Глава 35. В которой все получилось по-дурацки

Мурлов, или Преодоление отсутствия. Глава 35


Глава 35.
В которой все получилось по-дурацки.


Мурлов возбужденно ходил по квартире, возился с детьми, ему страшно было остаться с Наташей наедине. И он с досадой увидел по ее лицу, что она догадалась об этом.

С юга он ей не писал, не звонил, не давал телеграмм. И вообще даже не сказал, куда поехал и на сколько. Конечно, это было жестоко с его стороны. Последний год между ними как кошка пробежала, но они жили сносно, без сцен и аффектов, доживали свой век. У основного населения вообще прописка в кошкином дому, оттого и собачатся постоянно. Он, собственно, так и сказал ей, когда улетал, мол, куда — не знаю пока, случится что — сообщат, а вернусь — когда вернусь.

Она его встретила (это было заметно) через силу радостной улыбкой и в этой деланной радости были и тревога, и страдание, и раздражение. Может быть, и остатки любви. Все может быть.

— Почему не писал? Трудно было позвонить?

Мурлов отшутился, что спорт, вино и домино, ну и, понятно, женщины — не оставили ему ни одной свободной минуты. Но по ее лицу и по голосу было видно, что она что-то знает и выпытывает у него признание.

Его сначала охватила ярость, словно она посягала на его свободу, но потом он резонно заключил, что подобную галиматью мог придумать только он сам, загнанный в угол собственной ложью, а вернее — непризнанием, непризнанием того факта, что он всю свою жизнь строил, строил дом, построил его, привел в него жену, наплодил в нем детей, наполнил его под самую завязку ложью, а вывеску повесил: «Правда». Чтобы все видели и чтобы было ему чем гордиться.

Он с содроганием ждал вечера, когда дети лягут спать и они с Наташей останутся одни, как на дуэли. Ведь они все-таки пока муж и жена, и дуэль эта самая обычная и распространенная и, как правило, без смертельных исходов — семейная.

И вдруг с удивлением, а потом с радостью, Мурлов понял, почувствовал, что он по-прежнему любит ее, что она так же близка и желанна ему, как была близка и желанна всегда, даже в этот последний год с облаками и туманами, с тех самых пор, как он познакомился с феей замерзших вод.

И что-то новое, более глубокое, появилось в его душе, будто открылась новая, ранее не известная дверца, которая вела в уютную комнату, где все дышало покоем. Но стоило подумать ему о Фаине, как боль пронзила правое плечо, точно там Фаина поставила свою золотую заветную печать.

«Только переменное бывает постоянным» — так, кажется, говорил когда-то один Фаинин приятель. Царствие ему небесное. Или — «только постоянное бывает переменным»? Да не все ли равно! Главное — бывает.

Остались одни. Наташа молча ходила по спальне. Присела на край кровати и заплакала, ничего не сказав ему, ни о чем не спросив.

Она знала все. Ей рассказали с ненужными подробностями обо всем соседи, очевидцы похождений мужа. Они, оказывается, жили в том же райончике, где был домик, маленький, как спичечный коробок, и где, как спички, сгорели Фаина и Мурлов. И даже как-то поздоровались с Мурловым, но он не обратил на них внимания, поскольку они были из другой жизни.

 «Уж о-очень у него были счастливые глаза, чтобы обращать на нас внимание», — с удовольствием поделились они своими наблюдениями. Простейшие так естественно делятся...

Мало того, соседка знала даже Фаину, так как работала в институте, где преподавала Фаина, в снабжении. «Это такая девка — оторви и брось. Трех мужиков заездила. А тоже мне — дочь академика! Да и того, говорят, на север сослали, грунт долбить».

Наташа ждала, когда Дима расскажет ей все сам.

«Потом. Как-нибудь потом, — думал Мурлов. — Только не сейчас. Нет-нет, только не сейчас».

Замечено, скорость признания зависит от степени угрызений совести, но никто еще не преодолел звуковой барьер.

