Видеоряд 6. Ридикюль

   

 Мы живем на крайней улице в селе, из окон нашего дома виден лес. Нас с Таней отпускают погулять на опушку леса. Тут,напротив дома, мы с ней резвимся, играем: варим суп из кашки, кашу из песка и травы, едим понарошку. На солнечной лужайке, между молоденьких елочек, земляничник. Ляжешь перед кустиком, в ягодке солнышко, тронешь пальчиком, она слетит в ладошку, а в рот положишь – растает. Наешься земляники, аж во рту першит. Нам еще удается собрать по стаканчику. И мы бежим домой, показываем бабушке. Мне нравится засунуть нос в стакан с ягодами и вдыхать душный, одурманивающий их аромат. А похлебка вечером из молока с земляникой – просто объеденье.

    Лес начинается постепенно:сначала маленькие елочки, пенечки, потом, повыше осинки, березки. Дальше все темней, глуше, нам, маленьким, туда нельзя одним, мы и не ходим,- страшно. Мы бродим с Таней в молодом лесочке, вдоль села, не выпуская дома из поля зрения. Находим, однажды, муравейник под высокой елью.
   Нам нравилось наблюдать за муравьями: как они постоянно копошатся, несут иголки да всякую труху к муравейнику. Потом, кто- то нам показал, и мы стали совать туда прутики,  и слизывали с них кислый муравьиный сок. Ходили часто к муравейнику, смотрели, как он увеличивается, растет.
Однажды, возвращаемся мы к дому и сосем свои палочки. По дороге бежит Вовка - мальчишка с нашей улицы, их дом за колонкой.  Вовка скачет на палке, она под ним вместо лошади. Он спрашивает:
- Что это вы прутья грызете?
- А они кисленькие, мы их в муравейнике держали.
- Так это – моча муравьиная, - веселится Вовка. - Вы палками ковыряете, а для них, муравьев то, это все равно, что землетрясение, это же их дом. Они со страху и дюрят вам на палки то.
«А что такое землетрясение? Что? Земля трясется?» - хотели мы спросить Вовку, а он уже поскакал от нас по дороге.
«Правда, что ли?» - задумались мы с Танькой. - «Надо будет дома спросить Сашу: и про землетрясение, и про муравьиный сок».


  В пятницу, вечерней электричкой приезжают из  города  родственники. На следующий день, рано утром все идут с большими корзинами по грибы. Вечером обязательно будет жареха! Отборные: белые, лисички, подберезовики. А мы с Таней в маленьком леске находим красноголовики: ножка крепенькая, широкая, серенькая, сверху красная шапочка без полей, сидит плотно, облегая туловище грибка. Бабушка сушит грибы, в пост они вместо мяса.
   Ближе к осени, несут корзины груздей – не «скрипуны» или «суханы», которые в других местностях называют груздями, а именно с пленочкой и «сопельками» в углублении, а волнушки - розовые и пушистые, напоминают щетинку молодого поросеночка.  Эти бабушка солит в бочках на зиму.
Вечером жарят грибы, большущую сковороду, без картошки! А только самые лучшие грибы для жарехи - белые, лисички, рыжики, подберезовики. И долго сидят в большой комнате, за большим столом, ужинают, отдыхают, общаются.

   Гости привозят шоколадных конфет. У нас их не покупают, – роскошь. Мы с Танькой нанизываем конфетку на спичинку и ходим, сосем, как эскимо, чтобы растянуть удовольствие.
Как-то потаскали мы конфет, т. Люся остальные решила прибрать бабушке к чаю, а нам говорит: « Вот если у вас есть совесть, вы не тронете, оставите бабушке, а если нет, то ешьте, что с вами поделать».
Конфеты лежат на кухне, в полке, за беленькой занавеской, мы с Таней играем, а сами думаем о них, тут Танька не вытерпела:
- Наташ, у нас ведь нет ее, совести?
- Не-а.
   И побежали за конфетами.

