Стихи Регины Соболевой

(Для  обсуждения  2  июня 2013)
Родилась в Казани. Школьные годы прошли в Новом Уренгое. Училась в Вологде на отделении журналистики. Сейчас живет в Москве. Поэт, прозаик и литературный критик. Публиковалась в журнале «Дети Ра», альманахе «Илья», в «Литературной газете», на сайтах «Дорога 21», «Русский мир», «Новая реальность», «45 параллель» и других.





***
Детство мое, запеченное в кровяную корочку на коленке…
Я дарила игрушки свои подружке Ленке.
А потом мы писали друг другу письма
Из Вологды в Уренгой… из Уренгоя… мысли
Утекали в пруды, поросшие бурой ряской.
Мы купались в них из-за пиявок с опаской.
А потом на перегонки с ветерком да с горки.
А лопух, тысячелистник и подорожник горькие.
И с разбитых коленок смывая водой из лужи
Пыль и травинки, мы точно знали, что дружим.

Сегодня Лена зашла ко мне на минутку.
Минуты этой хватила на «как дела?» и шутку.
Я отдала ей книгу. Она сказала: «Спасибо!».
Это дружба, либо приятельство, либо знакомство, либо…
Я не знаю, куда подевались дворовые игры:
«Птички на дереве», «прятки», «козлик, прыгни»…
Мы, как хитрые лисы, разбежались по норкам в горках,
С которых, как зайчики, катались столько,
Что краснели лица и синели губы, немели пальцы…
Мы не друзья друг другу. Мы – самозванцы.












***
Земля накренилась набок,
Будто края у шляпы.
И поползла по крену
Стрелка из красных ниток.
В небе рождался слиток,
В толще пород воздушных.
Как разразилось небо,
Как разошлись обрывки,
И засверкали в полдень
Смехи и голоса.
Теплые жирные сливки,
Мягкий пахучий сбитень
И пара кружек свежего молока.
Тише – сегодня солнце!
Страшное красное солнце,
Что ниспадает с вершины
И ловит лесную тень!
Мама, мы будем тихо,
Мы осторожны будем…
Солнце медовым сгустком
Падало целый день.

Дети, сминая травы,
Песни поют, танцуют…
Солнце до самых пяток!
Светом и имбирем!
Руки цветы целуют,
Слезы в сто тысяч пряток…
И мы с моим лучшим другом
Золото тихо поем.
- Зрелые солнца в небе,
Пусть их сегодня много…
- Будет, как абрикосов
В июльской сожженной траве!
Этого все мальчишки
Про себя просили у бога
И напролет все утро
Искали его везде.





























***
А если бы меня не было,
Все было бы как и прежде…
Небылью,
Сном, пьесой, тюрьмой,
Не любовью – жалостью.
Бутербродом
Между адом и небесной радостью.
Мясо-земля с водою-небом…
И если бы ни одного кусочка не было,
То пирог, не разрезанный на части,
Пребывал бы в первородном счастье.
Это такое несмывающееся алое
На разделочной деревянной.
Сколько не три – не исчезнет
Пятнышко.
Если бы меня не было – я была бы…
С тем, кто есть, рядышком.
















***
Стоишь, перегнувшись через перила на Патриарших,
Блюешь, улыбаешься. И кажется, что неважно.
Кто тут на лавочке в сквере сидел этим вечером,
Кто гулял, кто страдал, и кому было делать нечего.
К Дьяволу, право слово! Стремные выдались праздники.
Все так банально - блюется водкой и красненьким.
Что там в подарках под елкой? Портсигары, носки?
Хочется перепрыгнуть через перила и утонуть с тоски.
Хочется рассмеяться и облевать прохожих.
Хочется сделать что-то в этот теплый погожий.
Но мимо идут зимние люди в зимних ботинках.
А ты блюешь на уток. Это почти поминки.
Гордости, нежности, праздничного настроения...
Домой надо хлеба и молока купить. Непременно.



