Наташа плакала, отвернувшись к стене. Он осторожно взял ее за плечо. Она повернулась к нему, уткнулась ему в грудь, и он почувствовал, что все ее лицо мокро от слез. Он обнял ее, стал гладить и бормотать:

— Ничего, ничего. Все будет хорошо. Все начнем сначала.

Утром у них были покусанные губы.

— Что ты наделал, — грустно улыбнулась Наташа. — Смотри, какой синяк на шее оставил. Как маленький.

Она уже решила жить дальше, как ни в чем не бывало: скажет — хорошо, а не скажет — может, еще и лучше.

«Как же я пойду к Фаине? Что скажу Наташе? Димке? Что скажу себе? Кого я люблю? С кем я хочу быть? Кому я принесу счастье, а кому горе?»

Днем он позвонил на работу Раисе. Та сообщила ему, что Фаина подписала обходной и завтра в три часа дает отходную.

— Приходи. Там будет наш маленький бабс-клуб. Суббота не занята?

— В качестве кого приходить?

— В качестве себя, дурень, — бросила Раиса трубку.

«Как же мне вырваться завтра? — соображал Мурлов. Ему не хотелось рыть глубже яму лжи и он так ничего и не придумал. — Ладно, утро вечера мудренее. Завтра видно будет».

Наташа успокоилась совершенно. Ей сначала было страшно, что с ней повторится та же история, что и много лет назад с Толей: соберется молчком и поминай как звали. «Какие они оба одинаковые — и Толя, и Дима, — поразилась она. И вспомнила, что оба они явились к ней в образе двух поленьев. — Но из таких буратин не наделаешь. Инструмента для них нет».

Мурлов долго лежал без сна. Утром он признался во всем жене и сказал, что Фаина уезжает. Навсегда уезжает, в другой город, и он не может не пойти проводить ее. Навсегда. Наташа поцеловала его в щеку и сказала искренне:

— Спасибо, Дима. Хотя мне и очень больно. Конечно же, иди... Проводи ее. Но... Не потеряй себя.

Мурлов с удивлением глядел на жену. Ему всегда женщины казались в эмоциональном проявлении проще мужчин, односложнее, что ли, исключая, разумеется, некоторых актрис и Фаину.

Но столько всего было в Наташиных глазах, голосе, осанке, руках, нижней губе — казалось, каждая клеточка ее тела, каждая нота ее души живет одновременно разными жизнями — и все в них: и счастье, и горе, и гордость, и даже радость, и страдание. Вот только плечи — чувствовалось, что на них лежит большой груз, тяжкий груз, которому нет имени в простом языке.

Мурлов с тяжелым сердцем пошел на проводы. Как на похороны, мелькнуло у него в голове. Было уже десять минут четвертого. У подъезда Мурлова встретила Раиса.

— Я пошла звонить тебе. Телефон у Файки не работает. Ты что, с ума сошел? Где тебя носит? На нее страшно смотреть.

Мурлов влетел по лестнице на четвертый этаж. Позвонил. Открыла Фаина. Подошла запыхавшаяся Раиса.

— Фу ты, черт! За тобой не угонишься. Прямо на крыльях любви! Проходи, чего встал.

Они не отреагировали на приглашение Раисы. Спустились вниз, зашли на школьный двор и сели на скамейку. Фаина потерянно глядела по сторонам.

— Дышать нечем, — сказала она. — Пойдем, я валидол возьму, что ли.

— У меня есть. На.

— Как дома?

— Что?

— Не притворяйся. Дома плохо?

— Да уж...

— Вот и все. Завтра Райкин муж отвезет меня в аэропорт и — тю-тю.

— Я с тобой.

— Не надо шутить, Димочка.

— Я не шучу.

Фаина ничего не сказала. И Мурлов с облегчением и болью понял, что теперь-то уж точно все и к старому возврата нет. «Какой же я подлец, — думал он. — Какая же я сволочь!» И тут же явственно услышал ее голос:

— Нет, Димочка. Просто поздно. Поздно, мой милый.

