СБ. 1. 1. Визит литераторши

Сердце бройлера
Драма для чтения без героя


И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.

Михаил Лермонтов


Место действия — город Нежинск и поселок Лазурный на реке Неже, Коктебель в Крыму, Сельцо под Брянском — места, приятные сердцу и приятные уму, где хочется жить и хочется умирать. Места, удаленные от Москвы дальше, чем Москва удалена от них.


Время — наше и чуть раньше, то есть настоящее и прошедшее.


Персонажи:

Аглая Владиславовна — учительница русского языка и литературы;

Нина Васильевна Гурьянова — жена художника Гурьянова, слабая, но во всех смыслах достойная женщина;

Алексей Гурьянов — поэт;

Анна Петровна Суэтина — женщина, всю жизнь прошагавшая в сапогах;

Анна Ивановна Анненкова — женщина, съедаемая «ужасной» тайной;

Настя Анненкова — ее дочь;

Григорий Федорович Толоконников — заведующий кафедрой, «шеф»;

Николай Федорович Гурьянов — плодовитый художник-портретист, «скорочлен» Союза художников;

Евгений Суэтин — друг Алексея Гурьянова;

Анатолий Дерюгин — владелец «Трех товарищей»;

Зинаида Дерюгина — его жена, маляр;

Фрол Ильич Гремибасов — знаменитый оперный певец;

Иван Гора — директор птицефабрики, друг Гремибасова;

Павел Тихонович Аверьянов — начштаба в брянских лесах;

Соня Бельская — буфетчица;

Ира — она же Ирочка, Ирен-Кармен;

Сергей Суэтин — талантливый математик;

Семен Борисов — большой любитель маленьких девочек;

Катя Бельская — буфетчица, дочь буфетчицы Сони Бельской;

Селиверстов — малахольный натуропат;

Оксана Пятак — чертежница, готовая на всё;

Глафира — «соломенная» вдова с немыслимой грудью;

Яна — попутчица, 14 лет;

Артур Петрович Никольский — профессор, похожий на грузина;

Нина — раздатчица столовой, центрфорвард «Милана»;

а также — преподаватели и сотрудники Нежинского СХИ, конструкторы и технологи завода «Нежмаш», орденоносный коллектив птицефабрики имени Мартина Лютера Кинга, хористы и хористки народного хора, цыгане, родня на Брянщине, граждане с улицы Лассаля, Живчик в «Сезаме», фигуры с центрального рынка и центрального кладбища, подонки в подъезде, трехлапый пес Джон Сильвер (он же Дружок), генерал Хлудов, Филдинг на столе, женщина с белым букетом роз и светло-серая лошадь из сна.

Где-то вдали то ли поезд, то ли электричка...

И над всем этим — «ис-кюй-ство» и «Черный квадрат» в стороне.


Примечание

Из приведенного выше сложнее всего изобразить время, так как стоит присвоить ему статут настоящего, оно тут же превращается в прошедшее.

Очень сложно изобразить также правду, ибо у каждого из персонажей своя правда, а две правды, соединенные воедино, могут дать одну только ложь.



АКТ 1. ДВЕ АННЫ (1961—1962 гг.)


1. Визит «литераторши».


— Я всегда благоговела перед Лермонтовым. Сколько собрала о нем всего! Редчайшие материалы! — у Аглаи Владиславовны блестели глаза, и звенел голос. Она была сильно взволнована собственной речью.

Нина Васильевна Гурьянова молча слушала ее. Поначалу она не разделяла энтузиазма «литераторши» по поводу того, что Лермонтов — это всё, что есть в русской литературе (ей гораздо больше нравился Стефан Цвейг), но когда Аглая Владиславовна забралась в заоблачные выси литературной классики, у Нины Васильевны закружилась голова и она согласилась с этим. Стала бы Аглая Владиславовна так волноваться, будь оно по-другому?! Все-таки знает человек, о чем говорит. Это ее предмет.

В конце концов, она пришла к ней не для того, чтобы битый час говорить о Лермонтове, а похвалить сочинение Лешеньки на вольную тему, которому тот дал название «Лермонтов и его демонизм».