***
Бог мне сегодня сказал, что его нет.
Он – атеист с черте какого года.
Он в себя не верит. Ну, каков артист!
Бог говорит: «Нет никакого Бога!».
На последние деньги купила ему еды.
Запаршивел, завшивел, и – кожа да кости.
Господь наш бомжует. Не стало б какой беды.
Пришлось пригласить несчастного в гости.
Он осмотрелся, уселся на пол, потребовал воды,
Напился, отерся моим рукавом и лег вздремнуть.
Я сидела возле и боялась его разбудить.
Не ляпнуть бы при боге этакого чего-нибудь.
Когда он проснулся и сигаретку свою закурил,
Он сам ни с того ни с сего заговорил.
«Ты дура! – сказал и добавил. – Большая дура!».
Я согласилась с ним. И, успокоившись, уснула.

















***
Милая крошка
Сдувает с ладошки крошки
Птичкам,
Швейцарским летчикам,
Которым все равно
На что именно гадить.
Я бы хотела погладить
Того утенка,
Который этакой осенью
Вылупился из яйца.
Хотелось бы посмотреть на мать его
И отца.
И выскрести до конца
Из кармана пальто
Все зернышки.
Голуби, ощетинив перышки,
На ветках как яблоки,
Сгнившие серым-серым
Небушком.
Им тоже – хлебушка.
У перилл подростки.
Один из них кажется
Слишком взрослым.
У второго в глазах тоска.
Третий крутит пальцем у виска
И показывает на меня.
Я остаюсь серьезной.
Мальчики рожи показывают реке.
У каждого по перчатке
На каждой руке.
Мои руки вымазаны
Сладкой
Шоколадкой.
Мне шесть лет,
И я в психологическом тупике.
Можно ли на людях
Облизывать пальцы на левой руке?
На правой – конечно можно.
Особенно если
Испачкался мороженным
И идешь на каникулах
Погулять к реке.

























***
Та улица, что называлась Пустой,
Не пуста, как не пуста эта пленка.
Улица эта теперь - под моей ногой.
Под бинтом и зеленкой.
Осень подохла на ней, изошла гангреной.
Листьями отпестрела, упала в лужу.
Я у трупа стою, оплакиваю, пахну серой,
Осторожно ем грушу.
Вот и все, родные. Кажется, вот и все.
Отмучалась, как говорят, отстрадалась.
Пустой пакет прилетел прямо в мое лицо.
Я разрыдалась.





















***
У меня никогда не будет ощущения дома.
Сегодня я здесь. Завтра там. Сижу у знакомых.
Набиваюсь в гости. Рассказываю истории.
У меня есть дом. Но нет дома. И это здорово.

Чужая кошка ластится, просится на колени.
Чужой ребенок ласково трогает мои волосы.
У меня есть покой, но нет никакого терпения.
У меня есть голос. Но никому не слышно моего голоса.

Хочется иногда, чтобы кто-то хотя бы выслушал.
По коридору брожу - сценарий пишу, планирую,
Как расскажу все подряд. Из себя выпущу.
У меня есть друзья. Но друга нет ни единого.

Иногда гуляю по улицам нелюбимого города.
Не люблю Москву. Но люблю, когда холодно.
Никто никогда не посмотрит в мою сторону.
У меня есть дом. Но нет дома. И нет для него повода.














***
Это несносное продолжение
Города, мысли и хода ноги...
Вот я иду. Продолжаю движение.
Здорово! Не говори,
И не думай. Не отвлекайся
От переставления ног.
Чувствуешь запах этого счастья?
Счастья клубничный пирог?
Дымно вокруг. Пар над тарелкой
Московского четверга...
Я собираю ботинками пенки
С новоарбатского молока.
Пойдем же, пойдем, бездумно и дымно,
Весело, бодро, легко.
Это действительно необходимо -
Уйти далеко.

















***
Это такие подруги лучшие
До первого общего мужика
Я помню, как мы их слушали,
Разбирали потом по кускам.
Не разлей вода. Разлей комната
Десять метров. Общага. Клопы.
Одна на стихах повернута.
Другая – на конкурсах красоты.
Этот мир почти опереточный
Уплывал не по дням по часам
Из-под ног, из-под рук, из-под ленточки
Свадебной на гостях.
После выпуска мы встречаемся
Раз в три года. И все прошло.
Это такие подруги. Нравится?
Хорошо.

