Мурлов пожал плечами:

— Я приду в аэропорт.

— Не опоздай.

— Зачем ты так?

— Как?

Фаина смотрела на него, и в ее зеленых глазах была вечно живая насмешка. Пропал. Пропал навсегда.

— Колдунья ты, Фаина. Ведьма.

Фаина расхохоталась:

— Сожги меня.

А вечером, когда все разошлись, она устроилась в кресле, как тогда в Москве, свалила на пол свои любимые девичьи книги, лишившие ее счастья, которые пока оставляла здесь вместе с вещами, и задумалась.

Как в юности все было красиво. Какая роскошная теоретическая модель любви! Соломон утверждает, что блудница — это глубокая пропасть. Не уточняет только — для кого: для себя или для мужчин. Конечно же, для себя. Мужчины и так ползают по дну пропасти. Куда им глубже?

Всю ночь Фаина провела в полудреме, полуяви, получтении. Пила кофе, пила коньяк, пила разные таблетки, смотрела в окно. Вспоминала белую птицу из той светлой ночи, когда было страшно одиноко и охватывала сладостная жуть оттого, что вся жизнь впереди... Слушала далекие гудки, вносившие в душу дополнительную тревогу и успокоение одновременно.

Будто занавес в театре открылся. На зеленом холме под синим небом стоит серый монастырь с маленькими черными окнами наверху. Слышится красивый мужской хор. Из окна смотрит мужчина в черкеске и еще чем-то национальном. Внизу по тропинке идет девушка, хорошенькая, упругая, тело южное, гладкое, загорелое, в соломенной шляпке, сандалиях, длинной легкой юбке и с корзинкой на сгибе локтя. Идет свободно, раскованно, беззаботно, виляя всем телом.

Мужчина в окне смотрит на нее сверху, провожает взглядом, свисает из окна всем туловищем. Вот она дошла до поворота, а там вроде горячий пляж и море, и она отбрасывает корзинку в одну сторону, шляпку в другую... Небрежно скинула юбку и взмахнула ею, как флагом...

Мужчина, вытянувшись во всю длину, вывалился из окна. Девушка повернула радостное красивое лицо и помахала рукой...

Как легко было во сне!

Фаина вышла на балкон. Солнце заливало перекресток, старые тополя, траву, асфальт. Фаина впервые уловила поразительное сходство шума листвы с легким морским прибоем, а блеск и игру света в кронах деревьев — с блеском и игрой света на морской поверхности.

У Природы всего несколько звуков и несколько красок. И в шуме моря, и в шуме леса, и в шуме огня, и в шуме сползающего песка, и в шуме замирающего сердца, и в шуме ветра в чистом поле, и в шуме восьми рядов автомобилей на виадуке — один и тот же звук, который не заглушить ничем, как бы ни был он тих и далек, и звук этот разлагается на столько материальных составляющих, сколько их есть в Природе.

Он, этот звук, и создает истинное многомерное пространство мира, которым распоряжается по своей прихоти время. Так говорил как-то Мурлов. Так же и свет молнии, озарения, любви, внезапной смерти — один, и нет у него цвета и протяженности во времени. Она сняла трубку. Телефон работал. Значит, так надо. Как у Грина. Она набрала номер.

— Да, — глухо раздалось, как с того света.

— Это я. Приезжай.

И Фаина тихо положила трубку. Через час Мурлов был у нее.

— Хочешь чаю? А кофе?

И она — дура! дура! дура! — вместо того, чтобы сказать ему: «Что же ты! Это же я, твоя судьба, твой день, твоя ночь, твоя жизнь», — вместо этого указала на зеленую листву в окне и с улыбкой спросила:

— Правда, похоже на море?

И небо было поразительной чистоты и голубизны, и странно было, что могли в этот миг плыть в голове облака сомнений и печали.

— Как похоже на море, Димочка, — шептала Фаина, но он ее не слышал, так как уже был вечер, и он ушел, ушел от нее навсегда.

