Сердце кузнечика

Моя прабабушка по маминой линии, Мария Дмитриевна, была женщиной строгой, даже суровой. Я встретилась с ней в уже довольно сознательном возрасте, когда родственные узы не всегда гарантируют сердечную привязанность. Мне было лет двенадцать, а ей под восемьдесят.  Мария Дмитриевна постоянно проживала с семьёй младшей дочери в Киеве. Но последние несколько лет своей жизни провела в доме старшей дочери - моей бабушки. По семейной традиции предписывалось называть прабабушку бабусей, а бабушку - просто бабушкой.

Однако я не испытывала тех чувств, предполагавшихся при употреблении подобного уменьшительно-ласкательного обращения, и побаивалась бабусю. А она не слишком меня привечала,  особенно в то первое лето, когда я, как обычно в каникулы, приехала на месяц-другой в гости к бабушке. Мы мало знали друг друга. Бабусе не нравилось во мне решительно всё: как хожу, как одеваюсь, то громко смеюсь, то пою не к месту, то молчу невпопад или напротив много говорю… На мои вопросы она отвечала скупо, зато щедро делилась своими наблюдениями и впечатлениями относительно меня. И нередко пеняла бабушке на то, что та, якобы, чересчур балует внучку…

Правда, сейчас, по прошествии большого промежутка времени, понимаю, что неприязнь тут ни при чём, а её раздражение и брюзжание были вызваны, скорее всего, усталостью от тягот жизни и болезней. Когда Мария Дмитриевна умерла в возрасте восьмидесяти пяти лет, врач, констатировавший смерть, заявил, что с такой печенью, как у неё, это должно было произойти ещё лет десять назад, зато её сердцу мог бы позавидовать любой молодой организм. Но тогда я этого осознать не могла, она никогда не жаловалась, и немного сторонилась бабуси.

На лето помимо списка произведений для внеклассного чтения нам дали задание собрать коллекцию насекомых. Биология наряду с русским языком и литературой была моим любимым предметом. Поэтому я со всем пылом и страстью отдалась ежедневным упражнениям с сачком и без оного по поимке летающих, ползающих, бегающих, прыгающих... членистоногих. Часть улова оставляла в банках-морилках, спичечных коробках до «созревания», а отдельные экземпляры сразу прикалывала на булавочку к картонному дну специально подобранной для этой цели коробки. Я начинала гордиться плодами собственных трудов, удовлетворённо созерцая пополнявшуюся день ото дня коробочную витрину. А там было на что посмотреть! На фоне обычных и привычных хруща, жужелицы, бронзовки, клопа-пожарника, нескольких видов лесных клопов, осы, пчелы, цветочной мухи, пауков и бабочек: крапивницы, белянки, лимонницы, «павлиний глаз» и боярышницы, выделялись огромный, как дельтоплан, махаон, жук-рогач, медведка, стрекоза-коромысло, шершень и сколопендра.

В зарослях иван-чая, буйно разросшегося по опушке леса, мне попался большой зелёный кузнечик. Я поймала его прямо на лету. Он прыгал высокими затяжными прыжками, веером раскрывая в полёте перепончатые светло-зелёные крылья, тяжело приземлялся, «прииванчаяивался» на узкие пружинившие листья или сиренево-розовые метёлки соцветий. Отчего растения начинали раскачиваться, как куклы-неваляшки. Кузнечик был необычайно большой, сантиметров пять или шесть в длину. Крылья, прикреплённые к среднеспинке, словно плащом укутывали брюшко целиком. Он смотрел на меня блестящими, выпуклыми, как бусинки, фасеточными глазами, и его мощные челюсти угрожающе шевелились, как будто он говорил что-то ругательное в мой адрес на своём таинственном языке, норовя при этом вцепиться в пальцы, сжимавшие его с боков. Кузнечик с его длинными тонкими лапками и саблевидным яйцекладом, это была самка, не помещался ни в одну ёмкость. Так я и принесла домой свою добычу, держа двумя пальцами, с опаской поглядывая, как бы кузнечик не изловчился и не укусил-таки меня.
  Я решила сразу водрузить кузнечика на его место в коробке в естественной для него позе с согнутыми в коленках зелёными ногами, высоко  поднимавшимися над туловищем, одолжив у бабушки толстую штопальную иглу с широким ушком. Ни о какой «гуманной» эвтаназии даже мысли в голове не возникло. Насекомые как-то не связывались у меня с существами, способными испытывать боль и страдания. Кузнечику, наверняка, эта игла показалась целым копьём, пронзившим с хрустом сквозь хитиновые «доспехи» его сердце.

Бабуся, нацепив на нос круглые очки в тонкой чернёной металлической оправе, сосредоточенно читала газету «Сельская жизнь». Для неё, малограмотной селянки, так и не выучившейся  за всю жизнь читать бегло и «про себя», этот процесс был почти священнодействием. Она настолько погружалась в него, что не замечала ничего, происходившего вокруг.
- Кол-хоз «За-ря ком-му-ни-з-ма» по-бил с-вой прош-ло-год-ний ре-ко-р-д по на-до-ям мо-ло-ка от каж-дой ко-ро-вы, - бабуся старательно проговаривала каждый слог, словно смакуя, и её губы растягивались в довольной улыбке, когда буквы складывались в понятный, поддающийся осмыслению текст, -  ммм…
При необходимости поставить подпись на каких-либо документах, она по-детски крупными печатными буквами писала свою фамилию - ИВАЩЕНКО.