***
В голоде черном городе
Серый снег по утрам дрожит.
Просит помощи, просит девушек
По нему босиком ходить.
В черном городе очень голодно,
Тихо странно растут дома,
И деревья растут, и овощи,
А босые растут едва.
До приступки, до темных окон,
До дождливого четверга
Я расту, набираюсь сока.
Я – холодная трын-трава.
Мне так хочется спать, и, может,
Голод тихнет, пока я сплю.
Этот город, как голод гложет.
Этот город в чужом краю.

















***
"Уступи-уступи, я иду, ту-ту!".
Малыш паровоз прижимает к уху,
Признавая его красоту, правоту,
Доверяясь абсолютному слуху.

Я еду в Москву. А соседка напротив
едет в Москву. Ее сын - машинист.
Он паровозик игрушечный водит.
Слышите стук и постук и свист?

"У паровоза внутри - макароны,
И человечки, и я, и мама...
Что будет, когда на перроне
Я достану его из кармана?"



















***
Я ковыряю стенку чернильным карандашом.
Его мой дедушка у себя в секретере нашел.
Бабушка перышко очиняет. Лежат чернила,
Эстампы и промокашки, печати, книги
Возле меня. Я ковыряю стенку.
Вот вам - правдивая жизни сценка!
Папа зовет кушать свекольный суп.
Надо идти. Папа мой в гневе крут.
В свекольник макая дедушкин карандаш,
Я восхожу в пленительный творческий раж.
Папа заставит съесть. Карандаш упадет под стол.
Дедушка завтра утром: "Эврика! Я нашел!".





















***
Я глушила душу старым кино, диваном,
котом, теплым компотом, кусочком торта.
Бетти Блайт воздевала руки, картинно рыдала,
Соломона же разбирала зевота.
Я тоже зеваю, кулаком подпираю щеку,
белее нет белого в этом немом кино.
Но если от цвета нет никакого проку,
тем более нет ничего... впрочем - и нет ничего.
Это пройдет. И это тоже пройдет. И это...
Я засыпаю под звуки немого кино.
Телевизор трещит, одеяло шуршит, а Бетти
говорит Соломону, что уже все прошло, прошло.





















***
Знакомый прохожий с незнакомым лицом
Может вполне оказаться моим отцом,
Матерью, братом, свидетелем на процессе,
Но лицо его покрывает плесень,
Серая пыль, известковый налет, лишайник…
Кем еще обернется странник?
В длинном пальто с широким шарфом в перчатках
Он шагает по Трубной, его преследует запах
Обожженной глины, просеянного песка,
А еще – скука смертная, лень и тоска-тоска.
Он уходит вперед, оборачивается волком,
Лисом, вороном. Уходит долго
Мой знакомый прохожий с незнакомым пока лицом,
Наливающегося кровью, водкою и свинцом.
Уходи, прощай, до свидания, черт с тобою.
И судья процесс мой пока навсегда закроет
Легким стуком в окно, по спине, по доске указкой –
Своеобразной лаской.















***
запах грибной шоколадный котлетный,
дед на дворе разложил самосад,
учит крутить папироски, и лето
пахнет травой и еще – всем подряд.
бабушка охает, лущит подсолнух,
солнышки жмурятся сами себе,
отражаясь в широких и полных,
лужицах-реках на рыхлой земле.
тапочкой я пролагаю каналы
от клубники к морковке и дальше на юг.
бабушка только что мне рассказала,
что дома забыла на кофте утюг.
жарит жара, как прекрасно и жарко
в детстве моем во дворе у реки,
сделанной тапочкой, старой жестянкой.
бабушка с дедом пекут пироги.

запах грибной шоколадный котлетный…
на языке взрывается лето
шипучей пилюлькой и сладким ситро.
и мне хорошо.