Самой Нине Васильевне, разумеется, было бы легче справиться с названием «Лермонтов и Кавказ», но говорят же, что дети идут дальше родителей. Видно, хорошо написал, раз взволновал так учительницу.

— А Николай Федорович скоро придет? — спросила Аглая Владиславовна, заметив на этажерке портрет красивого мужчины. Не иначе автопортрет, подумала она, невольно залюбовавшись им.

— Право, не знаю, — ответила Нина Васильевна. — Он так занят.

— Да-да, слышала, выставку очередную организовал?

— Организовал, — сухо ответила Нина Васильевна.

Аглая Владиславовна открыла было рот, чтобы спросить еще о чем-то, но Нина Васильевна извинилась и вышла из комнаты. Когда она вернулась, то увидела мечтательный взгляд учительницы, обращенный в окно. У нее, видно, только о Лермонтове и болит голова, подумала Гурьянова. Однако, какая гордая посадка головы! В «литераторше» чувствовалась «порода».

— Сочинение на пять с плюсом! Да еще собственное стихотворение: «С радостью и грустью ждем приход весны, а она промчится, словно всплеск волны, белою сиренью всё посеребрит и, как в море чайка, снова улетит». Чувствуете теплую грусть? Подражательно, конечно, демонизма нет, но есть чувство.

— Это у него от отца, — вырвалось у Нины Васильевны.

Аглая Владиславовна посмотрела на автопортрет Гурьянова. О похождениях художника говорили даже девочки в туалете, но учительница никак не предполагала, что Нина Васильевна вдруг сама заикнется о них. Ей стало немного жаль эту славную, но простоватую женщину.

— Я, Нина Васильевна, очень благодарна Ираклию Андронникову за цикл передач о Лермонтове. Жаль только, в его красноречии Лермонтов теряется, как парус в тумане. Правда, красиво: «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом!..»

— Вы, наверное, многое знаете наизусть?

— Многое? Я все знаю наизусть.

Нина Васильевна пересилила минутное раздражение оттого, что у нее вырвалась эта фраза о муже, и она спросила:

— Неужели все? А как вы увлеклись им? Я имею в виду Лермонтова.

— Лермонтов ворвался в мою душу, когда мне было три года. Я очень хорошо помню тот день, — у Аглаи Владиславовны мечтательно заблестели глаза. (Ну, теперь надолго, подумала Гурьянова). — Папа позвал меня. Положил мне на плечи свои руки, поправил бантик, вот здесь... Поцеловал в лоб, а потом усадил к себе на колени и взял в руки «взрослую» книгу. Развернул ее, там был портрет... Мои глазенки, которые ничего еще не видели в жизни, уперлись в глаза, которые, казалось, видели в жизни уже всё. Мне почудились в них слезы. Я испугалась, что слезы хлынут и размоют портрет. И в то же время я была почему-то уверена (это в три-то года!), что слезы никогда не хлынут из этих глаз. Глаза, как плотина, удерживали непонятную мне грозную стихию. Эти глаза всю жизнь преследуют меня. Мне кажется порой, что я их еще раньше видела...

— Когда? — Нину Васильевну неприятно задели подробности, которых не было в ее жизни.

— Тогда. В девятнадцатом столетии...

Нина Васильевна почувствовала себя неловко.

— Хотя в три года и Лермонтов плакал на коленях у матери от жалостной песни. Надо быть великой матерью, чтобы иметь такого сына... Папа стал глухим голосом нараспев читать: «Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана; утром в путь она умчалась рано, по лазури весело играя...»

Нина Васильевна подлила гостье чаю. Она смущенно молчала, словно учительница приоткрыла ей свою душу больше, чем того требовали приличия. Но надо отдать должное Аглае Владиславовне, у нее это получилось очень естественно, без надрыва. Если бы я стала рассказывать первому встречному о себе, у меня получилось бы это со слезами и с желчью, подумала Гурьянова.

Аглая Владиславовна, почувствовав настроение Нины Васильевны, спросила:

— Вас ничто не смущает в моем рассказе?.. Я представила себя золотой тучкой на груди у папы-великана, прижалась к отцу и, хорошо помню, взволнованно, по-детски взволнованно, как-то нарочито судорожно, вздохнула. Папа посмотрел на меня, улыбнулся. Я не видела его лица, а улыбку почувствовала. Она как-то согрела мне голову. Вот тут... «Но остался след в морщине старого утеса, — продолжал читать папа. — Одиноко он стоит, задумался глубоко, и тихонько плачет он в пустыне...»