Истинно сказано: мудрая жена устроит дом свой, а глупая разрушит его своими руками. И Фаине почудилось, что алгоритм судьбы, алгоритм счастья — существует, она слышала его, слышала в том нескончаемом болеро. Надо только с каждым разом все сильнее и сильнее бить в барабан судьбы, пока он не лопнет…

Ах, как красива теоретическая модель любви! Обстоятельства так возвышенны, а люди так мелки… Правы французы. Надо почитать Флобера. Флобера надо почитать. На французском. Пока есть время. И это все пыль, пыль, пыль...

По трассе желтый «Москвич» обгонял красный, а впереди медленно шла корова. Оба «Москвича» шли под девяносто. Красный вывернул налево, а желтый не успел даже притормозить, влетел на обочине в рыхлую землю и по диагонали ушел под откос. В окошки или в двери, непонятно куда, вылетели мужчина и женщина — оба были не пристегнуты ремнями. Вырвало бензобак, аккумулятор продрал капот и улетел метров за сорок.

Женщина держалась за шею — ей повезло, похоже, не успела ничего даже сообразить. А у мужчины лицо было, как у покойника, синее, глаза стеклянные. Его о чем-то спрашивали, но он, не понимая, бегал, как придавленный муравей, пока его не усадили силой и не заставили плюнуть — крови не было. А красный «Москвич» так и не остановился, его задержали километрах в пятидесяти от места происшествия.

Фаина прислонилась к машине, ее тошнило и кружилась голова. На земле сидел Райкин муж.

— Как ты? — спросила она его. Он не расслышал, наверное. — Как по-дурацки все получилось, — снова сказала она. — Это судьба, Боря. Судьба. Раз я жива, что мне еще надо? Куда я еду? Зачем? Господи, какие глупости делаешь, когда забываешь, что под руку с тобой ходит смерть.

Фаина вдруг рассмеялась. Она вспомнила свой радостный сон, как девушка махала юбкой. Вспомнила, как однажды перепрыгивала через лужу, а в трусиках лопнула резинка. Это был единственный случай, когда на ней было отечественное белье. Поправлять их было бессмысленно, и они спускались все ниже и ниже. Тогда она, покачав бедрами, сбросила их с себя, переступила одной ногой, а другой отшвырнула в сторону, метко попав в майора милиции. Тот долго стоял зеленым столбом возле афиши…

— Не расстраивайся, Борис Матвеевич, у меня есть сбережения. Починим мы твою колымагу. Главное, живы оба. Знаешь, это надо обмыть. Никуда я не поеду. Как это покороче — на хрена?


Рецензии
«Как же я пойду к Фаине? Что скажу Наташе? Димке? Что скажу себе? Кого я люблю? С кем я хочу быть? Кому я принесу счастье, а кому горе?»

И кто только не кричал себе этих вопросов! Оглохнув от вопросов, и не находя ответов, задыхаясь от мысли, что любое свершение будет неправедным для правильного пути. И от этого рушится уже не только твоя судьба, но и судьба детей и близких...
Видно так, а не иначе устроена наша жизнь, и в ней за всю библейскую историю, человек так и не смог проникнуть в спасительный смысл Десяти Заповедей, они оказались для людей на столько простыми, что до сих пор не смогли стать исполнимыми.
И как бы это не казалось до абсурда странным, но весь интерес, который можно создать в литературном произведении, зиждиться на этом самом не умении праведно жить.

С уважением и светлым чувством к Вам, Надежда.

Надежда Дмитриева-Бон   24.09.2015 12:45     Заявить о нарушении
Положительный герой не волновал уже Гомера. Люди априори греховны, и именно эти грехи интересуют их - и в себе самих, и в своих ближних. Практически нет произведений с положительными героями. Они единичны. Потому что их и в реальной жизни мало? Но я встречал...
С признательностью и теплом,
Виорэль.

Виорэль Ломов   02.10.2015 14:06   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.