***
Промозглый двор, осенние качели,
И звук скрипели, капающей в рот…
Гитарный стон. И во дворе мы пели,
И улыбались в этот странный год.
Он был последний.
Кажется, что больше не собирались
Парни поболтать.
Гитары не скулили. Мы не пели,
Не капало с качелей во дворе.
Я помню Колю – рыжий черт в косухе,
Он говорил: «Панкую» и лазал в гаражи.
И у него сережка в правом рваном ухе
Блестела и качалась над пропастью
Копны волос.
Вчера он к нам стучался, прячась в тень
Входных дверей и капюшона тоже,
Просил полтинник, кажется, «на день»…
На божий день. И лед по коже
От звука голоса его прошел у нас.
А Леха, Киря, а Иван, а Стас?
А все они, ушедшие молиться
За тех оставшихся обычных всех,
Кому не посчастливилось упиться,
Да исколоться, умереть, уснуть
По десять раз за месяц. Звук все тоньше
Гитарных нас. И больше
Нету нас.






***
Моя мама учила меня рисовать
Принцесс, спокойно смотревших с листа.
Желтым цветом – корона,
Синим – глаза,
Розовое лицо, красные губы
И черная-черная коса
С фиолетовым бантиком.
Помню, соревновалась с братиком.
Он изображал сценки из жизни
С врачами и большими шприцами,
Папами-пожарными
И мамами-телефонными линиями.
Все это было синее-синее
С Красными крестами.
И почему-то очень нравилось нашей маме.
Я брата хотела сдать в милицию
На перевоспитание.
Пусть перестанет маме пророчить
Врачей со шприцами.
А я перестану рисовать лица
С перекошенными ртами.
Принцесса очень боится.
Принцессу зовут Регина или Лиза или Таня.
И ей снится,
Как с нее в больнице снимают кожу
И пришивают другие лица
На каждую сторону света,
Каждому-каждому принцу.
По одному на каждое последующее свидание.
До свидания.



***
На крыше лифта тишина
Всамделишная греет руки.
Дует в ладошки-варежки,
И получаются снежные звуки.
Топает-топает валенками
И ветром морозным дышит.
И тишина - это маленькая
Девочка там на крыше.
Украдена песня из легких
Запертого в кабине
Лифта у самой крыши,
У вечности посередине
Молчания траурных дней
И секунд человеческих мыслей.
А мы вместе с тайной моей
Под крышей до тишины зависли.
И вот уже - девять дней,
Все пирожки на поминках съедены.
А мы вместе с тайной моей
Закопаны в перерыв обеденный.
Гляжу под потолок на надпись
Между Европой и Грецией…
На крыше лифта какой-то бог
Выжег сигаретой – Silentium.









***
В этой стране всеобщего мелкого страха,
ГАИ и Таможни, Налоговой, Росгосстраха
Мне хочется выйти, удариться оземь, вспрянуть
Красным молодцем, сине-зеленым спьяну,
Мне хочется все повзрывать, уничтожить к черту,
Но я – девушка, и в шесть утра встаю на работу.
Моюсь, причесываюсь, одеваю что-то.
И меня всю дорогу потом одолевает зевота.
Вот идет зрелый мент, раздувшийся в сливу,
Я зеваю, еще раз зеваю и его пропускаю мимо.
Депутату, спешащему из дорогой машины,
Хочется вмазать и треснуть, но мне лениво.
Я приду на работу, оглянусь на уставшие лица,
С бегающими глазами. Как на приеме в милиции.
Начальник промоет мне кости с душистым мылом.
Я все пропускаю, все пропускаю мимо.

















***
Я тебя не вижу, не вижу,
Не знаю, где ты.
Ты - есть тот самый ближний.
Твои приметы:
Точность и ловкость слов,
Правдивость жестов.
Тебя не вижу, не знаю, но
Тебя я вместо.
И место давит. И место красит.
Крестом по центру.
Под местом - глина. На месте - насыпь.
Вплетаю ленту.
Не гнутся пальцы, не осязают
Атлас и кожу.
Твое ли место. Боюсь, не знаю.
На то похоже.
И этот - лишний, и этот - ближний
Но лучше нету.
Тебя не вижу, совсем не вижу,
Не знаю, где ты.













