпатичный, служил в нашей воинской части и ездил на большой машине.
  Поздней осенью дедушка выписал дров через воинскую часть, где мама, к тому времени окончившая медицинское училище, работала фельдшером. Дрова привез солдатик – Валька Бондаренко.
 После этого он всю зиму приезжал по вечерам на нашу улицу, но не к дому, а ставил машину на углу. Мы с Таней залезали в кабину, там было жарко, незнакомо и вкусно пахло соляркой. Валька совал мне кулек конфет и катал нас по поселку. Потом где-нибудь останавливался на окраине села, они целовались, а я притворялась, что сплю.


                * * *

   Я стою в дальней комнате у окна, тут же у окна, стоит кровать, на ней спит Надя. Длинные и блестящие, темно-русые волосы рассыпались по подушке.
Ее уже давно будят:
- Надь, ну вставай.
- Сича-а-а-с, - Надя поворачивается на другой бок, и  продолжает спать.

  Каждый день полон забот, дедушка на одной ноге, ему всегда нужны помощники, а в доме здоровых мужиков – один Саша, и то, он - мужик, еще подрастающий, остальные - девки. Саша на всех трудных работах: и на покосе, и воду таскать, и дрова рубить. И девчонкам тоже приходится много трудиться. Утром, если предстоит какая-то большая работа – покос, или дрова нужно складывать в поленницу, осенью выгребали из уборной, а зимой чистили снег во дворе и за калиткой, -  дед будил рано. Идет по комнатам, громко стучит своим костылем по полу, поднимает: «Девчонк, вставайте, дела делать надо, вечере опять ляжем».

  Таня делала все весело и быстро, все у нее в руках «горело». Придет из школы, поест и тут же за работу, что бабушка говорила, все быстро выполняла. Любила чистоту: перевернет стулья, вытрясет половики, намоет пол. В лес по ягоды и грибы Таня тоже очень любила ходить.

  А Наде нравилось  уединиться, помечтать. Сядет, бывало, у окна, долго может сидеть, задумавшись. А то, смотрит как-то сквозь тебя, и о чем-то своем думает. У нее была коробка из-под конфет, там аккуратно сложены фото известных артистов, письма от болгарской подруги (тогда  у многих были  интернациональные  переписки), начатое вязание крючком – тонкое кружево. Она открывала эту коробочку, любовно перекладывала вещички, я смотрела и думала: " обязательно заведу себе такую же".

  Вечером Надя долго ходит по темным комнатам, напевает какую-то модную песенку.   Голосок  у нее слабенький,  да и фальшивит...  У  нас  в семье никто  особенно  хорошо не пел...  Только бабушка  мелодично и, как будто, вот-вот заплачет, я даже заглядывала ей в глаза – плачет или нет, пела мне, совсем маленькой, колыбельные песни: "...бате надо паренька, да на полоску пахарька....  А матушке - деушку, на полоску жнеушку, да на лужок грабеюшку.... Спи-ко, дитятко,.... с тобой некому водиться..."   Мне  становилось  грустно от того, что со мной "некому водиться"....  "Но, как же так? -  Думала я. -  Сидит же вот сейчас со мной рядом бабушка,  поет мне ... И Надя  меня  днем  гулять водила... Скорей бы подрасти,   буду для мамы жнеушкой, грбеюшкой..."

  А  дедушка наш был очень деятельный; все, что не приносит видимой пользы, он считал баловством и пустой тратой времени. Он подгонял Надежду:
- Ну, иди, уж, певица, ложись спать, утром рано подыму.
Бабушка наша, как громоотвод, всегда старалась предотвратить столкновения, всех примиряла:  «чтобы в доме был мир, да лад», шикала на него:
- Оставь девчонку то, что хоть ты.
- А что она скулит то? - не унимался дед.

  Лицо у Нади бледное, красивое и всегда печальное. Носик аккуратный, с тонкой переносицей.
  Надин нос, это отдельная история. Он у нее был очень хлипким. Небольшой толчок, удар, и хлынет кровь. Надя часто шмыгала им, и морщила его, от этого на лице появлялась брезгливая гримаска. Она любила поковырять в носу. Сядет, бывало, задумается и чистит его, долго и самозабвенно. Пальчики, то один, то другой, глубоко погружаются в маленький Надин носик, на переносице собираются мелкие складочки, и кажется, что он сейчас вот-вот разорвется. Бабушка ее одергивает:
 - Наденьк, ну хоть отступись, щас наковыряешь, что опять кровь пойдет.
А то, бывало, забудется Наденька и при гостях, или чужих, слушая задушевный разговор, примется за свое. Тогда бабушка, чтоб не делать при людях дочери замечание, встанет, пойдет, как-будто за чем-нибудь на кухню, а сама, проходя мимо, уберет незаметно Надину руку.

  Надежду ругали за эту привычку, желая ей добра, подтрунивали и зло насмехались, -  кто как. Говорили, что испортит свой нос, ноздри станут широкими, некрасивыми. Но она так и возвращалась к этому любимому занятию.

  Еще любила  Наденька  повертеться у зеркала. Встанет, возьмется пальчиками  за края платьица, растянет подол треугольничком, и, приподымаясь на носочках, оглядывает себя, то с одной, то с другой стороны.
- Да хороша, Наденьк, хороша. - Говорил Саша, застав ее за этим занятием.