Нина Васильевна внимательно слушала учительницу. Она отвлеклась от собственных мыслей.

— Леша так похож на вас, Нина Васильевна. Николай Федорович немного другой, — Аглая Владиславовна кивнула на портрет. Истинный красавец, подумала она. Интересно, в жизни он такой же?

Нине Васильевне стало страшно тоскливо. Она с ужасом поняла, что с нею творится неладное. Только бы сдержать себя, стиснула она зубы.

— У меня из глаз брызнули слезы, — продолжала Аглая Владиславовна. — Я долго не могла успокоиться. «Что? Что с тобой?» — обеспокоенно спрашивал меня папа, хотя я знала, что он понимает, в чем дело. После слов «одиноко он стоит...» я вдруг представила, как вдаль по лужицам (мне так представлялась тогда лазурь) бежит тучка Глаша (это я) в нарядном платьице, оглядывается, машет ручкой, а ей вслед смотрит старый папа (утес) и плачет. И вот расстояние между ними стало таким большим, что они перестали видеть друг друга (пустыня), и теперь никогда больше не увидятся, никогда, никогда... И лужицы исчезли. И радостный свет померк. Я это видела всё, но, конечно же, не могла передать папе словами. «Что случилось? — зашла в комнату мама. — Почему ребенок плачет?..» А что было дальше, я не помню. Воспоминания померкли, растаяли, как свет, как лужицы.

— Он, наверное, больше никогда не читал вам это стихотворение? — Нина Васильевна справилась с приступом тоски, но в душе разлилась горечь, как из желчного пузыря.

— Напротив. Я много раз просила папу прочитать о тучке и утесе, и каждый раз плакала навзрыд. Папа однажды рассердился и сказал, что не будет больше читать мне это стихотворение, если я буду такой ревой. Я перестала приставать к нему и попыталась прочитать сама. Не помню уже, как я пыталась читать, но как-то пыталась. И когда за буквами научилась видеть слова, когда из букв, как из кубиков, я сложила картину, так поразившую мое воображение, я была немного разочарована. Картина и получилась, и не получилась. Не хватало папиного голоса. Я рассматривала ее и ревела в своей кроватке, пока не уснула. Это мои, наверное, самые яркие воспоминания в жизни. О начале ее. А уже ближе к дням сегодняшним... Когда папу хоронили, эта картина со старым утесом и убегающей вдаль беззаботной тучкой вдруг так ярко вспыхнула в моей памяти, что, помню, стало больно глазам и я зажмурилась. Вот такие моменты запомнились мне в моей жизни... Они меня и подвигли на учительство, литературу и Лермонтова...

Учительница замолчала, вновь мечтательно уставившись в окно. Гурьянова с трудом нашла подходящий вопрос:

— Вам, наверное, непросто... с нашими оболтусами?

— Что вы! Какие же они оболтусы? Они все талантливы. Леша вон в прошлом году одним порывом написал пять стихотворений. Правда, милые?

Нина Васильевна впервые услышала о том, что сын пишет стихи, но она кивнула головой:

— Да-да.

— В них есть даже мысли. И, как ни странно, чувственность.

Нине Васильевне стало очень жаль себя, и у нее вырвалось:

— Простите меня за откровенность... у меня, Аглая Владиславовна, совсем не сложилась личная жизнь. Из-за этого я многого, наверное, не смогла разглядеть в собственном сыне... Того, что разглядели вы. Спасибо вам! — Нина Васильевна часто заморгала глазами.
— Да что вы, голубушка, что вы? У меня же это профессионально, успокойтесь! Думаете, у меня сложилась жизнь? У кого она сложилась, хотела бы я знать? Для этого надо иметь ярко выраженное «хищное начало», чего там — коготок показать, зубки оскалить, глазиком сверкнуть. У меня этого, как видите, тоже нет...

— А ваши родители? — Гурьянова вытерла краем фартука глаза. Нина Васильевна разумела — у них-то хоть сложилась жизнь?