***
Никогда не найдешь его в этой высокой траве.
Лучше бы в реку его уронил, закинул на крышу садика.
Ищи теперь, морщи лоб, прокладывай параллель -
От забора с крапивной порослью до палисадника.
Мальчишки построят крепость в кустах у качелей.
А тебя не возьмут, потому что ты - растеряша.
Ты сядешь под железным грибом, оплакивая потерю,
Вспоминая: "Победа будет за нами!" и "Правда - наша!".
Ау! Ты - мой мячик! Ты - мой прекрасный мальчик!
Где же ты? Где ты? На кого ты меня оставил?
Горе так возвеличивает. И хоть герои не плачут,
Можно чуть-чуть осторожно и в нарушении правил.
Девочки с громким визгом носятся за котами.
Мальчишки стишок вспоминают: "Тише, Таня, не плачь".
"Ну что ты расселся? Ты что не играешь с нами?" -
И ты забываешь про мяч. И к черту какой-то мяч!

















***
Он бродит с зонтом по улицам своего Петербурга.
У него в голове - эсхатологический кризис и груда
Недодуманных позавчера мыслей о том, откуда
Он родом. Все просто - квартира и пепел, посуда,
Кошка, фиалки, скатерть в красную клетку...
За окном покачивается, издеваясь, ветка
Рябинового дерева без единого маленького листа.
И жизнь его в сущности, как говорят, проста.
Он бродит годами по улицам своего рассудка.
Он говорит серьезно. Но весь он - искра и шутка.
И голос тих, и взгляд задумчив. И хочется сдохнуть.
Оттого что все круто. Оттого что на все похуй.





















***

1.
Строю проекцию перспективы,
Старый мольберт придерживая рукою.
Пьяненький мастер матом нас кроет.
Но все же мы живы.

Все живы. Все живо. Дома и дороги.
Превращаются в точки машины
На перманентном черновике картины.
Не будьте столь строги.

Рисунок ни к черту. Провалена композиция.
Мастер орет и размахивает руками.
Он пьян, и все криво. И, между нами,
Это уже позиция!

Что же - бывает. И выставка затянулась.
Ученики зевают. От стен отрывают скотч.
Какая-то дама с портрета мне улыбнулась
И убежала прочь.

2.
У нее отлично получались треугольные зайцы
Я отлично дружила с местными скрипачами.
Она правильно складывала на карандаше пальцы.
Я могла превосходно не спать ночами.

Когда задавали этюды, я приносила десять,
Она приносила двадцать и говорила глазами.
А на третьем году нас  попросили взвесить.
И я ушла дружить с автобусными скрипачами.

3.
Дерево показывает страшную пятерню,
Тянется к кончику кисти мертвым листом.
Пожалуй, подвинуться просит. И я попрошу
Стать чуть попроще. Я говорю о простом.

Этюдник заваливается на сторону и скрипит.
Старый мой друг, что же случилось с тобой?
Его немного пугает то дерево, а еще тошнит.
Старые вещи тоже любят покой.

Сохнет бумага, грязные кисти, опилки карандаша.
Застегну куртку, надену перчатки. Лист
Упадет на палитру. Погода и впрямь хороша...
Ну - зашибись.



















***
Маленький мальчик Иероним кушал, кажется, за двоих.
Матери нездоровилось. Отец выходил из себя.
Скоро все умерли. Они остались одни -
Маленький мальчик Иероним и его сестра.
Долго брели по дороге. Голод грыз животы.
Мальчик и его сестра очень боялись крыс.
Встретился им человек. Было им по пути.
Странствующий монах отвел их вниз.
В маленький городок к тоненькой грязной реке.
Крестьяне криво смеялись. Монахи орали псалмы.
Маленький Иероним тихо что-то шептал сестре,
Продираясь сквозь гущу беснующейся толпы.
Потом рисовал на песке. Как бы гордился дед,
Умерший так давно, что ремесло погасло
В круглом распухшем чернеющем животе...
Под слоем пыли и под красною краской.
Бургундия и вино. Немец, австриец, француз?
Маленький мальчик Иероним рос как в немом кино
Быстро, болезненно. Пресно-пресно на вкус.
Не удался тот век. Засуха на вино.
Святые вертели глазами, отмахивались от чертей.
Иероним разговаривал с ними. Иероним хоронил сестру.
Он написал себя среди сотен других вещей.
Так что никто никогда не подберется к нему.
Маленький мальчик Иероним почти ничего не ел.
Умер. Как все. Не оставив при этом сына.
Жена раздала долги. Потом удалилась от дел
В монастырь, где скончалась чуть позже Иеронима.







































***
В Домодедово холодно и суматошно,
                и много черных людей.
Тележки катятся сами под действием местных емель.