      Праздник, приехала родня из  города.  Бабушке подарили большой яркий платок, она накинула его на плечи и любуется: «Экой баской », и щеки ее зарумянились под цвет алых роз, которыми густо было расписано поле платка.
     Накрыли стол, много вкуснятины. Копченая скумбрия, бабушка очень любит рыбу, розовые кружки нежной, влажной вареной колбаски. Нас уже покормили, да еще, мы получили по большой шоколадке «Аленка», с симпатичной мордашкой в платочке на обертке, и теперь, не должны надоедать гостям. Мы с Танькой возимся на печи, оттуда хорошо просматривается большая комната, там сегодня много народу. Слушаем разговоры, которые ведут взрослые, наблюдаем за ними. Дедушка что-то по-деловому объясняет мужчинам. Мне непонятен разговор, я слезаю с печи и  направляюсь  в среднюю комнату.
    У окошка сидит Надя, перед ней книга, но она не читает, а о чем-то думает. Увидев меня, она подзывает к себе и шепчет на ухо:
- Наташ, сходи, пожалуйста, возьми со стола колбаски и принеси мне.
- А ты сама, почему не сходишь?
- Мне нельзя.
- Да-а, а мне тоже бабушка не разрешала.
- Ну, она тебя не будет ругать, вот увидишь. Только не говори, что это я просила.
Я представила, как я возьму Наде колбасу. И тоже захотела еще кусочек.
Я уже направилась в ту комнату, навстречу бежит Танька:
- Ты куда?
- Мы с Надей хотим колбасы, - шепотом отвечаю я.
- И я тоже.
- Ну, ладно, и тебе возьму.
Я иду к столу. Сразу вижу тарелку с колбасой. Лезу между гостей и тащу три больших куска. Совсем и не страшно. Никто на меня не обращает внимания: дедушка с дядей Борей что-то обсуждают. Скучные у них разговоры. Тетеньки тоже образовали свой кружок и судачат о своем, бабьем. Я слышу обрывки тети Тониного рассказа: « …Я уж думала, не разрожусь, Матушки-светы…» И тетеньки сидят, качают головами: «А, батюшки..». Бабушка смотрит на меня и тоже качает головой. Я спешу скрыться от ее глаз. Прибегаю в другую комнату, где меня ждут Надя и Таня, и чувствую теперь себя героем.
Надя счастлива. Она не сразу ест, держит кусочек двумя пальцами, обнюхивает, а потом медленно смакует. И я, глядя на нее, тоже счастлива.
В большой комнате слышится оживление, бойкая тетя Марина из Г. кричит: « Ну-ка, хватит тоску наводить", - и затягивает: « Вот кто-то с горочки спустился, наверно милый мой идет…». Ох, и голосистая эта тетя Марина.

   Приезжавшие к нам тетя Марина, т.Клава, Тамара, еще одна Татьяна, приходились двоюродными сестрами маме и моим теткам. Моя мама была очень дружна с Клавдией, Таня большая с Тамарой. Все соответственно возрасту.
 
   Татьяна. Почему так много Татьян?
Это имя ассоциировалось с идеалом советской девушки, не какой-нибудь профурсетки, а аккуратной, прилежной ученицы, комсомолки, передовой работницы, и было оно очень распространенным. В каждом классе по нескольку Тань. Героини кино тех лет часто были Татьянами. И женщины, мне думается, так называли своих дочек не в честь Татьяны Лариной, а хотели видеть своих дочерей, похожими на образ, созданный в кино.

  Нам с Танькой перепадало много от щедрот молодых теток: поцарапанные клипсы, красивые лоскуты, оставшиеся после шитья модных платьев, коробочки и флаконы из-под духов. Все это богатство разнообразило наши игры.
    А однажды привезли «ридикюль». Он был в хорошем состоянии, но, видимо, уже вышедший из моды. Сделан он был из мягкой кожи, темно-красного цвета, с не сломанной еще, металлической защелкивающейся застежкой. Застежка была замечательная: блестящая и звонкая. Еще был ремешок, под который просовывалась ладонь, ею подхватывался снизу ридикюль. С ним можно было ходить в театр, клуб, ресторан.
   Представьте себе женщину, в черном приталенном платье (оно могло быть с блестками, мог иметь так же место вырез на спине, или, наоборот, глухое, до основания шеи, но руки обязательно открыты); туфли – лодочки на шпильках, высокая прическа. И этот элегантный аксессуар (сейчас он называется "клатч") в руке. В театр - обязательно вечернее платье, и всегда, в гардеробе, переобувались туфли.
 
    Ридикюль, конечно, отдали Таньке. Ну почему такая несправедливость! Она старше меня, но совсем незначительно, а ей все взрослые вещи! Танька приняла это как должное, сразу насовала туда своих штучек, захлопнула застежку, и, обхватив его двумя руками, залезла с ногами на кровать, подальше к печке, и торжествующе на меня смотрела.
А мне что оставалось? Только завидовать? Ну, нет уж!
Мы разодрались с сестрой. Я вцепилась в ридикюль насмерть. Мы тянули его, каждый в свою сторону. Я сопела и молчала, Танька визжала, потом, когда она начала разгибать мои побелевшие пальцы, я укусила ее за руку.

  Взрослые стоят в проеме двери, ведущей во вторую половину избы, а мы там красные, растрепанные возимся на полу, ссучив домотканые половики, вцепившись в ридикюль.
- Ну вот, как не стыдно!
- Таняшк, ну дай и ей поиграть то, она же младше.
- Ай, Наташка! Ты что же это творишь? Разве можно кусаться?
- Бессовестные! Ну, ино тогда, сейчас вообще заберем ридикюль от, и ни одна не получит.
- Наташеньк, а гляди-ко, что я тебе дам то?... Ну, она поиграет, потом и тебе даст.
Никакие уговоры не действовали. «Знаю я ее! Даст она, как же!»
- Вот всегда у них так:вместе тесно, а порознь скучно.
   Все же, этот ридикюль так и остался Танькиным. Она только иногда давала его мне подержать, пощелкать замочком. И какие бы мне сумочки не предлагали, чтоб меня утешить, я всегда хотела только этот ридикюль. И Танька, тем больше к нему привязывалась, была неразлучна, громко щелкала блестящей защелкой, дразнила, чем больше чувствовала мое желание обладать этой вещицей и не соглашалась ни на какой обмен.
  Злосчастный ридикюль – объект моей неутомимой зависти, и потом всегда жил в доме тети Зои, потом уж она хранила в нем всякие документы и важные бумажки.


   … продолжение следует …


Рецензии