                * * *

    Таня усердно штудировала химию. Она хотела поступать учиться, чтобы потом работать в лаборатории. Увлекалась химией, и любила проводить опыты.
   Усаживала нас с Танькой на кухне на лавку, и говорила: "Сейчас я вам фокус покажу!", и напевая: "фокус-покус,....покажууу, фокус-покус....", наливала воды в банку, и добавляла туда сначала "пурген", таблетки такие, чтоб прокакаться, они в аптеке по-другому называются, - длинным каким-то названием; потом соду чайную, потом уксус... И каждый раз вода меняла свой цвет: то красненькая, то желтенькая.... Мне ужасно нравилось, когда на соду лили уксус: в чашке все начинало шипеть, вспучиваться, будто, там что-то живое закопошилось - жутковато и завораживающе.
  Таня очень любила проводить опыты с кислотой и горелкой. Только в школе, там не уксус, а другая кислота, более жгучая. И Татьяна, однажды проводя такой опыт, получила ожог, по неосторожности. От кислоты. На руке, чуть выше запястья, остался безобразный шрам. Но это ее не отвернуло от химии. Она продолжала усиленно ее изучать.
  Еще большим Таниным увлечением была фотография. Она ходила в фотокружок, училась снимать, печатать.
  Вечером наша неугомонная тетка притаскивала всякие шляпы, шарфы, наряжала нас, племянниц, и усаживала возле печи, которую завешивала покрывалом, - это служило фоном. Снимала нас своим фотоаппаратом «Смена» в разных ракурсах: то вдвоем, то с бабушкой и дедушкой, то с игрушками.

  Делать фотографии было трудоемким и хлопотным занятием. У Татьяны для этого имелось целое хозяйство: фотоувеличитель, реактивы, ванночки, щипцы. Печатать они с Сашей закрывались в темной комнате ночью, да еще завешивали окно и дверь "тканЕвыми" одеялами.

  Комната, отгороженная от реального мира одеялами, становилась таинственной. Весь длинный стол был заставлен оборудованием, а в центре, словно "ванночек начальник, негативов командир", гордо возвышался фотоувеличитель. Тусклый свет красного фонаря привносил в помещение атмосферу мистики: пугливые тени расселись по стенам, лица Саши и Тани становились неестественного лунного цвета, с расширенными зрачками. И даже Танька разговаривала в эти вечера громким шепотом, тогда, как обычно, она была очень шумная.

  Саша и Таня, вдохновленные, в приподнятом творческом настроении, ловко управляются со своим арсеналом. Достают бумагу прямо под столом из таинственного черного пакета, наводят резкость  объектива, каждый раз считают, когда включают лампу фотоувеличителя.... Шаманят.   И нам с Танькой есть работа: мы купаем в ванночках будущие фотографии. Вытаскиваем щипцами из одной емкости, перекладываем в другую: проявить, потом обмыть, потом закрепить. Танька ответственна за одну ванночку, я за другую. Мы слышим незнакомые,  загадочные слова: негатив, фиксаж, кювета, глянцеватель...

  Вот оно волшебство:пустой белый лист, на нем появляется силуэт, потом, явно видно, чье это лицо. Вот Надя, ее кто-то рассмешил, и она скорчила уморительную гримаску. Мы с Танькой, - смешные, в шляпах. А вот Надя прижалась к бабушкиному плечу, грустная, она тут болеет. Дедушка, смеется, и шутя, грозится клюшкой. Саша, среди ребят, возле клуба. А вот Таня, валяется в сугробе, вся в снегу.

                * * *

  Таню, такую быструю, бойкую, резкую раздражала Надя, тихая, задумчивая, медлительная и рассеянная. Надежда была "с ленцой", отлынивала от работы.
  И у них часто бывали стычки, ссоры и даже драки. Татьяна такая    несдержанная, орала на Надю, обзывала ее. Бывало, кричит: «бессовестная харя», «лахудра», та завизжит тоже что-то обидное в ответ, и в итоге они сцепятся.
  Танька нападала, руки ее мелькали возле Надиного лица, волос. Надя защищалась. Это, к счастью, быстро заканчивалось, часто тем, что у нее текла носом кровь.
  Их кто-нибудь разнимал, или Татьяна, испугавшись крови, ретировалась. А Надя, плача, убегала от нее. Мне жалко было Надю - она младше, слабее и тише. Бабушка тоже очень расстраивалась и причитала:
- Эх, Танька, Танька. Да что ж это вы, девки?! А-а? Да как же вам не стыдно то? Ну, разве так можно? Ну, как кошка с собакой!

                * * *


  А Саша, напротив,  был очень мягким, добрым и ни на кого не держал зла. Он ласково называл своих сестер не иначе, как: Галинушка, Нинушка, Наденька. Нас с Танькой очень любил, возился с нами, носил на плечах, крутил, вертел по-всякому. Старался часто напустить на себя строгость.
  И с нами, и с младшими сестрами говорил сурово, как настоящий мужик, резко. Но детей не проведешь, мы знали, что он нас любит, и бежали к нему, только он появлялся в поле зрения.
  Чутким и заботливым был наш Саша. Однажды, в банный день, Нина ушла первой в баню. То ли еще дрова не прогорели, как следует, то ли, просто она не стерпела первый жар.
 Саша что-то заволновался, и пошел ее кликнуть. И тут мы видим в кухонное окно, он несет Нину на руках, замотанную кое-как в простыню, обмякшую, с беспомощно повисшими руками. Бабушка так и ахнула.
  Нина, оказывается, потеряла там сознание, падая, еще стукнулась головой. "Отхаживали", отливали ее холодной водой. Потом лежала она еще пару дней, "угоревшая".

...продолжение следует...


Рецензии