Время течет незаметно. Лимон уползает из чашки.
Кто-то наверное навсегда валит из поганой рашки.

Продавщица цветов громко плачет. Цветы испускают стон.
Потеряла тюльпан, хризантему, розу, разбила вазон?

Налегке я брожу меж стоек. Скоро приедет папа.
Длинный рукав до зала прилета - вместо обычного трапа.

Тянется время - самолетные люди. Тянется и молчит.
Тянутся люди. Тянутся руки. Ум мой спит.


















***
Он положил в мою сумку
Свой запах,
Чтобы всегда с собой носила.
А иногда он начинает капать
Каплями формальдегида
Прямо на пальцы мне,
Чтобы только его касалась.
Чтобы только ему раздевалась,
Рисует на коже моей одежды.
Чтобы только – всегда – между,
Слишком близко пускает к себе…
Ошибка.
Все еще милый-милый.
Послушай.
Я – любовный дальтоник.
Мне нужен передо мною нолик
Маленький и далеко-далёко.
Сколько? –
Спросишь про километры.
Тысяч двенадцать достаточно?
Где ты? – орешь мне с самого
Синего неба.
Где я? – кричу в ответ я.










***
Живем на дне моря.
Умеем дышать солью.
И молча разговариваем
Между собой болью.
Бесшумно по дну шагаем.
Курим агар и кальций.
А у меня пальцы
Как после долгой ванны.
Такой тихий и вечный
Рай в морском Эдеме.
Эдем – это сад, если кто не в теме.
Поучиться у рыбки,
Замолчать и с силой
О стекло Эдема.
Врезаться в твердое небо.


















***
Под одним одеялом,
Под одною крышей,
Под одним небом…
Две мыши
С оторванными хвостами
В порядке бреда.
В беспорядке эмоций
И хваленных чувств
Выгрызают в одеяльном центре
Дверь в космос. Вкус
У этого хлопка – сырный.
Слышите довольный писк мышиный?
Очень приятно рваться
Из одеяльного плена
Сырных хлопчатых нитей.
Мыши: - Рады стараться.
Я: - Смирно, вольно, отменно.
Кто-то: - Вы чушь говорите.
А я чушь несу
В решете и сите.
Ее мне в руки дали
И сказали: - Несите!
Это легче чем две сумки
Продуктов…
Ну сыра там всякого,
Концентрированного супа…
Так что в обеих руках,
Как каравай с солью.
Чтобы в руки мне больше
Никто ничего не совал.
С меня довольно. А мыши?
Прогрызли дырку
В серединке.
И разбежались.
Больше
Не под одеялом,
Не под одною крышей,
Но под одним небом.
Пойди отыщи их
Из тыщи и тысячи тыщ
Таких же.


























***
на улице драматурга Чехова
без пенсне, без сюртуков и бричек
я стояла, почти голая, и ловила птичек.
такая вся легкая на улице в честь великого драматурга.

бегала за голубями, называла их мясом
и после каждой неудачи начинала смеяться.
такая вся насмерть прозрачная на улице живого писателя.

вот на этой улице профессора медицины,
а может, простого доктора со стетоскопом старинным
такая вся глупая ловила себе на обед
голубиного сокола.
на улице умного дяди Чехова.

на улице драматурга Чехова
было тихо, но почему-то весело.
без пенсне, ридикюлей и томиков Пушкина,
как на какой-нибудь Пролетарской улице.

на улице драматурга Чехова
без Чехова, Кюхельбекера и Ланского
я уже совсем, можно сказать, готова
расплакаться, потому что – где же Чехов?