— Не будем больше о них. Не поверите: ученики и творчество Лермонтова дают мне все, чтобы быть счастливой в жизни. Мне кажется порой, что я наблюдаю долину жизни откуда-то сверху его глазами... Я уже семь раз в свой отпуск возила ребят в Ленинград, Тарханы, Тамань, Пятигорск... А как написал о нем Паустовский!

Послышались быстрые шаги, дверь со стуком открылась. Заскочил Леша, бросил под стол портфель, поздоровался с учительницей. Та улыбнулась:

— Мы с тобой, Леша, сегодня раз двадцать виделись, если не больше.

— Нет, двадцать не виделись. Раз восемнадцать.

Женщины рассмеялись. Нина Васильевна засуетилась с ужином, а Аглая Владиславовна сказала: «Ой, что же это я так засиделась?» — и стала прощаться. Заметив вопрошающий взгляд Алексея, обращенный на мать, она сказала:

— Вот, Леша, хвалила тебя маме. За глаза. Теперь могу повторить и в глаза: молодец, но не зазнавайся.

— Аглая Владиславовна, показать стихи?

— Покажи.

Леша вытащил из-под учебников тетрадочку с портретом Пушкина на обложке. Учительница улыбнулась, полистала тетрадку, прочитала несколько стихотворений. Задумалась. Сказала:

— Что ж, Леша, пиши. У тебя должно получиться. У тебя рифмы — кони, а мысли — вожжи; вот и погоняй рифмы мыслями, не наоборот. У редких поэтов, правда, наоборот, но ты другой. Впрочем, учись.

— Что, и физике с химией учиться?

Аглая Владиславовна рассмеялась.

— Какой лентяй! Будет странно, если ты станешь поэтом.

— Почему странно?

— Да потому что лентяй ты. Лень — мать всех пороков, а отец ее — разум. Лермонтов в твои годы уже написал «...хоть наша жизнь минута сновиденья, хоть наша смерть струны порванной звон...» Так вот. Таких недетских строк мало во всей поэзии.

— Будут! — грозно заверил Леша.

Женщины рассмеялись и распрощались с легкой душой.

— Вы заходите, обязательно заходите еще! — неожиданно сказала Нина Васильевна в дверях. — Вы мне свет в душу внесли!


Рецензии
Приятная компания, светлые разговоры.

Миша Леонов-Салехардский   06.11.2015 16:48     Заявить о нарушении
Что-то еще будет? Благодарю, Миша, за приступ к другой моей вещи. Герои романа радуются. И я вместе с ними. Когда продолжите публикацию Ваших трудов? Вдохновения Вам и удачи!
С уважением,
Виорэль.

Виорэль Ломов   06.11.2015 17:15   Заявить о нарушении
Да. Я переделал чуть не в повесть юношескую влюблённость Лёшки. Получилось 9 глав.Ибо то, что было, меня коробило, а вы из вежливости не сказали, что это просто дрянь.
Сейчас вроде бы с души не воротит от...

Миша Леонов-Салехардский   06.11.2015 17:27   Заявить о нарушении
Всё как надо: мутило, коробило, тошнило... Это и есть творческий процесс. А не когда, закусив удила, пишешь, а потом правишь. То механика. Но весь этот мутёж - это авторские чувства, а меня, как читателя, ничего не коробило и не мутило. Видел, что сыроват материал, вот Вы его и подсушили. Скоро ли станете угощать сухоньким?

Виорэль Ломов   06.11.2015 17:43   Заявить о нарушении
Так уже ставлю. У меня блокировка Прозы.ру. Могу только править, а вот удалять не удаётся. Потому я вливаю новое вино в старые меха. Можете взглянуть.

Миша Леонов-Салехардский   06.11.2015 21:46   Заявить о нарушении
Слабая во всех смыслах и достоинствах, ах женщина. Интересно пишите. Спасибо.

Геннадий Штогрин   11.02.2016 21:47   Заявить о нарушении
Геннадий, Вы - мне? Спасибо за внимание и отзыв!
Всего доброго Вам!
С уважением,
Виорэль Ломов.

Виорэль Ломов   11.02.2016 21:57   Заявить о нарушении
Конечно, вам, Виорэль. Пишете от Бога.

Миша Леонов-Салехардский   11.02.2016 22:11   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.