Отец бабуси имел большое хозяйство и твёрдое убеждение, что излишняя грамотность женщине ни к чему, только вредит, что её назначение быть хорошей хозяйкой в доме, беззаветно преданной своему благоверному супругу, и заботливой матерью его детям.  Именно по этой причине Мария Дмитриевна только полгода посещала церковно-приходскую школу, да и семья нуждалась в её помощи по хозяйству. В семнадцать лет её выдали замуж за отца бабушки, Ивана Ришняка, а в девятнадцать она овдовела. Иван погиб в самом начале Первой Мировой, не дождавшись рождения дочери. А потом и вовсе было не до учёбы, так закружила лиходейка-жизнь…

Наутро перед завтраком я вышла во двор, поплескала на лицо прохладной, остывшей за ночь водой из большого чугунного рукомойника, что висел на стене дощатого сарая, примыкавшего к дому, и с удовольствием потянулась. Потом пригнув к себе ветку, сорвала губами крупную блестящую с упругой мякотью тёмно-бордовую вишенку. День начинался радостно. Солнце играло  в капельках росы, унизывавших листья яблонь и вишен в маленьком садике, покрывавших испариной ворсистую зелень томатов и огурцов, сияло рубиновым блеском во влажных кисточках красной смородины. Я погрузила руку в воду высокой деревянной кадушки, стоявшей под водостоком, раздробив на сотни мелких искрящихся бликов зазывающе дразнившуюся солнечную «рожицу». В скворечнике, прикреплённом к концу шеста, вовсю кипела птичья жизнь. Пара скворцов поочерёдно ныряла в круглое отверстие летка, откуда сразу же вырывался дружный возбуждённо-голодный ор их отпрысков.

В калитку с улицы заходила бабуся. Завидев меня, она недовольно нахмурила брови и вдруг ни с того, ни с сего напустилась:
- Так що ж ти робиш?! Навіщо ти так мучиш тварину?*
- Что? Кого я мучаю?! – непонимающе вскинулась я.
- А вот що! Побач!** – и она кивнула на кухонное окно, где на подоконнике лежала моя коробка с распяленными насекомыми.
Бабуся схватила меня пребольно узловатыми костлявыми пальцами за руку чуть повыше запястья и настойчиво потянула в дом.
- Що воно робить, це твоє дитя? Що з нього виросте?*** – приговаривала бабуся, обращаясь уже к бабушке, накрывавшей на стол к завтраку.

То ли Мария Дмитриевна, даже не заподозренная прежде в сентиментальности, не упустила возможности лишний раз указать на мою испорченность, то ли она, в самом деле, прониклась страданиями живого существа.

Кузнечик, нанизанный на иглу, оказался очень живучим. Положение дел в коробке говорило об его отчаянных попытках освободиться.  Бедолага сучил лапками-спичками, скрёб коготками гофрированный белый картон, устилавший дно коробки, снеся высохшие и оттого ставшие хрупкими останки соседей - товарищей по несчастью: похожую на осу, полосатую цветочную муху и небольшую стрекозку-стрелку. Он порывисто дышал, а его брюшко нервно подрагивало. Увиденное повергло меня в шок и накрыло волной запоздалого беспомощного раскаяния.

Бабуся поцокала языком, осуждающе качая головой. Я растерянно оглянулась на бабушку, та подавала мне знаки, чтобы я промолчала и не вступала в перепалку. А я и не думала даже, понимая справедливость бабусиных упрёков. Мне было очень жаль кузнечика! Сама мысль о том, что являюсь причиной чьих-то мучений, была невыносима.
- А если я вытащу иголку и отпущу его, он всё равно умрёт? – с дрожью и слезами в голосе спрашивала я, заглядывая в глаза то бабушке, то бабусе.
- Теперь уж, конечно, умрёт, - вздохнула бабушка, тоже не ожидавшая подобных последствий.
- А что же делать? Может, убрать всё-таки иголку?
- Нехай так все і залишиться, діло зроблено, нічого вже не зміниш,**** - вдруг отозвалась бабуся, и в её голосе послышались сочувственные нотки.
Она взяла коробку и вынесла её из кухни в коридор.

Завтрак проходил в полном молчании, я вяло ковыряла кашу ложкой. А бабуся, выпив свою обычную чашку густого коричневого какао, голосом бесстрастным и сухим, будто скрип надтреснутого дерева, начала рассказывать о том, как шаровая молния, залетевшая в открытую во время грозы балконную дверь на кухне их киевской квартиры, убила котёнка, игравшего у её ног. Вероятно в тот момент мой энтомологический энтузиазм у неё ассоциировался с безрассудной жестокостью грозы.

Я потеряла всякий интерес к своей коллекции и сбору насекомых. Сачок, засунутый мною в щель между забором и стеной сарая, так и оставался там, пока я не обнаружила его случайно в том самом месте много лет спустя, когда мы с мужем приехали навестить бабушку. Бабуси к тому времени уже не было в живых.

...Три дня продолжалась агония. У кузнечика было сильное сердце.

_______________________________
*        Так що ж ти робиш?! Навіщо ти так мучиш тварину? (укр.) - Так что  ж ты делаешь?! Зачем так мучаешь животное?
**     А вот що! Побач! (укр.) - А вот что! Посмотри!
***    Що воно робить, це твоє дитя? Що з нього виросте? (укр.) - Что оно делает, это твоё дитя? Что из него вырастет?
**** Нехай так все і залишиться, діло зроблено, нічого вже не зміниш. (укр.) - Пусть так всё и останется, дело сделано, ничего уже не изменишь.


Рецензии
На это произведение написано 17 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.