***
Помоги им, господи, воплотиться,
Этим красным кудлатым птицам,
Вылетающим из-под ребра,
Влетающим в рукава.
Не дай бог, полет прекратится.
Свалятся в ноги нам птицы.
Бисерно поблестят глаза.
На перьях осядет роса.
Боком ворон ползет ко мне.
Я смотрю, что держу в руке.
Это – вороново крыло.
Жаль, оно мне мало.





















***
Я выплеснула фрикадельку из тарелки,
По столу покатала, потыкала вилкой,
Подумала, а если у фрикадельки детки
Есть. Мамку ждут, им страшно и дико.
Суп остывал, покрывался пленкой,
Ложка с инеем жира застыла в горсти.
Я шептала фрикадельке этой:
«Милая, ты уж меня прости!».

Мама меня заперла в квартире.
Канатом прикручена дверь к двери.
Несчастней меня никого в это мире
Не было в тот день.




















***
До четырех утра просидев за книгами,
Упадаю в сон, словно в дырку за ними,
Расставленными по полкам за стеклами.
И утра мне кажутся блеклыми…
Сонными, никому не нужными помойками
Сознания, которому платить неустойку
За невыдержанную паузу мхатовскую.
Я становлюсь не похожа на фотку с пропуска.
И мне не дадут отпуска
Еще года полтора.
Я желаю себе ни зла ни добра,
Но что-нибудь доброе, вечное,
Ни мало ни много и человечное
Во сне с маской огуречной
На становящейся все свежее морде.
Я живу маленьким серым человечком
В большом сером городе.
















***
Радостно на душе по-детски.
На мне сарафан из маминой занавески,
Красные бантики и сандальки.
И день такой летний, маленький, жаркий.
Бровки в поту, и носочки слетают.
Я - в незнакомом городе никого не знаю.
Знаю, что надо суп съедать до конца,
Уважать и слушаться мать и отца,
Не обижать братика,
Не играть в солдатики.
Кукол укладывать спать.
На улице не бегать, не прятаться. не орать.
Загибаю на правой ручке пальцы.
Учусь считать. А еще мне нельзя драться.
И бережно обращаться с ранцем,
Который больше меня. Заканчиваются пальцы.

Но не заканчиваются мои обязанности...















***
сок без сахара мат без матери все осыпалось
краской охристой краской медною с улицы
заглядеться б на кого да небо хмурится
небо вертится небо дуется жмурится
выходящий на проспект пьяный ванечка
из одежды на Иване штаны да маечка
а под носом ищут пищу птички знатные
жалко голубя как купца богатого
время-время алкашей и дворников
рано-рано снились мне столбики
цифры чашки серые бетонные
утро раннее в городе утро сонное





















***
меня зовут улица,
меня поминают метро,
муж мой озвучивает кино
и шепчет в постели:
российская федерация…
и вся грация улицы,
станции метро
на глубине коленной ямочки и
пузырька ситро,
выпитого в 90 мохнатом.
это произошло когда-то
с чарли чаплиным и белым вином
о пятнистом моем бон-бон…
бон аппетит, бон вояж, бон суар.
изо рта с утра поднимался пар,
опускался к ногам
и прятался у колен.
а потом рассыпался в тлен.
он крутил кино, и немая лента
обволакивала и болела где-то.
москва, смена, зенит и старт
разрывались в руках, висках,
отрывали пуговицы у детей
расплавляли линзы, испаряли клей…
и на кадр лезли из всех щелей
крысы, вши и клопы-клопы,
хороводы водят вокруг стопы
этой улицы, этого крыльца –
а значит, у моего лица.



ты - улица, ты - станция метро, -
говорит мой любимый
и кутается в пальто,
крутит ручку старого красногорска,
и проявляет босха.





























***
осока высокая
в небе сокол
выпущенный из рукава
красотки
просит селянка
поиграть с ней в салки
сокола перегнать
жалко
не долетает птичка
до дому грозных предков
и покачнется клетка
сорванная с крючка
сокол мой ясный сокол
не разрешал мне папа
дочь ты моя растяпа
так говорил мне в детстве

лети, дорогой, лети















***
Мистер и миссис сегодня не в духе. В полночь
Пробежали по полу мыши, махнув хвостами.
Миссис кричала, под нос натянув одеяло. Мистер
Искал под кроватью яичную скорлупу.
Под утро нащупал старый пушистый тапок
И кинул в угол, распугав тараканью стаю.
Миссис белела сбоку хлопковыми волосами
И сопела в обе ноздри «Щелкунчика» - ми бемоль.
Мистер откинулся на подушку, сразу заснул
И проснулся в полночь будущей ночи. Мыши
Свисали с хрустальной люстры, раскачиваясь и смеясь.
И миссис в кровати нету. Листочек бумажки только:
«Имела я эту хату с мышами и до мажор».




















***
Что там в его картонной коробке с игрушками
С рассохшимися краями?
Две старые перьевые подушки,
Перевязанные бинтами.
Деревянная палочка, сдутый мячик,
И он сам – маленький-маленький мальчик.
Когда он смотрел в окошко,
Вспоминал разноцветные книжки.
Он видел их как-то в школе
У директорского сынишки.
«С новым годом!» - кричали многие нужные дети,
И сладкие апельсины раздавала завуч,
А когда дело дошло до ненужного Пети,
Апельсины вдруг кончились.

Петя сидит под лестницей
И вспоминает детство.
Петя сидит под лестницей
И не вспоминает детство.














***
как в восставших из ада реаниматоре дне святых
он на белом столе обнаженный лежит
мертвый лежит на прозрачной и мокрой пленке
весь в бинтах и зеленке
монстры снимали кожу рвали пластами клеили
живого места специально не оставляли на теле
в мясо вдавливали вкладывали вшивали
как могли веселились твари
это тело родное бледное вздувшееся пузырями
не показать ни родственникам ни в программе
желтее которой только лимон и солнце
и сердце уже не бьется

он лежит на пленке проявленной очень кстати
на которой он сонный живой в кровати
мне хотелось бы чтобы при печати
не лежал не лежал он хватит
















***
Мой плацкартный сон уносит меня к домам
С печами, сенями, рябиною по углам.
Как пишется сладко! Как дышится хорошо!
Мимо товарный длинный медленно но прошел.
Возле столика женщины тихо сидят, молчат.
Колеса несут нас. Стены вокруг гудят.
Проводница с плеером мимо идет, танцуя.
Как хорошо не спится! Какую пургу несу я!
Стоит закрыть глаза - теплый, но дымный дом.
Кажется, он живой. Кажется, мы живем.























***
Мне снится сыр.
Я падаю с круглого сыра.
И сырное счастье похоже
На дырочку от луны.
В сырных пещерах
Сырные гномы Хам-Сыра
Грустные песни поют
И кабушку грызут, шалуны.
Сырные реки и берега
Вдалеке у отважных гномов.
Многого им не надо –
Была бы цела голова
Сырного Будды,
В сырном экстазе готов он
Отгрызть себе сырные руки.
Удерживают едва.

Мне снится сыр.
На сырном пиру в пещере
С сырами, висящими
Сталактитами над головой,
Главный гном возвещает,
Что сыром воздастся по вере.
А ты веришь в сыр?
Поверь в него, дорогой.








***
Вылетающие из правого рукава:
Хлеб да соль да вода,
Что вы знаете про меня,
Молодого богатыря?
Я хотел бы расправить плечи
И стряхнуть со спины леса
И поля и моря и сечи,
Пылью застланные на века.
Как в убогой дурной постели
Засыпаю, и жмут бока
Все ветра и шторма, метели,
Убаюкивая меня.
Красный молодец красной птахою
Улетит из постели в дождь.
Оберните меня рубахою.
Я никто вам – не даждь, ни вождь.
Я – лишь тело в холодном саване,
И жестка мне моя постель.
Погребите, отправьте в плаванье.
Мой корабль пошел на мель.

Вылетающие из всякого рукава:
Руки, ноги, глаза, голова,
Вы изыдите из меня,
Молодого богатыря.


Рецензии